Юрий Вяземский

Весна страстей наших: Бедный попугай. Сладкие весенние баккуроты. В двух книгах. Книга 2

Издается по лицензии ООО «МИО-БУКС».

© Симонов Ю. П., 2025

© ООО «Издательство «Мир и Образование», обложка, 2025

© ООО «МИО-БУКС», 2025

Вместо предисловия

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

…

И встречаю тебя у порога —

С буйным ветром в змеиных кудрях,

С неразгаданным именем бога

На холодных и сжатых губах…

…

И смотрю, и вражду измеряю,

Ненавидя, кляня и любя:

За мученья, за гибель – я знаю —

Все равно: принимаю тебя!

А. Блок

Вспомнив эти строки Александра Блока, я подумал: стоит ли писать предисловие? Ведь ярче, точнее и шире не скажешь!

Однако все же решил вас предуведомить:

В книгах цикла «Весна страстей наших» вам предлагаются четыре романа. Но они – словно один роман. И роман в известном смысле без конца. И в высшем смысле – бесконечный! И в центре его один и тот же человек, который, с одной стороны, всем до боли знаком, а с другой – почти ничего о нем достоверного не известно. Понтий Пилат ему имя.

А вокруг этого мирового имени – другие всемирно известные имена и фигуры, Пилатовы современники: философ и драматург Сенека, прославленный римский поэт Овидий и другие замечательные римские стихотворцы: Вергилий, Гораций, Тибулл, Проперций. И Август – один из величайших земных правителей. И мрачные его последователи: император Тиберий, а также Луций Элий Сеян, своего рода родоначальник европейского политического сыска и ненасытных репрессий.

Со всеми ними вы сможете поближе познакомиться, если заглянете в это мое сочинение.

А также окунетесь в жизнь Древнего Рима, Рима Великого, Первого и Последнего.

Эдуард Успенский, прочтя один из этих романов, заметил: «Мне кажется, что вы там жили».

Я, дорогие мои читатели, до сих пор Там живу: в Вечной Весне и в бесконечных страстях наших, которые каждую весну вспыхивают и жизнь нашу питают.

Мы все там живем, те, кому дано жить разнолико и разнообразно. Те, кто не утратили свое детство, Весну Жизни.

Всегда Ваш,

Юрий Вяземский

Бедный попугай

Роман-амории

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

Публий Овидий Назон

Preambulum

Скоро Пасха. Так называется главный праздник евреев. Они к нему задолго готовятся. Со всех концов в Иерусалим прибывают паломники, дабы в пасхальные дни принести жертвы, которые только в иерусалимском храме у них можно принести.

Я, Луций Понтий Пилат, к этой Пасхе тоже готовлюсь и ее ожидаю. И как императорский префект Иудеи, всецело ответственный за порядок, но особенно – как прокуратор Меркурии. Ибо вместе с паломниками – а иногда и среди них: евреи ведь во всех римских провинциях семя свое уронили и дела свои взрастили – со всех сторон света ко мне прибудут мои агенты, неся своему резиденту и прокуратору важную, иногда важнейшую для империи информацию. Летят со всех концов на крылатых сандалиях Меркурия. Мы потому и поименовали нашу Службу Меркурией, что бог этот известный разведчик и ответственный посыльный верховного Юпитера-Зевса.

Много, очень много ожидается работы. Но пока еще остается время, хочется посидеть в тишине и в одиночестве и поразмышлять…

Спросишь: о чем?

Представь себе, о любви. О том, что же это такое: наслаждение или мука, блаженство или проклятие, награда или наказание?

Хочется, Луций, самому стать амурологом. Ведь создал такую науку мой опекун и матрон, учитель мой и заступник, Гней Эдий Вардий, ближайший, как он утверждал, друг великого римского поэта и исследователь его таинственной жизни.

Как назову свои размышления? – Пожалуй, амориями. Ведь речь пойдет даже не столько о Назоне, сколько о перипетиях.

И дабы мне вольготнее было размышлять и рассуждать, изберу себе воображаемого собеседника. Кого? Да, пожалуй, того же самого Луция, с которым я уже привык разговаривать в своем иудейском одиночестве. Однако, не тебя, Луций Сенека. И не тебя, мой могущественный повелитель Луций Энний Сеян. А как бы каждого добропорядочного римлянина, носящего имя Луций – наравне с Гаем и Марком, самого распространенного римского имени.

Надо ли добавлять к этому, что я тоже Луций? И кто мне запретит с самим собой разговаривать?

I. Венера Урания

Амория 1

Любовь-страдание

Гней Эдий Вардий пригласил меня к себе, когда в Новиодуне зацвели яблони.

Он дал мне историческое сочинение о Гражданской войне Валерия Мессалы Корвина и велел читать.

– В школу не ходи. Нечего там тебе делать. Сиди дома и читай. Два дня хватит, чтобы прочесть?

Я глянул на манускрипт и заверил Вардия, что и за день справлюсь.

– Не спеши. Читать надо внимательно… Не завтра, а послезавтра придешь, – строго велел мне мой главный учитель.

Я пришел, как и велено было, через день, два раза внимательно проштудировав Мессалу и делая для себя пометки по персоналиям и по годам. Я думал, Гней Эдий станет меня экзаменовать. Но он провел меня в библиотеку и возле бронзовой статуи Аполлона Бельведерского рассказал мне короткую историю.

История была такой:

I. В консульство Гая Цензорина и Гая Азиния – или в семьсот сорок шестом году от основания Города – то бишь, на следующий год после гибели Друза и на третий год после женитьбы Тиберия на Юлии, в феврале месяце возле Бычьего рынка дорогу Фениксу перегородил какой-то высокий, широкоплечий и бородатый мужчина. По виду – азиатский грек. Встал на пути у Пелигна в узенькой улочке, так что Феникс затруднился его миновать.

Юный «прогулочный» раб Феникса – из тех, что поэт получил вместе с виллой, – попытался отстранить невежу. Но грек очень твердо стоял на ногах. Тогда раб толкнул его. Грек слегка покачнулся, а затем ловкой подсечкой свалил раба с ног и расхохотался.

Раб пытался подняться. А грек, едва тот встал на карачки, вновь опрокинул его – даже не ударом, а резким щелчком пальцев в лоб.

Раб стал звать на помощь. Прохожие стали останавливаться.

Феникс, сдерживая возмущение, огляделся по сторонам и сказал наглецу: «Ты видишь, у меня есть свидетели. В суде ты мне за все ответишь».

«Я? В суде?! – еще больше развеселился бородатый верзила. – Да знаешь ли ты, с кем связался?!»

«Не знаю. Но кем бы ты ни был, мы сейчас позовем стражников… Я, римский всадник, тебе этого так не оставлю», – решительно объявил Феникс и обернулся к остановившимся людям, ища у них помощи и поддержки.

Грек, повторю, был высок и плечист. Но на глазах у народа оскорблять римлянина, всадника, издеваясь над его рабом… Люди угрожающе надвинулись на безобразника.

А тот, перестав веселиться, с удивлением воззрился на Феникса и обиженно воскликнул: «Ты что, Голубок, совсем зазнался?! Старого друга не признаешь?! Ты не смотри на бороду, не смотри на одежду – в глаза мне смотри!»

Феникс глянул ему в глаза. Глаза были карие и умные. Черты лица, если освободить их от густой бороды, – вовсе не греческие, а самые что ни на есть римские: прямые, суровые, словно точеные, мужественные и красивые… Сомнений быть не могло – перед Фениксом стоял Юл Антоний, сын Марка Антония, триумвира и любовника Клеопатры.

«Ты… Ты что?.. Ты когда вернулся?» – только и нашелся спросить Феникс.

А Юл сначала за шкирку поднял с земли поверженного раба, потом сгреб в охапку и оторвал от земли Феникса и, кружась с ним по улице, несколько раз свирепо крикнул ошеломленным «свидетелям»: «Ступайте своей дорогой!», «Проваливайте, кому говорю!», «А то всех посажу в колодки!»…

– Ты Юла-то помнишь? – вдруг спросил Вардий. – Я в наших разговорах несколько раз упоминал его.

Я ответил, что, конечно же, помню; как можно забыть такую яркую личность.

– А ты Мессалу прочел? – затем спросил Вардий.

Я ответил, что прочел и очень внимательно.

Вардий удовлетворенно кивнул, достал из футляра – видимо, заранее снятого с полки и выложенного на столик – два свитка и, вручив их мне, велел:

– Вот, почитай теперь Мецената. Но во втором свитке читай только до окончания Гражданских войн… Тоже два дня даю, сегодня и завтра. А послезавтра жду у себя.

О Юле Антонии больше не было сказано ни слова. И я, как ты знаешь, весьма догадливый, не мог взять в толк, с какой стати меня вновь заставляют изучать историю борьбы юного Октавиана, будущего Августа, со злейшим своим врагом Марком Антонием.

Но через день все объяснилось. Вновь пригласив меня в свою библиотеку и на этот раз усадив меня в кресло между бюстами Гомера и Вергилия, но сам не садясь, а расхаживая передо мной взад и вперед, оглаживая ладонью кулак – сначала правой ладонью левый кулак, а затем левой ладонью правый кулак, и эдак попеременно – Гней Эдий мне вот что поведал:

II. – Как ты помнишь, Юл Антоний был на три года старше Пелигна и Вардия. Он учился с ними в школе Фуска и Латрона, он возглавлял там «столичную» компанию. Когда Пелигн стал Кузнечиком, Юл некоторое время соревновался с ним в числе завоеванных женщин. В период протеизма именно Юл Антоний некоторое время даже входил в аморию Голубка и, в частности, предложил ему Лицинию – ту самую вдову, у которой был попугай. Потом Юл от Голубка отдалился. Это – в отношении Юла и Пелигна.

А теперь – по части самого Юла:

До шести лет Юла воспитывала его мать, Фульвия, жена Марка Антония. Но в год Перузийской войны Фульвия неожиданно умерла в Сикионе, и заботу о Юле взяла на себя Октавия, сестра нынешнего Августа и новая жена Марка Антония, которая воспитывала пасынка наравне со своими собственными детьми: Марцеллом, двумя девочками Марцеллами и двумя Антониями; две последние Юлу приходились единокровными сестрами.

Образование Юл получил превосходное: не только потому, что обучался у лучших для того времени грамматиков и риторов (в том числе у знаменитого Луция Крассиция Пасикла из Тарента), но также потому, что, хотя никогда не отличался усердием и прилежанием, он имел великолепную память, наделен был природным умением мгновенно усваивать урок и копировать учителя.

Август, несмотря на то, что мальчишка был сыном его заклятого врага – некоторые утверждали: как раз вследствие этого обстоятельства и дабы продемонстрировать свое великодушие – Август, еще будучи Октавианом, с самого начала проявил к Юлу бережное внимание, ставил его если не наравне, то лишь чуть ниже своего племянника Марка Марцелла и двух своих пасынков, Тиберия и Друза. Вернувшись из Египта, Октавиан собственноручно облачил Юла в тогу совершеннолетнего. Через несколько лет сделал его главным жрецом в храме Аполлона Палатинского. В двадцать семь его лет женил на своей племяннице Марцелле, которая до этого была женой Марка Агриппы. И после этой женитьбы, минуя квесторские и эдильские должности, избрал его сначала претором, затем – пропретором Африки, потом – сенатором и, наконец, нет, не консулом, как утверждают некоторые малосведущие сочинители, а консуляром – то есть усадил его в курии среди бывших консулов, хотя сам Юл, повторяю, консулом не был.

От Марцеллы у Юла был сын Луций, который, будучи почти ровесником Друза Младшего и Германика, вместе с ними, родными внуками царственной Ливии, под ее присмотром стал обучаться грамматике…Юл к своему сыну был безразличен.

До женитьбы на Марцелле, через год после того, как его сделали жрецом Аполлона, Юл предавался разврату, властно соблазняя и жестоко бросая замужних женщин, среди которых было немало высокопоставленных матрон. Но, став мужем племянницы Августа, образумился и свои похождения прекратил. Самого Юла ни с одной посторонней женщиной отныне не наблюдали. Однако среди консулов и консуляров Юл был известен тем, что, по их дружеской просьбе, тайно сводил их с красивыми, молодыми и любвеобильными женщинами, как правило, вольноотпущенницами или вдовами. И, стало быть, в высших римских кругах – разумеется, сугубо мужских – пользовался особым расположением и особым доверием. Тем большим после того, как в год обоих Лентулов был принят Юлиев закон о прелюбодеяниях.

Двери многих домов радостно распахивались перед Юлом Антонием Африканом, прозванным так то ли потому, что он два года числился пропретором Африки (хотя ни разу не побывал в этой провинции), то ли потому, что женщины, которыми он одаривал своих высокопоставленных приятелей, были наделены, по словам одного из них, «поистине африканской страстью». Сам Юл, однако, был человеком холодным, циничным, очень умеренным в еде и питье. Гостеприимством сенаторов и магистратов он пользовался с большой избирательностью. Агриппу и Мецената посещал лишь тогда, когда невозможно было их не посетить, не нарушив правил элементарного приличия. Зато к Статилию Тавру, к Валерию Мессале Корвину, к Луцию Мунацию Планку, к Азинию Поллиону наведывался часто и охотно, из этих четырех предпочитая последнего. И иногда общался с Марком Эмилием Лепидом, бывшим третьим триумвиром, который после Сицилийской войны был оставлен в живых и не лишен должности великого понтифика лишь по милосердию Августа.

Казалось бы, неправильное поведение, с точки зрения Августа и Ливии. Но Юл Антоний, с другими циничный и холодный – особенно презрительно-вежливый с Меценатом и высокомерно-почтительный с Марком Агриппой (не знаю, можно ли сочетать эти несочетаемые эпитеты, но Вардий в своей характеристике Юла именно их сочетал), – с Августом и женой его Ливией он, Юл Антоний, вел себя так, как никогда не вели себя с ними не только Друз и Тиберий, но даже маленькие Гай и Луций Цезари: на Августа смотрел с радостной благодарностью, на Ливию – с нескрываемым обожанием. В доме у Юла на самом видном месте стояли статуи Юлия Цезаря, Августа в виде Юпитера и Ливии, задрапированной подобно весталке. Айз богов – только Марс и Венера, прародители Рима и рода Юлиев, и Аполлон с богиней Победы в правой руке.

Юлу, конечно же, не доверяли вполне, учитывая его происхождение от Аспида и Ехидны (так Ливия часто именовала Марка Антония и Фульвию); вспоминая его юношеские распутные похождения, бросавшие тень на добродетель Семьи; замечая его свидания с Лепидом, с «гадюкой, у которой вырвали жало, но мерзкие пятна остались» (тоже Ливино выражение), его особую симпатию к Азинию Поллиону. Не доверяли, несмотря на пылкое с его стороны проявление чувств.

Но когда не мальчик, но муж, суровый, холодный с другими, годами смотрит на тебя, как восхищенный и благодарный ребенок, никакой вины вроде бы не испытывая, всем своим видом показывая, что то, дескать, по молодости, по изъянам происхождения, но молодость вот-вот минует, изъяны изгладятся благодетельным воспитанием и добродетельным окружением, – недоверие, даже самое обоснованное и глубокое, постепенно мельчает и начинает испаряться.

За Юлом долгое время приглядывали, от себя не отпускали – даже в Африку, в которой он два года числился пропретором. Но сколько можно приглядывать? И когда Юлу исполнилось тридцать шесть лет и он в очередной раз попросился на учебу в Афины, решили наконец отпустить, дав ему, как казалось, проверенных и преданных Семье попутчиков.

Юл незамедлительно отправился в путь. По дороге лишь ненадолго остановился в Сикионе. В Афинах провел чуть менее года, якобы совершенствуясь в философии, но, как докладывали, посещая преимущественно греческих софистов и много времени проводя в палестре, там обучаясь борьбе и панкратию. В этих увлечениях ничего предосудительного не усмотрели. И когда Юл Антоний стал ходатайствовать, чтобы его отпустили на Самос для изучения «азиатского красноречия», разрешили ему и Самос. Но когда он с острова Самоса пожелал совершить поездку в Египет, во въезде в провинцию категорически отказали. Однако позволили посетить Кипр и прожить там несколько месяцев.

Вернувшись из путешествия, Юл принялся разгуливать по Риму в греческом одеянии и с пышной греческой бородой, которую успел отрастить себе за два года. Мало кто признавал в нем Юла Антония, настолько, как выразился Вардий, наш путешественник вошел в образ. А так как Юл вел себя на площадях и на улицах никак не по-гречески, бесцеремонно отталкивая тех, кто не уступал ему дорогу, браня их на нарочито исковерканной латыни, то несколько раз произошли инциденты наподобие того, что случился с Фениксом: Юла пытались призвать к порядку, полагая, что имеют дело с зарвавшимся чужеземцем, а Юл в ответ сначала ловко применял приемы из панкратия, нанося мощные удары и повергая на землю тех, кто пытался делать ему замечания (как правило, рабов и вольноотпущенников), а когда собиралась возмущенная и агрессивная толпа, называл себя, напоминал о своем статусе консуляра и обещал всех «смутьянов» засадить за решетку за «оскорбление величия».

Скоро об этих выходках доложили Августу. И тот, призвав к себе Юла, разговаривая с ним зачем-то на греческом языке, попросил – именно попросил, а не приказал – попросил «не смущать честных и прямодушных римлян», в греческих одеяниях ходить у себя дома или на вилле, но не по городу, где к грекам, «несмотря на их великую культуру, исторически сложилось весьма определенное отношение». Юл, отвечая Августу на латыни, принес извинения и с той поры не только ни разу больше не появился в греческом облачении на улице, но и бороду сбрил, чтобы не смущать ею честных и прямодушных.

Так что Феникс лишь единожды видел своего приятеля в бороде и в облачении почти что Геркулеса, ну разве что без дубины – так, говорят, когда-то разгуливал по Александрии его отец, Марк Антоний. А на виллу к Пелигну приходил уже чисто выбритым, каким-то грустно-задумчивым и при этом словоохотливым.

Он с первого же раза объявил Фениксу, что намеревается рассказать ему о своем путешествии, но делать это будет непременно по-гречески, не потому что отныне он греческий язык предпочитает латинскому, а потому что, как он выразился, «и у стен есть уши, особенно у этих стен, которые тебе достались».

По-гречески Юл изъяснялся великолепно – ведь не латыни же обучали его афинские софисты и азиатские риторы. И уже во второе свое посещение признался: он, дескать, лишь прикидывался, что изучает философию и красноречие, а на самом деле «раскапывал настоящую историю» – так он выразился. И тут же изложил свой взгляд на современные ему исторические сочинения, посвященные периоду гражданских войн. Они, дескать, за редким исключением искажают реальные факты и написаны таким образом, чтобы представить Марка Антония пьяницей, развратником, обезумевшим властолюбцем и смертельным врагом Рима и Октавиана Августа.

В третье свое посещение Юл Антоний поведал Фениксу, что он еще в Риме, задолго до своего путешествия, стал собирать «истинные свидетельства», в качестве источников для своих исторических изысканий используя видных политических деятелей и активных участников гражданских войн: «непредвзятого, особенно в частных беседах» Азиния Поллиона, Валерия Мессалу, который «пишет одно, а рассказывает иное», и Марка Эмилия Лепида, великого понтифика, пока он еще здравствовал, – он умер, как мы помним, в год смерти Агриппы, но, по словам Юла, успел передать ему переписку и дневниковые записи Марка Антония, которые Меценат якобы повсюду разыскивал и уничтожал, однако, не все сумел уничтожить.

Юл и путешествие свое выстроил таким образом, чтобы получить как можно более полный доступ к «истинным свидетельствам». В Сикионе он недаром остановился: там неожиданно умерла его мать, Фульвия, и некоторые люди до сих пор помнят, при каких обстоятельствах это случилось. В Афинах Юлу под прикрытием философских штудий и атлетических упражнений удалось раздобыть много ценных свидетельств о пребывании в этом городе Марка Антония, его полководцев и трех его женщин – Фульвии, матери Юла, Октавии, его новой жены, и Клеопатры, царицы Египта. На Самосе и в Эфесе Юл, втайне от своих соглядатаев, несколько раз встретился с отпущенником Марка Антония, историком Деллием. В Египет, как было сказано, Юла не пустили. Но Юлу удалось вызвать на Кипр ритора Аристократа, близкого друга отца, и Олимпа, личного врача Клеопатры. Люди эти не только предоставили молодому Антонию ценную для него информацию, но подарили ему собственного сочинения анналы и исторические портреты «Марка Великого», то есть Марка Антония.

Перечислив источники, Юл приступил к изложению своей исторической версии гражданской войны и к воссозданию «истинного» портрета своего отца.

Все это рассказав мне в библиотеке, Гней Эдий Вардий объяснил:

– Я потому и велел тебе сначала ознакомиться с историческими сочинениями Мессалы и Мецената, дабы ты ориентировался в истории и знал, как ее трактуют честные, мудрые и знающие люди, которые сами эту историю пережили, в ней участвовали, ее созидали, в ней победили, а не проиграли — что, пожалуй, сейчас самое для нас важное! Потому что дальше я вынужден буду изложить тебе не настоящую, а искаженную историю, ту, которую сочинил для себя и для Феникса человек нечестный, немудрый и вместе со своим злосчастным отцом проигравший!..

– Однако, что мы тут сидим, в духоте и в пыли веков! – вдруг воскликнул и перестал расхаживать мой хозяин. – В плющевой беседке для нас уже давно накрыт полуденный завтрак. Там и продолжим!

Из библиотеки мы перебрались в плющевую перголу. И там за вкусными и разнообразными закусками – горячих блюд нам не подавали, дабы не нарушать нашего «конфиденциального одиночества» (так выразился Вардий) – Гней Эдий в течение нескольких часов излагал мне историю гражданских войн «по Юлу Антонию».

История по Юлу

III. (1) Юл начал с восхваления Августа, особенно подчеркивая его справедливость и милосердие, а также возблагодарил богов за то, что они послали принцепсу умную и добродетельную супругу, Ливию, которая для него, Юла, стала как бы второй матерью.

После этого короткого вступления Юл перешел к делу.

(2) И начал с того, что сообщил Фениксу о том, что отец его, Марк Антоний, род свой ведет от некоего Антона, который был родным сыном самого Геркулеса. Стало быть, высочайшего происхождения. Ибо отцом Геркулеса, как известно, был царь богов Юпитер Величайший и Всемогущий, а кто был отцом Венеры, никто достоверно утверждать не может. (Как ты понимаешь, Венеру он «уколол» потому, что ее своей праматерью объявил Юлий Цезарь, а следом за ним весь род Юлиев.)

В юности, по словам Юла, его отец не отличался примерным поведением, так как воспитывался и жил в Риме, а Рим – город развратный и вредный для пылкого молодого человека.

Но, отправившись на Восток с легатом Авлом Габинием, показал себя с лучшей своей стороны, проявив воинское мужество и командирскую доблесть.

Был примечен Юлием Цезарем и взят им с собой в Галлию. И там в многочисленных, смертельно опасных сражениях еще лучше зарекомендовал себя, продемонстрировав незаурядный полководческий талант и беззаветную преданность прославленному императору победоносных легионов.

Цезарь отправил его в Рим, где назначил главным своим поверенным в противоборстве с неуступчивым сенатом и завистливым Гнеем Помпеем.

Когда же Гай Юлий перешел Рубикон и начал завоевание Рима, именно он, Марк Антоний, стал правой рукой великого человека. Он отличился во всех происходивших тогда многочисленных и частых сражениях. Солдаты о нем говорили: после Цезаря – Марк Антоний больше всех!

В решающем сражении при Фарсале Цезарь, встав на правом фланге своего несокрушимого войска, командовать левым поручил Антонию, считая его самым талантливым из своих подчиненных.

Провозглашенный диктатором и бросившийся преследовать своих еще не разбитых врагов, Цезарь назначил Марка Антония начальником конницы, то есть доверил ему управление Римом!

Незадолго до злосчастных мартовских ид – Юл точно называл дату: ноны – у Цезаря с Антонием произошла знаменательная беседа, о которой ни один из историков не упоминает. Цезарь, похоже, предчувствуя, что земные дни его уже сочтены и скоро предстоит ему стать богом, пригласил к себе Марка Антония и в присутствии жены своей Кальпурнии и Марка Эмилия Лепида заявил следующее: «Если со мной что-нибудь случится, позаботься о том, что я сделал, и о том, что не успел. Отомсти за Красса и покори Парфию. Управляй Римом так, как я это делал, опираясь вот на него, Лепида, а также на Азиния Поллиона и Мунация Планка. Юного Октавия Фурнина, моего внучатого племянника, береги: может, он когда-нибудь тебе пригодится; он юноша смышленый и старательный, хотя и болезненный». Так якобы Цезарь напутствовал Марка Антония… Через восемь дней его подло и зверски убили заговорщики.

(3) Когда же из Аполлонии в Италию прибыл восемнадцатилетний Октавий Фурнин (будущий Октавиан и Август) и, подстрекаемый своими дружками, «злокозненным Меценатом», «тщеславным Агриппой» и «корыстолюбивым Сальвидиеном», а также поощряемый отчимом своим Марцием Филиппом, стал претендовать не только на свою долю наследства, но и на ведущую роль в руководстве Римской империей, тридцатидевятилетний Марк Антоний, в тот трагический год консул и, стало быть, главное лицо в государстве, встретился с юношей и ласково, но твердо постарался ему разъяснить очевидные вещи: да, Цезарь в своем завещании усыновил Октавия и сделал его главным наследником своего имущества. Но разве из этого следует, что тем самым он завещал ему свою власть над Римом и над миром? Разумеется, не следует. Наследником власти Цезаря должен стать самый влиятельный, самый опытный и самый достойный человек или несколько таких людей. Ведь Рим не варварское царство, в которых царькам наследуют их детишки, в том числе иногда чуть ли не младенцы. И Цезарь – не только приемный отец Октавия, он – истинный Отец своего великого Отечества и любящий Родитель своих верных сподвижников, таких, как Лепид, Поллион, Планк, Долабелла и он сам, Марк Антоний. Ему, Октавию, прибавил Антоний, когда будут разгромлены, осуждены и наказаны убийцы божественного Юлия, конечно же, будет оказан соответствующий его статусу почет, будут предоставлены должности, которые он заслужит. Антоний не исключал, что со временем Октавий сможет стать и претором, и даже консулом и вместе с преданными соратниками Цезаря примет участие в руководстве государством. Сейчас же ему следует умерить свой юношеский пыл, проявлять осторожность в действиях и в высказываниях и как можно исполнительнее следовать советам своего старшего друга Марка Антония, которому Цезарь незадолго до своей трагической гибели между прочим поручил своего внучатого племянника.

Так, по словам Юла, властительный консул и прославленный воин отечески убеждал юного школяра из Аполлонии. Но тот…

Тот, к сожалению, его не послушался и еще сильнее поддался влиянию разного рода «проходимцев» и «подстрекателей», среди которых ведущую роль играли его приятели по учебе – Меценат, Агриппа и Сальвидиен. Первый якобы интриговал в Риме, привлекая на свою сторону сенаторов и всадников, друзей и противников Цезаря – всех без разбору. Второй, то есть Агриппа, отправился на юг Италии и стал вербовать солдат-ветеранов, похищая их в первую очередь не у Брута и Кассия, главных убийц Цезаря, а у него, Марка Антония, законного консула и самого преданного, самого главного сподвижника Великого Убиенного!.. Что делал Сальвидиен, Юл не уточнял. Но утверждал, что этот человек «так ненавидел отца, что готов был на любое преступление: на заговор, на тайное убийство, на подлое сотрудничество с самыми лютыми врагами Цезаря».

Эта шайка Октавия — Юл именно так величал Мецената, Агриппу, Сальвидиена, Филиппа и Бальба, а Гая Юлия Цезаря Октавиана, которым нынешний император Август стал после оглашения завещания Божественного Юлия, в своих исторических россказнях Юл никогда не называл ни Октавианом, ни тем паче Цезарем, а только Октавием и иногда Фурнином – шайка Октавия, по утверждению Юла, все сделала для того, чтобы дать спокойно улизнуть из Италии главным убийцам Цезаря, Марку Бруту и Гаю Кассию. И не на Сицилию и не в Африку, куда их в какой-то момент согласился направить сенат, а в Сирию и в Македонию, где стояли многие легионы – то есть вооружили заговорщиков для новых кровавых сражений. А в Риме путем подкупов, закулисных интриг и лживых обещаний укрепили Децима Брута, брата подлого убийцы, дали ему легионы и, заручившись поддержкой сената, двинули его против консула Марка Антония. Юного Октавия они использовали как пешку в своей игре, ничуть не смущаясь тем, что тот все более и более оказывался на стороне ненавистников Юлия Цезаря: Брутов, Кассия и Цицерона.

(4) Говоря о Мутинской войне, Юл восклицал: Кто такой Децим Брут? Еще один убийца божественного Юлия! Кто защищал кровавого преступника? Октавий, сын убиенного Цезаря! И вместе с ним новые консулы, бывшие друзья Юлия – Авл Гирций и Гай Вибий Панса. Вот до чего дошло! Вот к чему привели интриги шайки Октавия! Друзья и враги, убийцы и жертвы объединились лишь для того, чтобы уничтожить самого честного, самого достойного, самого преданного делу Цезаря человека – Марка Антония!

Силы были неравными. Антонию пришлось снять осаду с Мутины и с остатками легионов двинуться на север. Его уже считали погибшим. За ним охотились, как за бежавшим рабом.

Но недооценили любимца солдат, бесстрашного полководца, мужество которого лишь крепло и расцветало перед лицом великих опасностей и, казалось бы, непреодолимых препятствий. Всего через несколько месяцев Антоний увлек за собой заальпийские легионы Лепида, привлек на свою сторону Планка и Поллиона, двинул на Рим семь обновленных своих легионов, пять легионов Планка, три легиона Поллиона и семь легионов Лепида – общим числом двадцать два легиона! Противостоять им могли лишь одиннадцать легионов консула Октавия, – его, двадцатилетнего, уже успели к тому времени сделать консулом.

Слава богам, Октавий на этот раз не послушался своих горе-советчиков и вышел навстречу Антонию с дружески протянутой рукой, спасая не только отечество, но и свою собственную жизнь вместе с жизнями своих подстрекателей: Агриппы и Мецената.

Великодушный Антоний заключил провинившегося перед ним «мальчишку» в свои братские, нет, отеческие объятия; ведь он был на целых двадцать лет старше Октавия Фурнина. Он ему все простил. Он не стал наказывать его подстрекателей и своих ненавистников. Он, истинный лидер римлян и цезарианцев, предложил названому сыну Цезаря отказаться от его скороспелого консульства и стать властительным триумвиром вместе с ним, блистательным Марком Антонием, и хитрым и осторожным Лепидом. Более того: он женил юношу на Клодии – своей падчерице и дочери Фульвии, своей любимой жены, матери Юла.

Самому Юлу Антонию тогда едва исполнилось три года. Но свадьбу он помнил. Ему в церемонии была отведена своя роль. Когда жених с друзьями прибыли в дом Антония, именно он, Юл, вывел им за руку свою единоутробную сестрицу, одиннадцатилетнею Клодию. И лица людей якобы на всю жизнь запечатлелись в его памяти. Сестра его плакала, но так ей было положено по древнему ритуалу. Отец радостно улыбался. Жених-Октавий благодарно смотрел на Марка Антония и почти не смотрел на свою юную невесту. А дружки его – Меценат и Агриппа – прямо-таки корчились от досады и злости.

Так Юл описывал Фениксу свои первые детские впечатления.

(5) О последовавших за свадьбой и за учреждением триумвирата проскрипциях, подлых убийствах и кровавых казнях Юл не много рассказывал. Но главную ответственность за них возложил на Марка Эмилия Лепида. Вспомнив о гибели Цицерона, изобразил на своем мужественном и прекрасном лице брезгливое отвращение и воскликнул: «Не верь нынешним историкам! Они из кожи вон лезут, чтобы очернить моего великого отца.

Они, видишь ли, сообщают, что отрубленную голову Цицерона отец якобы несколько дней держал на своем рабочем столе, а мать моя, Фульвия, дескать, забегая к отцу в кабинет, вытаскивала у мертвой головы язык и колола ее своими булавками… Подлая чушь! Я тогда ни на шаг не отходил от отца, потому что очень по нему соскучился. Не было у него на столе никакой головы! И мать моя была женщиной самого высокого благородства… Да, она ненавидела Цицерона, справедливо считая его вдохновителем убийства Юлия Цезаря. Но она его так сильно ненавидела, что когда голову и руку Цицерона выставили на всеобщее обозрение на форуме и все ходили смотреть, она не ходила, заявив, что один вид этого чудовища, даже мертвого, лишает ее сна и покоя».

И еще о проскрипциях Юл сказал следующее: «На этих мерзких казнях и последующих конфискациях больше других нажился один из прихлебателей Октавия – хитрый и подлый Меценат. Всего за несколько месяцев он тайно и незаметно сколотил себе такое состояние, что стал одним из богатейших людей в Риме».

(6) О битве при Филиппах Юл охотно, подробно и долго рассказывал. Но я, говорил Вардий, приведу тебе лишь его заключение. «Кто разгромил Брута и Кассия? – вопросил Юл и ответил: – Боги им отомстили, Справедливость их покарала! А из двух поборников Справедливости один на пределе человеческих сил, совершая поистине невозможное, сначала сокрушил опытного и очень опасного Гая Кассия, затем разбил не бог весть какого полководца Марка Брута, окруженного, однако, преданными и умелыми командирами, а другой… Другой, тщедушный, почти все время болел и в сражениях почти на участвовал»…Кто «сокрушил» и кто «все время болел», думаю, не надо объяснять.

(7) Свое повествование о следующем годе, семьсот тринадцатом от основания Рима, Юл начал с рассказа о Клеопатре. «Октавий» (по-нашему уже давно Цезарь Октавиан) вернулся в Рим, где занялся раздачей земель для ветеранов. Антоний же, следуя завещанию божественного Юлия, отправился на Восток. И там, в Киликии, в городе Тарсе, встретился с египетской царицей Клеопатрой. Юл эту знаменитую историю так описал перед Фениксом: «Историки трижды врут, и врут беззастенчиво. Они утверждают, что отец впервые встретился с Клеопатрой, что он подпал под ее любовные чары и, дескать, совершенно забыл о цели своего прибытия на Восток. Ложь, говорю, тройная! Ну сам посуди. Как он мог впервые с ней встретиться, когда Юлий Цезарь эту самую Клеопатру привез с собой из Египта и она несколько лет жила в Риме, чуть ли не в одном доме с Кальпурнией, Цезаревой женой. Отец наверняка познакомился с этой выдающейся женщиной, которой сам божественный Цезарь уделял такое внимание! Далее, он вовсе не подпал под ее чары. Он вызвал ее в Таре, дабы строго спросить с нее, с какой стати она, многолетняя любовница великого Цезаря, снюхалась теперь с его главным убийцей, Гаем Кассием, и снабжала его деньгами. Клеопатра долго боялась приехать. А потом все-таки отважилась и стала разыгрывать из себя богиню Афродиту. Этот театр, который она устроила, историки обожают описывать. Лодка с вызолоченной кормой. Распущенные пурпурные паруса. Серебряные весла, которыми приводился в движение ее разукрашенный корабль. Отец же смотрел на эту феерию и думал: «Богатенькая Афродита. Если продать одни эти весла, можно будет без труда набрать и вооружить не менее двух легионов. Пурпур для парусов не подходит, буря их разорвет. Но, продав эту драгоценную ткань, можно будет собрать хорошую кавалерию – целых две кавалерии: сирийскую и арабскую». И Деллию – своему доверенному приятелю, которого отец еще из Эфеса отправил в Александрию за Клеопатрой, который уговорил испуганную царицу приехать в Киликию – Деллию Антоний, отец мой, сказал одну фразу, которую никто из историков не упоминает, но Деллий вспомнил и в точности процитировал. «Она хочет быть греческой Афродитой. Ну, так я сделаю из нее римскую Венеру и стану ее Марсом. Ведь жадный Квирин мне и динария не пришлет из Рима»… Надо истолковывать? Изволь: для войны с парфянами отцу (Марсу) прежде всего нужны были деньги, много денег. Октавий и римский сенат (жадный Квирин) этих денег не высылали, да и не могли, наверное, тогда ему выслать. Сделать из греческой Афродиты римскую Венеру — прикинуться, что ты влюблен в египтянку (точнее, в македонку), сделать из нее свою любовницу (как Марс – Венеру) и заставить служить Риму прежде всего своими богатствами. Деньги – вот что привлекло моего отца в Клеопатре. Любви ему от нее не надо было – он слишком любил Фульвию, свою жену и мою мать.

И отправившись с египетской царицей в Александрию, пируя с ней дни и ночи напролет, совершая путешествия по Нилу, он, Антоний, великий стратег и прозорливый политик, среди пенья и плясок, под стоны цитр и вздохи опахал, ни на мгновение не забывал о том обещании, которое он дал мальчику Октавию – любой ценой подготовиться к парфянскому походу и отомстить вероломным, обнаглевшим восточным варварам. Он, мой отец, не блудодействовал с Клеопатрой, как клевещут историки, а, как выражаются финансисты, «обрабатывал спонсора», извлекая из царицы деньги на вооружение легионов и оснащение конницы. Не она его соблазнила и очаровала, а он ее привязал к себе и выдаивал как священную египетскую корову Хатхор… или как там она у египтян называется.

А что в это время делали в Риме?!» – гневно вопросил Юл и перешел к описанию Перузийской войны.

(8) Такую нарисовал картину:

В Риме двадцатидвухлетний Октавий был триумвиром. Но одним из тогдашних консулов был Луций Антоний, брат Марка Антония и, стало быть, дядя нашего Юла. Дядю своего Юл считал человеком глупым и амбициозным. «Дав отцу моему великий и разносторонний талант, – говорил Юл, – боги, видимо, решили сэкономить на его братьях, и те родились полными дураками».

Так вот, дядя-консул, презирая юного Октавия, считая его после Филиппийской войны трусом и ничтожеством, решил, если не отобрать у него власть, то, как он говорил, «поставить сосунка на место». Он, Луций, во всеуслышание утверждал, что его брат, Марк Антоний, истинный властитель и спаситель отечества, два года назад заключил соглашение с «этим выродком» и, сделав его триумвиром, поставил на одну доску с собой лишь для того, чтобы утихомирить солдат-ветеранов и единым фронтом выступить против Брута и Кассия. Теперь же, когда убийцы Цезаря уничтожены, пора перестать «играть ателлану». Какой Октавий триумвир? – он полное ничтожество! Зачем этому мальчишке власть и войска? – для того чтобы сеять смуту в государстве и вести многострадальный римский народ к новой гражданской войне! Пока он, Луций Антоний, брат Антония Великого, занимает консульскую должность, он сделает все от него зависящее, чтобы оградить отечество от опасности.

Окруженный такими же «амбициозными дураками», как он сам, Луций Антоний вскорости от слов перешел к действиям: оклеветал Октавия перед ветеранами и призвал к оружию тех, кто лишился земли при распределении участков.

Октавий, понятное дело, тоже не сидел сложа руки. Дело шло к новой войне на территории Италии.

Историки теперь заявляют, что Луцию Антонию в его глупых и преступных замыслах активно содействовала Фульвия, жена Марка Антония и мать Юла, что, дескать, чуть ли не по ее, Фульвии, вине возник вооруженный мятеж. Ложь! Фульвия, как могла, пыталась образумить своего деверя, указывала ему на то, что соглашение между триумвирами, заключенное сроком на пять лет, должно неукоснительно соблюдаться, что это жизненно необходимо для восстановления Римской державы и полностью соответствует воле и намерениям Марка Антония, занятого подготовкой масштабной войны на Востоке. Злосчастный консул, на которого так рассчитывал его брат-триумвир, не слушал свою умную и дальновидную невестку, жену двух выдающихся политиков (в первом браке Фульвия была женой знаменитого Клодия). Более того, когда Фульвия, напуганная развитием событий, стала писать письма в Александрию, предупреждая Марка Антония о надвигающейся опасности, Луций эти ее письма перехватывал и уничтожал.

«Мать моя виновата?!» – гневно восклицал Юл Антоний. – Позвольте спросить в чем?! В том, что консулом избрали такого дурака, как Луций Антоний?! Слава богам, другого идиота, другого брата, Гая Антония, уже не было в живых – Брут успел отрубить ему голову; а то бы и этот кретин присоединился и еще больше наломал дров!»

Дров, однако, и без него изрядно наломали. Луций Антоний заперся в Пренесте, и там его осадили Октавий с Агриппой и Сальвидиеном. Вентидий, Поллион и Мунаций Планк, сочувствующие Антонию Великому, от Антония Ничтожного, разумеется, вскорости отвернулись и не пришли к нему на помощь со своими легионами.

В осажденном Пренесте начался голод. Сначала были сокращены рационы. Затем, по приказу Луция Антония, из списков получавших пайки были исключены рабы.

«Мы с матерью оказались в Пренесте, – рассказывал Юл. – Мы жили в доме Гая Сестия, прозванного Македоником. Мне было почти шесть лет, и я прекрасно помню эту страшную картину. Рабов перестали кормить. Но из города не выпускали, чтобы они не могли рассказать об отчаянном положении осажденных. И вот они сначала бродили, а потом от бессилия ползали по городу, протягивая руки к солдатам и жителям и умоляя дать им хотя бы корочку хлеба, хотя бы комочек каши… Жуткое зрелище! Ведь половина из них были женщины. И много детей, некоторые из которых моложе меня… Нарушив строгий запрет, я поделился лепешкой и сушеным мясом с двумя маленькими детьми. А дядя, Луций Антоний, когда ему донесли о моем поступке, велел всех умирающих с голоду согнать к северной стене и оцепить их двойным кольцом солдат: одно кольцо сторожило несчастных, а другое не подпускало к ним сострадавших. Римляне в этой акции не участвовали. Использовались вспомогательные галлы, которые, как они сами рассказывали, чересчур шумно умиравших и изрыгавших проклятия рабов заставляли копать глубокие рвы, в которые складывали умерших… Некоторые из рабов, выкопав яму, ложились в нее и ожидали смерти. Иногда на них, еще живых, сверху бросали трупы».

Когда все пайки закончились, предприняли отчаянную вылазку. Но Агриппа и Сальвидиен знали свое дело: вылазка была отбита. И тогда Луций Антоний сдался на милость победителя.

Октавий, не желая обострять отношений с Марком Антонием и не слушая «кровожадных советов своей шайки», не только пощадил коварного мятежника Луция Антония, но разрешил ему отправиться к брату. Тот, правда, направился не в Азию, а в противоположную сторону – в Испанию; хоть и был дураком, но сообразил, что Марк за устроенное безобразие его по головке не погладит.

Фульвию и Юла Октавий милостиво принял в своей командирской палатке, накормил, напоил, выделил достаточную сумму денег на путешествие, выдал подводы для скарба и снабдил чуть ли не турмой отборных кавалеристов, велев им сопровождать жену и сына Марка Антония до того места в Италии, до которого они сочтут нужным добраться.

Подводы не пригодились, ибо Гай Сестий, их пренестийский гостеприимен, узнав о том, что его родной город будет вскорости отдан на разграбление солдатам, поджег свой дом, пронзил себя мечом и бросился в огонь. Все нехитрое имущество Фульвии сгорело, а вместе с ним и весь город Пренесте.

Мать и сын тронулись в путь налегке.

В Риме к ним присоединилась престарелая Юлия, мать братьев Антониев и, стало быть, бабушка Юла.

В Путеолах их встретила заплаканная Клодия, невеста Октавия, сообщив родственникам, что Октавий прислал ей письмо, в котором сообщал о разрыве помолвки.

В Брундизии Фульвия, Клодия и Юл сели на корабль и отправились в Грецию, а Юлию, бабушку, которая по состоянию здоровья, сильно подорванного обрушившимися на нее бедами, едва ли могла перенести путешествие, отдали на попечение Сексту Помпею, сыну Помпея Великого, который тогда крейсировал со своими пиратами в районе Брундизия и Тарента.

(9) По утверждению Юла, его отец, Марк Антоний, все это время слыхом не слыхивал об италийских событиях, готовился к войне с парфянами и узнал о трагедии лишь тогда, когда Пренесте был уже взят и Луций Антоний разгромлен. Марк был тогда на побережье Эгейского моря. Он оставил войско и переправился в Афины, где его уже ожидали Фульвия, отвергнутая Октавием Клодия и шестилетний Юл Антоний.

Юл помнил приезд отца. Марк Антоний был в ярости. Брат его Луций отправил ему несколько посланий, в которых всю вину за Перузийскую войну свалил на Фульвию: она, дескать, ревновала его к Клеопатре и учинила мятеж для того, чтобы вернуть мужа в Италию.

Луций уже был в Испании, а Фульвия – тут, под рукой. И Марк, прибыв в Афины, обрушился на жену, обвиняя ее не просто в глупой ревности, а в государственном преступлении. Юла, естественно, удалили, и он не присутствовал при этих семейных сценах. Он, однако, хорошо помнил, что когда через день их отправили из Афин в Сикион, отец хоть и выглядел по-прежнему зло и сумрачно, но жену свою на прощание нежно обнял, поцеловал и просил, чтобы она берегла себя и детей. Важное воспоминание. Ибо потом некоторые, с позволения сказать, историки стали утверждать, что в Афинах Антоний едва не прибил Фульвию и выслал ее в Сикион под домашний арест, дабы позже, тщательно расследовав ее преступления, предать ее суду; и там, в Сикионе, женщина, не перенеся унижений, которым подверглась от собственного мужа, и в страхе за свою дальнейшую судьбу умерла якобы от разрыва сердца. Позвольте! Какие же унижения, когда на прощание муж целует, обнимает и заботливо напутствует жену?! И их жизнь в Сикионе ничем не напоминала домашний арест!

Так думал Юл еще в юности, сопоставляя свои детские воспоминания с клеветническими утверждениями историков, с рассказами Агриппы и с объяснениями Мецената. Теперь же, когда Юлу удалось побывать в Афинах и в Сикионе, разыскать там нужных людей, он полностью восстановил картину и уже не сомневается в том, что:

В Афинах его мать, женщина умная, терпеливая, любящая и красноречивая, легко доказала мужу, что она оклеветана, что истинными зачинщиками Перузийской войны были Луций Антоний и его прихлебатели. Отец перестал на нее гневаться и ее обвинять и под надежной охраной с Клодией и с Юлом отправил в Сикион, дабы там, в тишине и покое, в просторной вилле на берегу Коринфского залива, они могли восстановить силы после тяжких испытаний, выпавших на их долю.

Жили они в Сикионе радостно и безмятежно. Фульвия, бледная, исхудалая, нервная от пережитых волнений, на глазах поправлялась, успокаивалась, расцветала и обретала свое прежнее «величественное обаяние, перед которым не мог устоять ни один мужчина» (Юлово выражение). И вот, посреди этого благоденствия Фульвия вдруг… умерла!

Как Юлу теперь удалось узнать, поздно вечером Фульвии принесли корзину смокв, присланных якобы с Керкиры, якобы от мужа Марка Антония, который тогда находился на этом греческом острове. Фульвия этих плодов благодарно отведала, легла спать и уже никогда не проснулась, потому что на следующее утро ее нашли мертвой у себя на постели. Причем оставшиеся смоквы – их было много в плетеной корзине, – сама корзина и нежная записка от Марка Антония, которая к ним прилагалась, бесследно исчезли, несмотря на то, что Фульвия оставила их у своего изголовья.

«Ясное дело – ее отравили, – утверждал Юл. – И отравил ее Меценат. В этом у меня теперь нет ни малейших сомнений. Во-первых, он ненавидел мою мать, ибо она, женщина чуткая и прозорливая, видела этого интригана насквозь, до самой глубины его лживой и подлой душонки, и открыто изобличала его перед мужем и перед другими триумвирами, Октавием и Лепидом, когда ей представлялась такая возможность. А во-вторых, Меценат уже тогда задумал женить Марка Антония на Октавии, сестре Октавия, и тем самым связать моего отца по рукам и ногам. Но как он мог это сделать, если Фульвия была жива?! Отец бы с ней ни за что не развелся, потому что любил ее как женщину и ценил как мудрого и преданного друга… По планам Мецената, несчастная моя мать должна была умереть. И она умерла, обманутая запиской от мужа и отравленная керкирскими смоквами».

(10) Марка Антония женили на Октавии. Октавия взяла на воспитание семилетнего Юла Антония. И вот что из этого вышло: раньше у Марка Антония в Риме не было заложников: о матери своей он не беспокоился, зная, что эту достойную женщину никто не посмеет обидеть; брата Луция он сам недолюбливал; к падчерице Клодии был безразличен; Юла воспитывала Фульвия, которая всегда умела постоять и за себя, и за своего сына. Теперь же, когда Фульвии не стало и когда Октавия одну за другой нарожала ему двух дочерей, двух Антоний, теперь у Марка Антония в Риме оставалось трое родных детей, и все они находились в руках у сестры Октавия и, стало быть, в руках «обабившегося Улисса или мужеподобной Клитемнестры», то есть Мецената, который мог спекулировать ими, как ему заблагорассудится.

«А как он тобой спекулировал?» – спросил Феникс.

«Очень умело, – объяснял Юл. – Чем сильнее благодаря его, Мецената, усердиям обострялись отношения между Антонием и Октавием, тем чаще этот мерзавец указывал на меня римлянам и говорил: милостивая, добродетельная Октавия воспитывает этого мальчугана, сына Марка Антония, а он, зазнавшийся триумвир, возомнивший себя правителем мира и чуть ли не богом, путается с египетской царицей, рожает от нее новых детей, раздает им земли, принадлежащие Римской державе; плевать ему на своего сына, на свою законную жену Октавию, которую он так чудовищно унижает, и вместе с ней оскорбляет ее брата, нашего истинного властителя, унижает и оскорбляет каждого честного римлянина!»

(11) Феникс не удержался и спросил: «А разве твой отец с Клеопатрой… прости, ты сам произнес это слово – не «путался»?

«Что значит путался, – презрительно ухмыльнувшись, ответил Юл Антоний. – Когда матери не стало, он влюбился в эту умнейшую, тончайшую, невероятную женщину, которая образованием своим превосходила трех Меценатов, которая управляла старейшим и богатейшим на земле царством!.. Мне Деллий о ней много рассказывал. Сама по себе ее красота не могла, говорил он, назваться ослепительной и вовсе не была в состоянии поразить тех, кто смотрел на нее. Но в ее голосе было нечто чарующее. Ее язык походил на музыкальный инструмент в несколько струн, из которого она легко извлекала по ее желанию звуки любого наречия. То есть она свободно разговаривала на греческом, на латыни, на эфиопском, еврейском, арабском, сирийском, мидянском, парфянском и других языках, в том числе, конечно же, на египетском. Как можно было в нее не влюбиться моему отцу, который в женщинах ценил прежде всего ум и ту лишь исключительным женщинам присущую ласковую властность, которая подчиняет себе мужчину, не унижая его, а возвышая, превращая во властителя мира?! Как мог он, вследствие своего беспрерывного военного поприща не слишком образованный человек, но тянущийся к философии, чуткий к поэзии, музыкальный по природе своей страстной и ранимой души, как мог он не восхититься этой музыкой во плоти, поэзией в каждом движении, самой по себе философии, чуткой и нежной, радостной и исцеляющей, почти божественной?! Среди римлянок такой женщиной была моя мать, Фульвия! Когда же ее отняли у моего отца, то во всем свете осталась лишь она – чужеземка, Клеопатра, царица египетская!»

Юл не напрасно изучал «азиатское красноречие» – Феникс восхищенно его слушал.

(12) Но в следующий раз, когда Юл к нему заявился с рассказами, испуганно признался: «Никогда не понимал и сейчас тем более не понимаю, как мог такой великий человек, как твой отец, собрать огромное войско, двинуть его на Рим, на свою родину и отчизну? И как он, непобедимый полководец, мог так… прости меня за то, что я сейчас скажу!., так глупо проиграть битву при Акциуме, в разгар сражения бежать за Клеопатрой, бросив флот, бросив армию на произвол судьбы?.. Не понимаю и понять не могу!»

Феникс в страхе смотрел на Юла Антония, опасаясь, что тот разгневается.

Но Юл, что называется, и бровью не повел. Вернее, удивленно повел бровью и терпеливо и назидательно стал объяснять Фениксу, как учитель ученику. Он долго объяснял, приводя множество аргументов. А если говорить коротко, вот какая вырисовывается картина:

Октавий, подстрекаемый Меценатом, Агриппой, а также двумя «подлыми предателями», Луцием Мунацием Планком и его племянником Марком Титием, служившими Антонию, но в консульство Гнея Домиция Агенобарба перебежавшими к Октавию, выкравшими у весталок завещание Антония, исказившими его до неузнаваемости и зачитавшими его на народной сходке, – короче, эти лжецы и подлецы все сделали для того, чтобы обманутый и запутанный ими Октавий объявил войну Клеопатре и, стало быть, Антонию.

Дабы образумить юношу (Октавиану шел тогда тридцать первый год, но Юл по-прежнему именовал его «юношей»), Антоний, как он это уже не раз делал, собрал армию и двинул ее в сторону Рима. Причем в этот раз армия была настолько велика, что противостоять ей мог лишь безумный человек. Тем более что армию возглавлял Марк Антоний, «великий полководец».

Армия специально двигалась очень медленно. Антоний рассчитывал, что Октавий вот-вот опомнится и, отдалив от себя подстрекателей, пришлет парламентеров с предложением мира и возобновления прерванного сотрудничества. Но послы не явились ни в Антиохии, ни в Тарсе, ни в Эфесе, ни даже в Ахайе, в которой Антоний со своим великим войском расположился на зимовку. Октавий так одурманен был своими советчиками, так опьянен обидой и гневом, которые они разожгли в нем своими беспрестанными нашептываниями и грязной клеветой на Антония, на Клеопатру, вместо Октавии ставшей законной женой Марка Антония, – «юноша», словно безумный, рвался в бой и собирался помериться силами с потомком непобедимого Геркулеса!

Силы были слишком неравные. У Октавия было 250 кораблей, у Антония – 500 военных судов. Октавиева сухопутная армия насчитывала 80 тысяч солдат, Антоний привел за собой в Грецию 100 тысяч пехотинцев и 12 тысяч отборных всадников. Начнись между ними сражение…

В этом месте своего рассказа Юл утратил обычную невозмутимость и стал восклицать то гневно, то испуганно, то есть в полном соответствии с приемами «азиатского» красноречия; за каждым гневным выкликом следовал испуганный шепот: «(гневно) Отец мой раздавил бы его, как щенка! Вне всякого сомнения!., (шепотом) Но за щенком следовали римляне, многих из которых Антоний знал по именам, и юные новобранцы, которые совсем недавно, когда Антоний бродил по улицам Рима, играли у него под ногами в кубарь, в колечки, в «голову» или «корабль»… (гневно) Одно дело бить и уничтожать проклятых парфян и прочих восточных и западных варваров! (шепотом) Но как можно поднять руку на своих соотечественников, как скот приведенных к тебе на убой, на заклание, на муки и смерть? (гневно) Во имя чего?! Во имя каких идеалов римляне должны убивать римлян, на потеху царьков собранных из Азии, из Сирии, из Аравии и Египта?! (шепотом) Отец представил себе это всеобщее безумие, ужаснулся и решил: сражения не будет, ни на море, ни на суше. Если они так жаждут крови, я, Марк Антоний, предложу им себя самого. Но тысячи, десятки тысяч ни в чем не повинных людей спасу от никчемной, бездарной гибели. Погиб Великий Помпей. Убили Юлия Цезаря. Чем я их лучше, чтоб жить? И чем я их хуже, чтобы свою великую славу запятнать самой страшной междоусобной резней в истории Рима?»

И уже не вскрикивая и не шепча, Юл Антоний заключил спокойным и презрительным тоном: «Историки теперь захлебываются от восторга, воспевая полководческие таланты и воинскую доблесть Октавия и Агриппы в Актийском сражении. Поэты в льстивом исступлении описывают в небе над Акцием римских богов, сокрушающих восточных демонов – перепуганную Изиду и бежавшего следом за ней растерянного Осириса… Но не было никакого сражения. Отец еще накануне упросил преданную и любящую Клеопатру, едва кровожадные безумцы начнут наступать, вывести из боя свои двести кораблей и следовать с ними в сторону Африки. Сухопутная армия, приведенная Антонием, вообще не тронулась с места… Не было поражения Антония Великого – была его великая жертва Риму, Милосердию и Справедливости. Не было никаких богов в небе. А на земле копошились и ерепенились ничтожные людишки, жалкие в своем тщеславии, преступные в кровожадном ослеплении, подлые и низкие в своих подозрениях и в своей клевете. И среди этого сброда – один полубог, все понимающий и предвидящий, любящий друзей и прощающий врагов, потомок Геркулеса – Марк Антоний, мой великий отец!»

Так в несколько приемов Юл Антоний вещал Фениксу. А Гней Эдий, за завтраком в плющевой беседке пересказав мне эти вещания, вдруг, пугливо озираясь по сторонам – я не понял, он шутя это делал или действительно кого-то или чего-то стал опасаться, – Вардий вдруг принялся убеждать меня в том, что якобы исторические изыскания Юла Антония, конечно же, ничего общего не имеют с реальной историей, что его критика современных уважаемых историков совершенно безосновательна, что нападки на ближайших друзей великого Августа, Мецената и Агриппу, носят, вне всякого сомнения, клеветнический характер, что попытки оправдать своего отца, Марка Антония, и тем более представить его в качестве Антония Великого, замечательного полководца, честнейшего человека, – все это абсолютно бездоказательно. Но…

Тут Вардий, несколько раз взмахнув своими пухлыми ручками, вдруг радостно объявил мне:

– Феникс в истории плохо разбирался. Его, как я понял, не больно-то интересовало, так или не так все было в действительности. Его увлек и заинтересовал Юл, в шесть лет переживший ужасы осады, смерть матери, оставленный на попечение Октавии, чужой ему женщины, и с некоторых пор слышавший в адрес отца сначала упреки, затем обвинения, потом проклятия. Юлу было шестнадцать лет, когда в Риме узнали о самоубийстве Антония, и люди высыпали на улицы, радуясь и ликуя по поводу его смерти, торжествуя, что Чудовище наконец-то издохло и можно свободно вздохнуть, ничего не бояться, праздновать и славить богов… Нет, ты только представь себе! У тебя умер отец, а весь Город, весь круг земной в упоении торжествует!.. У Феникса было богатое воображение. И он это теперь себе очень живо представил. Хотя уже давно был знаком с Юлом Антонием, но прежде никогда не задумывался о судьбе этого человека… Слушая своего давнего знакомца, надолго исчезнувшего из его жизни, а теперь вернувшегося из дальнего странствия и постепенно, последовательно и с каждым разом все более настойчиво разворачивавшего перед ним свиток своих страданий… Феникс стал сострадать Юлу! Вот к чему привела вся эта, с позволения сказать, история.

IV. Вардий ненадолго замолчал. Потом продолжал:

– Юл, как я говорил, был на три года нас старше. Он был уже зрелым тридцативосьмилетним человеком. И, кстати сказать, он довольно сильно изменился с той поры, как мы его в последний раз видели. Природная красота его оставалась неизменной. Но в ней теперь появились некоторые как бы отталкивающие черты, ранее не проявлявшиеся или нами не замечаемые. Рот, например. У него был красивый большой рот с замечательно очерченными линиями. Но линии эти теперь как-то хитро изогнулись, и верхняя губа острым клином опустилась на нижнюю, в результате чего в уголках его рта постоянно образовывалось что-то вроде двух улыбок. Они почти не сходили с его лица, даже когда Юл хмурился. Мне кажется, он даже спал, улыбаясь во сне этими двумя своими улыбками. И одна улыбка казалась печальной, а другая – насмешливой.

Далее, глаза. Они у него были карими, умными и наглыми. Но после его возвращения из путешествия они у него пожелтели, стали изжелта-карими, и наглость исчезла, а вместо нее появилось что-то тоже как бы двойное – ум, до этого прямой и острый, теперь будто подернулся дымкой детской наивности, смягчился и, я бы сказал, поглупел, если, конечно, возможно представить себе глупый ум…

Еще: между бровей у него теперь появилась резкая морщина, которая никогда не исчезала и которую можно заметить на некоторых портретах его отца, «Чудовища», Марка Антония.

До его путешествия голос у Юла был низкий, грубый и хрипловатый – такой очень нравится женщинам, любящим властность и силу в мужчинах. Он эту мужественную хрипотцу не утратил. Но отныне часто вдруг заговаривал несвойственным ему мягким и чистым голосом. Умолкнув на некоторое время, втягивал в себя воздух, дышал, как ныряльщик перед погружением, а потом будто запевал ласкающим баритоном…

Вардий опять замолчал. Несколько раз старательно втянул и выдохнул из себя воздух, словно подражая Юлу Антонию. А потом сообщил:

– Раньше в нем этого не было. А теперь появилось… Не знаю, как это назвать… Он словно придавливал своей мощной фигурой своего собеседника и, эдак тяжело придавив и властно придерживая, желто-карими своими глазами проникал к нему в душу… Я сам это на себе несколько раз испытал, когда виделся с Юлом в обществе Феникса… И Феникс мне признавался: «Я от него устаю. Когда он долго сидит у меня, меня начинает слегка подташнивать, а после его ухода всегда немного кружится голова… Тяжелый человек. Но детство у него было очень тяжелое. Да и сейчас, несмотря на его положение, на его теплые отношения с Августом, его едва ли можно назвать счастливым человеком… С ним трудно, потому что ему с самим собой трудно… Знаешь, Тутик, я стараюсь не противоречить ему. Потому что когда я начинаю ему возражать, он так тяжело на меня смотрит, что мне становится не по себе… Однажды, когда мне надо было с ним поспорить, я велел погасить светильники, чтобы не видеть его взгляда. Но и в полумраке он давил на меня, заставляя говорить не то, что я хотел сказать».

Так мне Феникс признался. И мне, честно тебе говорю, с самого начала не понравилась эта… нет, не дружба, конечно, а это… приятельство… И я, как мог, пытался предостеречь своего любимого друга.

Я начал с того, что спросил Феникса: «Зачем он к тебе повадился?.. Раньше, насколько я помню, Юл не баловал тебя своим высоким вниманием. Так, снисходил иногда до небрежной беседы или за неимением других спутников приглашал на гулянку… Откуда этот неожиданно проснувшийся к тебе интерес? Ты никогда не задавал себе такого вопроса?»

«А зачем задавать? – безмятежно улыбнулся мне Феникс. – Юл сам объяснил мне во время второго ко мне прихода. Он сказал: ты единственный из моих знакомых, с которым можно свободно разговаривать на греческом языке. На латыни я не желаю затрагивать подобные темы».

Я выждал некоторое время и продолжил наступление. «Мне эти темы, которые вы с ним обсуждаете, очень не нравятся, – сказал я. – Юл – такой же историк, как я танцовщица. И судя по тому, что ты мне пересказывал, он огульно обвиняет великих людей, спасших Рим от войн и разорения. И вместе с тем пытается оправдать человека, которому ни с какой стороны нет и не может быть оправдания».

Феникс ласково на меня посмотрел и ответил: «Да, Тутик, нет и не может быть, с точки зрения истории. Но в глазах собственного сына? Разве сын не может сказать несколько слов в защиту своего родного отца? Ведь это и на суде разрешается…»

«Пока не вынесен окончательный приговор», – уточнил я.

«Окончательный приговор только боги выносят. И они не осудят сына, который отца защищает», – задумчиво, но твердо ответил мне Феникс.

Я, наконец, напрямую спросил: «Неужели ты не чувствуешь, что вы с ним – совершенно разные люди?!»

Феникс посмотрел на меня, как взрослые люди смотрят на детей, когда догадываются об их неумело скрываемых желаниях.

«Ты что, Тутик, ревнуешь? – спросил он, обнял меня, прижал к себе и заверил: – Ближе тебя у меня нет друга… Ну, разве только Госпожа… Но это совсем другое»…

Я тогда не знал и даже не догадывался, что Юл с Фениксом не только о Марке Антонии разговаривали.

Тут подали десерт. Гней Эдий Вардий дождался, пока рабы, поставив на стол яблоки, виноград, мучной крем и бисквиты, покинули плющевую беседку. И продолжал:

V. – Выворачивая наизнанку историю, дабы обелить своего отца, Юл иногда упоминал о Юлии, дочери Августа. Сначала лишь мимоходом: дескать, жили в одном доме, после того как Антоний прислал разводное письмо Октавии, и та перебралась из мужнего дома в дом своего брата. Потом вроде бы ненароком сообщил, что, когда Юлия появилась на свет, Октавиан обручил ее с ним, Юлом Антонием; но уже через три года, в разгар иллирийской войны, передумал и стал обещать трехлетнюю девочку гетскому царю Котизону, с которым тогда заигрывал. Затем – тоже как бы невзначай – стал давать положительные характеристики девушке: умная, чуткая, приветливая, «единственное искреннее существо в этом лицемерном семействе». А однажды, рассказывая о Клеопатре и ее любви к Марку Антонию, вдруг замолчал, тяжело глянул на Феникса и объявил ласковым баритоном: «Она, между прочим, часто о тебе спрашивает».

«Кто спрашивает?» – удивился Феникс; ведь речь шла о египетской царице.

«Моя названая сестра», – пояснил Юл. Так он назвал Юлию, дочь Августа.

Феникс растерялся от этого внезапного перехода, от этой неожиданной информации и не посмел задать те вопросы, которые тут же стали роиться у него в голове.

Но в следующий раз Юл перед тем, как стал рассказывать об Актийском сражении, об «Актийской жертве» Марка Антония, сообщил своему собеседнику, что его «названая сестра» не просто часто расспрашивает о Фениксе, но, как ему, Юлу, показалось, давно хочет видеть его у себя.

«Тебе показалось? Или она сказала тебе, что хочет меня видеть?» – с замиранием сердца спросил Феникс.

Но Юл не ответил на его вопрос и хрипловатым голосом стал подробно описывать состав армии отца и состав армии Октавиана. И лишь в самом конце встречи мягким баритоном объявил: «Мы с детства дружим и хорошо знаем друг друга. Клянусь Геркулесом, моим прародителем, она к тебе неравнодушна… Что она в тебе нашла, это для меня загадка. Ей все мужчины безразличны. Мужа своего она, похоже, презирает… Что ты молчишь?»

Что мог сказать бедный Феникс? Сам он с Юлом о Юлии никогда не заговаривал и свято хранил тайну – тайну благожелательной любви. А Юл заключил: «Не сомневаюсь, что она хочет тебя видеть, и, зная, что я у тебя часто бываю, ждет, когда же я наконец догадаюсь и приведу тебя к ней».

Феникс молчал, испуганно глядя в глаза своему новому приятелю.

В следующий раз Юл прибыл на Фениксову виллу не на носилках, а верхом на лошади и, не слезая с коня, крикнул: «У тебя есть лошадь?! Ну, так седлай поживее! Едем к Юлии. Она нас ждет!»

Верхом они въехали в Рим. И пока добирались до дома в Каринах, было на кого поглазеть простому народу: в толпе на конях – консуляр Юл Антоний и знаменитый поэт, всадник Публий… Пелигн.

У Юлии дома почти никого не было, если не считать слуг: муж Тиберий воевал в Германии, детей, похоже, отправили гулять. С Юлией в экседре сидела какая-то незнакомая Фениксу юная женщина – это была Планцина, которая годом раньше вышла замуж за Гнея Пизона и скоро оказалась настолько приближенной к добродетельной Ливии, что стала почти вровень с Ургуланией и Марцией; Планцине в ту пору едва исполнилось шестнадцать лет… Ну да Пан с ней, с Планциной! Нас Юлия интересует!

Рыжеволосая Юлия, когда Феба ввела к ней в экседру Юла и Феникса, прервала работу – она пришивала широкую красную кайму на чью-то новую тогу – встала и обняла Юла, «названого брата». И тут вдруг увидела Феникса, скрывавшегося за его широкой спиной. Фениксу показалось, что в первый момент Юлия его не узнала. А когда узнала, будто смутилась.

«А тебя как сюда занесло?» – сурово спросила Юлия.

Феникс с надеждой посмотрел на Юла, но тот молчал, внимательно разглядывая Планцину.

Пришлось самому отвечать.

«Ты нас звала! Мы прибыли!» – радостно воскликнул поэт.

Юлия поморщилась и чуть взмахнула рукой, будто прогоняя с лица муху.

«Я никого не звала», – задумчиво сказала она и опять взмахнула рукой.

Феникс вновь покосился на Юла, продолжавшего разглядывать Планцину, и, растерявшись, пробормотал: «А Юл сказал, что ты ждешь. Юл сказал… Он приехал за мной на лошади…»

Юлия улыбнулась и произнесла почти ласково: «Он все придумал, твой Юл. Ему захотелось с кем-то прокатиться по Риму. Вот он и приплел меня, чтобы выманить тебя с твоей виллы… Ведь так, Юл?»

«Как скажешь, сестричка, так и будет», – откликнулся младший Антоний, не отрывая взгляда от Планцины, которая уже начала краснеть от эдакого бесцеремонного разглядывания.

А Юлия вернулась в кресло, положила на колени тогу и продолжила работу, не глядя ни на Феникса, ни на Юла.

Юл же наконец перестал разглядывать Планцину и, будто спохватившись, воскликнул: «Ну ладно, не будем тебе мешать! Навестили, поприветствовали. И дальше поскачем».

«Скачите… скачите, – медленно произнесла Юлия, не отрывая взгляда от иглы. И, усмехнувшись, добавила: – Когда в следующий раз будете… скакать мимо, можете опять… заскочить».

…На обратном пути Юл спросил: «Ты заметил, как она обрадовалась твоему приходу?»

«Заметил, – грустно ответил Феникс. – Я заметил, что она совсем не обрадовалась».

«Ты ничего не понял! – весело воскликнул Юл. – Надо знать Юлию. Когда она к кому-то благоволит, она всегда над ним подшучивает и… и немножко издевается».

Они доехали до городских ворот, выехали за пределы города, и тут Юл схватил под уздцы Фениксову лошадь, – всадники остановились, ударившись коленями.

«Я тебе вот что скажу, – сказал Юл Антоний. – Когда-то ты хорошо разбирался в женщинах, а сейчас, похоже, совсем поглупел и ничего в них не смыслишь… Нет, слушай и не перебивай! Потому что такого тебе никто не расскажет. Недавно, дней десять назад, она позвала меня к себе и объявила, что собирается найти для тебя невесту. Его, говорит, скоро все равно заставят жениться. И Ливия или Август найдут для него такую уродину, что он либо сам повесится, либо выбросит ее из окна. А я, говорит, хочу, чтобы этот человек был счастлив. Он заслужил свое счастье. Я должна ему помочь. Короче, составь для меня список достойных женщин. А я из него выберу… Погоди, слушай дальше. Я этот список скоро составил. Но когда стал перечислять ей моих кандидаток, она каждую из них отвергла. И сначала лишь презрительно морщилась. Затем с обидой на меня посмотрела. А после, на трех последних кандидатурах, в такую ярость пришла, что, честное слово, мне показалось, что она сейчас запустит в меня веретеном или вытащит из волос булавку и с ней на меня кинется… Ну как, по-прежнему ничего не понял?!»

Феникс в отчаянии смотрел на Юла и прошептал: «Не надо мне никакой жены. Я ни на ком никогда не женюсь».

«Женишься, женишься. И Юлию я тебе в обиду не дам. Через день заеду и снова поедем ее навещать!»

Юл отпустил повод Фениксовой лошади и с места в карьер пустил своего арабского жеребца по Фламиниевой дороге.

Гней Эдий отправил себе в рот две виноградины, тщательно пережевал их и продолжал:

– Представь себе, Феникс ни слова не сказал мне об этом посещении…

VI. Не через день, а дня через три Юл Антоний исполнил угрозу и снова явился за Фениксом. В этот раз он не стал обманывать своего нового приятеля. Он сказал: «Не звала, не звала. Но ждет, ждет с нетерпением. И Фебу ко мне подсылала, чтоб разузнать, когда я к тебе собираюсь на лошади или без лошади».

Отправились.

В этот раз дом Тиберия в Каринах был полон народа. Хозяина, понятное дело, не было – он, как я говорил, воевал в Германии. Но было немало женщин, некоторых из которых Феникс до этого видел в свите Ливии. Женщины эти сначала с удивлением стали рассматривать нашего поэта, затем принялись переглядываться между собой и даже перешептываться. Юл при этом держался как бы в стороне, всем своим видом показывая, что он, дескать, вынужденно сопровождает Феникса, что не он, Юл, зашел к Юлии, а Феникс его сюда затащил, несмотря на то, что час неурочный.

Феникс, заметив, что Юл себя так ведет, еще больше смутился.

Юлия на него не смотрела. Она беседовала с женщинами, не обращая внимания на вошедших мужчин.

Но тут в атриуме появились дети: сначала вбежали Постум и Друз, а следом за ними чинно вступили Агриппина и Юлия Младшая… Дай-ка сообразить… Постуму было пять лет, Друзу – семь, а девочкам соответственно шесть и девять… И девочки, жеманные и строившие из себя взрослых, увидев Феникса, вдруг разом растеряли свое жеманство, радостно устремились к поэту, и Юлия Младшая взяла его за руку и заставила сесть в кресло, а Пина прыгнула к нему на колени и обхватила руками за шею. «Учитель пришел! Ура! Ты поиграешь с нами, Учитель?» – наперебой восклицали они.

Феникс беспомощно им улыбался и ласково бормотал: «Поиграю, конечно. Если мама нам разрешит». – «А когда поиграешь?» – «Да хоть сейчас. Если мама позволит». И при этом боялся взглянуть на хозяйку дома, на Юлию Старшую, скользя взглядом по удивленно-настороженным лицам придворных матрон. А когда наконец собрался с духом и взглянул на свою Госпожу, то не поверил глазам… Юлия смотрела на него с такой нежностью, какую он лишь раз видел на лице этой своенравной и очень часто надменной женщины… Не только Феникс, все заметили ее долгий и радостный взгляд и еще сильнее удивились и напряглись…

Тут Постум схватил за руку Агриппину, попытался стащить ее с Фениксовых колен и капризно заявил: «Он не будет с вами играть! Нужны вы ему! Он будет со мной играть. Правда, Учитель?» А Друз, сын Тиберия и пасынок Юлии, смотрел на Феникса исподлобья, недоверчиво и тяжело, и, дождавшись, когда смолкнут голоса, сурово спросил: «А почему вы называете его Учителем? Я его первый раз вижу. Он нас ничему не учит».

Ответила ему Агриппина, которая, отталкивая Постума, сказала: «Он с нами играл и нас учил еще до того, как ты тут появился».

Юлия Старшая наконец перестала с нежностью разглядывать Феникса и властным голосом объявила: «Публий ни с кем не будет играть. (Она, представь себе, впервые назвала Феникса его личным именем, «Публий»!) Он ко мне пришел для серьезного разговора. Немедленно оставьте его в покое!»

Служанки тотчас овладели детьми и увели их из атрия. А Юлия сделала знак Фениксу и на глазах у публики удалилась с ним в таблинум Тиберия. И там, стоя к нему спиной, сердито спросила: «Зачем опять пришел?»

«Ты ведь разрешила. Сказала: заскакивайте», – ответил Феникс.

А Юлия: «И ты заскочил?»

Феникс: «Юл сказал: давай заедем».

«Ах, это Юл велел тебе заскочить?»

«Он не велел. Он сказал: она не звала, но ждет».

«И ты решил заскочить?»

«Ты можешь ко мне повернуться? Я хочу видеть твое лицо», – вдруг тихо попросил Феникс.

«А я хочу, чтобы ты немедленно… выскочил отсюда, – не оборачиваясь, тихо ответила Юлия. – Но так, чтобы никто тебя не увидел. Даже Юл».

Феникс подчинился. Выскользнув в атрий, он вдоль стены незаметно добрался до прихожей и вышел из дома, увиденный лишь привратником.

Лошадь свою он на всякий случай не затребовал. Пошел пешком…

Юл к вечеру объявился у него на вилле, заодно приведя и лошадь.

«Ты что с ней сделал?» – сурово спросил Юл Антоний.

Феникс рассказал ему о том, что между ним и Юлией произошло в таблинуме.

«Ну вот! Вот! – гневно заговорил Юл. – Она и меня выгнала! А перед этим плакала у меня на груди и говорила, чтобы я больше никогда не приводил тебя к ней, потому что видеть тебя ей нестерпимо. Когда она тебя видит, ей хочется уехать на край света. Она даже этот край света назвала: в Колхиду, сказала она… Знаешь, где эта Колхида находится?»

Феникс молчал.

«А потом говорит, – продолжал Юл, – я, говорит, существо обреченное. А он – то есть ты – светлый и беззащитный. Он должен быть счастливым… Она взяла с меня клятву, что я никогда тебе не расскажу о том, что она о тебе говорила. А через некоторое время заставила меня еще раз поклясться, что я найду какой-нибудь удобный случай и вновь заманю тебя к ней… А потом она выставила меня за дверь, объявив, что отныне она и меня не желает видеть, потому что я напоминаю ей о тебе!.. Ну что мне с вами делать, не знаю?!.»

Феникс смотрел на Юла Антония и вдруг спросил:

«Ты уверен, что Юлия плакала?»

«Ты мне не веришь?!» – гневно прохрипел Юл и уставился на Феникса тем взглядом, который у него иногда появлялся: этим взглядом Юл словно надевал Фениксу на голову горячие тиски, стискивал до боли, до святящихся мушек перед глазами. Когда Юл на него так смотрел, Феникс, как он потом признавался, любому его приказанию готов был подчиниться.

«Нет, верю, верю, конечно… Я просто не могу представить себе ее плачущей…»

«Плакала, клянусь Геркулесом!» – рявкнул Юл.

Гней Эдий отправил себе в рот еще три виноградины и спросил:

– А ты почему не ешь? Это очень удобный виноград. Он без косточек. С ними не надо возиться…

Я не люблю виноград. Но из вежливости пришлось попробовать.

А Вардий продолжал:

VII. – Скоро Феникс перестал таиться и стал мне рассказывать… Было еще три встречи. И все – в сопровождении Юла Антония. Вернее, своего «названого брата» Юлия либо оставляла в атриуме беседовать со своими товарками, либо просила присутствовать на уроках Постума и Друза (те уже занимались с грамматиком)…Однажды она велела ему наказать раба, который накануне совершил какой-то проступок, и Юл чуть ли не собственноручно сек его плеткой. Феникса же всегда приглашала в экседру и там оставалась с ним с глазу на глаз… Она заставила Феникса читать трагедию, его «Медею». В первый раз Юлия задумчиво и грустно разглядывала Феникса. Во второй раз принесла с собой прялку и работала, лишь изредка на Феникса взглядывая и никаких чувств на лице не выражая. В третий раз вышивала подушку и ни разу на чтеца не взглянула. Уже после первого чтения Феникс не удержался и спросил: «Ну, как тебе?» И Юлия ответила: «Как мне может быть, когда эта вещь для меня написана?» И больше ничего не сказала, только попросила в следующий раз непременно прочесть следующую сцену. Когда и она была прочитана, Юлия грустно призналась, что она ничего не понимает в поэзии и тем более в трагедиях, но уверена в том, что, возьмись Вергилий или покойный Гораций – Гораций тогда только что умер вслед за Меценатом – возьмись они писать о Медее, у них бы не получилось «так жизненно, что в некоторых местах – прямо холодок по спине» (ее, Юлины, слова).

В третий раз, говорю, она не отрывала взгляда от подушки, которую вышивала, но когда Феникс кончил читать, отшвырнула от себя рукоделие, поднялась с кресла и, встав напротив своего гостя, долго глядела на него чуть ли не с ненавистью, при этом губы ее ласково улыбались. «Ненавижу поэтов, – сказала Юлия. – Всю свою чуткость, все свои лучшие чувства вы отдаете выдуманным вами героям. А нам что остается? Кроме вашей самовлюбленной поэзии».

Вместо ответа Феникс осторожно взял Юлину руку и стал ее целовать, медленно, палец за пальцем.

На первом поцелуе Юлия хихикнула. На втором тихо рассмеялась. После третьего погладила Феникса по голове, но руку отобрала.

В этот момент со двора стали доноситься крики раба, которого секли под руководством Юла Антония. И Феникс потом мне признался: «У меня было такое ощущение, что это меня за что-то секут…»

VIII. – Феникс мне об этом рассказывал у себя на вилле, – продолжал Вардий. – Мы расположились в беседке и ожидали, пока слуги приготовят нам трапезу, как вдруг на центральной аллее показалась одинокая женская фигура, которая брела от входа в усадьбу по направлению к дому. Увидев ее, Феникс тут же обмер и, как мне показалось, перестал дышать.

«Что с тобой?» – спросил я. Феникс не отвечал.

«Кто это?» – спросил я, теперь вглядываясь в приближавшуюся фигуру.

И снова в ответ молчание.

Женщина была одета как вольноотпущенница. Волосы ее были скрыты под серой накидкой. Широкие бедра слегка тяжелили походку.

Лишь когда она поравнялась с нашей беседкой, я узнал ее. Это была Юлия, дочь Августа.

Феникс вскочил, а Юлия, не глядя на Феникса, подняла на меня свои зеленые глаза… Позволь мне не описывать ее взгляда. Она, ни слова не произнеся, так на меня глянула, что я тут же поднялся и, объявив Фениксу, что, пожалуй, пойду поброжу по окрестностям, покинул беседку и направился к выходу из усадьбы. Никто меня, разумеется, не удерживал.

У ворот я увидел закрытый двухколесный экипаж, запряженный мулом. На козлах сидел кучер-эфиоп, а внутри экипажа – какая-то женщина, которую я не сумел разглядеть, но, думаю, то была Феба.

В отдалении, на повороте дороги, под дубом я разглядел еще один экипаж, запряженный двумя лошадьми. Но стоило мне направиться в его сторону, экипаж этот выехал на дорогу и покатил в сторону города. Как будто я его вспугнул…

А вот что происходило внутри усадьбы:

Юлия вошла в дом и стала по нему разгуливать: в каждое помещение заходила, внимательно разглядывала обстановку, трогала мебель, открывала и закрывала сундуки, присаживалась на стулья и некоторые из них передвигала с места на место; одним словом, вела себя так, будто явилась осматривать имение, которое собиралась купить, и при этом одна была в доме, не обращая ни малейшего внимания ни на следовавшего за ней Феникса, ни на слуг, которые, конечно же, высыпали из кухни и других помещений, чтобы поглазеть на странно переодетую посетительницу, которую они, разумеется, тут же узнали.

Разговор начался в кабинете. Юлия, усевшись за стол и вороша лежавшие на нем рукописи, задумчиво произнесла: «Какие у тебя невоспитанные слуги. Им что, не объяснили, что когда к хозяину приходит женщина…» – Юлия не договорила. Но слуги – молоденькая рабыня и старый слуга-вольноотпущенник, проявлявшие особое любопытство, – слуги мгновенно исчезли, и больше никто их не видел, хотя не исключаю, что они могли быть поблизости и тайно подслушивать.

Юлия вновь принялась перебирать лежавшие на столе таблички.

И лишь тут Феникс впервые открыл рот и сказал: «Если ты ищешь трагедию, то ее здесь нет… Она у меня хранится в особом месте».

Юлия нервным движением отодвинула от себя таблички, так что две из них не удержались на столе и упали на пол, хлопнула в ладоши и весело воскликнула: «Ну прямо-таки Цирцея! Виллу тебе подобрала замечательную! Точно тебе по вкусу!»

А потом повернулась лицом к Фениксу и тем же веселым тоном: «Тебе – виллу, чтобы ты мог спокойно работать! А меня – замуж, за своего любимого сыночка! Мне тоже честь! Не тебе одному!»

Феникс молчал, не зная, что отвечать.

А Юлия сорвала с головы покрывало и продолжала весело восклицать: «Я тоже старалась ей угодить! Как и ты. Друзей разогнала. Дома сидела. Туники и тоги шила. И с этим бирюком, из которого слова не выдавишь… Как теперь из тебя… Я этого медведя, который свои мысли и чувства даже от себя самого скрывает, я его так ласково и терпеливо обхаживала, что – представляешь?! – в конце концов от него забеременела. Вот какая я умница!.. Ну что ты на меня уставился, как будто три года не видел?!»

«Я… Неужели три года прошло?.. С тех пор как мы… как мы заключили с тобой договор…» – зашептал Феникс.

«Какой договор?! – воскликнула Юлия, вроде бы по-прежнему весело, но вдруг с уродливой гримасой на лице. – Умер ребеночек! Ты представляешь, какая досада для Ливии?! Какая трагедия для Тиберия! Он так бедный страдал, что уехал воевать в Иллирию… или в Далмацию… или в Паннонию… я всегда путала эти названия… Видно, не суждено. От этих ублюдков если что и родится, то долго не проживет. Боги не позволяют…»

Феникс вздрогнул и отпрянул назад. А Юлия вскочила со стула, выдернула из прически булавки, рассыпала рыжие волосы по плечам и, бросив булавки на пол, встряхивая головой, шагнула к Фениксу, почти вплотную к нему приблизилась и зашептала, уже без гримасы, чуть ли не восторженно: «Вы не пугайтесь, бедные! Я от Агриппы этих детишек столько наплодила, что иногда путаюсь в них ногами. Гай, Луций, Постум – из любого можно сделать наследника! Да, Ливии досада, потому что ей они не родные. Ну, так кто мешает моему отцу усыновить Тиберия? Представляешь, как здорово будет?! Я, как какая-нибудь Клеопатра, стану женой собственного брата! А он себе в любовницы возьмет Випсанию Агриппину!»

Юлия оттолкнула Феникса в сторону и из кабинета решительно направилась в спальню.

И там, в спальне, сев на постель, то оглаживая покрывало, то тыкая в него кулаком, будто проверяя мягкость ложа, зло и обиженно заговорила: «Представляешь, он ведь сохнет по своей Випсании, по своей прежней жене. Дочь бывшего ростовщика ему намного милее, чем какая-то Юлия, дочь какого-то Августа! Славная была парочка – медведь и медведица. Зачем разлучили несчастных зверей?»

Юлия сбросила с себя серую палу и, оставшись в одной тунике, откинулась на ложе.

«У Агриппы на меня тоже не хватало времени, – говорила Юлия. – Но он его как-то выкраивал. И иногда трахал меня. (Юлия именно это грубое солдатское слово употребила.) Да, по-животному. Ну и что?! Меня ведь уже давно в животное превратили… А этот медведь-чистоплюй смотрит на меня, как ты сейчас на меня смотришь!.. Но ты хоть смотришь. А его я теперь вовсе не вижу! Сначала он переживал гибель своего ребеночка, Ливиного долгожданного внучонка! Потом бросился бить германцев, мстя за погибшего братца!.. Ты понимаешь, о чем я?»

Феникс опустился на колени, как и в прошлый раз, взял Юлину руку и принялся целовать; вернее, лишь дотрагивался губами – сначала до тыльной стороны ладони, затем до каждого пальца. Лица Юлии он не видел. И только слышал ее голос.

«Какие опять нежности… Тебе меня жалко?» – удивленно спросил голос.

Феникс покачал головой, но потом, словно испугавшись, несколько раз кивнул утвердительно и продолжал целовать Юлины пальцы.

«А ты не жалей, – зло сказал голос. – Меня никто не жалеет. Чем ты их лучше?»

«Я ждал, когда ты позовешь, – прошептал Феникс и, оставив Юлину руку, уткнулся лицом в покрывало. – Я думал, что, если я тебе вдруг понадоблюсь…»

«А как мне тебя позвать? – насмешливо спросил голос. – Сначала ты писал свою «Медею». Потом получил виллу от Ливии и стал ее отрабатывать: со всеми сошелся, в любой дом заглядывал. Но не ко мне. Понадобился какой-то Юл Антоний, чтобы ты наконец вспомнил и заскочил».

«Зачем?! – воскликнул Феникс, вскакивая с колен. – Зачем ты все это мне говоришь?! При чем тут Ливия и ее вилла?!. Все эти три года я каждый день о тебе думал, все время любил!.. Но ты ведь сама сказала: я должен терпеть. А если вдруг что-то случится…»

Юлия приподнялась на постели.

«Так вот, говорю: случилось, – угрожающе произнесла Юлия. – Слышишь? Случилось!»

«Я не понимаю, чего ты от меня хочешь?! – в отчаянии воскликнул Феникс. – Ты скажи! Мы ведь договорились: если попросишь, я все для тебя сделаю!»

Тут Юлия весело рассмеялась. Она встала с постели, обняла Феникса, прижалась к нему всем телом, поцеловала его – нет, не в губы, а в лоб и потом в оба глаза. И сказала одновременно ласково и насмешливо, как только она умела говорить: «Как ты хорошо сказал: мы ведь договорились… Я? Я ничего от тебя не хочу. Я пришла к тебе, чтобы проверить, не забыл ли о нашем с тобой договоре… Увидела: помнишь…»

Не подняв с ковра сброшенную верхнюю одежду, Юлия в одной серой тунике покинула спальню, прошла через атрий, с распущенными волосами вышла из дома и быстрым шагом направилась по аллее к выходу из усадьбы. Феникс сопровождал ее.

Перед воротами Юлия остановилась и, обернувшись к Фениксу, сказала просто и обыденно, на этот раз никаких противоречивых чувств на лице не изображая: «Ты самый дорогой для меня человек. Сегодня, может быть, еще дороже мне стал…»

– Я в это время как раз подходил к усадьбе, – грустно признался мне Эдий Вардий и озабоченно продолжал: —Я попросил Феникса пересказать все, не опуская ни единой детали. Меня интересовали не только слова Юлии, но и каким тоном они произносились, какое выражение было у нее на лице, как, и опять-таки каким тоном, отвечал ей Феникс, и если молчал, то как молчал. Словно заправский судья я допрашивал своего друга. И он мне довольно охотно рассказывал. Однако в его изложении весь разговор проходил в кабинете и Юлия была все время в верхней одежде, волосы не распускала. И самые главные слова, которые были произнесены в спальне, Феникс от меня поначалу пытался утаить.

Но я слишком давно и слишком хорошо знал своего друга, чтобы не догадаться, что в некоторых деталях он скрытничает. И я тогда поднажал и вытащил из него Юлины слова: «А ты не жалей. Меня никто не жалеет». И даже его собственный отчаянный крик: «Чего ты от меня хочешь?!» – я из него выудил.

Когда под моим нажимом Феникс обо всем мне поведал, он вдруг разъярился и закричал: «Я не мог! Даже если б она напрямую от меня потребовала! Я не мог это сделать на вилле, которую мне подарила Ливия! С ее невесткой! С законной супругой ее сына Тиберия, который так дружески со мной обходился!.. Это ведь низко! Подло!»

«Ты это ей тоже сказал?» – тихо спросил я.

«Конечно же нет! Это я тебе говорю! Будь ты проклят со своими вопросами!» – кричал Феникс.

Я поспешил его успокоить: «Ты правильно поступил, – сказал я. – У тебя не было другого выхода. Тем более на глазах у слуг, некоторые из которых, я подозреваю, за тобой шпионят… И, судя по настроению Юлии, она лишь искушала тебя, проверяла… Ведь сказала же она на прощание, что ты теперь ей стал дороже, чем раньше…»

«Ты тоже так думаешь? – перестав кричать, благодарно стал спрашивать меня Феникс. – Ты это почувствовал? Ты умница, все понимаешь намного лучше и раньше, чем я».

Друга я успокоил. Но сам спокойствия не ощутил. Чем дальше я размышлял и оценивал ситуацию, тем больше у меня возникало подозрений, рождалось какое-то нехорошее предчувствие…

Предчувствие меня не обмануло.

IX. Вот что дальше поведал мне Вардий:

– Феникс рвался поскорее встретиться с Юлией. Но для этого ему был нужен Юл Антоний. А Юл вдруг заболел. Затем дней на десять куда-то исчез из Рима. Потом вернулся, но к Фениксу не наведывался, а когда тот приходил к его дому, привратник ему объявлял, что господин только что вышел и куда – неизвестно.

И вдруг какой-то человек, по виду вольноотпущенник, приходит к Фениксову городскому дому и сообщает привратнику, что Феникса срочно зовет к себе Юл Антоний, и тут же исчезает, хотя вышколенный привратник просит обождать, пока не доложат господину.

Феникс, получив этот вызов, естественно, тотчас устремляется к дому Юла Антония.

Прибегает на место. Дверь, что называется, нараспашку. В прихожей нет никого. В атрии тоже безлюдно. Журчит фонтан, и лишь из кухни время от времени доносятся какие-то хрипы и вскрики. Хрипы, похоже, мужские, а вскрики – вроде бы детские. Такое впечатление, что там кого-то секут.

Феникс идет на кухню. Заглядывает через порог. И видит:

На столе, на котором обычно разделывают мясо и режут овощи, лежит на животе его Госпожа, Юлия. Совсем обнаженная, голым телом на шершавой столешнице. А позади нее в задранной тунике и чуть ли не в походном плаще расположился Юл Антоний. И это он хрипит, а Юлия, когда он начинает хрипеть, мучается лицом, вздрагивает бедрами, дергается грудью и вскрикивает, или пищит, или ноет, точно ребенок…

Все это Эдий Вардий произносил тихо и доверительно, а последние слова – вкрадчивым, каким-то чуть ли не сладеньким шепотком. Но вдруг лицо его исказилось, будто от ужаса, глаза выпучились, что называется, полезли из орбит, и он свои пухлые ручки прижал к лицу, словно испугался, что глаза у него и вправду выскочат.

– Ужас! Ужас! – дважды воскликнул Вардий. Затем, не отнимая рук от лица, попятился и упал на скамейку, будто споткнулся об нее. И словно от этого удара и падения руки его отбросило от лица, они упали на колени, и Гней Эдий еще дважды воскликнул: – Ужасно! Ужасно!

И, глядя на меня выпученным, остановившимся взглядом, заговорил, чередуя короткие, иногда не связанные между собой фразы клочками стихов:

X.

Аттис сходит сума, ему мнится, что рушится крыша;

Выскочил вон и бежать бросился к Диндиму он.

То он кричит: «Уберите огонь!», то: «Не бейте, не бейте!»,

То он вопит, что за ним фурии мчатся толпой…

Потом, через десяток лет, он это напишет… А тогда, сразу после… после этого!., он пришел ко мне и ни слова не сказал. Но выглядел совершенно безумным. Озирался по сторонам и как-то странно взглядывал именно на потолок. А когда я попытался расспросить его о том, что случилось, вдруг крикнул: «Помолчи! И погаси светильники! Дай молча посидеть с тобой!»… Так мы долго сидели друг против друга в полутьме. Но лицо его словно подсвечено было каким-то фиолетовым светом. И на этом лице… Потом он это тоже опишет и вставит:

…так мощный

Низко подрубленный ствол, последнего ждущий удара,

Пасть уж готов, неизвестно куда, но грозит отовсюду.

Так же и Мирры душа от ударов колеблется разных

Зыбко туда и сюда, устойчива лишь на мгновенье…

А потом встал и ушел. И я понял, что за ним ни в коем случае нельзя идти…

– Казалось бы, сколько всего претерпел! – после небольшой паузы продолжил восклицать Вардий. – Уже давно уговорил себя и взрастил свою благожелательную любовь! Но тут не выдержал и совсем спятил. Днем метался вокруг усадьбы, как…У него не нашел. А у Тибулла есть точные строки:

Ныне мечусь, как по ровной земле под мальчишечьей плетью

Неугомонный волчок, пущенный ловкой рукой…

Да, так и метался, не разбирая дороги. Я сам наблюдал издали.

Я не знал, что с ним произошло, не мог понять, что с ним творится и как мне ему помочь… Я выждал несколько дней и ворвался к нему в дом. Но он встретил меня уже не безумным, а каким-то… Не знаю, как описать… Однажды я видел, как трех рабов вели на распятие. Один из них меня поразил своим видом. Он всматривался во встречных людей и как-то странно им улыбался… Вот так и он, когда я вошел, ухмыльнулся мне похожей глуповатой, какой-то будто оскаленной улыбкой и тут же рассказал, как несколько дней назад зашел к Юлу Антонию и увидел… Ну, в общем, описал всю сцену.

Я растерялся. Я многого ожидал от Юлии и тем более от Юла Антония. Но не такого же свинства по отношению к моему несчастному другу!

«Неужели ты теперь не понимаешь?!» – гневно начал я. Но тут же осекся, увидев, что лицо у Феникса скорчилось от боли… Будто его тоже уже разложили и стали вколачивать первый гвоздь, в руку…

«Понимаю, – тихо сказал он. – Все понимаю…Но я горю, Тутик. Падаю и горю. Не в моих силах остановить этот огонь».

Гней Эдий вскочил со скамьи, расставил ноги и, выставив вперед левую руку ладонью вперед, а правой ожесточенно жестикулируя, то поднимая ее, то опуская, то щелкая пальцами, то сжимая в кулак, то указывая на меня перстом, принялся восклицать и декламировать:

– Огонь!.. Он у некоторых поэтов описан. Вот, например, у Вергилия:

…По-прежнему пламя бушует

В жилах ее, и живет в груди сокрытая рана.

Жжет Дидону огонь, по всему, иступленная, бродит

Городу, словно стрелой уязвленная дикая серна…

(на «сокрытой ране» Вардий щелкнул пальцами)… У Тибулла тоже есть нечто похожее… Но Феникс, падая и сгорая, видимо, хорошо изучил и запомнил эти огненные страдания и потом внес в их описание новые краски. Во-первых, он установил, что мучительный огонь является со стороны:

Словно бы кто подложил огня под седые колосья

Или же лист подпалил и сено сухое в сеннице.…

(тут Вардий сжал руку в кулак)… Во-вторых, он подчеркнул, что этот огонь разжигает внутри нас безумие:

Все как огонь смоляной, как пищу для страсти безумной

Воспринимает…

И главное открытие! Он обнаружил, что этот мучительный, безумный огонь мы сами в себе раздуваем:

Царь одризийский меж тем, хоть она удалилась, пылает

К ней; представляет себе и лицо, и движенья, и руки,

Воображает и то, что не видел, – во власти желаний

Сам свой питает огонь!..

(тут Вардий указал на меня пальцем).

Гней Эдий оглянулся на скамью, будто собирался вновь на нее опуститься, но вместо этого метнулся ко мне, схватил меня за обе руки, за запястья, и, заглядывая мне в глаза, зашептал:

– Представляешь?! Через день я увидел его на лошади рядом с Юлом Антонием. Они возвращались с конной прогулки. Не веря своим глазам, я спрятался за деревом. Юл поехал дальше, а Феникс спешился возле своей виллы. Я кинулся к нему: «Как ты можешь?!» А он мне в ответ, ранено улыбнувшись: «Не могу, Тутик. Не могу ее не видеть. Потому что, когда я ее не вижу, меня начинает так жечь, что я на стену лезу. А видеть я ее могу только с Юлом».

«А ревность тебя не жжет?»

И он: «Вот-вот. Чтобы не задохнуться от ревности, мне нужно как можно чаще их видеть. Ведь когда они вместе со мной… Ну, ты понимаешь… По-прежнему как брат с сестрой. Ни разу, ни взглядом, ни жестом… Мне теперь начинает казаться, что все мне привиделось, будто в кошмаре. Что Юла я застал с какой-то другой женщиной, на нее очень похожей, с грязной развратной девкой».

…Наверное, тот раб, которого вели на распятие и который всем улыбался, тоже убеждал себя в том, что все происходящее с ним – лишь видение и кошмар.

Я больше не задавал Фениксу вопросов и при встрече с ним избегал упоминать о Юле и о Юлии.

Прошел почти месяц. И помню, когда мы возвращались с поминального пира, посвященного памяти умершего в том году Горация, и я, дабы почтить тень усопшего, стал восхвалять его изысканную поэзию – на тризне я молчал, там другие Горация славили, – Феникс вдруг резко остановился и гневно воскликнул: «Изысканная – может быть. Но поверхностная! Потому что, прикрывшись «умеренной» и «благожелательной» любовью, он в глубину любви побоялся проникнуть! В эту пропасть решился заглянуть только Катулл. Он потому и умер так рано. И перед смертью написал:

Как, неужели ты веришь, чтоб мог я позорящим словом

Ту оскорбить, что милей жизни и глаз для меня?

Нет, не могу! Если б мог, не любил так проклято и страшно!

Это лучшие в мире стихи!»

Я растерялся. Я уважал Катулла. Но его стихи никогда не казались мне верхом поэтического совершенства.

А Феникс схватил меня за руки – вот так, как я тебя теперь держу – и прямо-таки простонал мне в лицо: «Да – ревность, в которой задыхаешься, как в дыму от пожара… Но я никогда ее так не любил! Так сильно! Да – проклято и страшно! Страшно и проклято! И каким бы чудовищем, каким бы животным она мне ни явилась, она для меня всегда будет богиней! Я ей всегда буду поклоняться! Чудовищу – еще сильнее, чем чистой, сияющей, лучезарной!»…

На него было страшно смотреть, когда он мне шептал-кричал эти слова. Я видел, что ему очень больно.

Вардий отпустил мои руки, отодвинулся от меня и велел:

– Ну ладно, иди. В следующий раз доскажу…

Обернулся и быстро пошел в сторону виллы. Он, который часто так притворно актерствовал во время своих рассказов, теперь, похоже, устыдился тех искренних слез, которые навернулись ему на глаза. А они, я видел, навернулись, непрошеные.

Амория 2

Любовь-ненависть

Следующего раза пришлось ждать долго. Прошла неделя, прошла другая, а Гней Эдий обо мне так и не вспомнил и за мной не прислал.

В начале третьей недели я решил о себе напомнить и стал подолгу прогуливаться по периметру Вардиевой виллы. Меня, конечно же, видел привратник, видели некоторые из слуг, выходившие из ворот по каким-то своим надобностям. Но никто не пригласил меня войти за ограду. А посему на третий день моих прогулок я осмелился сам о себе напомнить.

Привратник сначала объявил мне, что хозяина нет дома. Но когда я уже собирался уходить, окликнул меня по имени и велел подождать. «Хозяин занят. Но давай на всякий случай я ему доложу», – сказал он.

Он вернулся не скоро и сердито объявил мне, что хозяин принимает очень важных гостей. Я извинился и вновь собирался уйти. И снова привратник крикнул мне вслед: «Постой! Хозяин велел обождать!»

Я вернулся и встал возле ворот. А привратник еще сильнее на меня рассердился. «Ну, не здесь же! – свирепо воскликнул он. – Что тебе тут, рыночная площадь?!. Велено ждать в библиотеке!»

Мне открыли калитку, я вошел на территорию усадьбы и направился к дому.

Никто меня не сопровождал. И никто не встретил при входе на виллу. Я чуть помялся в нерешительности перед мраморной лестницей, затем поднялся в прихожую, миновал перистиль и вступил в библиотеку, где и остался стоять, так как сесть не решался.

То и дело из-за портьеры выглядывали слуги, украдкой и все время разные. Пока, наконец, в библиотеку не вкатился шарообразный хозяин, радушный и радостный.

– Мой юный друг! Сам ко мне пожаловал! Какая честь для меня! – восклицал Вардий, вроде бы искренне, но как-то слишком уж оживленно. – А почему заранее не известил? Пришлось заставить тебя ждать. Сам виноват! Тут, понимаешь, приперся один из дуумвиров, денег у меня клянчить. Пока я его выпроводил… Ну что, позавтракаем?.. Я, правда, уже позавтракал с этим хозяином города. Но кто запретил нам завтракать дважды?!. И не думай отказываться! Люди в твоем возрасте всегда хотят есть. И потом – это у нас уже стало традицией. А традицию ни в коем случае не следует нарушать!.. В какой беседке мой юный друг желает, чтобы было накрыто?

…Накрыли не в беседке, а в малом триклинии, ибо оказалось, что на улице пошел дождь.

I. Едва мы возлегли на сигме и нам подали закуски, хозяин с любопытством спросил:

– О чем будем беседовать на этот раз?

Я ответил, что Гней Эдий обещал мне продолжить свой рассказ.

– Продолжить рассказ?.. Я тебе столько всего рассказывал. Ты не напомнишь забывчивому старику, на чем мы с тобой остановились, – попросил Вардий.

Клянусь тебе, он эту реплику великолепно сыграл!.. И вправду у меня возникло подозрение, что он забыл, о чем мне рассказывал три недели назад.

Я кратко напомнил.

Гней Эдий со вниманием меня выслушал, затем несколько раз покачал головой, то ли недоверчиво, то ли неодобрительно, затем грустно вздохнул и объявил:

– Хорошо, я выполню твое желание. Но учти: с этого момента я не отвечаю за полную достоверность своего рассказа. Потому как многие события происходили без моего непосредственного участия, и мне о них приходилось собирать информацию из самых разных источников, часто весьма ненадежных. Надежных источников было немного. И я их тебе вынужден перечислить, чтобы ты мог мне доверять.

В первую очередь – Фабий Максим. Он, как ты помнишь, был уже весьма приближен к Августу и продолжал покровительствовать Фениксу. Дальнейшая судьба поэта Фабия беспокоила не меньше, чем меня, и он, зная о наших дружеских отношениях, снабжал меня предостерегающей информацией иногда через свою нежную жену Марцию, а иногда лично встречаясь со мной. Феникса предупреждать и образумливать в ту пору было, можно смело сказать, бесполезно.

Далее – Секст Помпей. Помнишь, этот молодой человек входил когда-то в число адептов Юлии? Адептов потом распустили. Но этот Помпей поразительным образом был в курсе всех событий, происходивших в августейшем семействе. Я тогда понятия не имел, откуда он черпает свою информацию. Но, несколько раз убедившись в ее достоверности, стал на нее полагаться. С Помпеем мы легко и быстро сошлись. Он был натурой весьма общительной, восхищался Фениксовой поэзией и в обмен на мои воспоминания о юности Феникса и о некоторых его любовных похождениях рассказывал мне много интересного из жизни добродетельной Ливии и ее ближайшего окружения… Само собой разумеется, я рассказывал Сексту только то, что все в Городе знали, а он делился со мной сведениями, которые я иными способами ни за что бы не мог добыть.

Еще были Салан и Цельс. Люди тоже весьма информированные. Салана пригласили воспитателем к Германику, старшему сыну погибшего Друза, а Цельс Альбинован – он был младшим братом Педона Альбинована – Цельс изучал тогда медицину под руководством престарелого Антония Музы… Помнишь, кем был Муза?.. Совершенно верно! Личный врач Августа, следовавший за ним повсюду, так как из-за своих частых и разнообразных заболеваний принцепс без врача не мог обходиться, – вот каким человеком был Муза Антоний!.. Ну, а Цельс у этого Музы слыл любимым учеником… Ты понимаешь, на что я намекаю?

II. Так начал Вардий и продолжал:

– Тиберий на тот год был во второй раз избран консулом. Из Рима он теперь почти не выезжал, но часто из своего дома в Каринах, где обитала его жена Юлия, перебирался жить к Пизону Младшему, своему коллеге по верховной магистратуре, – Гней Кальпурний Пизон был избран вторым консулом. Тиберий якобы следовал обычаю Августа, который некогда также подолгу гостил у своего друга Мецената. Но все прекрасно понимали, что дело тут не в подражании Первому среди равных, а в том, что дочь этого Первого, как говорится, стоит у своего мужа поперек горла.

Юлии это, впрочем, было на руку, и, когда Тиберий гостевал у Пизона, она часто принимала Феникса и Юла в каринском своем доме, а когда муж возвращался домой, встречалась с ними в домах, где жили ее многочисленные кузины, дочери тетки ее Октавии, умершей четыре года назад: две Марцеллы и две Антонии. С этими Марцеллами и с этими Антониями Юлия с некоторых пор установила близкие отношения, приглашала их к себе и наведывалась к ним, особенно привечая овдовевшую Антонию Младшую, бывшую жену Друза, а после нее – Марцеллу Старшую, жену Марка Валерия Барбата, и на третьем месте – Антонию Старшую, жену Луция Домиция Агенобарба, которого в последнее время стал стремительно приближать к себе великий Август. С Марцеллой Младшей, женой Юла Антония, Юлия тоже была подчеркнуто приветлива, но вот именно – подчеркнуто, а Юл Антоний, когда Юлина новая компания являлась к нему в дом, имел обыкновение подшучивать и подсмеиваться над хозяйкой дома, как будто специально для того, чтобы Юлия за нее заступалась и все видели, как Юлия ограждает достоинство его жены и как она с ней мила.

Стало быть, женское в основном окружение – две Антонии и две Марцеллы, неотступная и неизменная Феба, две вольноотпущенницы Ливии, Виргиния и Лелия, которые были направлены в услужение Юлии; и среди этого цветника, как правило, только двое мужчин – Феникс и Юл Антоний. Иногда к компании присоединялся Валерий Барбат, муж Марцеллы Старшей, и крайне редко – Домиций Агенобарб, и то лишь тогда, когда Юлия со спутниками и спутницами являлась в дом его супруги, Антонии Старшей.

III. – К Фениксу Юлия была неизменно доброжелательна, – продолжал Вардий, – радостно его приветствовала, на трапезах предоставляла ему почетное место, оживленно беседовала с ним на различные темы, чаще всего о поэзии или о театральных представлениях, интересуясь его мнением о каждом актере. С Юлом же, наоборот, обращалась небрежно, насмешливо и порой даже резко.

Один раз в доме Марцеллы Старшей, в присутствии Домиция Агенобарба Юлия потребовала, чтобы Феникс прочел им несколько своих любовных элегий. А после того как он выполнил ее требование, со своего ложа перебралась на ложе Феникса – они возлежали за трапезой, – прижалась, обняла и принялась восхвалять его, как она выразилась, прочувственную и проникновенную поэзию…Речь в стихах, чтоб ты знал, шла именно о том, как любовник тайно и хитро проникает в дом своей возлюбленной и что они оба чувствуют, сплетаясь в жадных объятиях.

Во второй раз в доме Юла Антония, по какому-то пустячному поводу затеяв склоку с хозяином дома, Юлия так на него разгневалась, что встала из-за стола и велела Фениксу: «Уходим отсюда! Не могу видеть этого невежу!» И ушла от Антония в сопровождении Феникса, так, чтобы все это видели. И некоторое время шла по улице, опираясь на Фениксову руку, а носилки и Феба следовали за ними на некотором расстоянии… Феникса она вскорости отослала домой. Но этого никто из знакомых уже не видел.

В третий раз – еще чище! Феникс был неожиданно вызван в каринский дом. Он туда прибыл. Но в доме не оказалось ни Юлии, ни Юла, никого из обычной компании. Зато в атрии принимал своих клиентов и вольноотпущенников консул и муж Юлии, Тиберий Клавдий Нерон.

– О Тиберии я забыл сообщить тебе одну немаловажную деталь! – спохватился вдруг Вардий. – Полгода назад, когда Тиберий вернулся из Германии и на колеснице с овацией въезжал в Город, мы с Фениксом приветствовали его на Священной дороге. И он, представь себе, разглядел нас в толпе и Фениксу даже помахал рукой! Но через некоторое время вдруг начал хмуриться при виде его, а потом и вовсе перестал отвечать на приветствия Феникса, будто его не видел… Так вот, – продолжал Гней Эдий, – можешь себе представить каменное выражение лица консула, когда номенклатор теперь доложил о появлении Феникса!..

А вскоре после этого случая по городу стали распространяться игривые стишки, в которых описывалось, как любовник пришел на назначенное ему свидание и вместо возлюбленной встретил в дверях ее разгневанного мужа… Стишки были пошлые и бездарные – Феникс такие никогда бы не смог написать, даже если б очень старался. Но жадная до сплетен толпа в качестве поэзии, как известно, не разбирается. А эту стихотворную пошлятину сопровождала уверенная молва, что это, дескать, новая любовная элегия знаменитого Пелигна, очередное его горестное излияние.

IV. – Ливии, разумеется, доложили, – продолжал свой рассказ Вардий, – и к тому времени, подозреваю, уже несколько раз докладывали. Ведь Ливины вольноотпущенницы, Виргиния и Лелия, как некоторые подозревали, специально были направлены к Юлии, чтобы следить за каждым ее шагом. Да и любая из Юлиных кузин, какая-нибудь Марцелла или Антония, подвергнутая Ливиному допросу, запросто могла показать, что да, часто встречаются, Юлия особо его выделяет, много разговаривают, иногда шушукаются, порой отдаляются от компании.

Ливия решила переговорить с Юлией. И такой разговор состоялся. Беседовали наедине, без свидетелей. Но на публику вышли ничуть не рассерженные и даже не взволнованные: Ливия, жена принцепса, выглядела, как мне описали, царственно-умиротворенной, а Юлия, жена первого консула, – приветливо-насмешливой.

Ливия, полагаю, считала, что добилась искомого результата. На некоторое время встречи Феникса с Юлией совершенно прекратились. Юл перестал собирать компании у себя дома, к Фениксу не заглядывал и к себе не приглашал, а если иногда наведывался в каринский дом, то лишь тогда, когда в доме находился консул Тиберий, с которым он, Юл, консуляр, обсуждал исключительно государственные дела, и в первую очередь схему разделения Рима на округа и кварталы, – Август тогда потребовал такое разделение, в сенате была создана специальная комиссия, и Юл был назначен первым помощником председателя, второго консула Гнея Кальпурния Пизона.

Через две недели Август покинул Город и отправился с инспекционной поездкой в Цизальпинскую Галлию.

А в начале мая Тиберий, утомленный многочисленными делами, решил отдохнуть и отплыл на Сардинию, на виллу к Юлию Флору, с которым когда-то успешно соратничал в Армении и с тех пор неизменно поддерживал близкие отношения – дружеские, можно было бы сказать, если бы речь не шла о Тиберии, у которого настоящих друзей никогда не было.

Пизон был оставлен управлять Римом.

Тут-то все и случилось.

V. Юлия написала письмо своему отцу.

Письмо было длинным. Я кратко перескажу тебе его содержание. В письме говорилось, что Тиберий Клавдий Нерон уже давно не исполняет своих супружеских обязанностей, ложа с женой не делит и целыми неделями не ночует дома; что он, как говорится, на стороне предается грязному разврату, имея не только любовниц – среди них некоторых замужних матрон, – но и нескольких мальчиков из знатных семейств; что он, Тиберий, дабы скрыть свое преступное поведение, вернувшись домой после грязных своих похождений, устраивает жене оскорбительные для нее скандалы, обвиняя в прелюбодейной связи с человеком, совершенно невиновным в том, в чем его обвиняют; что, наконец, пресытившись своими римскими любовницами и любовниками, он, Тиберий Нерон, в данный момент, воспользовавшись отсутствием Августа, забросил свои важные консульские дела и отправился на Сардинию якобы отдыхать, а на самом деле для того, чтобы прелюбодействовать там со своей бывшей женой Випсанией Агриппиной, а ныне законной супругой добродетельного Азиния Галла, сына прославленного полководца и государственного деятеля Гая Азиния Поллиона. В конце письма содержалась просьба к великому Августу привести в действие закон о прелюбодеяниях, вступивший в силу в консульство Гая Фурния и Гая Юния Силана.

Письмо было хитро состряпано. Написано оно было от имени Юлии, но не ее почерком. Печати приложено не было. Имена любовниц и любовников Тиберия не назывались. Не было названо и имя человека «совершенно невиновного», в связи с которым Тиберий якобы обвинял Юлию. Было учтено, что консул Тиберий отправился на Сардинию, не испросив предварительно разрешения у Августа. Был даже добавлен пассаж, что на Сардинии из-за ее неблагоприятного климата никто из состоятельных и следящих за своим здоровьем людей никогда не отдыхает, а тем более – в мае. Был точно указан год вступления в силу закона о прелюбодеяниях («в консульство Фурния и Силана»), что женщины никогда не делают. И наконец, хотя все послание дышало упреком в адрес отца за то, что он свою единственную дочь выдал замуж за такого бесчестного человека, сам этот упрек в письме нигде не был сформулирован.

Письмо было отправлено Августу с одним из его доверенных письмоносцев, которые чуть ли не каждый день курсировали между Римом и Цизальпинской Галлией, причем этому письмоносцу вручила послание не сама Юлия, а Феба. Отправленное письмо было набело переписано на пергамент, но в спальне у Юлии некоторое время на видном месте лежали незапечатанные восковые дощечки с черновым текстом.

Понятен расчет?.. Подскажу: приставленные к Юлии Ливины прислужницы, Виргиния и Лелия, могли ознакомиться с Юлиным письмом еще до того, как оно дойдет до Августа, и, ясное дело, срочно пересказать его содержание Хозяйке Рима. Но вот незадача: почти одновременно с Ливией о письме стало известно еще нескольким людям: консулу Гнею Пизону, Фабию Максиму и двум другим сенаторам, один из которых был приближен к Гаю Цезарю, враждебен к Тиберию и на редкость болтлив. Так что в скором времени о письме Юлии к Августу заговорили в широких кругах и не только в высших сферах.

Полагаю, что эту утечку информации специально подстроили, но так, чтобы подозрение пало на Виргинию и Лелию: дескать, пока летели к Хозяйке, не утерпели и выронили из клювика.

Повторяю, все было хитро устроено.

Эдий Вардий подмигнул мне и продолжал:

– Ну а что Ливия? Ливия, эта умнейшая из женщин, как и всегда, оказалась на высоте. О ее действиях я могу лишь догадываться, но, судя по некоторым косвенным данным, она вела себя приблизительно так:

Она сразу же поняла, что не Юлия, вернее, не одна она является автором злосчастного послания, что за этим поступком скрываются некие враждебные силы, стремящиеся опорочить в глазах Августа ее сына, и что эти злоумышленники в первую очередь рассчитывают на ее, Ливии, скоропалительные и необдуманные действия.

Не думаю, что Ливии сразу же удалось заподозрить Юла Антония, но почти не сомневаюсь в том, что бедного Феникса она сразу же вычеркнула из списка подозреваемых – уж слишком он был на поверхности и в самом письме, и в упорно распространяемых слухах о том, что, дескать, домогается Юлии и та его привечает; не мог он быть соавтором и тем более инициатором злобного пасквиля.

Ливия все это сообразила и в срочном порядке вызвала Тиберия в Рим. Но, как я догадываюсь, не сообщила ему о письме. И – оцени предусмотрительность этой великой женщины! – покинула Рим и отправилась встречать сына в Остию, дабы он въехал в Город уже подготовленный матерью и с выработанной линией поведения.

Едва корабль с Тиберием прибыл в порт, Ливия в одиночестве поднялась на его борт и выпроводила с судна всех спутников сына и всю судовую команду. Беседовали с глазу на глаз не менее часа. И хотя, повторяю, не было ни одного свидетеля, я прямо-таки слышу, о чем они говорили, и вижу их лица: ласковое и властное лицо Ливии – она умела сочетать в себе эти два несочетаемых качества и обычно чем ласковее разговаривала с человеком, тем требовательнее на него воздействовала – и сначала ошеломленное, затем раненое, а после разгневанное лицо Тиберия – он редко когда позволял себе выражать подобные чувства, но тут, думаю, не сдержался и дал волю. Его, Тиберия Клавдия Нерона, триумфатора и консула, собственная жена, ради которой он расстался с любимой женщиной, Випсанией Агриппиной, и с которой уже четыре года мучился, брезгуя собственным домом, эта еще и подлая женщина теперь подвергает его новым унижениям, облыжно очерняя его в глазах великого принцепса, перед лицом римского народа! Да есть ли предел мерзости человеческой?! И до каких пор он, Тиберий, должен терпеть эти выходки?!. Думаю, не выдержал, взорвался и нечто подобное высказал матери. То есть повел себя именно так, как рассчитывали составители письма…

А Ливия ему отвечала: да, мудрый и терпеливый мой сын, ты ни в чем не виноват перед Юлией. Разврату, я знаю, ты не предавался, упреков своей своенравной жене не чинил, с Випсанией ни разу не виделся. И гнев твой, который ты сейчас испытываешь, справедлив и естественен. Тебя оболгали. Тебя, прославленного воина и добросовестного консула, преданного и старательного соратника великого Августа, захотели унизить, подлой клеветой покусившись на твое достоинство и на твою природную добродетель. Ни перед Юлией, ни передо мной, твоей матерью, ни перед подчиненными тебе согражданами ты, конечно же, не виноват. Но перед Августом… Перед ним, нашим благодетелем и великим правителем, ты провинился, сам того не желая. Ведь он доверил тебе Юлию, свою единственную дочь. Он вручил тебе это самое дорогое и самое болезненное свое достояние. Он сделал тебя полномочным проконсулом этой многотрудной и взрывоопасной провинции. Из всех наидостойнейших римлян именно тебя он избрал в качестве гаранта спокойствия, учредителя порядка, полномочного охранника добродетели и благопристойности в лоне того, что для него, Августа, представляет, я знаю, наивысшую ценность – в лоне его великой Семьи! А ты, выходит, с ответственнейшей задачей не справился, высочайшего доверия не оправдал, первейшего долга своего не исполнил. Какое тут спокойствие, когда сама Юлия или, что еще хуже, кто-то от ее имени шлет принцепсу обвинительное письмо? Какой может быть порядок, когда в этом письме жена клевещет на мужа и обвиняет его в грязном разврате? О какой добродетели и благопристойности может идти речь, когда грязный пасквиль, еще не дойдя до Августа, попадает в руки нескольких посторонних людей, а римский консул, муж и блюститель семейного благочиния, в это время находится в самовольной отлучке вдали от Рима, на Сардинии, по соседству со своей бывшей женой, а ныне замужней матроной Випсанией Агриппиной?!

Слышу, как некоторое время Тиберий продолжает гневаться, протестовать и, не исключаю, даже угрожает развестись с Юлией. Но в конце концов берет себя в руки и спрашивает: «Ну, так что мне делать, по-твоему?»

А Ливия ему отвечает: «Враги твои явно рассчитывают, что, узнав о письме, ты разгневаешься и что-то начнешь делать. Стало быть, ничего тебе делать не надо».

Тиберий, наверно, не понял и переспрашивает: «Что значит – ничего не делать?.. А когда Август вернется?»

«Когда Август вернется, я первая с ним переговорю», – отвечает мудрая Ливия. – А ты… Делай вид, как будто мухи вокруг летают, а ты лишь слегка морщишься и встряхиваешь головой, потому что мух этих все равно не прихлопнешь, а попусту размахивать руками неприлично для уважающего себя человека»… Эту фразу Ливия почти наверняка произнесла.

Ибо, вернувшись в Рим, Тиберий, как ни в чем не бывало, появлялся на людях, всем с достоинством и приветливо улыбался и лишь иногда чуть морщил лицо, как будто ему досаждала невидимая назойливая мушка…В жаркую и безветренную погоду их много иногда появляется в районе Бычьего рынка.

Из своего дома в Каринах Тиберий никуда не отлучался. С Юлией, как мне удалось узнать, был дружелюбен и обходителен. Устроил у себя два званых обеда. На первый, среди прочих гостей, были приглашены Гней Пизон и Патеркул Старший, на второй – Гай Антистий и Децим Лелий. В обеих трапезах Юлия приняла участие в качестве хозяйки дома, руководя слугами и описывая особенности подаваемых блюд.

Слухи о письме затихли. Все ждали возвращения Августа.

VI. Августа ожидали на четвертый день после июньских Карналий. Но он, как он это нередко делал, въехал в город ночью с четвертого на третий день до июньских нон, то есть более чем за сутки до того времени, которое было объявлено. И въехал не по Фламиниевой, а по Соляной дороге. Так что никто его не встречал и не мог встретить. Однако у Соляных ворот стояли крытые носилки, в которых принцепса поджидала добродетельная Ливия. Муж присоединился к жене, и о чем они разговаривали по пути до Палатина, известно разве что Тривии, Фебе-Диане-Гекате.

На следующее утро толпа сенаторов и высших магистратов спозаранку явилась к Белому дому… Так у нас, в Риме, иногда называли новый дом Августа и Ливии. И вот почему. Я, кажется, уже рассказывал тебе, что Август, когда он еще не был Августом, купил себе на Палатине дом Гортензия и в нем поселился. Но дом этот был разрушен пожаром, и на его месте под руководством Агриппы и с помощью архитектора Витрувия был отстроен новый дом, не меньших размеров. По требованию Августа внешне он почти ничем не отличался от обычных римских больших домов. Но внутри некоторые залы первого этажа были облицованы нашим, северноиталийским мрамором, по сравнению с греческими мраморами, которые обычно использовались, поражавшим своей белизной. И люди, сподобившиеся побывать внутри, не могли не обратить внимание на эту бросавшуюся в глаза мраморную белизну и стали называть этот вновь отстроенный дом Белым, хотя, повторяю, внешне он выглядел ничуть не белее, чем остальные городские дома… Так, стало быть, утром следующего дня сенаторы и магистраты явились приветствовать вернувшегося из поездки принцепса и пожизненного трибуна. Но Август из этой толпы принял лишь двух консулов. И каждого в отдельности. Сначала во внутренние покои был допущен Тиберий, с которым Август беседовал не менее получаса. Затем к принцепсу был вызван Гней Пизон, и с ним беседа продолжалась раза в два короче. А после толпе было предложено оставить свои приветственные записи на табличках и передать их секретарю – не Полу, а юному Таллу, который недавно был поставлен на секретарскую работу. Сенаторам же было объявлено, что через час состоится экстренное заседание сената, но не в библиотеке Белого дома, как обычно, а в храме Согласия на Форуме.

На этом заседании, терпеливо выслушав многочисленные приветствия и поздравления по случаю своего возвращения, Август объявил, что консулами на будущий год он предлагает избрать Гая Антистия и Децима Лелия, нынешнему же консулу, Тиберию Клавдию Нерону, по истечении срока его полномочий, он, принцепс, намерен предоставить трибунскую власть сроком на пять лет и просит сенат поддержать это его решение.

Тотчас усердно и радостно поддержали со всех сторон и много хвалебных слов наговорили в адрес Тиберия.

Проведя заседание сената, Август отправился к себе домой и больше никого не принимал и ни с кем не виделся, даже Ливию попросив не тревожить его и дать отоспаться с дороги.

На следующий день приветствовать Августа явились родственники и ближайшие соратники, из тех, кого называли «друзьями первых кругов». Из родственников принцепс в первую очередь принял усыновленных им Гая и Луция Цезаря. Затем – Антонию Младшую, вдову Друза, во время свидания с которой велел послать за восьмилетним Германиком, по которому, дескать, сильно соскучился. Затем принял у себя Антонию Старшую и ее мужа Луция Домиция Агенобарба. Затем пригласил – представь себе! – Марцеллу Младшую и Юла Антония, которых встретил на пороге своего кабинета и по окончании беседы проводил до середины атриума.

Тут Юлия, с раннего утра дожидавшаяся встречи с отцом, шагнула к нему и пыталась заговорить. Но Август, укоризненно на нее глянув, холодно объявил, что родственники, мол, пусть подождут, а он пока поговорит со своими друзьями, которых негоже заставлять долго ждать. И увел с собой Фабия Павла Максима, с которым беседовал не менее часа. Затем в таблинум были приглашены одновременно Валерий Мессала и Гай Азиний Поллион. После них – Публий Квинтилий Вар… Для Юлии в этот день времени так и не нашлось.

На следующий день Юлия вновь безрезультатно прождала в приемной. А Август сначала долго беседовал с Гаем Антистием и Децимом Лелием, будущими консулами, а затем с несколькими провинциальными наместниками, вызванными в Рим для отчета.

Юлия больше не пыталась поговорить с отцом, но двум его помощникам, вольноотпущенникам Ликину и Келаду заявила, что если отец захочет встретиться со своей дочерью, то пусть ее вызовут.

Не вызвали.

А в пятый день до июньских ид в Риме справляли Весталии. Юлия была в многочисленной свите, которая окружала ее отца – верховного главу беспорочных весталок. И тут Август во время вознесения молитвы сам подошел к дочери и в присутствии множества людей громко и отчетливо произнес: «В мире много грязи и зависти. И столько желающих очернить добродетельных, чистых испачкать. Нам, Юлиям, надо быть особенно бдительным, особенно чистоплотным, чтобы не давать нашим врагам ни малейшего повода нас злословить. Надеюсь, ты это сама хорошо понимаешь. Но сегодня такой день. И я, великий понтифик, считаю своим долгом тебе об этом напомнить».

Юлия, как мне рассказывали, – сам я, понятное дело, был далеко от августейшего семейства, – Юлия слушала отца, радостно, чуть ли не с восхищением глядя ему в глаза. А когда он кончил свое напутствие, хотела что-то сказать, но Август приложил палец к губам и прошептал: «Не будем мешать песнопениям. Я уже сказал все, что хотел. Главное, чтобы ты услышала».

И отошел к Ливии, обнял ее за плечи и поднял голову к небесам, закрыв глаза и прислушиваясь к гимну, который воспевал хор весталок.

А вечером Фабий Максим устроил званый обед по случаю возвращения из Африки Луция Пассиена Руфа, своего друга и соратника, сына знаменитого оратора Гая Саллюстия Пассиена Криспа. Феникс был туда приглашен, и я – вместе с ним, ибо Фабий, не только выдающийся по своим ораторским и государственным способностям, но также очень чуткий и внимательный человек, знал, что мы с Пелигном неразлучны и радуемся, когда нас вместе зовут.

Обед, как и всегда у Фабия, прошел вкусно, весело и остроумно. Так что даже Феникс, в последнее время мрачновато-задумчивый, ближе к десерту оживился и сам вызвался – никто его к этому не понуждал – прочесть одну из своих застольных элегий, выдав ее, правда, за малоизвестную оду Катулла.

И вот, когда гости стали уже расходиться – мы уходили последними, так как хозяин дома нас все время удерживал, – Фабий, провожая нас к выходу, в прихожей посоветовал Фениксу: «Ты сейчас сразу иди домой и постарайся хорошенько выспаться».

Феникс удивился такому совету и спросил: «А что, я выгляжу пьяным? Но я сегодня почти ничего не пил». «Я видел, – улыбнулся Максим. – Да я бы и не дал тебе много пить».

«Почему?» – в один голос спросили мы с Фениксом. «Потому что завтра у нашего друга будет очень ответственный день», – обращаясь ко мне, ответил Фабий.

«Завтра? У меня? Ответственный?!» – еще сильнее удивился Феникс. А Фабий Максим положил ему руку на плечо и сообщил так коротко и просто, как желают спокойной ночи: «Завтра в пять часов тебя ждет у себя Август».

Мы онемели от этой новости. Я первым оправился от изумления И спросил: «Ты шутишь?»

Фабий, до этого улыбчивый, сурово на меня глянул и ответил: «Такими вещами не шутят. За час до полудня. В Белом доме. Ни в коем случае не опаздывать».

Тут и Феникс, наконец, обрел дар речи и, вцепившись в Максима – он буквально обеими руками вцепился ему в тунику, словно потерял равновесие и боялся упасть, – вцепившись в Фабия Максима, Феникс принялся осыпать его быстрыми вопросами: мол, откуда Фабию известно? по какому поводу? о чем пойдет речь? Максим же некоторое время молчал и пытался оторвать от своей туники руки Феникса. А когда ему это удалось, с виноватым видом ответил: «Меня попросили передать. Я передал. И больше ничего не могу тебе сообщить».

Тут Фабий принялся дружески, но настойчиво выталкивать Феникса за порог. А когда мы уже были на улице, вдруг вышел следом за нами и, подойдя к Фениксу, шепнул ему на ухо, но так, что и я расслышал: «Только не ври ему. Ему врать бесполезно. О чем бы ни спросил, говори правду».

Хорошенько выспаться! Легко сказать!.. Мы до утра не сомкнули глаз в римском доме Феникса и обсуждали неожиданное приглашение, рассматривали различные варианты, пытались предусмотреть возможные вопросы, заранее подготовить приемлемые ответы… Помню, что под утро, вконец истощенный этим умственным напряжением, я рассердился и воскликнул: «А что ты так нервничаешь?! Ты что, кого-нибудь ограбил или убил?»

Феникс удивленно на меня посмотрел и ответил: «При чем здесь это? Он – ее отец».

Это «ее отец» меня еще больше раззадорило. «Да! Отец! – продолжал восклицать я. – Но чем, скажи на милость, ты перед ним провинился?! С тех пор как она замужем за Тиберием, ты пальцем к ней не притронулся! Что бы там про тебя ни болтали – Капитон или кто там наушничает? – ты ведь знаешь, что ты невиновен. Ты чист и перед ее мужем, и перед ее отцом! А то, что было много лет назад, когда она еще не была замужем…»

Феникс прервал мои восклицания, наклонившись ко мне и шепнув на ухо: «Не кричи, Тутик. Повторяю: он – ее отец. И, значит, через несколько часов мне предстоит встреча… с богом… Как тут можно не волноваться?»

Так и сказал – «встреча с богом».

Гней Эдий снова подмигнул мне, но продолжал серьезно и, как мне показалось, с грустью в голосе:

VII. – Я с Августом никогда не беседовал, но много раз наблюдал его со стороны. Более того, я всегда им интересовался и всех, кто с ним лично общался, старался расспросить об их впечатлении. Самых разных людей: и тех, которые боготворили его, и тех, которые его боялись и не любили. По крайней мере, с некоторых пор я стал коллекционировать эти мнения о нашем великом принцепсе. И так тебе скажу, мой юный друг: богом он пока, слава Юпитеру, не стал, хотя, принимая во внимание его преклонные года и заметное ухудшение здоровья… Нет, прочь грустные мысли!.. Я лишь хочу тебе объяснить, тебе, который никогда не видел этого человека и, боюсь, никогда не увидит его среди смертных людей – я хочу, чтобы ты знал, что он, пожалуй, с самого своего рождения был если не богом, то…как бы это точнее выразить? …более чем человеком и весьма непохожим на обычных людей, которые нас окружают и к числу которых мы сами принадлежим.

Вот, если угодно, мои наблюдения. Мне доводилось встречать нескольких действительно великих людей. К ним приближаясь, я всегда чувствовал их величие, потому что этим величием они были исполнены, они его излучали, они его нередко специально подчеркивали своими позами, жестами, своей манерой общения с людьми. А в Августе этого преднамеренного величия не было. Вместо него была некая естественная и обезоруживающая простота, за которой, однако, чем ближе ты эту простоту на себе ощущал, угадывалась, выступала и охватывала тебя некая тайна, возвышенная и, я бы сказал, неземная. И это простое и таинственное величие, в отличие от напыщенной земной величавости, не требовало ни поз, ни жестов, ни тона… Он, как мне рассказывали, голый и больной, лежащий в ванне, сохранял в себе эту тайну, к которой неловко и боязно было приблизиться… Простой и естественный, как солнце или как море, – так про него однажды выразился его лечащий врач, Антоний Муза.

Уважающий себя правитель должен быть труднодоступен для других людей. Для этого он окружает себя ликторами, телохранителями, свитой и секретарями. Август тоже был ими часто окружен. Но чувствовалось, что они в нем нуждаются, а не он – в них; что для них он еще менее доступен, чем для прохожих на улице, для клиентов и просителей у него в прихожей, от которых они, его приближенные, его отделяют. Фабий Максим, который иногда позволял себе быть со мной откровенным, как-то признался, что он, Фабий, завидует простым людям, которые, чтобы попасть к Августу, должны пробиться через кордон толпящихся возле него людей или днями дожидаться в прихожей, потому как они, пробившись и дождавшись, чувствуют себя вправе к нему обратиться и заговорить с ним, а он, Максим, которому разрешено в любой момент войти к нему в кабинет, этого права в себе никогда не ощущает и, когда остается наедине с Августом, ему порой особенно кажется, что тот от него, как никогда, далек и для него недоступен. Иногда, говорил Фабий, возникает ощущение, что он будто окутан холодным воздухом, и воздух этот упирается тебе в грудь и тебя отталкивает, а он, Август, улыбается и кивает тебе из-за этого холода, которым он окружен.

Иль вот еще. У властных и величественных людей часто бывает особый пронзительный взгляд. Некоторые из них наделены им от природы, другие в себе специально вырабатывают. У Августа такого взгляда, как мне рассказывали, никогда не было. Когда он смотрел тебе прямо в глаза, взгляд его был очень внимательным, но мягким и как бы слегка виноватым, ибо он… нет, не пронизывал и не выворачивал тебя наизнанку, а будто еще до того, как взглянул на тебя, знал уже почти все о тебе. И взглядом своим делал тебя еще более прозрачным. И сам ты ему открывался, перед ним распахивался… Однажды во время какого-то праздника он проходил мимо, и взгляд его, скользнув по мне, вдруг на мне задержался. И тотчас у меня возникло ощущение, что я стою перед ним совершенно голый и он читает мои мысли, рассматривает мои чувства, разглядывает мое прошлое и заглядывает в мое будущее, которого я сам не ведаю. И он словно услышал и понял мое смущение. И быстро отвел от меня взгляд. Но перед этим мягко и чуть виновато мне улыбнулся: мол, прости, случайно в тебя заглянул, больше не буду, живи себе в мире…

И еще:

В нем постоянно чувствовалась… как бы это точнее назвать?., в нем все чувствовали, и друзья, и, особенно, враги, некую неотвратимость. Глядя на этого чуть рыжеватого, худощавого, безмятежно спокойного и приветливо мягкого человека, ты в глубине души ощущал, что этот господин обладает несокрушимым терпением и сокрушительной настойчивостью, и если он чего-то захочет добиться, то добьется непременно, неотвратимо, и если против этого будут сами боги, то он достигнет своего, как Гомер говорит, «богам вопреки»! Но боги, судя по всему, никогда не пойдут против его желания, потому что этот бриллиант им по душе… Кстати, с бриллиантом Августа однажды сравнил Азиний Поллион. Он сказал: «Когда в лавке у ювелира мы смотрим на лежащий в замшевой коробочке бриллиант, он кажется нам очень хрупким. А ведь мы знаем, что нет на свете ничего тверже алмаза… Таков и наш Август».

Добавь к этому удивительную, я бы сказал, сверхъестественную способность притягивать к себе нужных ему людей. Так он на всю жизнь привязал к себе Агриппу и Мецената. Так он бывших врагов своих, Валерия Мессалу, Азиния Поллиона, Мунация Планка, привлек на свою сторону и сделал «друзьями», хотя первый и второй не то чтобы бежали от его «дружбы», но по любому поводу подчеркивали свою самостоятельность и независимость, а третьего, Луция Планка, вообще считали во главе оппозиции Августу. Но именно Планк провозгласил Октавиана Августом, Мессала упросил его принять на себя титул Отца Отечества. И делали они это вовсе не из страха. А потому… Потому что, когда Август словно занавешивал свою небесную тайну, когда вместо царственного холода начинал излучать чуткое, предупредительное тепло, когда, бережно заглянув к тебе в душу, отыскивал там нужные ему струны и эти твои струны ласково и незаметно для тебя настраивал в лад со своими желаниями и заставлял их звучать в унисон со своими словами и мыслями, – противостоять обаянию этого человека никто не мог!.. Его не любили и даже ненавидели только те, кого он к себе не привлекал. И, как я догадываюсь, за то не любили и ненавидели, что побрезговал и не привлек.

Эдий Вардий несколько раз задумчиво кивнул головой. И, оживившись, светлея лицом, все более увлекаясь, продолжал рассказ:

VIII. – А вот что было на следующее утро. Феникс при полном параде явился к правому входу Белого дома. Как его встретили и провели во внутренние покои, он мне не рассказывал, так как не помнил себя от волнения.

А в себя пришел, когда его усадили на стул в одном из маленьких помещений, похожем на комнатку перед кабинетом, в которой располагается секретарь. В этой комнатенке, однако, не было ни секретаря, ни свитков, ни приспособлений для письма. На маленьком столике стояло что-то накрытое салфеткой. И два стула. На один из них усадили Феникса. А на другой опустился одетый в простую тунику человек среднего роста, тихо и незаметно появившийся из соседнего помещения.

Некоторое время человек этот с приветливым интересом разглядывал Феникса, а тот, приходя в себя и стараясь унять волнение, рассматривал сначала домотканую тунику, а затем грубые сандалии появившегося…Феникс потом божился, что принял его за секретаря или за номенклатора, которому поручено внимательно изучить и, может быть, расспросить посетителя, прежде чем доложить о нем господину.

И вот этот «секретарь» вдруг улыбается и говорит: «Я вижу, тебе нравится моя туника. Ее мне сшила моя дочь Юлия».

Тут, дескать, Феникс стал догадываться, что перед ним – сам Август и встреча с богом уже началась.

«А эти сандалии мне, как умел, скроил Гай Цезарь, мой старший внук. Они мне немного жмут у большого пальца… Вот тут…» – Властитель мира выставил вперед ногу чтобы она была хорошо видна Фениксу, нагнулся и пальцем указал, где именно ему жмет сандалия.

«Властитель мира» – это я сейчас выразился. А бедный Феникс, хотя и начал догадываться, кто перед ним, никак не мог поверить, что перед ним действительно Август, ибо, как он мне потом объяснял, одно дело – мысленно допустить, и совершенно другое – чувственно убедиться. Этот скромно одетый, простовато приветливый, тихоголосый человек совершенно не соответствовал тому представлению об Августе, которое сложилось в душе моего друга. Он даже внешне весьма отдаленно походил на того Августа, которого Феникс привык видеть возле храмов, в театре и на форуме. Во-первых, он был заметно ниже его ростом. Во-вторых, моложе, – принцепсу в ту пору было… дай-ка сосчитать… да, было ему пятьдесят шесть лет, а этот выглядел моложе пятидесяти. В-третьих, лицо у него было какое-то женственное и мягкое, а не строгое и мужественное, как у того Августа, который выступал перед народом с ростральной трибуны. Наконец, сама обстановка, эта комнатушка, первые слова, к нему обращенные.

«А твои дети шьют для тебя одежду?» – спросил человек, которого Феникс никак не мог принять за Августа.

«Нет», – ответил мой друг.

«А почему ты их не учишь?» – последовал вопрос.

«Я давно развелся с женой. И наша дочка со мной не живет», – быстро ответил Феникс, не задумываясь над тем, что говорит.

«А сколько лет твоей дочери?»

Тут Фениксу пришлось-таки задуматься, потому что он никак не мог вспомнить, сколько же лет его ребенку. Он вспомнил лишь – и то не сразу – что дочь его зовут Публией.

А собеседник, заметив его замешательство, улыбнулся и сказал: «Ладно. Не мучайся… Между прочим, если ты меня спросишь, сколько лет моей Юлии, мне тоже придется подсчитывать».

«Юлии тридцать один год», – тут же пронеслось в голове Феникса, но он вовремя удержался, чтобы не произнести это вслух. И с опаской покосился на собеседника, ибо ему показалось, что тот прочел его мысли.

«А почему ты развелся с женой?» – последовал участливый вопрос.

«Мы с ней совершенно разные люди», – ответил Феникс первое, что пришло на ум.

«Это плохо, – несколько огорченно заметил собеседник. – Люди, которые живут вместе, обязательно должны друг другу соответствовать».

«Поэтому и развелись», – с облегчением сказал Феникс и с благодарностью посмотрел на собеседника.

Хозяин вздохнул и снял салфетку с того, что стояло на столике. А там стояло серебряное блюдо, в котором лежали какие-то пухлые пирожки. Держа в руке салфетку и ласково разглядывая блюдо – он именно ласково на блюдо смотрел, – собеседник спросил как бы между прочим: «А почему еще раз не женился?»

«А зачем? – живо и беспечно откликнулся Феникс; он сам мне потом рассказывал, что именно такой была его реакция. – Я уже дважды был женат. И дважды неудачно».

«Как это зачем!» — Хозяин от удивления даже выронил салфетку. Он, впрочем, тут же нагнулся, быстро и гибко, как молодой человек, поднял с пола салфетку, отряхнул ее, положил на стол, бережно разгладил, аккуратно стал складывать, сначала пополам, потом вчетверо. И пока разглаживал и складывал, говорил Фениксу так, как школьный учитель иногда говорит – заученно и с некоторой усталостью в тоне: «Рим когда-то был лишь горсткой мужчин. Но когда мы взяли себе жен и стали рожать от них детей, мы превзошли весь мир не только своей силой, но и числом. Мы должны помнить об этом и, как факел, передавать нашу римскую породу по беспрерывной линии наследников. Ведь именно с этой целью наш Создатель, первый и величайший из богов, разделил людей на два пола, мужской и женский, и вложил в оба пола любовь и желания плоти. Не для праздного удовольствия, а для того, чтобы союз мужчины и женщины приносил великие плоды – смертную жизнь превращал в бессмертную. И если ты в этом превращении не участвуешь, ты не только нарушаешь закон, который римский народ принял в мое шестое консульство. Ты противишься закону божественному. И… не хочу тебя обижать… но некоторые люди могут про тебя подумать, что ты не мужчина и не римлянин, а какой-то… мотылек… или кузнечик».

Тут, по словам Феникса, он не только мысленно, но, наконец, и чувственно осознал, с кем он сидит и по какому поводу его вызвали-пригласили. «Шестое консульство», «кузнечик» и «мотылек» сделали свое дело.

Тем более когда Август, закончив складывать салфетку, удивленно посмотрел на Феникса и с некоторой обидой в голосе спросил: «Разве мы со своей стороны не постарались тебе помочь? Разве у тебя теперь нет просторной виллы со всем необходимым для того, чтобы обзавестись семейством и начать хозяйствовать?»

Тут, по признанию Феникса, множество разных мыслей забегало и закрутилось у него в голове. Но наружу от вновь подступившего волнения выскочило лишь: «Да, конечно… Спасибо… Большое спасибо… Конечно».

Август едва заметно улыбнулся краешками тонких губ и деликатно переменил тему.

«Вот, рекомендую, – сказал он, глядя на блюдо. – Крайне полезная закуска. Врачи утверждают, что эти пирожки уничтожают в нашем организме зародыши многих болезней: устраняют головную боль и резь в глазах, излечивают меланхолию, тоску, сердцебиение, недомогания печени и легких, судороги в кишках… Не хочешь попробовать?»

Феникс смущенно молчал. И Август: «Тут и тесто особое. Но главная сила в начинке. Лигурийская капуста, три раза промытая – сперва в проточной воде, затем в морской, после в озерной – и высушенная на утреннем солнце. К ней добавлены сухая мята, рута, толченый кишнец и соль, но не белая и не серая, а черная непросеянная».

Август разломил пирожок. Одну половинку отложил в сторону, а другую протянул Фениксу.

Феникс схватил пирожок и запихнул себе в рот.

«Стой! Не торопись. Медленно пережевывай», – чуть встревоженно попросил Август.

Феникс стал медленно пережевывать.

«Сухо? – участливо спросил Август. – Может, вина подать?»

Феникс перестал работать челюстями и несколько раз решительно покачал головой.

«А ты какое вино предпочитаешь?» – спросил принцепс сената, будто не заметив отказа.

Феникс на всякий случай еще раз помотал головой. Ответить Августу он не мог, так как рот у него оказался забит жесткой капустой и какой-то травой, тут же прилипшей к небу.

«Погоди. Я сейчас сам постараюсь припомнить, – сказал пожизненный трибун. – Мне говорили, что нашими отечественными винами ты брезгуешь и употребляешь только чужеземные. Главным образом греческие. Утро ты начинаешь с того, что натощак выпиваешь два-три киафа цельного метимнского вина. За завтраком – первым или вторым, я не удержал в памяти – обильно поглощаешь белое косское. А за обедом, что бы ты ни ел, – только сладкое хиосское. И если тебе его не дают, ты покидаешь застолье и уходишь, обругав хозяина».

Феникс, пытаясь разделаться с прилипшей к небу травой, резко глотнул – трава теперь прилипла к гортани, и Феникс закашлялся.

«Говорю: не спеши. Мы никуда не торопимся, – успокоил его бессменный проконсул всех римских провинций. – Попробуй протолкнуть другим пирожком».

Август разломил второй пирожок и снова: одну половинку отложил в сторону, а другую протянул своему гостю.

Феникс взял ее, но в рот не отправил, продолжая давиться и кашлять.

«Ты, стало быть, пьяница?» – ласково спросил Август.

Наш поэт так сильно глотнул, что избавился наконец от травы – она из гортани проскользнула в пищевод и теперь там застряла. А Феникс, перестав кашлять, сердито ответил, сердясь, конечно, не на великого понтифика: «Я уже давно очень мало пью. И никогда в жизни не пил натощак утром. И италийские вина всегда любил больше, чем греческие. И вообще…»

«Значит, врут твои друзья, называя тебя пьяницей и развратником?» – спросил Август и поднял левую точеную бровь.

«Врут. Врут! – решительно ответил Феникс. Но, глянув в серые искренние глаза Августа, спохватился и испуганно добавил: – Но я не думаю, что мои друзья могли такое… такое про меня говорить».

«Да в том-то и дело, что тот человек, который мне рассказывал про тебя много, очень много любопытного, этот человек утверждал, что чуть ли не со школьной поры с тобой дружит», – сообщил Август.

Фениксу очень хотелось спросить, кто этот человек. Но он удержался от вопроса и принялся за второй пирожок, вернее, за его половинку, откусывая от нее небольшими кусочками.

Август, похоже, оценил его сдержанность. И, опустив глаза и разглядывая свои длинные тонкие пальцы, сказал, вроде бы ни с того, ни с сего: «Два человека сейчас домогаются должности претора в Иллирии. Один из них Атей Капитон. А другой Марк Валерий Мессалин, сын прославленного Мессалы Корвина. Оба из них, как я понимаю, тебе хорошо знакомы. С обоими ты еще в школе учился».

«С Мессалином я не учился… Он лет на десять моложе меня», – осторожно отвечал Феникс, стараясь, чтобы трава или капуста вновь не прилипли к небу. – А с Капитоном… да, вместе учились… у Фуска и Латрона».

«И кстати, – сказал Август, – Мессалин о тебе весьма уважительно отзывается. Хотя я не заметил, чтобы он считал тебя своим другом».

«Да, он меня всегда… – начал Феникс. И тут же поправился: – Я дружен с его младшим братом, Коттой Максимом».

Тут Август пристально глянул на Феникса – тем самым взглядом, от которого многие его собеседники чувствовали себя почти что голыми, – так посмотрел на Феникса и задумчиво произнес: «Ну что ж, спасибо за информацию… Отправлю-ка я в Иллирию Мессалина… Как более достойного кандидата».

Август разломил третий пирожок и третью половинку протянул Фениксу. А сам продолжил разглядывать свои пальцы с ногтями-виноградинами, которым позавидовала бы любая женщина. И тем же задумчивым тоном не то чтобы посоветовал, а разом посоветовал, посетовал и слегка упрекнул: «Надо быть более разборчивым со своими друзьями. Особенно тебе. Ты ведь не только римский всадник. Ты еще и поэт. У многих твои стихи на устах. И тысячи глаз с любопытством следят за тем, с кем ты встречаешься, что ты с ними делаешь, о чем говоришь, даже как ты на них смотришь».

Тут мой друг обмер. То есть, по его словам, у него по телу побежал холод. Вернее, когда Август, разглядывая свои ногти, медленно и осторожно произносил слова, делая между ними небольшие паузы: «с кем ты встречаешься» – пауза – «что ты с ними делаешь» – новая пауза, – холод стал охватывать Феникса, снизу двигаясь вверх. И сначала у него как будто онемели ступни, затем – ноги до ягодиц, потом – живот и грудь… А когда Август произнес «даже как ты на них смотришь», Феникс уже весь обомлел. И в разговоре со мной описывая это ощущение, вдруг вспомнил Сократа, его медленное умирание от цикуты… Помнишь, Платон описывает в своем «Федоне», как смертельный холод разливался по его телу?..

И так несчастный поэт сидел онемевший с ног до головы. А Август, ни разу не взглянув на Феникса, протянул руку к трем пирожковым половинкам, которые откладывал в сторону, взял одну из них и стал аккуратно откусывать, деликатно пережевывать, глядя в сторону Феникса, но мимо него и куда-то вдаль. А когда кончил жевать, сообщил доверительным тоном и с мечтательным выражением на лице: «В молодости многим кажется, что они рождены для поэзии. Я сам когда-то баловался стишками. Еще в Аполлонии я сочинял поэму, которую назвал “Сицилия”. А потом началась война, и я, забросив поэму, стал писать эпиграммы. Некоторые свои резвые стишки я до сих пор помню. Вот, например:

То, что с Глафирою спал Антоний, то ставит в вину мне

Фульвия, мне говоря, чтобы я с ней переспал.

С Фульвией мне переспать? Ну, а ежели Маний попросит,

Чтобы поспал я и с ним? Нет, не такой я дурак! —

Представь себе, это я написал. Чтобы отомстить Фульвии и Антонию за их клевету на меня. Я потом еще несколько эпиграмм сочинил, которые пользовались немалым успехом. И принялся писать трагедию „Аякс“. Но… Но тут Меценат познакомил меня с Вергилием. Вергилий прочел мне свои „Буколики“. И „Аякс“ мой, как говорит Еврипид, пошел под губку – я его безжалостно стер. И другие стихи уничтожил. Я понял, что, если боги создали Вергилия, Гаю Юлию Цезарю Октавиану не стоит тратить свои силы на поэзию».

Август взял вторую отложенную половинку пирожка, неспешно пережевал ее и продолжал уже не мечтательно, а с благодарностью в голосе: «Публий Вергилий Марон был великим поэтом. „Буколики“ он сам задумал. Но уже в „Буколиках“, написанных посреди трех страшных братоубийственных войн, прозвучали две очень важные темы. Во-первых, сокровенная мечта римского гражданина о тихой жизни на лоне природы, очищенной от страха, исполненной спокойствия, простоты и скромности. А во-вторых, пророчество о наступлении нового золотого века; оно содержалось в четвертой эклоге, которую Вергилий по моей просьбе читал на свадьбе моей сестры; и весь Рим, а потом и наши провинции, в том числе отдаленные, вдохновились его проницательной поэзией, словно оракулом самого Аполлона.

„Георгики“ свои Вергилий писал уже по заказу моего Мецената. И в этой поэме общей нашей мечте придал форму мудрого наставления. Он показал и обосновал, что лишь в кропотливом и созидательном труде воспитываются, произрастают и расцветают подлинные гражданские добродетели. Он эти „Георгики“ читал мне, когда я вернулся из Египта, окончательно сокрушив врагов и ненавистников Рима, чтобы возглавить возрождавшуюся республику. И я, помнится, похвалил его и сказал: „Ты, Публий, не просто талантливую поэму сочинил. Подобно древнему Солону, ты написал стихотворный манифест нашего правительства, стремящегося возвратить Рим ко временам Цинцинната, к суровым и прекрасным нравам наших великих предков“.

И тут уже не Меценат, а я сам поставил перед ним новую задачу, которая лишь ему, Публию Вергилию Марону, была по плечу. Он, мной поощряемый, написал свою „Энеиду“ – без всякого преувеличения можно сказать, эпическую поэму, не имеющую себе равных в отечественной поэзии, а в греческой литературе сравнимой разве что с поэмами прославленного Гомера. В ней слишком много важных тем, чтобы мне их перечислять. Но обрати внимание на Энея – нашего прародителя, воплотившего в себе все древние римские добродетели, не просто благочестивого, но славного своим благочестием! Вспомни о его любви к Дидоне, карфагенской царице. Ведь как нежно, как страстно он полюбил эту прекрасную женщину. Но свою великую любовь он самоотверженно принес в жертву более великой цели – учреждению грядущего Рима и основанию нашего нынешнего несокрушимого могущества!

Он, наш Вергилий, не только прославил Рим, наши замечательные победы и род Юлиев, их одержавший. Он открыл перед своими собратьями-поэтами прекрасное поприще – своим вдохновенным творчеством воспитывать нашу молодежь на доблестных и благочестивых примерах нашей истории, памятуя о том, что римский поэт, истинный служитель Муз и их предводителя Аполлона, ни на день, ни на час не смеет забывать о той ответственности, которую он несет за юные души, за чистоту их нравов, за доблесть и благочестие, идеалы справедливости, за радостное будущее нашей империи. Ведь наша молодежь – это наше нынешнее счастье и надежда на наше грядущее бессмертие».

Тут Август взял третью недоеденную половинку пирожка и, в молчании пережевав, продолжал; но тон его перестал быть благодарным: «Вергилий слишком рано нас покинул… Ведущим римским поэтом после его смерти стал Квинт Гораций Флакк. Он уступал Вергилию и своим поэтическим дарованием, и глубиной понимания жизни. И юность его была сумбурной. Он ведь примкнул к Бруту и Кассию и в битве при Филиппах сражался на стороне наших врагов. Однако из их поражения сделал правильные выводы. И уже через несколько лет своими стихами обратил на себя внимание Вергилия и Бария Руфа. Те рекомендовали его Меценату. Меценат долго к нему присматривался, а потом стал с ним работать. И вот, в сатирах и эподах Горация зазвучали правильные и нужные темы: Квинт, например, подверг едкой критике некоторые постыдные и чуждые нам пороки и, смело бичуя их, стал призывать к воинской доблести, к нравственному очищению, к верности Риму и исконным его идеалам. Особой его заслугой я считаю призыв к золотой середине и к умеренности во всем, что ты делаешь, в том числе к умеренной любви — необходимому условию душевной гармонии, личного счастья и усердного служения своему отечеству».

Август, наконец, перестал смотреть вдаль, и взгляд его серых глаз сфокусировался на Фениксовом лице, нет, не укоризненно, а с какой-то странной смесью разочарованного удивления и настойчивого призыва.

«Ведь всякое процветающее государство, – сказал принцепс, – непременно должно преследовать двуединую цель: державную мощь и добродетельное благоденствие своего народа. Эти два основания неразделимы. Ибо первое обеспечивает второе, а второе питает первое, можно сказать, кормит и поит его. И дело поэзии, воспевая, воспитывать оба начала».

Август перестал смотреть на Феникса и взял с блюда четвертый пирожок. Он его тоже разломил и также отложил в сторону одну половинку. Но другую половинку уже не предложил Фениксу, а сам ею закусил. И продолжал теперь насмешливым голосом: «Некоторые люди – не стану называть их имена, так как среди них есть и мои близкие друзья, – некоторые умники утверждают, что я, дескать, отношусь к поэтам, как к магистратам, превращаю их в своих клиентов и заставляю писать то, что мне, Августу, нужно, утесняя тем самым поэзию и ограничивая творческую свободу. Неправда! Возьмем того же Горация. Он долгое время не мог освободиться от своих прежних пристрастий и в своих сочинениях воспевал Азиния Поллиона, который никак не заслуживал такого внимания, ибо, вопреки здравому смыслу, сохранял верность злосчастному Марку Антонию. Другой бы на моем месте велел Меценату отдалить от себя этого упрямца. А я велел подарить ему поместье в Сабинских горах, так как Гораций тогда сильно бедствовал… Я предложил Квинту стать моим секретарем. Он отказался. Но я ничуть на него не обиделся. И через несколько лет поручил ему почетнейшее дело – написать гимн к Столетним играм!

Или вот, скажем, Альбий Тибулл. Мои четыре великих триумфа в пятое мое консульство он оставил без малейшего внимания. А через год прямо-таки захлебывался от восторга, описывая маленький аквитанский триумфик Валерия Мессалы, утверждая, что никто не сравнится с Мессалой ни в сенате, ни на форуме, что его красноречие превосходит красноречие Нестора и Одиссея, что и в военном искусстве якобы нет никого выше Мессалы Корвина, имя его, дескать, скоро прославится на обеих половинах земли… Люди, которые читали эту элегию, были в крайнем возмущении, усмотрев в ней враждебную мне демонстрацию. Агриппа рвался тут же разделаться с дерзким поэтом. Меценат предложил отправить Мессалу наместником какой-нибудь самой отдаленной и бедной провинции, а вместе с ним услать туда и Тибулла – пусть, мол, там восхваляет Корвина… А что сделал я? Валерию Мессале я предложил должность префекта Рима. Тибулла же пригласил к себе и поблагодарил за красивые стихи и за то внимание, которое Альбий оказал моему другу Марку Валерию, некогда, во время Сицилийской войны, спасшего меня, можно сказать, от верной гибели.

И разве я когда-нибудь стеснял творчество Секста Проперция, обласканного моим Меценатом и им постоянно подкармливаемого? Несмотря на то что все его заказы оставались невыполненными – Проперций только и знал, что воспевать свою блудливую Кинфию-Гостию. И лишь когда она умерла, Проперций решил описать нашу победу при Акции. И так расстарался, что явно переборщил: насколько я помню, ни до, ни во время сражения я не беседовал с глазу на глаз с Аполлоном и, честно признаюсь, не чувствовал, что божественный Юлий Цезарь взирает с небес на мои великие подвиги!»

Август коротко рассмеялся, острым сухим смешком. Но тут же серьезно прибавил: «Ни одного из этих поэтов я не ограничивал и тем более не притеснял. Ибо всегда полагал, что для процветания империи свобода умов так же необходима, как военная мощь, государственный порядок, судебная справедливость и гражданские добродетели. Она, эта свободная деятельность – во всех областях: не только в поэзии, но также в живописи и ваянии, в науках и философии, в архитектуре и в музыке, – является частью жизненной силы государства, придает нам тот блеск, который притягивает окружающие нас народы, в том числе варварские и дикие.

Другое дело, что, служа Аполлону, нельзя забывать о том, что этот великий бог не только поэзии покровительствует, что он даровал нам победу при Акции и с той поры ревниво следит за нашим поведением, награждая и поощряя добросовестных и добропорядочных и сурово наказывая разного рода смутьянов, бездельников и распутников – тех, кто фальшивит и фальшью своей пытается нарушить небесную гармонию, у нас на земле воплощенную в государстве и наших законах.

Да ведь и Музы, которым внимают поэты, разные, – продолжал Август, съев вторую половинку четвертого пирожка. – Знающие люди рассказывают, что у Муз, как у нас, у людей, есть свои ранги. Есть среди них Музы-жрицы, Музы-сенаторы, Музы-всадницы и Музы-плебейки. Они стоят как бы на лестнице, ведущей в небо. Так вот, талант поэта зависит от того, каким Музам он способен внимать. Вергилий слышал сразу четырех главных Муз: небесную Уранию, божественную Полигимнию, эпическую Каллиопу и историческую Клио. И потому стал величайшим из римских поэтов. Гораций, по сравнению с Вергилием, был, во-первых, туговат на ухо, а во-вторых, слишком любил себя и свой поэтический произвол, что мешало ему слышать верхние регистры божественной гармонии. Что же до Тибулла и Проперция, то они, по природе своей более мелкие поэты, могли бы внимать Музам-всадницам и сочинять поучительные трагедии и добродетельные комедии. Но Тибулл вследствие своего упрямства, а Проперций по болезни – ты ведь, кажется, дружил с ним и знаешь, что он был импотентом, – оба они отправились прислуживать пошлым Музам и в результате не только унизили свой природный дар, но и, как считает мой врач Антоний Муза, нанесли немалый вред своему физическому здоровью. Тибулл ведь умер совсем молодым… Тебе сколько сейчас? Тридцать два?.. Ну вот, уже тридцать шесть. Тибуллу же и тридцати трех не исполнилось… А сколько было Проперцию?.. Всего тридцать пять?.. Вот видишь, как печально все это заканчивается!»

Тут Август многозначительно посмотрел на Феникса. А после, бережно, но решительно отодвинув блюдо с пирожками, принцепс наклонился над столом, приближая свое лицо к лицу Феникса, и даже правую руку вперед вытянул, будто хотел взять поэта за руку, но в последний момент словно передумал и руку вернул назад. И заговорил так, как старший товарищ говорит с младшим, не увещевая и, боже сохрани, не упрекая ни в чем, а просто объясняя создавшееся положение.

«Смотри, – сказал Август, – Вергилий, Тибулл, Проперций, Гораций умерли один за другим. И Рим лишился ведущих поэтов. Среди тех, кто остался, я в первую очередь назову, пожалуй, Бария Руфа, Квинта Рабирия и Корнелия Севера. Все это достойные люди, знающие толк в поэзии и понимающие ее государственное значение, ее воспитательную миссию. Все они стараются и служат Риму. Но Барий, безусловно, поэт одаренный, слишком стар уже, чтобы слышать пение Муз. Рабирий, которого некоторые называют «вторым Вергилием», во-первых, никакой не Вергилий, во-вторых, еще старше Бария, а в-третьих, уже многих раздражает своими слишком шумными и часто совсем не уместными излияния в мой адрес. Север же, с которым, как мне говорили, ты дружишь… Сам знаешь, чего стоят его длиннющая поэма о Сицилийской войне и его совсем уже бесконечный эпос по истории Рима».

«Ты понимаешь, о чем я?» – вдруг спросил Август.

Феникс готовно кивнул. Он уже не ощущал паралича в своем теле.

А Август снова начал было протягивать по столу руку в сторону руки Феникса, но снова ее вернул.

«Боюсь, не до конца понимаешь, – медленно покачал головой принцепс. – Год назад нас покинул мой Меценат. И кто теперь его заменит? Кто будет следить за римской поэзией и направлять ее в благодатное для нее русло? Фабий Максим этим теперь занимается. Он хороший знаток поэзии. Но он не поэт. Он не в состоянии точно различить ступени мусической лестницы, безошибочно определить, кому из поэтов мы можем поручить самые сложные и самые ответственные темы… Понимаешь?»

Феникс снова готовно кивнул. А Август в третий раз протянул свою правую руку и наконец положил ее на левую руку поэта. И тихо и доверительно рассуждал: «Нижайшей из Муз, Эрато, ты отдал свои юношеские годы. И с нею уже прославился. Сейчас ты пишешь трагедию и, стало быть, выше поднялся на несколько ступеней и начал служить Мельпомене. Прекрасно. Но почему ты выбрал Медею, эту варварку, это чудовище, убившую собственных детей и великого героя Тезея пытавшуюся отравить?.. Почему бы тебе не прислушаться к пению Клио и не обратить свой творческий взор на римских матрон, украшение нашей отечественной истории и прекрасный пример для подражания нашим девочкам, девушкам и женщинам? Их множество в нашем прошлом, далеком и близком. Взять хотя бы Клавдию Квинт, которая своей добродетельной чистотой, своей верой в богов, своей беззаветной преданностью Риму сдвинула, как ты, наверное, помнишь, с тибрской мели корабль со статуей Матери Богов. Вот достойная тема. И, взявшись за нее, я не сомневаюсь, ты приобщишься к мелодиям возвышенной Полигимнии и, может статься, в тайну великой Урании тебе удастся проникнуть».

Август замолчал, осторожно убрал свою руку с руки Феникса и, пребывая в задумчивости, забарабанил по столу длинными и тонкими пальцами.

Почти тут же, будто из стены, вышагнул Пол, пожилой вольноотпущенник и первый секретарь Августа, наклонился к хозяину и что-то неслышно прошептал ему на самое ухо.

Принцепс вышел из задумчивости, обнадеживающе улыбнулся Фениксу и, поднявшись, поспешно вышел из комнаты.

Феникс остался в одиночестве.

Через некоторое время в комнату снова вошел Пол.

«Хозяин просит извинения. Но его позвали срочные дела. Пойдем, я провожу тебя к выходу», – сказал секретарь принцепса сената и пожизненного первого трибуна.

Когда меня приняли в Когорты, и я быстро продвинувшись по преторианской служебной лестнице, в Прокуратуре внутренних забот стал надзирать за историками и поэтами, этот урок правильной государственной поэзии, преподанный Фениксу великим Августом, я принял на вооружение и держал перед собой как образец государственной оценки.

К этому времени я уже миновал младший преторианский состав, отслужив сначала гастатом, затем принципом и почти сразу триарием, и помощником внутреннего прокурора стал уже в звании старшего центуриона первого ряда. В Когортах это соответствует гражданскому званию претора.

Вернемся, однако, к Гнею Эдию.

– А ты, кстати, не хочешь пирожка с капустой? – неожиданно спросил меня Эдий Вардий.

Я ответил, что не хочу.

Вардий кисло хмыкнул и продолжал:

– Из Белого дома Феникс, понятное дело, полетел ко мне. Я его ждал в чрезвычайном волнении, не в силах ничем занять себя, ходя из угла в угол или чертя бесконечные круги вокруг имплувия.

Он тут же мне все рассказал, на этот раз не упуская деталей, старательно и подробно описывая и манеру Августа, и свои ощущения, и свои реплики. А кончив рассказ, стал восклицать: «Боги, как он велик! Он все про меня знает! Он читал мои стихи, в том числе, наверно, самые пошлые. Ему наверняка докладывали о моем блудливом поведении в юности! Один раз он так на меня посмотрел, что я почувствовал – видит! Все видит! Даже это!.. Он ни разу меня не упрекнул. А только предупредил, что люди, которых я считаю за своих друзей, на самом деле… И не только на Капитона и на Мессалина указывал…»

Феникс замолчал. А я спросил: «Если, как ты говоришь, Август во всем разобрался, то зачем он вызвал тебя к себе?»

«А ты как будто не понял?! – воскликнул Феникс. – Он хочет, чтобы я заменил ему умершего Мецената. И еще он хочет, чтобы я стал не просто первым, а первым государственным поэтом. Заменил ему если не Вергилия, то Горация. Зачем, тратя свое драгоценное время, он мне рассказывал о наших поэтах и о тех требованиях, которые Рим предъявляет к поэзии?.. Он мне и тему предложил – о Клавдии Квинт! Я только не до конца разобрал, что он мне заказал: трагедию или поэму…»

Я молчал. Мое впечатление от разговора Августа с Фениксом заметно отличалось от впечатлений моего любимого друга.

А он, на свой лад истолковав мое молчание, воскликнул одержимо и яростно: «Да, да, представь себе! Она надо мной издевается и наслаждается моими страданиями! А он, закрыв глаза на мои проступки, меня пожалел и решил от нее защитить… Мне и рядом с ним один раз показалось, а теперь еще больше кажется: он передо мной извинялся за свою дочь. Он! Сын Солнца!»

– Позволь мне не комментировать это высказывание, – сердито произнес Гней Эдий и сел на ложе.

А потом встал и принялся расхаживать по малому триклинию: несколько шагов в одну сторону, несколько шагов – в другую, а мне знаком велев возлежать и не двигаться.

IX. – Дня через три, – продолжал Вардий, – дня через три после того, как Феникс побывал в Белом доме, к нему на пригородную виллу заявился Юл Антоний. Как всегда без предупреждения. И с таким видом, будто ни на день с Фениксом не расставался. А они не виделись почти месяц… Прискакал на лошади, не потрудился привязать коня или передать поводья кому-нибудь из слуг, так что рабам Феникса пришлось бегать по усадьбе и ловить животное, которое к себе никого не подпускало, отскакивало в сторону, топтало траву, отламывало ветки кустарников и их жевало.

Юл же в испачканных грязью калигах уселся, почти разлегся, в кресле в Фениксовой экседре. Затребовал вина. Феникс предложил ему перейти в триклиний и там позавтракать. Но Юл сделал страшное лицо и заявил, что самый вид трапезного стола и трапезной утвари ему несносен. Пока несли вино, Юл рассказал, что накануне они в компании нескольких сенаторов охотились на кабана. Вепрь попался свирепый и очень живучий. Пока его травили, он своими громадными клыками успел зарезать двух матерых лаконских псов, причем одного из них с такой силой подбросил в воздух, что труп его потом отыскали на дереве. Когда же в этом страшилище торчало уже несколько копий и все раны казались смертельными, секач, вместо того чтобы сдохнуть, сначала подпрыгнул и снес голову одному из загонщиков, затем пропорол бедро приятелю Юла, и если бы сам Юл не изловчился и длинным германским мечом…

Тут принесли вино, и Юл оборвал свой рассказ. Вино было одним из лучших в коллекции Феникса: массикским удачного года. Но Юл заявил, что от кувшина идет неприятный запах и само вино имеет привкус холста. Юл потребовал, чтобы ему дали другое вино, и заказал каленское. Каленского не оказалось. И Юл долго брезгливо морщился, пока ему перечисляли имевшиеся в наличии вина. Но в конце концов согласился на молодое цекубское.

Пока ходили за цекубским, Юл поведал, что после охоты, разгоряченные кровавой борьбой, охотники нагрянули в первый подвернувшийся по дороге трактир и там накинулись на дешевое вейское вино и на еще более дешевых, пахнущих потом и рыбой девиц, которых приапили прямо на столах, потому что подняться наверх в комнатушки, мол, не было сил. И он, Юл Антоний, честно говоря, плохо помнит, кто и когда доставил его домой. Но с самого утра его мучает свирепая головная боль. И если ему сейчас же не подадут… Пан с ним, с цекубским! Хотя бы критского вареного!..

Во второй раз прибежали из погреба и, наконец, подали.

Юл выпил, не разбавляя, два полных киафа. И тут взгляд его наткнулся на бюст, который виднелся в соседнем помещении, в библиотеке, – у Феникса на вилле экседра соединялась с библиотекой, а та – с кабинетом.

Острый клин верхней губы Юла еще сильнее опустился на теперь капризно искривленную нижнюю губу, и от этого одна из его улыбок – ты помнишь, я тебе говорил, что на лице Юла постоянно образовывались как бы две улыбки – одна из улыбок оставалась презрительной, а другая будто радостно-удивленной.

«Ты что, стал августалом?» – вдруг чистым бархатным голосом спросил Юл Антоний; до этого он хрипло басил.

Дело в том, что после посещения Белого дома Феникс заказал себе три бюста Августа – мраморный, гипсовый и бронзовый – и мраморный установил в своем городском жилище, а гипсовый и бронзовый разместил на вилле: гипсовый – в таблинуме, по правую руку от письменного стола, бронзовый – в библиотеке, напротив бюста Гомера и Венеры. На этот-то бронзовый бюст принцепса теперь и воззрился его посетитель.

Феникс не ответил на поставленный Юлом вопрос. Он вообще почти не раскрывал рта, пока Юл рассказывал ему про кабана и про девок. И вина предлагал и обсуждал с Юлом не Феникс, а вызванный раб-келарь.

Феникс, стало быть, хранил молчание, грустно глядя на непрошеного гостя. А тот вдруг достал медальон – не с шеи снял, а извлек из-под плаща, откуда-то будто из подмышки – и, за правую руку притянув к себе Феникса, в левую вложил ему медальон.

На медальоне был изображен Марк Антоний, отец Юла. И вот, Юл то заставлял Феникса вглядываться в медальон, то требовал, чтобы Феникс оборачивался и смотрел в сторону библиотеки, на бюст Августа. И Феникс молча выполнял его команды. А Юл восхвалял своего нечестивого отца и хулил нашего великого принцепса. При этом глаза его все сильнее желтели и взгляд становился все более невинным, но эдаким желтоневинным, волчьим, если тебе когда-нибудь случалось заглядывать волку в глаза… И та морщина, которая была у него между бровей, Феникс говорит, налилась кровью…

Гней Эдий резко остановился и, гневно взглянув на меня, объявил:

– Гнусные измышления! Подлая клевета! Не вынуждай меня! Не стану пересказывать его мерзкие речи!.. Ну разве вот несколько примеров. Чтобы и ты мог возмутиться…

Гневно так объявив, Вардий продолжал, замерев надо мной, но время от времени тяжко вздыхая, выпучивая глаза и дергая головой, то ли от негодования, то ли с испуга:

– Юл, например, утверждал, что Марк Антоний с самого начала, с момента убийства Цезаря, денно и нощно пекся о судьбе Рима и о его спасении. Фурнина же – нашего великого Августа – лишь власть интересовала. И он ради нее вверг наше отечество в гражданскую войну, намного более ужасную и кровопролитную, чем были до этого. Вместо того чтобы в содружестве с Марком Антонием, опираясь на доблестных Цезаревых ветеранов, не допустить бегства Брута и Кассия и других заговорщиков, блокировать их в Италии и там уничтожить, он, выскочка и властолюбец, едва прибыв на родину, снюхался с Цицероном и другими самыми злостными антицезарианцами, отнял у Марка Антония несколько легионов и повел их – не против Брута и Кассия, а против самого Марка Антония, развязав так называемую Мутинскую войну. В результате Брут и Кассий не только беспрепятственно удалились на Восток, но в течение двух лет набирали там многочисленные легионы. И кто им мог помешать, когда в Риме Фурнин, объединившись с Децимом Брутом, родным братом проклятого Марка Юния, сражался с самыми преданными друзьями убитого Цезаря?! Так что Филиппийская война, унесшая столько жизней, из Мутинской войны проистекла, и самовлюбленный, беспринципный Фурнин ее главный виновник!.. Он и Перузийскую войну якобы развязал. И, если бы при Акции Марк Антоний не принес себя в жертву, он, лютый Фурнин, устроил бы величайшее в истории братоубийственное побоище. Глазом бы не моргнул и устроил!

Марк Антоний, далее разглагольствовал Юл – кстати говоря, и в этот раз на греческом, чтобы никто из слуг не мог, подслушав, понять, – Антоний, дескать, всегда отличался искренностью. Фурнин же от рождения был лицемером. Он, как бродячий актер, носил с собой с десяток различных масок, надевая ту, в которой ловчее мог обмануть: прикинуться, например, наивным юношей – ведь ему в год убийства Цезаря едва исполнилось девятнадцать, и многие, очень многие на эту обиженную беспомощность купились, не принимая этого женственного сосунка в серьезный расчет; или твердым и бесстрашным мстителем за своего великого и столь подло убитого приемного отца, что приводило в восторг Цезаревых ветеранов; иль нежным и преданным другом того, кого через день, через час предаст и, не моргнув глазом, отправит на смерть… Всех обманув и захватив власть в империи, продолжал Юл, он, этот лживый Фурнин, присвоивший себе имя Августа, теперь еще пуще лжет, утверждая, что, дескать, восстановил республику, с якобы полновластными консулами, трибунами и сенатом. На самом же деле правит как настоящий диктатор, или как в прежние времена правили египетские фараоны, единолично назначая и смещая магистратов, по собственной прихоти подбирая и разгоняя сенат, выдвигая себе наследников.

Он так часто менял свои маски, продолжал Юл Антоний, что природное его лицо стерлось под ними, и теперь даже давно и близко знающие его люди – такие, как Поллион, или Планк, или Мессала, – даже они не в состоянии определить, как он теперь выглядит, что из себя представляет на самом-то деле и какую маску напялит в следующее мгновение, какую комедию или трагедию с народом своим сыграет.

Но меня, говорил Юл, не обманешь. Я под любой личиной его различу. Во-первых, он трус. Трусом он был при Филиппах, в самый разгар сражения прикинувшись больным и чуть ли не умирающим. При Милах он глаз не смел поднять на готовые к бою суда, валялся, как бревно, с ужасом глядя в небо, и вышел к войскам лишь тогда, когда Марк Агриппа одержал победу.

Он – вор, во-вторых. Мутинскую войну за него выиграли Гирций и Панса, Филиппийскую – Марк Антоний, Перузийскую – Сальвидиен, Сицилийскую – Агриппа, Актийскую – Агриппа, Марк Лурий, Луций Аррунций и Статилий Тавр. А он эти победы присваивал себе и праздновал триумфы. Германию за него покоряли Друз и Тиберий. Испанию усмиряли сначала Агриппа, затем Антистий Вет и Публий Силий Нерва. Африку подчинил Корнелий Галл. А он объявил себя покорителем Вселенной.

В-третьих, продолжал Юл, распуская лживые слухи об Антонии и Клеопатре, сам он, Фурнин, был и остается грязным развратником. Еще мальчиком, подставив свой зад Юлию Цезарю, он именно таким образом приобрел себе расположение великого диктатора и, безродный, купил себе род. Перепробовав затем несколько жен, он угрозами отнял у Тиберия Клавдия Нерона юную Ливию. И якобы души в ней не чая, на каждом углу заставляя прославлять и ставить в пример свою и ее добродетель, он, похотливый Фурнин, не обходился без молоденьких любовниц. Их ему сперва поставляла Анхария Пуга, а затем – сама Ливия, его величавая супруга, дабы и в этом интимном деле угадывать сокровенные желания своего муженька и заодно не спускать с него бдительного взгляда – вдруг не просто удовлетворит свою похоть сатира, а, не дай бог, увлечется на старости лет, вознамерится поменять стареющую на молоденькую, остывающую на горячую, приевшуюся на свеженькую. Ливия, в отличие от Анхарии, которая поставляла Фурнину, так сказать, долгоиграющих девочек: на полгода, на год, которых, когда наиграется, выгодно выдавали замуж, снабдив богатым приданым, – Ливии эту традицию удалось поменять. За Белым домом было приобретено небольшое строение. Туда был сооружен подземный ход. По этому ходу по указанию Ливии мужеподобная Ургулания тайно приводит молоденьких телочек, заставляет раздеться, улечься в постель и быть готовыми немедля отдаться Фурнину, едва он войдет в спальню, дабы не отнимать лишнего времени у величайшего человека, занятого судьбами мира!

Тут Феникс нарушил свое молчание и тихо спросил по-латыни: «Зачем ты мне все это рассказываешь?»

«Погоди, – отвечал ему Юл, – я тебе самого главного не рассказал. При Филиппах Марк Антоний помиловал и простил почти всех, кому посчастливилось попасть к нему в руки. Фурнин же велел казнить почти всех побежденных противников. Когда к нему привели отца с сыном, он предложил им разыграть, кому из них умереть. Отец поддался и был казнен. Сын этого не вынес и покончил с собой. Фурнин же наш – ему тогда было не более двадцати – весело наблюдал за казнью, а когда пленный юноша выхватил у зазевавшегося солдата его меч и им себя заколол, чуть ли не прослезился и воскликнул: «Я им веселую римскую комедию предложил сыграть, а они, заразившись у греков, исполнили глупую трагедию!»… После сдачи Перузии всех, кто пытался молить о пощаде или оправдывался, Фурнин обрывал словами: «Ты должен умереть». Он выбрал из сдавшихся триста человек, выходцев из всех сословий, и в мартовские иды у алтаря Юлия Цезаря перебил их всех, подобно жертвенному скоту… В юности он насыщал свою кровожадность по крайней мере открыто, так, чтобы все видели. Когда же достиг абсолютной власти, Фурнин перестал свирепствовать на публике. А те, кто стоял у него на пути, кого он считал своими врагами, люди эти словно сами собой и весьма неприметно исчезали сначала из виду, а потом и из жизни. И – обрати внимание! – среди этих незаметно исчезнувших многие когда-то преданно служили Фурнину, выигрывали для него сражения, усмиряли восставшие народы, украшали Рим храмами, алтарями, театрами, другими превосходными постройками… Хочешь, я назову имена?»

Тут Феникс повторил свой вопрос и опять на латыни: «Зачем ты пришел ко мне? И зачем ты мне это рассказываешь?»

А Юл сначала оглянулся на дверь, а потом на латыни ответил: «Давно не говорил по-гречески. Решил заехать к тебе и поупражняться в этом благозвучном языке. И заодно передать тебе привет от нашего благодетеля, великого Августа. Вчера… нет, позавчера мне выпала честь сопровождать его на стройку Марса Мстителя. А на обратном пути он поинтересовался, давно ли мы с тобой встречались. Я ответил, что давно. И он, улыбнувшись, меня попросил: «Когда снова увидитесь, не забудь передать от меня привет»».

Гней Эдий вернулся на ложе, с удобством на нем разлегся и сообщил:

– Феникс мне ни словом не обмолвился о том, что Юл заезжал к нему и поносил Августа. Всю эту гадость он пересказал мне лишь год спустя… И что ты думаешь, он, восхищенный Августом, окруженный его бюстами, перестал встречаться с его злобным хулителем Юлом Антонием? Ничуть, юный мой друг! Он снова с ним сошелся. И вместе с ним они иногда заглядывали к Юлии, к его Госпоже…

X. – Нашим с тобой языком выражаясь, – продолжал Вардий, – Феникс вступил в новую стадию фаэтонизма. Он теперь не метался и не безумствовал. Улыбка, которая часто появлялась у него на лице, была теперь не улыбкой ведомого на казнь осужденного, а… как бы точнее сказать?., скорее, она походила на прищуренную улыбку судьи, который старательно, но устало исследует все обстоятельства дела, чтобы потом вынести приговор.

В первую же нашу встречу он мне поставил условие: о чем угодно, только не о Юлии и Юле Антонии; и я говорил с ним о чем угодно, а он мне рассказывал о «Медее», о своей трагедии.

«Медея» его, как ты помнишь, была уже почти закончена. Так вот – он ее уничтожил! Сжег в печи беловой пергамент и все черновые дощечки. И заново стал писать новую «Медею»…Я в ужас пришел, когда услышал, что он сотворил. И стал проклинать себя за то, что в свое время не выпросил у Феникса копию или не изловчился тайно переписать… Но, помнишь, у Плавта? «Что руками махать, когда руки отрублены!»…

Феникс мне так объяснил: он, дескать, первую «Медею» писал для театра. Но вовремя понял, что для театра писать не умеет, «к рукоплесканьям толпы Муза моя не рвалась»… он где-то это потом написал, сейчас не вспомню где… И, стало быть, решил написать новую, вторую «Медею», не в виде трагедии, а в виде поэмы. Вновь проштудировав Еврипида, которым всегда восторгался, вдруг увидел, что «врет Еврипид» – так и сказал, – и надо «грека исправить». Но как его исправлять, он, Феникс, пока не понял. Однако решил писать не о Медее в Колхиде, а о Медее в Коринфе, не о зарождении любви, а о ее «смертельном расцвете», в котором якобы заключается и сущность великой любви, и оправдание для Медеи, и утешение для Язона. А прежнюю «Медею» он сжег, чтобы она ему не мешала.

Так Феникс мне объяснил в первую нашу встречу.

Во вторую… Мне долго не удавалось застать его наедине ни в городе, ни на вилле – его постоянно окружали какие-то люди, которых заметно прибавилось после того, как стало известно, что он побывал в Белом доме и сам Август с ним разговаривал; в эти компании меня принимали, но поговорить по душам возможности не было. Однако с помощью двух моих слуг, которые постоянно следили за Фениксом, я в середине июля улучил-таки момент.

Проводив меня в свой кабинет, Феникс вызвал слугу и стал отдавать распоряжения касательно трапезы. А я, пока он обдумывал и перечислял кушанья и вина, успел заглянуть в дощечки, которые лежали у него на столе. И на одной из них прочел:

Борются все же в груди любовь и ненависть… Обе

Тянут к себе, но уже… чую… любовь победит!

Я ненавидеть начну… а если любить, то неволей:

Ходит же бык под ярмом, хоть ненавидит ярмо.

Я только эти четыре строчки успел прочесть, так как Феникс, заметив, что я читаю его записи, отобрал у меня дощечку и недовольно сказал: «Тут все не так. Из этой белиберды я, пожалуй, ничего не возьму».

А дальше, пока нам готовили завтрак, стал рассказывать, что сейчас работает над сценой, в которой Язон объявляет Медее, что собирается с ней развестись и жениться на коринфской принцессе. У Еврипида, объяснял Феникс, эта сцена в целом «неплохо написана». Но дальше «грек нас обманывает». Он сразу начинает описывать гнев Медеи. А гнева вначале не было. Была растерянность. Медея не понимала, что с ней творится. Чувства ее пришли в столкновение друг с другом. Любовь, словно коса о камень, ударилась об обиду. Искры полетели во все стороны, воспламеняя различные чувства. Все закипело и забурлило внутри: давнее предвидение и внезапное удивление, естественная тоска и необъяснимая радость, гордыня и унижение, ярость и нежность. Все это слилось, сплавилось в единое чувство. И Медея им захлебнулась, в нем утонула, теряя себя и не зная, где же она настоящая, то есть в двух смыслах: ныне живущая и истинная, а не та, что себе лишь мерещится, и не та, что была до этого, когда боготворила Язона и ради него готова была совершить невозможное.

Феникс очень путано мне объяснял, но с усталой настойчивостью. А когда нас позвали в триклиний, перестал говорить о Медее.

В третий раз мы наедине встретились в сентябре, на следующий день после окончания Римских игр. Феникс сообщил мне, что сейчас описывает сцену, в которой Медея собирает ядовитые травы, чтобы изготовить из них «огненный яд» для коринфской принцессы. Этой сцены нет у Еврипида, но для Феникса она якобы чрезвычайно важна. И дело тут не в тех травах, которые Медея собирает, а в тех чувствах, которые она испытывает. «Понимаешь, Тутик, – говорил мой друг, – у тебя в душе уже давно, богами или демонами, были посеяны семена, и они, найдя для себя благоприятную почву, стали прорастать, сперва незаметно, но постепенно набирая силу, превращаясь в с виду прекрасный, запахом благоуханный, но по сути своей ядовитый цветок. Яд этот сначала капельками, а потом тоненькими нежными струйками начинает сочиться тебе в душу. И ты понимаешь, что это яд, что он терпкий и горький. Но при этом испытываешь облегчение и даже удовольствие. Потому что этот прекрасный яд обладает целебными свойствами: своей терпкостью заглушает тоску, своей горечью убивает мучительно-сладкие воспоминания. Ты этот яд благодарно накапливаешь в себе, радуясь даже не тому, что он тебя, опьяняя, успокаивает и, отрезвляя, освобождает, а тому, что он пока ни на кого не направлен… Ты понимаешь, о чем я?»

Я ответил, что очень хотел бы поскорее увидеть эту картину, так сказать, воплощенной в стихах.

«Потом! Потом! – с раздражением воскликнул Феникс. Но тут же взял меня за руку и ласково добавил: – Когда закончу, ты первый увидишь и услышишь!»

И, наконец, в четвертый раз – дело было в разгар Плебейских игр – Феникс сам явился ко мне. Меня не было дома. И он почти два часа ожидал меня в моей библиотеке. Причем, как мне доложили, ничего не велев себе принести, ни одной книги не взяв в руки, – недвижимо сидел в кресле, взглядом уставившись в стену.

На лице у него была суровая и торжественная улыбка судьи, собравшегося произнести приговор.

«Можешь меня поздравить, – глухим голосом объявил Феникс. – Мне удалось написать сцену, в которой Медея убивает своих детей. Я думал, она у меня ни за что не получится. Как не получилась у Еврипида. Но я оказался хитрее».

«Я оказался хитрее, – после непродолжительного молчания повторил Феникс и продолжал: – Я догадался, что в этот момент Медея любила Язона намного сильнее, чем любила до этого. И эту свою великую любовь она перенесла на детей, от Язона рожденных. Как когда-то ради любви она принесла в жертву отца, во имя любви пожертвовала своим братом, разрезав его на кусочки… Любовь ее так усилилась, что дело дошло до детей».

Феникс опять замолчал. А мне было не только дико его слушать, но и страшновато на него смотреть. Феникс же продолжал объяснять: «Помнишь, у Катулла:

Ненависть – и любовь. Как можно их чувствовать вместе?

Как – не знаю, а сам крестную муку терплю…

Он не знал. Я теперь знаю. Ибо ненависть – это высшая и конечная стадия великой любви. В любви ты все время боишься потерять любимую, – а ненависть кто у тебя отнимет? В любви ты всегда беззащитен – в ненависти ты как воин, за которым стоит легион. Любовь унижает человека – ненависть возвышает. Любовь тебя сковывает – ненависть освобождает. В любви надо приносить себя в жертву – в ненависти ты сам становишься жрецом, берешь в руки священный нож… В любви, ставшей ненавистью, до нее возвысившейся, в ней расцветшей и освободившейся, ты учреждаешь первоначальную справедливость, восстанавливаешь небесную гармонию, низменное приносишь в жертву высшему… Как жрец».

Я не удержался и возразил: «Не совсем точное сравнение. Жрец ненависти не испытывает».

И Феникс в ответ: «А я, представь себе, ненавижу. И когда яд из меня выплескивается, испытываю поистине любовное блаженство. Мне теперь не надо ее видеть. Мне достаточно того, что она живет здесь, в Риме, и я могу смотреть, например, вот на эту стену и ее ненавидеть. Могу выйти из дома и ненавидеть-любить улицы, по которым она ходит. А если она куда-нибудь уедет, я начну ненавидеть-любить тот город или страну, куда она уехала. Я самый воздух могу любить-ненавидеть, потому что им мы вместе с ней дышим».

«Ты ее ненавидишь вместе с Юлом Антонием?» – спросил я.

Выйдя из своей торжественной судейской задумчивости, Феникс вдруг посмотрел на меня взглядом ребенка – я уже давно не видел на его лице этого чистого и обезоруживающего выражения.

«А Юл тут при чем?! – удивленно воскликнул мой друг. – Ты, Тутик, не понял. Говорю тебе: мне удалось написать сложнейшую сцену и ею закончить мою поэму. Для этого и пришел к тебе и вот, сидел, тебя дожидаясь, чтобы ты вместе со мной порадовался… А ты мне про Юла! – Он Госпожу мою никогда не любил. Юл человек несчастный. Несчастных людей нельзя ненавидеть…»

Так объяснил мне Феникс и быстро покинул меня.

Эдий Вардий на ложе перевернулся с боку на спину, откинулся так, что голова его оказалась на подлокотной подушке, поерзал кругленьким телом, выбирая новое удобное положение, и затих, уткнувшись взглядом в беленый потолок – на потолке ничего не было изображено.

Амория 3

Любовь к Нелюбви

И Гней Эдий, уставившись в потолок, через некоторое время и вправду устало произнес:

– Ну вот, стало быть, кончился год, в котором Тиберий и Гней Пизон были консулами. И наступил год консульства Гая Антистия и Децима Лелия.

И продолжал свой рассказ, таким же монотонным голосом, по-прежнему глядя в потолок.

I. – Ты помнишь, старшим Юлиным сыном был Гай Цезарь. Август усыновил его вместе с его братом, Луцием Цезарем, когда Гаю было три года, а Луцию два, то есть почти младенцами. С тех пор они росли не в доме своего природного отца Агриппы, а в доме Августа и Ливии. Юлию к ним, разумеется, пускали. Но воспитанием их занималась главным образом Ливия.

Так вот, в консульство Антистия и Лелия старшему Гаю еще не исполнилось четырнадцати лет, когда в мартовские иды – ты помнишь, в этот день убили божественного Юлия – в мартовские иды было объявлено, что через день, на Либералиях, сначала сенату, а затем народу на форуме будет представлен новый римский гражданин — Гай Цезарь, юридический сын принцепса. То есть за несколько лет до положенного срока старший сын Юлии был объявлен совершеннолетним, с него была снята детская тога претекста и надета toga рига, белая тога полноправного римлянина. В тогу Август облачил его в семейном кругу, в атриуме Белого дома. Золотую буллу с мальчика снял в храме Либера и Либеры, куда в полном составе был вызван римский сенат и куда накануне специально доставили статую божественного Юлия Цезаря, дабы буллу нового совершеннолетнего можно было повесить на шею его великого предка. Повторяю, не буллу сняли вначале, а потом надели чистую тогу, как обычно делается, а в обратном порядке – дабы в священном месте сенаторы увидели и уразумели, кто истинный дед у этого юноши и кому посвящается безоблачное детство.

На форуме, представляя своего совершеннолетнего сына народу, великий понтифик, принцепс сената и пожизненный трибун, обращаясь к римским богам, произнес не одну, а три молитвы: о благоденствии Рима, о ниспослании здоровья и счастья Гаю Цезарю и о «сохранении ему до конца его жизни уравновешенного и разбирающегося в законах божеских и человеческих разума». А гимны в перерывах между этими молитвами исполняли не обычные певцы и певицы, а так называемая коллегия поэтов – все в праздничных одеждах, увенчанные душистыми цветами. Среди них, по просьбе Фабия Максима, был и наш Феникс, который в течение двух дней зубрил слова гимнов, жалуясь на то, что, вследствие их древности, почти все они непонятны современному человеку, и в точности запомнить их и воспроизвести так же трудно, как карканье ворона, если тот долго и на разные лады каркает.

И на всех двадцати семи римских Аргеях, то есть общественных алтарях, совершались жертвоприношения в честь Либера, Либеры и в честь него – Гая Цезаря, совершеннолетнего наследника великого Августа.

Учитывая, какие надежды возлагал Август на своего старшего внука, ничего странного не было ни в преждевременном провозглашении совершеннолетия, ни в той пышности, с какой оно совершалось.

Странно было лишь то, что на всех этих празднествах отсутствовал Тиберий, муж Юлии, матери Гая Цезаря, единственный теперь сын добродетельной Ливии, жены Августа, дважды консул и второй долгосрочный трибун. То есть, с какой стороны ни разглядывай, – ближайший из родственников и властительный магистрат!

В конце февраля Август отправил его с каким-то маловажным, но трудоемким поручением в Иллирию. Там, в Иллирии, он пробыл до конца апреля. И хотя, как известно, от Аполлонии до Рима недолго добраться, Август не только не вызвал Тиберия на празднество, но даже не известил его о столь значимом семейном торжестве: ни до, ни после того, как оно состоялось.

О досрочном и всенародном вступлении Гая Цезаря в совершеннолетие Тиберий узнал то ли по слухам, случайно долетевшим к нему в Аполлонию, то ли еще позже, когда незадолго до майских календ высадился в Брундизии.

А когда прибыл в Рим, увидел, что свита его заметно поредела. Настоящих друзей, как я тебе говорил, у Тиберия не было. Но после германского триумфа, в год консульства и с январских календ, когда Тиберий вступил в свое пятилетнее трибунство, имея партнером самого великого Августа, – клиентов у него было множество. Каждое утро толпились возле дома в Каринах, пытаясь засвидетельствовать свое почтение, сопровождали в любых его передвижениях по городу… Так вот, теперь, хоть и приветствовали по утрам, но уже не толпились.

И если бы только это. Многие его прежние клиенты, просители и угодники, теперь от него, Тиберия, переметнулись к Гаю Цезарю: у него толпились, перед ним заискивали, его сопровождали, когда он в белой тоге выходил из дома и садился в носилки. Среди этих переметнувшихся оказались, между прочим, и Атей Капитон, и Помпоний Греции, и Сей Страбон – новый префект Рима, командующий преторианскими когортами, и некоторые другие, которых Тиберий уже давно привык видеть подле своей персоны. Верность Тиберию сохранили лишь Гней Пизон, Патеркул Старший и еще несколько менее значительных по своему положению людей.

II. – Было еще одно новшество, – монотонно продолжал Вардий, – которое не могло не обратить на себя внимания вернувшегося Тиберия. Его жену Юлию стали посещать ее прежние… ну, давай мягко скажем, приятели и приятельницы. Уже в отсутствие Тиберия, как ему донесли, к Юлии захаживали не только Юл Антоний и иногда вместе с ним Феникс – несмотря на его новую любовь-ненависть и его утверждение, что, дескать, отныне ему не надо ее видеть, Феникс, как я и предполагал, все-таки продолжал видеться с Юлией… Не только эти двое общались с женой Тиберия, но еще до его приезда в доме в Каринах стали появляться, казалось бы, давно отлученные от «Госпожи» Эгнация Флакцилла и Аргория Максимилла. К ним через некоторое время присоединилась и Полла Аргентария, и именно после того как Ливия, за что-то рассердившаяся на Поллу, отказала ей в своем обществе.

А стоило Тиберию вернуться и обнаружить, что клиентов у него резко поубавилось, как в скором времени его стали приветствовать по утрам Квинтий Криспин и Корнелий Сципион, которых он отродясь не видел у себя в доме, но знал, что до его злосчастной женитьбы эти господа обхаживали Юлию.

Не замедлил нарисоваться и напыщенный Аппий Клавдий Пульхр, тоже якобы для того, чтобы приветствовать пятилетнего трибуна и предложить ему свои услуги, если он в них будет нуждаться.

Даже Секст Помпей объявился и – обрати внимание – тоже после того, как его за что-то отстранила от себя Ливия.

И хотя Тиберий, когда они появлялись, встречал их тем вежливым и непроницаемым холодом, которым он мастерски умел отталкивать от себя ненужных ему людей, их этот холод как будто ничуть не отталкивал, а, напротив, словно притягивал и привлекал. Пульхр, как мы помним, сам почти ледяной и зеркальный, обдаваемый Тибериевым холодом, еще сильнее, чем обычно, лучился и сверкал ухоженностью и торжественностью. Сципион в ответ на подчеркнутое к себе невнимание еще сильнее распускал свой павлиний хвост и принимался рассказывать о своем знаменитом пращуре – победителе Ганнибала, Публии Сципионе Африканском. Квинтий Криспин гробовое молчание, которым его встречал хозяин дома, пытался заполнить веселыми шутками и колченогими выходками.

Короче, ни один из приемов Тиберия на эту компанию не действовал. Даже когда в разгар утренних приветствий хозяин дома демонстративно поворачивался к ним спиной и уходил к себе в кабинет, они этой демонстрации либо не замечали и продолжали приветствовать, словно актеры со сцены произнося свои монологи, либо, радостно переглянувшись, просили позвать хозяйку. И их тут же приглашали на ее половину… Дом в Каринах, как и Белый дом на Палатине, уже давно был разделен на две половины, мужскую и женскую, и у Юлии и Тиберия теперь были не только отдельные спальни, но отдельные экседры, триклинии и даже кухни. Общим у них был только атрий.

Запретить же рабу-привратнику впускать этих назойливых посетителей в свою прихожую он, Тиберий Клавдий Нерон, бывший двукратный консул и ныне пятилетний трибун, по какой-то причине считал невозможным. И лишь однажды, случайно столкнувшись в атриуме – то есть на нейтральной территории – со своей женой Юлией, которая – ныне большая редкость – была не в окружении приятелей, приятельниц и служанок, а совершенно одна, Тиберий осмелился ей заметить, впрочем, без всякого раздражения, а лишь с грустной иронией в голосе: «Надеюсь, хотя бы Семпроний Гракх не явится меня приветствовать».

А Юлия ему тем же тоном ответила: «Не явится. Его нет в Риме. Надолго уехал».

На том и разошлись…

Полагаю, ты сам догадался, и мне не надо тебе объяснять, что перед возвращенными адептами Юлией или Юлом – похоже, что они уже давно действовали заодно – была поставлена весьма конкретная задача: своим постоянным и навязчивым присутствием досаждать Тиберию и постараться вывести его из состояния невозмутимой сдержанности, столь для него характерной.

III. – Вывели или не вывели, суди сам, – продолжал Вардий. – Менее чем через месяц после появления адептов… вернее, после появления первого из них, так как они объявлялись постепенно, так сказать, по нарастающей: сначала Криспин, потом Сципион, затем Пульхр и в довершение изгнанный от Ливии Помпей… менее чем через месяц Тиберий покинул дом в Каринах и, оставив жену в обществе ее приятельниц и приятелей, переехал жить к Гнею Пизону. Но не в городской его дом, а на пригородную виллу. Причем, прошу заметить, Пизон с ним вместе не жил; Гней оставался в своем городском доме, Тиберий же стал в одиночестве обитать на его вилле. И там находился тоже около месяца, в Риме не появляясь даже на заседаниях сената.

В конце июня Тиберия вызвал к себе Август, и у них состоялась длительная беседа наедине. Содержание ее стало известно через несколько дней, на очередном заседании сената, на котором Тиберий уже присутствовал.

Один за другим рассматривались какие-то вопросы, в обсуждении которых Август не участвовал, поручив ведение дискуссии консулу Антистию. А когда уже приготовились расходиться и некоторые уже встали со своих мест, Август попросил председателя восстановить порядок и тишину и, обращаясь к сенату, сказал приблизительно следующее: «В Армении, как вам известно, началось восстание. Я принял решение направить туда нашего доблестного Тиберия. Лучше его никто не умеет разбираться с армянами. Я пригласил к себе этого прославленного полководца и изложил ему мою просьбу. А он мне в ответ объявляет: никак не могу ее выполнить, так как испытываю усталость от государственных дел, ощущаю острую необходимость отдохнуть от трудов и прошу предоставить мне отпуск, и не здесь, в Риме, а на каком-нибудь отдаленном и благоустроенном острове, на Самосе или на Родосе, где можно одновременно лечиться у искусных греческих врачей и слушать местных философов. Как я ни пытался его образумить, указывая на опасность восстания, на обязанности трибуна и консуляра, на воинский долг римского гражданина, на то, наконец, что, сделав над собой усилие, проявив терпение и усердие, которые всегда его отличали, и нормализовав положение в Армении, можно потом с чувством исполненного долга отдохнуть и восстановить силы. Но он – ни в какую. Дескать, устал, истощен и чуть ли не болен. Я к нему долго взывал – он меня не услышал. Я слишком уважаю этого во всех отношениях достойного человека, чтобы силой принудить его, как мы иногда других принуждаем, менее заслуженных. А посему одна у меня надежда – на вас отцы-сенаторы. Если вам не удастся убедить нашего дорогого Тиберия…»

Август не договорил и стал смотреть на своего пасынка, как многие мне рассказывали, с грустной надеждой во взоре.

Сенаторы сначала опешили и растерялись, ибо с трудом могли припомнить, чтобы Август кому-то приказывал или, тем более, просил и взывал, а тот ему упрямо отказывал. А справившись с изумлением, ясное дело, принялись поочередно и в соответствии с рангом убеждать, уговаривать, увещевать. Тиберий же после каждого выступления, потупив взгляд, поджав губы и выставив вперед квадратный свой подбородок, угрюмо твердил, что, дескать, нет больше сил, изможден, страдает расстройством желудка и головокружениями, боится подвести, решительно отказывается. При этом выглядел здоровее Плацидеяна, знаменитого гладиатора.

Сенат разошелся. А Август перед тем, как его распустить, подошел к Тиберию и, ничего не сказав, тяжко вздохнул и укоризненно покачал головой.

Тиберий же отправился на пригородную виллу Гнея Пизона.

И там его на следующий день посетила Ливия, супруга первого трибуна и мать второго.

Они долго разговаривали наедине, поднявшись на крышу башни, откуда открывался живописный вид на окрестности и где их никто не мог подслушать, так как негде было спрятаться.

Ливия вернулась в Рим после полудня. А к вечеру в дом в Каринах вернулся Тиберий.

И Юлия, как мне рассказывал Феникс – они в полном составе: Юл, Феникс, Пульхр, Сципион, Криспин, Помпей, две Марцеллы, Антония Старшая, Эгнация, Аргория и Полла, пировали в триклинии на женской половине, – Юлия тотчас выпроводила своих друзей, отправилась к мужу, вошла к нему в кабинет и объявила: «Куда ты – туда и я. Если в Армению – поеду с тобой в Армению. Если на остров – то на остров».

А муж ей в ответ: «Нехорошо. Нехорошо оставлять своих друзей. Они будут сильно без тебя тосковать».

И из кабинета отправился в спальню, заперев дверь изнутри.

На следующий день, рано утром, к Тиберию явились два легата. Им, дескать, поручено помогать Тиберию в армянском походе и командовать Шестым и Десятым легионами.

«Кто поручил?» – поинтересовался Тиберий.

«Август», – последовал ответ.

«Так вот, – сказал им муж Юлии, – ступайте к тому, кто вам поручил, и сообщите ему, что Тиберий Клавдий Нерон объявляет голодовку и не будет ни есть, ни пить до тех пор, пока к просьбе его не прислушаются».

Легаты удалились. Тиберий же заперся у себя в спальне и в течение четырех дней действительно не принимал не только пищи, но и никакой жидкости – ни вина, ни воды.

Вечером четвертого дня к нему прибыл глашатай, который сообщил, что принцепс сената и первый трибун разрешает второму трибуну взять годичный отпуск и удалиться на остров Родос.

…Рассказывали, что Ливия чуть ли не на коленях упрашивала своего великого супруга сжалиться над ее теперь единственным сыном и не дать ему погибнуть, учитывая его твердолобую решимость и непоколебимое упрямство.

Через Криспина – ты помнишь, мы с ним дружили, и он во многое меня посвящал? – через Квинтия мне удалось узнать, что на третий день Тибериевой голодовки к просьбам Ливии присоединилась и Юлия. Она явилась в Белый дом; оттолкнув сначала одного, а затем второго секретаря, ворвалась в кабинет Августа и, с ласковой улыбкой глядя на отца, с порога тихо спросила: «Ты хочешь, чтобы мой муж умер от жажды у себя в спальне? Ты хочешь совсем опозорить свою дочь?»

И, не дожидаясь ответа, ушла…

Короче, совместными усилиями уломали того, кого никому еще не удавалось подчинить своей воле.

IV. – Четыре дня голодал, – продолжал Гней Эдий. – Два дня собирался в дорогу. А в ночь на седьмой день незаметно вышел из дома, пешком по ночным улицам добрался до Остийской дороги, там сел в поджидавший его экипаж и покинул римский померий. Ни с женой, ни с Августом, ни даже с матерью Ливией не попрощался. В Остийском порту его провожали лишь два человека: Гней Пизон и Патеркул Старший. Патеркула он взял с собой на корабль. Пизону же, поцеловав его на прощание, Тиберий поручил присматривать за своим девятилетним сыном, Друзом.

Достигнув Кампании, Тиберий узнал, что Август заболел, на людях не появляется, лежит в Белом доме, никого к себе не пускает, ни Ливии, ни врача Антония Музы.

Это известие получив, Тиберий прервал свое путешествие. И тут же по Городу поползли слухи, что он, дескать, медлит в Кампании, потому что с нетерпением ожидает смерти Августа в Риме.

Но через неделю Август поправился. И когда Тиберий узнал, что с принцепсом все в порядке, продолжил свой путь: в Брундизий, морем – на Керкиру… ну, и дальше в сторону Родоса.

V. А слухи продолжали жужжать и роиться. Я насчитал четыре роя.

Одни объясняли отъезд Тиберия тем, что он уже долее не мог переносить неверность своей жены, ее пренебрежения к себе как к неравному по происхождению, их взаимного отвращения друг к другу, ну, и тому подобное.

Другие утверждали, что Юлия здесь ни при чем, вернее, главная причина не в ней, а в том, что Тиберий обиделся на Августа, который, судя по всему, вознамерился передать власть не пасынку, а внуку, выдвигая на первое место мальчишку Гая Цезаря, а его, зрелого мужа, двукратного консула, победоносного триумфатора, от себя отстраняя и даже не посчитав нужным пригласить его на празднество совершеннолетия своего будущего наследника, а теперь отсылая в какую-то Армению, где, собственно говоря, ничего опасного для государства не случилось и не может случиться, и, стало быть, как говорится, – с глаз долой, из сердца вон.

Третьи уточняли: да, из-за Гая Цезаря, но вовсе не потому, что Тиберий обиделся. Он, преданнейший из преданных великому Августу, ни за что бы себе этого не позволил! Он удалился из Рима, чтобы уступить место второго человека в государстве подросшему Гаю Цезарю, дабы избежать нежелательного соперничества с юридическим сыном великого принцепса, с природным сыном Юлии, и своим присутствием не мешать его делам и не умалять его значения. Да, самовольно уехал, вопреки решению Августа. Но так же самовольно уехал на Лесбос Марк Випсаний Агриппа, когда Август стал приближать к государственным делам своего усыновленного племянника Марка Марцелла, такого же малолетнего. И Август в итоге высоко оценил скромность и преданность своего ближайшего друга.

Четвертые возражали: дело тут не в Юлии и не в Цезаре – стойкого, невозмутимого Тиберия на такие крючки не поймаешь. Наперекор мнению Августа, вопреки молениям матери Ливии этот расчетливый и предусмотрительный государственный муж удалился на Родос, дабы продемонстрировать свою полную независимость от кого бы то ни было и гордым самоудалением укрепить, а то и увеличить свою славу к тому времени, когда римскому государству могут действительно и всерьез понадобиться его услуги.

Пятые… их все-таки пять было – основных роящихся слухов, а не четыре, как я сперва посчитал… пятые дошли до того, что стали намекать на некий мистический страх, охвативший Тиберия. Он, дескать, вспомнил о том, что оба прежних мужа его нынешней жены – молодой Марцелл и далеко не старый, пышущий здоровьем и энергией Агриппа – оба они умерли преждевременной смертью…

Слух этот с особой настойчивостью распускал Квинтий Криспин, с характерными для него ужимками: загадочным подмигиванием и лукавым смешком.

О том, что Тиберий, дескать, хотел подчеркнуть свою независимость и укрепить славу, рассуждал Секст Помпей.

Юл Антоний оправдывал Тиберия, говоря, что он решил последовать примеру Марка Агриппы и освободить поле деятельности для Гая Цезаря.

Корнелий Сципион утверждал, что Тиберий на Августа обиделся.

Пульхр скорбел о семейном разладе.

Слухи же о том, что в Кампании Тиберий якобы ожидал смерти Августа, распространяли Эгнация Флакцилла и Аргория Максимилла…

Как я понимаю, это была вторая задача, которую Юл и Юлия поставили перед вновь призванными адептами. И они с этой задачей успешно справлялись: их заранее распределенные между собой измышления люди принимали, как греки говорят, за чистую монету – еще бы, ведь всем было известно о том, что они чуть ли не ежедневно бывают в доме в Каринах и, стало быть…

Эдий Вардий не окончил, быстрым гибким движением приподнялся на ложе – то есть только что лежал навзничь и смотрел в потолок, а в следующее мгновение уже сидел на сигме. И вдруг как закричит, так громко и неожиданно, что я вздрогнул:

– Эй, кто там?!. Принесите фрукты!.. Уберите со стола и принесите нам фрукты!

Замечу, что на столе стояло два блюда, наполненных различными фруктами, и Вардий к ним не притронулся.

VI. Прокричав эти команды, Гней Эдий продолжал совершенно спокойным тоном:

– Когда было получено известие, что Тиберий отплыл из Брундизия и покинул Италию, Юлия в тот же вечер устроила у себя званый обед. Приглашены были не только адепты, но и посторонние люди. К моему удивлению, даже меня пригласили: сначала Криспин стал зазывать, потом Феникс зашел и сказал, что «Госпожа ждет нас вместе».

Женщин разместили в Юлином, в женском триклинии. А в мужском – на половине Тиберия! – возлегли – заметь: на сигме и бок о бок! – восемь мужчин и среди них Юлия. Юлия – в центре. По правую руку от нее – Феникс. По левую – Юл Антоний. Я, признаться, впервые видел, чтобы стольких мужчин за столом возглавляла одна женщина.

Я лежал с краю и внимательно наблюдал за дочерью Августа.

Юлия, как я сразу заметил, изменилась. В ней теперь не было прежней царственной величавости и умной, чуть прищуренной насмешливости. Движения стали какими-то резкими и будто скомканными. Лицо же словно застыло, и в этой застылости никаких чувств не проглядывало: ни интереса к тому, что происходит, ни даже задумчивости. И это стылое лицо она сначала повернула к Юлу Антонию и неотрывно на него смотрела, эдак с четверть часа, не переводя взгляда даже на тех, кто к ней обращался и кому она отвечала, и не глядя на те кушанья, которые она брала со стола и отправляла себе в рот. А потом точно так же принялась разглядывать Феникса, повернув в его сторону свое лицо-маску.

Представляешь себе? Порывистые, дерганые, иногда настолько неточные движения, что пальцы ее промахивались мимо блюда, рука задевала сосуды с вином и один раз даже опрокинула Фениксову чашу, – а взгляд остановившийся и неживой, как у некоторых статуй в храме Изиды.

Юл тоже на себя не был похож: какой-то непривычно расслабленный, умиротворенный, очень красивый; без обычных двух своих блуждающих улыбок; взгляд – светло-карий, без желтизны, по-взрослому умный и детски-приветливый, чуть ли не ласковый; даже морщина между бровей разгладилась и исчезла.

Феникс же возлежал мрачный, нахохлившийся и какой-то… тщедушный.

Ни Юл, ни Феникс рта не открыли – то есть рты свои раскрывали только для того, чтобы есть или пить. А разговаривали за столом большей частью Сципион и Криспин: первый занудствовал, второй балагурил, и оба смешили собравшихся, но не Юлию, не Юла и не Феникса.

Когда к холодным закускам стали прибавлять горячие, в лице Юлии вспыхнуло вдруг оживление. Именно – вспыхнуло что-то в глазах, и эти ожившие вдруг зеленые глаза принялись внимательно и с любопытством разглядывать того, кто в это время говорил за столом. И живо, чуть ли не весело перескакивали с одного говорящего на другого.

Когда же перед тем, как подать основные блюда, слуги стали убирать недоеденные закуски, Юлия вдруг рассмеялась и радостно произнесла: «Меня муж бросил. А вы устроили из этого праздник».

Все несколько опешили. И в том числе потому, что об отъезде Тиберия до этого ни словом не упоминалось. Но Юлия приветливо улыбалась, глаза ее лучились, будто приглашая разделить с ней веселье. Криспин что-то сострил в ответ по поводу Тиберия. Тактичный Помпей тотчас перевел тему разговора, заговорив о греческих философах.

Тут начали подавать первое главное блюдо. Секст умолк со своими философами. И в наступившей тишине Юлия снова засмеялась и сказала, глядя на Аппия Клавдия Пульхра: «Говорю вам: меня бросил муж. Чему же вы радуетесь?»

Опять-таки весело и беззаботно. И ей в ответ, уже с нескольких сторон, прозвучали шутливые ответы. Я сам еле сдержался, чтобы не сострить. Застыл от ее вопроса и перестал жевать лишь один Аппий Клавдий.

А Юлия, сделав из своего янтарного каликса несколько медленных глотков, теперь уже не смеясь, но ласково улыбаясь, сказала: «Пошли прочь. Вон из моего дома. Все убирайтесь».

Тоже сначала все растерялись. Затем кто-то попытался шутить, кто-то нахмурился, Пульхр поперхнулся. Лишь Юл и Феникс, пребывая в молчании, сохраняли прежние выражения лиц… я уже их тебе описал.

А Юлия встала из-за стола и тихо предупредила, на всех весьма ласково глядя: «Если через четверть часа кто-нибудь из вас здесь останется, мои слуги вас выгонят».

И вышла, нет, выплыла из триклиния, ибо к ней вновь вернулась ее царственная плавность.

Почти сразу за ней с неприступно-торжественным видом оставил застолье сенатор Аппий Клавдий Пульхр.

Когда на пороге триклиния появился раб-номенклатор, встал с ложа и покинул помещение всадник Корнелий Сципион, обиженно пробурчав: «Ну это, знаете ли, свинство».

Когда явился привратник, Квинтий Криспин объявил: «Нет, похоже, не пошутила. Нас гонят, сограждане… Возьму-ка я напоследок эту аппетитную зайчатину. На скаку ей полакомлюсь», – и выбежал из триклиния вприпрыжку.

Юл, Феникс и я вышли из-за стола, лишь когда к номенклатору и привратнику прибавились два дюжих истопника.

…Оказавшись на улице, мы втроем направились в сторону Эсквилина. Я пошел рядом с Фениксом, а Юл Антоний – чуть сзади. Мы и двадцати шагов не сделали, как Юл легонько хлопнул меня по плечу и сказал: «У тебя на сандалии ремешок отстегнулся».

Я остановился и стал в темноте изучать свою обувь, – наши рабы не успели за нами прийти, ибо никто не ожидал, что пир так быстро закончится.

Я, стало быть, нагнулся к сандалиям. И Юл мне шепнул на ухо, тоже нагнувшись: «Иди домой. Феникса я провожу. У меня к нему разговор»…

Короче, спровадил. И я не скажу, что это было сделано вежливо.

Тут Гней Эдий опять закричал, требуя, чтобы убрали со стола и принесли фрукты; на этот раз не так гневно, но так же громко и неожиданно.

Никто на его требование не откликнулся. Тогда Вардий удовлетворенно осклабился и сказал:

– Никого нет… Можно дальше рассказывать.

И продолжал:

VII. – На следующий день Феникс пришел ко мне и только тут пересказал мне свой второй разговор с Юлом Антонием, в котором тот ругал великого Августа… Ну, мы с тобой уже говорили об этом (см. 2.IX)… Я был в ужасе от услышанного. А Феникс тотчас принялся описывать ту беседу, которая у них с Антонием произошла накануне, после того как Юл бесцеремонно спровадил меня и пошел провожать Феникса.

Юл начал с того, что спросил: а правда ли Август велел Фениксу написать эпическую поэму о римских героических женщинах?.. Откуда Юлу стало известно, Феникс, к сожалению, не поинтересовался. Но уточнил: не приказал, а рекомендовал, посоветовал.

Рекомендовал. Посоветовал. – Юл несколько раз на разные лады повторил эти слова. А после принялся убеждать Феникса, что ни в коем случае ему не следует браться за эту поэму.

Почему? Да потому, объяснял Юл Антоний, что Феникс – человек любви и поэт любви… Так и сказал: поэт любви и человек любви… Тебе о любви надо писать, говорил он, которой ты себя посвятил. А в римских женщинах любви не найти, ни в древних, ни в нынешних. Им это великое чувство было всегда недоступно, ибо для того чтобы тебя посетила любовь, чтобы тебе ее боги послали, необходимо обладать по меньшей мере тремя природными качествами: надо одновременно быть умным, искренним и милосердным. А римлянки либо умны, но неискренни; либо искренни, но глупы; либо искренни и умны, но жестоки; – у всех у них одного из этих качеств непременно недостает.

Тут Юл принялся приводить многочисленные примеры из древней римской истории, между прочим доказывая, что в лучшем случае римские героини искренность замещали добродетелью, ум – расчетливостью, а милосердие – справедливостью. А это при внимательном рассмотрении – не одно и то же и явная подмена, которая, обманывая людей, богов не обманет.

Юл весьма пространно философствовал на эту тему, определяя и разграничивая понятия. И вдруг объявил, что за всю свою жизнь – Юлу было тогда… дай-ка сосчитать… ну, скажем, Юлу было под сорок – за всю свою жизнь Юл встретил лишь единственную римлянку, которую боги наградили даром любви, потому что она была и искренней, и умной, и чуткой к тем, кто страдает, пусть даже заслуженно… Так именно выразился, не сказав милосердной… Этой женщиной была его мать, Фульвия.

«А Ливия?» – спросил Феникс.

Юл долго не отвечал на этот вопрос. А потом укоризненным тоном – они шли в темноте, и Феникс не мог видеть лица Антония, – чуть ли не обиженным тоном стал выговаривать Фениксу, что он с ним серьезно разговаривает, а тот над ним, судя по всему, подсмеивается, ибо разве неясно, что нет в Риме более умной женщины, чем Ливия, но нет и более жестокой и лицемерной; и только такая, с позволения сказать, героиня может жить под одной кровлей и делить ложе… Он грубо обозвал великого Августа, и я не желаю вслух повторять этого мерзкого слова.

Феникс промолчал. А Юл быстро вернул разговор к своей матери Фульвии. И, в частности, заявил: «Вот о ком ты мог бы написать поэму! Фульвия не только умела любить – из тех мужчин, которым она дарила свою любовь, она делала поистине великих людей. Ее первый муж Клодий своей всенародной славой сначала ей был обязан, а потом уже Юлию Цезарю. Мой отец, когда она с ним сошлась, почти никому не был известен, но уже через несколько лет стал блистательным Марком Антонием! Она так искренне, так умно, так милостиво умела любить, что избранники ее вдохновлялись ее любовью и преображались в великих политиков, в великих воинов. Она не лгала им, как Ливия лжет Августу. Она не унижала их, как Юлия унижала и унижает своих мужей и поклонников!.. Хочешь, я все тебе расскажу о Фульвии? И ты напишешь прекрасную поэму! О единственной из римлянок, которая хотела и умела любить! И всю себя этой любви подчинила… А в конце изобразишь, как ее погубили, понимая, что, пока Фульвия живет на свете, ее муж, Марк Антоний, ни с кем не сравним, недосягаем ни для каких подлых происков, непобедим ни в сенате, ни на форуме, ни тем более на поле брани!»

Тут Юл Антоний вновь стал пересказывать Фениксу свои домыслы относительно того, что его мать, Фульвию, дескать, отравили в ахайском Сикионе. Но в этот раз упирал на то, что заказчиком тайного убийства был не кто иной, как сам Фурнин, нынешний Август. Он якобы приказал Меценату, и тот, выполняя его волю…

А далее принялся описывать, как спустя десять лет в Египте был убит его единокровный брат Антилл, старший сын Марка Антония, которого отец, начиная с Филиппийской войны, всегда держал при себе. Намеренно или непреднамеренно путая его историю с историей умерщвления Цензорина, Юл живописал, не жалея красок, специально останавливаясь в местах, освещенных луной, чтобы заглянуть Фениксу в лицо и увидеть произведенное на него впечатление.

Антилл, утверждал Юл, был заранее отправлен Марком Антонием в Эфиопию, чтобы оттуда бежать ему в Индию. Но Октавиан – Юл по-прежнему называл его Фурнином, а я буду называть его Октавианом, чтобы нам не путаться – Октавиан отправил следом за юношей его воспитателя Феодора, обещав ему огромную сумму денег, если тот догонит и вернет беглеца. Антилла сопровождали и охраняли надежные и преданные ему люди. А посему, по наущению Октавиана, Феодор объявил им, что Марк Антоний и Клеопатра одержали несколько блестящих побед, что римский флот уничтожен, западные легионы разбиты восточными и отброшены в Иудейскую пустыню, что в битве погибла прекрасная Клеопатра и египетский трон отныне принадлежит Антиллу, который должен вернуться в Александрию и воцариться в Египте, дабы Антоний мог по завету божественного Юлия отправиться на покорение парфянского царства.

Подлая ложь! Но ее принес воспитатель, которого юноша знал и любил с младенческих лет.

Антилл поверил и повернул на север. В Мемфисе его встретили солдаты Октавиана, торжественно доставили во дворец, короновали Короной Обоих Египтов и усадили на трон. А потом явились египетские жрецы и вместо египетских песнопений стали распевать стихи Еврипида, радостно повторяя припев:

Нет в многовластии блага!

Феодор же, воспитатель Антилла, объявил несчастному юноше, что отец его, злосчастный Марк Антоний, давно уже покончил жизнь самоубийством. Всем миром теперь управляет Октавиан и он, посоветовавшись с египетскими жрецами, решил оказать Антиллу величайшую из почестей: сделать из него не просто фараона, а египетского бога. Но для этого Антиллу Антонию придется умереть, потому как при жизни ни один человек стать богом не может. Но это будет великая смерть, утешал юношу Феодор.

Антилл, сорвав с себя корону и спрыгнув с царского трона, бросился к статуе Юлия Цезаря, которая стояла в передних покоях дворца, и пытался найти у нее убежище, обхватив руками новое римское божество.

Но юношу от статуи оттащили и умертвили, медленно и аккуратно, чтобы не попортить тело и выпустить из него кровь, – а вдруг Октавиану придется по душе задумка, и он и вправду решит забальзамировать старшего сыночка своего ненавистного врага!

С чувством исполненного долга и гордый своей изобретательностью Феодор – он считал себя философом, учеником знаменитого Ария – этот Феодор явился к Октавиану и потребовал от него обещанной награды. Октавиан же, услышав о гибели Антилла, сначала якобы не желал верить произошедшему, затем по полному чину оплакал несчастного юношу – прямо-таки истек слезами во время молитвы. А после, публично отрыдавшись и отскорбев, велел обыскать Феодора и, когда в поясе у того нашли зашитым индийский изумруд, с которым Антилл никогда не расставался, правитель мира велел «наградить» воспитателя – распять его, как преступного раба, без приколачивания гвоздями, без предварительного встряхивания столба, то есть самым жестоким образом, чтобы Феодор целым и невредимым висел несколько суток и мучился как можно дольше. Рот ему заткнули паклей, чтобы он не болтал лишнего.

Нет никаких сомнений в том, что Феодор не украл у Антилла индийского изумруда. А кто-то другой, следуя тайному приказу, снял его с шеи казненного и незаметно зашил драгоценность в пояс его воспитателя…

– Эту страшную историю, как я понимаю, – продолжал Вардий, – Юл Антоний рассказывал с таким расчетом, чтобы конец ее пришелся на тот момент, когда они подошли к Фениксовому дому. И когда слуги выбежали с фонарями, ими и луной хорошо освещенный Юл завершил свое искушение: «Брата моего Фурнин, конечно же, не стал бальзамировать. Ведь он уже давно заживо бальзамировал меня. Когда у него родилась его Юлия – мне было тогда семь лет, – он обручил меня с ней и тем самым, если угодно, провозгласил будущим фараоном. Затем за дело принялась его сестричка Октавия. Она, как к трупу, склоняла ко мне свое горестное личико, окропляла меня горючими слезами, произнося предписанные ей заклинания, погребальные магические формулы: „Бедный мой мальчик! Несчастное брошенное дитя! Никому мы с тобой не нужны! Боги от нас отвернулись. Люди покинули“. Так меня бальзамируя, она, хитрая и ловкая жрица, словно вынимала у меня из груди мое сердце, острым ножом соскабливала имена матери и отца и вырезала на нем письмена чувств, которые ей заказали для Чертога Двух Истин. …Двух Истин! Это не я придумал – так египтяне именуют этот загробный чертог.

Когда же меня так подготовили, когда сердце мне поменяли, явился передо мной Владыка Вселенной со своей Маат – так египтяне называют богиню Справедливости – и оба принялись колдовать над моей мумией, внушая:

„Мы любим тебя как родного нашего сына. И ты нас люби и нам поклоняйся“.

„Все, что ты хочешь, мы тебе предоставим. А ты все былое забудь“.

„С нами ты счастлив и жив. Так будь благодарен. Цени наше милосердие и восхваляй нашу добродетель“.

Они меня так „возлюбили“, что отняли у меня обещанную мне Юлию и выдали ее сначала за маленького доходягу Марцелла, затем за козлоногого Агриппу, потом за истукана Тиберия. Меня же женили на бывшей жене Агриппы, выброшенной за ненадобностью, старой и потасканной.

Они мне „все предоставили“. Я попросился в жрецы – они меня сделали жрецом Аполлона, того самого бога, который, как они считают, помог им окончательно разбить и уничтожить моего отца. Я захотел стать военным – они мне дали в наместничество Африку, но запретили там появляться. Они провозгласили меня консуляром – но какой же я консуляр, если до этого я ни разу не сидел в консульском кресле?

Они обещали мне счастье. Но дали одно унижение. На него, мое унижение, сокрушенно взирает с небес великий бог Геркулес, от которого мы происходим. Его видит Юлия, твоя Госпожа, как ты ее называешь, видит и тянется ко мне не потому, что она меня любит – она отца своего обожает, как бога, и среди смертных людей, может быть, любит только тебя, потому что ты на других людей не похож… Они в нас все почти вытравили, все внутренности из нас вынули. Но печень оставили, то ли по забывчивости, то ли специально для того, чтобы нам было еще горше, еще унизительнее…»

Произнеся эту выспренную тираду – напоминаю: на греческом языке и на глазах у выбежавших слуг – Юл обнял Феникса, прижал его к себе и долго держал в объятиях, а потом отпустил, махнул рукой и, не попрощавшись, побрел по улице, словно раненый гладиатор…

VIII. – С раненым гладиатором, – продолжал Вардий, – его Феникс сравнил, когда на следующее утро рассказывал мне об их, с позволения сказать, беседе. И, кончив рассказ, воскликнул: «Никто еще так глубоко в меня не заглядывал, чтобы понять, что я – человек любви. Действительно, для нее живу, и кроме нее мне ничего не надо на свете!.. Какая замечательная чуткость, оказывается, заключена в этом таком большом и суровом на первый взгляд человеке! Ты представляешь?!»

«Да, теперь очень живо представил, – спокойно ответил я. – Страшный он человек. Исчадье ада. Демон ночи… Страшно, что такие люди живут среди нас».

«Да что ты?! – радостно удивился Феникс. – Юл в этот раз совершенно не был похож на демона. Он сбросил с себя наконец ту маску, которой всегда прикрывался. И я увидел его настоящего – искреннего, страдающего, беззащитного, как ребенок!»

«Ты не понял, – возразил я, пытаясь сохранять спокойствие. – Он на себя новую маску надел, чтобы еще сильнее тебя обмануть».

«Говорю: не было никакой маски, – тихо ответил мне Феникс. – Он любит, как я люблю. Ведь только по-настоящему любящий человек может понять, что истинная любовь требует мудрости и милосердия. Он когда-то видел такую любовь, он к ней прикоснулся. А теперь мучительно ищет, потому что ни в ком не может найти».

Тут я не выдержал и почти закричал: «Ищет любви?! Опомнись! Ложь и ненависть – вот его цель! Он ненавидит великого человека и лжет про него! Август не убивал Марка Антония – тот сам покончил с собой. Август не отдавал команды отравить Фульвию – никогда я в этот бред не поверю!.. Не знаю, как там на самом деле произошло с Антиллом, но думаю, что и здесь сочинил и солгал!.. Ведь его, Юла, другого сына своего злейшего врага, Август приютил в своем доме, вскормил, воспитал, пригрел у себя на груди!.. А этот змееныш, похоже, уже тогда, в своем детстве, возненавидел своих благодетелей… Ладно! Допустим, что Августа ему есть за что ненавидеть! Но согласись: человека, который от убийцы своих родителей принимает звания и чины, ненавидит, но женится по его приказу, жаждет отомстить, но кланяется и приветствует в толпе клиентов и слуг, во всеуслышание желает радоваться и здравствовать, а в глубине души или в укромном местечке, на всякий случай по-гречески, обличает и проклинает… – такого человека трудно назвать чутким и любящим, как ты его называешь!»

«Да, трудно, – с быстрой покорностью согласился со мной Феникс. – Но, понимаешь, таких, как он… и моя Госпожа… их нельзя унижать. Они слишком гордые, слишком больно от этого страдают… Тебе не кажется?»

«Мне другое кажется! – вскричал я. – Нет, я теперь уже не сомневаюсь, что Юл уже давно настраивает тебя против Августа, против Ливии, против Тиберия. Хуже того, он тебя подставляет! Он прячется за твою спину и из-за нее наносит удары своим врагам, но так, чтобы люди считали, что это ты соблазняешь Юлию, ты клевещешь на Тиберия, ты сеешь раздор в семье императора… Ты нужен ему как прикрытие, как наживка. Он строит из себя твоего друга. А на самом деле, если не презирает тебя, то наверняка считает человеком наивным и слабым, которого так легко обмануть, затащить в самую глупую ловушку. Любимую женщину можно у него отнять, у него на глазах подло и нагло…»

Я запнулся, почувствовав, что в своей запальчивости, в давнишнем желании открыть глаза любимому другу я зашел за черту, которую нельзя было преступать…Я с ужасом посмотрел на Феникса. Я все что угодно ожидал от него.

Но он молчал и смотрел на меня, как смотрит мужчина на женщину, которая устроила ему сцену ревности: он-то уверен в своей невиновности, а она кипятится, ругается, оскорбляет.

«Тутик, – ласково произнес он. – Я знаю, чего ты от меня хочешь. Но Юла я не оставлю. Я не знал, что он так несчастен. Я его не предам. Не брошу в его беде. Мы с ним, как Еврипид говорит, средь рынка в одной колодке сидим… Юл прав: из нас вынули сердце, стерли в нас память. У нас все забрали, оставив нам одну Госпожу. Юлу, может быть, и вправду – для ненависти и для мести. А мне… Я очень надеюсь, что Юл у меня эту ненависть заберет. Когда я ее ненавижу, я ее, оказывается, еще сильнее люблю… Больше всего на свете я сейчас хочу не любить — никого и никогда! Ты понимаешь, о чем я?.. Как жрец Кибелы оскопляет себя, посвящая Великой Матери. Мне надо взять нож и отрезать, а рану прижечь. В душе, не в теле!.. Я постараюсь любить нелюбовь… А ты меня не ругай больше. Ты меня постарайся понять, как всегда понимал… И не бойся: никто меня не обманет и не подставит. Если я полюблю нелюбовь, я стану, как бог, для всех недоступным…»

Он очень сбивчиво и сумбурно описывал эту новую стадию фаэтонизма, к которой теперь приближался.

IX. Тут Вардий ко мне наклонился и принялся разглядывать мои волосы. И говорил тихо и вкрадчиво:

– Такова была теория. А вот какова практика: он, до этого целомудренный, как весталка, стал чуть ли не ежедневно ходить к заработчицам. Причем выбирал самые грязные и дешевые притоны, а в этих притонах, как мне доносили, – самых уродливых с виду и вульгарных повадками шлюх. Что он с ними творил, я его не расспрашивал. Но несколько лет спустя, когда он за несколько дней написал свои «Лекарства», я там обнаружил и теперь предлагаю нам в объяснение. Ну, скажем:

Стыдно сказать, но скажу: выбирай такие объятья,

Чтобы сильнее всего женский коверкали вид.

Или вот, например:

Зоркий взгляд обрати на все, что претит в ее теле,

И, заприметив, уже не выпускай из ума.

Говоря это, Вардий начал гладить меня по голове: легкими, ласковыми прикосновениями. И продолжал:

– Я его как-то спросил, – продолжал Вардий: – «Ты, который имел и имеешь столько чистых поклонниц, зачем тебе эти грязные лоханки?» – А он: «С ними легче себя выхолащивать. И, когда им заплатишь, они тут же уходят… Но ты прав. Этот путь слишком прост». Так ответил мне Феникс. И знаешь, что выдумал? Он поселил у себя на вилле двух каких-то вольноотпущенниц, то ли самниток, то ли луканок, а к ним скоро прибавил актерскую пару, мужа с женой, каких-то южных калабров, у которых, что называется, «все время чешется»… Этих калабров он разместил у себя в атрии, установив для них широкое ложе, на котором они в любое время суток занимались любовью, всему дому на обозрение. А квочек-луканок он заставлял… Позволь, я опять процитирую:

Коли ей отказала в каком-то уменье

Матерь-природа, – проси это уменье явить.

Пусть она песню споет, коли нет у ней голоса в горле.

Пусть она в пляску пойдет, если не гнется рука;

Выговор слыша дурной, говори с нею чаще и чаще…

Так вот, он одну заставлял петь и даже плясать. А с другой беспрестанно заговаривал, хотя бедная от природы была косноязычной, зубы выпирали, глаза слезились…Часто бывая на вилле у Феникса, я имел удовольствие созерцать эти мерзости. Если мы были в триклинии, одна из луканок непременно выла в такт нашей беседе. Если мы уходили в экседру, там нас встречала вторая самнитка, которой мой друг беспрестанно задавал вопросы, дабы она еще сильнее торчала зубами и краснела глазами. А в атрии в это время пыхтели и работали друг над другом артисты-калабры.

Гней Эдий левой рукой распустил на мне пояс. А правая его рука скользнула мне под тунику и стала гладить мне грудь. И Вардий продолжал:

– Эдак себя терзая, опустошая, до омерзения доводя, он после этих экзекуций, часто сразу после безумства с порнами, отправлялся в Карины, к Юлии, как правило, с Юлом Антонием, но иногда, когда тот бывал занят делами, – один, изможденный, истасканный, с потухшим взглядом, с пересохшими губами, часто нетрезвый, неряшливый, всклокоченный, тщедушный, вялый, размякший…

Нанизывая эти многочисленные определения друг на друга, Вардий не переставал меня гладить. Рука его с моей груди перебралась мне на живот, с живота…

Я не выдержал. Я схватил его руку и резко вытащил у себя из-под туники. Прямо-таки выбросил наружу!

Гней Эдий тут же от меня отпрянул и довольно испуганно воскликнул:

– Юлия никогда ему не отказывала! Всегда впускала в дом, в каком бы виде он ни являлся… Думаю, он таращился на нее так, как ты сейчас на меня вылупился. Может быть, раздевал взглядом и сравнивал со своими шлюхами. Может быть, на разные лады вспоминал те унижения, которым она его подвергала… Не знаю. Он мне о своих посещениях не рассказывал. Но в «Лекарстве» мне вспоминаются такие стихи:

Стало быть, вот мой совет: приводи себе чаще на память

Все, что девица твоя сделала злого тебе…

Это тверди про себя – и озлобятся все твои чувства,

Это тверди – и взрастет в сердце твоем неприязнь…

– И представь себе! – уже без всякого испуга воскликнул Вардий. – При всем при том у него начались чуть ли не любовные отношения с Юлом Антонием! Он и Гракха, Юлиного прежнего любовника, как ты помнишь, боготворил. Но с Юлом было иное. Феникс чуть ли не каждое утро отправлялся его приветствовать, проделывая на рассвете довольно большой путь от своей виллы до города и почти через весь город – Юл жил между Большим цирком и восточным склоном Авентина. Он, Феникс, маленький и изящный, тянулся к этому суровому великану, как девушка тянется к своему возлюбленному: говоря с ним, норовил к нему прикоснуться – будто случайно дотронуться до его руки, или погладить его по спине, якобы расправляя складки одежды.

Тут Вардий опять ко мне потянулся, словно хотел наглядно продемонстрировать, как Феникс обхаживал Юла Антония.

Я вскочил с ложа и заявил:

– Спасибо за угощение… Мне пора… Я обещал… – Я никак не мог придумать, что и кому я обещал, и поэтому еще решительнее прибавил: – Мне давно пора! Меня ждут!

Эдий Вардий ничуть не удивился моему порыву. Он усмехнулся, лукаво мне подмигнул, одобрительно кивнул головой и ответил:

– А ведь и правда – пора. Мы с тобой заболтались. Как-нибудь в другой раз расскажу, чем дело закончилось.

Уходя от Гнея Эдия, я пообещал себе, что больше к нему не приду. Рассказы его мне были весьма интересны. Но поглаживания его мне совсем не понравились. Они возбудили во мне какое-то гадкое и липкое чувство.

Амория 4

Обуглился

И что ты думаешь! Я едва успел прийти домой, как к нам во двор явился один из посыльных рабов Вардия, который объявил мне, что Гней Эдий приглашает меня этим же вечером у него отобедать.

Я, помнится, сказал, что занят, чем очень удивил раба, который заметил: какие могут быть дела у юноши, когда его призывает к себе столь уважаемый господин?

Тогда я сослался на нездоровье. И раб еще искреннее удивился: только что был здоров и вдруг – на тебе, заболел!

Не зная, какую еще выдвинуть причину, я заявил, что сделаю все возможное, чтобы к вечеру быть у Вардия, однако не обещаю. «Никто от тебя обещаний не требует, – снисходительно улыбнулся мне раб и сурово прибавил: – Надо просто прийти вечером. Это понятно?»

Я сказал, что понятно. И раб ушел.

Вечером я вышел из дома и отправился гулять по окрестностям, специально – в противоположную сторону от Вардиевой виллы, на юг, по дороге вдоль озера; благо, ярко светила луна, и мне не потребовалось ни факела, ни фонаря.

На следующее утро я пошел в школу. Не более часа там отсидел, как вдруг в класс без всякого предупреждения вошел Гней Эдий Вардий. Ученики повскакали со скамеек, Манций-учитель как птица вспорхнул-взлетел с кафедры и, подлетев к благодетелю, зачирикал и затрепетал крылышками. А Гней Эдий, непривычно для него хмурый и чуть ли не злой, ткнул пальцем в мою сторону и процедил:

– Вот этого забираю. Раз он сидит у тебя, значит, здоров.

– Конечно, забирай. Конечно, здоров, – в ответ лепетал-щебетал услужливый Манций.

Выбора у меня, как ты видишь, не было. Откажись я следовать за Вардием… Высекли? Нет, физические наказания у нас в школе не применялись. Но выставить из школы запросто могли, даже без специального на то указания.

Я стал собирать свои вещи. Но мне было велено: оставь, тебе принесут.

…Едва мы вышли на улицу, Гней Эдий тут же поменял выражение лица: с грозного на приветливое и улыбчивое. Ни словом не обмолвившись о вчерашнем обеде, на который я не явился, он, однако, мне заявил:

– Говорят, ты любишь гулять по берегу озера. Позволь мне составить тебе компанию. Сейчас, правда, не вечер. Но мы пойдем в другую сторону. Не на юг, а на север.

…Стало быть, накануне за мной следили.

Мы спустились к Леману, и отправились по тропинке, ведущей к дальнему мысу, к гельветской деревне.

Во время нашей прогулки никто нам не попался навстречу. И вот почему: впереди, на приличном от нас отдалении, шли два рослых германца или северных галла, носильщики и прогулочные рабы Вардия, которые, как я несколько раз заметил, заставляли встречных прохожих – не только бесправных гельветов, но и законнорожденных римлян – сворачивать с тропы и стороной обходить нас. И еще два галло-германца – или фракийца, или гета, я тогда плохо в них разбирался – на том же большом расстоянии шли позади нас…Ну прямо-таки ликторы! Хотя без секир и без фасций. А мы с Вардием, будто римские консулы, шествовали берегом варварского Лемана!

Представляешь себе зрелище? Замечу, что ни разу, ни до, ни после этого случая, Гней Эдий так прямо и бесцеремонно не демонстрировал мне свою власть и свое положение в городе. Думаю, что встреться нам на пути дуумвиры, их бы тоже попросили посторониться и не мешать нашей прогулке… Впрочем, они нам, по счастью, не встретились.

I. Вардий начал без предисловия:

– Феникс, который, можно сказать, прилип к Юлу Антонию, вдруг совершенно неожиданно с ним расстался: не заходил ни к нему, ни к Юлии и прятался от Антония, когда тот пытался его разыскать. Слуги объявляли Юлу, что хозяина нет дома. Несколько раз наткнувшись на подобный отказ, Антоний разгневался и, ударив привратника, сбив с ног номенклатора, самовольно проник на виллу. Так Феникс – ты представляешь? – спрятался от него в сундуке, в котором хранилась одежда!.. Он мне сам об этом рассказывал.

Но когда я поинтересовался, что же случилось между бывшими близкими друзьями, Феникс сказал: «Запомни. У меня только один близкий друг – это ты!» Причем о том, как, заслышав возню в прихожей и в атриуме, он бросился в кладовую, залез в платяной сундук, прикрыл за собой крышку и долго, «свернувшись драконом» – так он выразился, – лежал, затаив дыхание и прислушиваясь, как Юл мечется по вилле, бранит слуг и призывает хозяина, – об этом Феникс рассказывал мне подробно и оживленно. А о том, что я теперь единственный его близкий друг, сказал коротко и злобно, глянув на меня так, будто я ему… злейший враг.

Одним словом, не только ушел от ответа, но разом отбил у меня охоту задавать дополнительные вопросы на эту тему.

Это случилось в феврале двенадцатого консульства Августа, то есть на следующий год после отъезда Тиберия на Родос.

II. – А в марте с открытием навигации, – продолжал Вардий, – в Рим после долгого отсутствия возвратился Семпроний Гракх, бывший, как ты помнишь, любовником Юлии и уехавший из Города вскорости после того, как та вышла замуж за Тиберия Клавдия. Он, Гракх, говорят, путешествовал, как странствовал Платон или некоторые другие греческие мудрецы. Год или два с разрешения Августа провел в Египте. Затем отправился в Сирию. Из Сирии – чуть ли не в Вавилон, далеко за пределы Империи. На обратном пути подолгу гостил в Эфесе, на Самосе, на Родосе, в Афинах и в Коринфе. Никаких должностей при этом не занимал, поручений – по крайней мере официальных – не выполнял, а путешествовал за свой счет и для собственного удовольствия, встречаясь с местными жрецами и гадателями, беседуя с философами, посещая выступления греческих ораторов и, как я догадываюсь, попутно еще более совершенствуя свое любовное мастерство, обогащая его экзотическими – в первую очередь египетскими, сирийскими, вавилонскими, персидскими – приемами эротики.

Его многочисленные клиенты и поклонники – молодые мужчины и женщины разного возраста – так долго ожидали его возвращения и так по нему соскучились – ведь Гракха почти шесть лет не было в Италии! – что многие из них отправились встречать Семпрония не в Остию, а в Брундизий, будто он с легионом возвращался из победоносного военного похода. В Риме же приветственные обеды были расписаны почти на месяц вперед, причем люди заранее бросали жребий, кто будет первым принимать у себя Гракха, кто – вторым, а кто – шестнадцатым или двадцатым.

Но очередность эта в последний момент была грубо нарушена. В Остии – Гракх, пересеча полуостров, из Неаполя плыл морем, – в Остии, бесцеремонно оттеснив встречавших, на корабль первым поднялся Юл Антоний и объявил Семпронию, что Юлия приглашает его на пир, а прочие, дескать, подождут.

Прочие, конечно же, негодовали. Но Гракха усадили в экипаж Антония и увезли в Рим. И целую неделю не отпускали от себя. Первый торжественный обед был устроен в доме Тиберия. Второй – в доме Антония и Марцеллы Младшей. Третий – в доме Луция Домиция Агенобарба и Антонии Старшей. Четвертый – в доме Антонии Младшей, вдовы Друза и матери Германика. Далее следовали Клавдий Пульхр и Корнелий Сципион.

Юлия присутствовала лишь на первом пиршестве, у себя дома. А далее Гракха взял под крыло – заезжал за ним, отбирал от осаждавших его дом друзей и поклонниц, привозил на обеды, первым провозглашал хвалебные тосты, более других расспрашивал о путевых наблюдениях и впечатлениях, – все это делал Юл Антоний. Чем вызвал искреннее удивление у многих людей и прежде всего – у самого Семпрония Гракха, ибо до сей поры Юл никогда не проявлял к Гракху особого расположения, скорее наоборот – пренебрегал его обществом, позволяя в адрес Семпрония едкие замечания. А тут вдруг такая прыть, такое внимание, такая увлеченная симпатия! Он, презительный и холодный Юл Антоний, прямо-таки излучал теперь тепло и радушие!.. Но только в направлении Гракха – с другими по-прежнему был резок и бесцеремонен.

И, странное дело, Гракх, такой утонченный, такой деликатно-ироничный, такой подозрительно-предупредительный ко всякого рода избыточным демонстрациям чувств, особенно со стороны мужчин, он, Гракх-Силен, Семпроний-Сфинкс, как его иногда называли, весьма охотно принял ухаживания со стороны Юла Антония, сумрачного циника, казалось, на весь мир обиженного Геркулеса. Они не то чтобы сошлись и стали дружить, но через месяц всюду, где появлялся Гракх со своей свитой, с ним рядом оказывался Юл Антоний, эту свиту рассекая и отодвигая, дабы завладеть Семпронием, увлечь его вперед во время прогулки, его одного пригласить на обед к себе или к Юлии; и Гракх с ним уединялся, принимал приглашения, покидая своих прежних спутников.

III. – А еще через месяц, – продолжал Вардий, – по городу поползли слухи. Сначала утверждали, что где-то в районе Субурры Юл арендовал домик со специально оборудованным потайным кабинетом, из которого через несколько просверленных в стене дырок можно наблюдать за тем, что происходит в соседней спальне. В кабинете якобы располагаются Юл и Юлия, а в спальню Гракх приводит своих любовниц и на глазах у тайных зрителей демонстрирует свое любовное искусство, заранее оговорив, какой именно вид «представления» будет даваться: египетский, или арабский, или лидийский. Некоторые уточняли, что в качестве партнерш для Гракха иногда использовались женщины из Юлиного окружения: Феба, или Полла Аргентария, или Аргория Максимилла.

Потом стали нашептывать, что дело, дескать, не ограничивается демонстрациями, что Юлия в разгар «представления» покидает потайной кабинет и, явившись в спальню, так сказать, «поднимается на сцену», дабы самой испробовать и отведать по-египетски и по-арабски. Сначала она «сотрудничает» с другими «хористками» и всеми ими, словно корифей хора, «дирижирует». А позже, в том, что греки в комедиях называют «агоном», «хор» удаляется, на «постельной орхестре» остаются Гракх и Юлия, и им на помощь из укрытия спешит Юл Антоний. И с Гракхом Юлия исполняет медленный и плавный лидийский танец, а с Юлом – огненную, неистовую фракийскую пляску. Иногда «танец» и «пляска» совершаются отдельно: долго, до чувственного опустошения тянется лидийский танец, а следом за ним, словно взрыв или каскад взрывов, устраивается фракийский припляс, быстрый, но многократный и неутомимо-неиссякаемый.

– Повторяю, то были слухи, – подчеркнул Вардий. – И я им долгое время не верил, так как они исходили из двух очень далеких от Юлии и Юла источников. Две бывшие Грахковы воздыхательницы их распространяли. Но, во-первых, постоянно путались в деталях. Во-вторых, я сразу же понял, что сами они в этих любовных оргиях не участвовали… К тому же, как я тебе признавался, у меня было несколько осведомителей среди Юлиных адептов, и те в ответ на мои осторожные прощупывания единодушно показывали, что слыхом не слыхивали о каком-то секретном доме в Субурре, что Юлия часто бывает в обществе Гракха и Юла Антония, но никогда с ними не уединяется.

Я решил – грязная клевета. И стал вычислять: кто эту пакость про Юлию сочиняет, кто может быть в ней заинтересован? Я так увлекся своими розысками, что однажды не удержался и поделился с Фениксом: дескать, никак не могу определить автора слухов.

«А что за слухи?» – спросил тот.

Я в общих чертах пересказал, разумеется, опуская скабрезные подробности.

«Понятно», – невозмутимо ответил мой друг.

«Что тебе понятно?» – удивился я.

«Он дождался Гракха и пригласил его вместо меня».

Тут я вообще перестал что-либо понимать. А Феникс: «Помнишь, ты спрашивал, почему я прекратил встречаться с Юлом Антонием? Потому что однажды он предложил мне… он предложил вместе с ним… он грубое слово использовал, которое я не могу повторить… Я не успел ударить его, потому что он тут же сообщил мне, что это желание Юлии, что она просила Юла Антония мне передать эту просьбу. При этом она велела напомнить, что когда-то я все ее просьбы обещал исполнять».

– Обрати внимание, юноша: Феникс назвал ее «Юлией», а не «Госпожой»! – заметил Гней Эдий и продолжал:

– Когда Феникс мне в этом признался, я воскликнул: «И ты ему поверил?! Этому лжецу и провокатору!»

Феникс смотрел на меня… К этому времени у него стало появляться выражение лица, ранее ему несвойственное. У него будто слепли глаза: стекленели зрачки, выцветала вокруг радужная оболочка, взгляд устремлялся куда-то в сторону, мимо тебя и наверх, а лицо превращалось как бы в гипсовую маску. На этом ослепшем лице ничего нельзя было прочесть. И, глядя на него, становилось не по себе – особенно когда посреди этой безжизненности вдруг на тонких губах появлялась едва заметная улыбка, похожая на оскал.

Этакое лицо он повернул в мою сторону и произнес без всякого выражения в голосе: «Не кричи. Почему я должен не верить? Это в ее характере. Юл груб и напорист. Ей потребовался нежный и бережный любовник. Я отказался. Тогда они дождались Гракха и пригласили вместо меня. Гракх может любить и вдвоем, и втроем. Гракх согласился».

IV. Эдий Вардий некоторое время шел молча. Потом продолжал:

– И все-таки не берусь утверждать, что Юлия уже тогда, через год после отъезда Тиберия, так низко пала. В любом случае у слухов, которые бродили по городу, не было никаких зримых оснований. Ведь повторяю: Юлия постоянно была в окружении своих адептов. Никто, даже самые близкие к ней люди, ни разу не видели ее в обществе только Гракха или только Юла Антония. Гракх же и Юл старались держаться несколько в стороне, как правило, в окружении своих собственных почитателей.

– Ибо со второй половины года, – продолжал Вардий, – число Юлиных адептов заметно возросло. Образовались как бы три группы различного рода людей. Первую составила молодежь, примерно с десяток развязных щеголей из патрицианского и всаднического сословий, которые держались, как правило, Семпрония Гракха, а когда тот в компании отсутствовал, крутились возле шутника и балагура Квинтия Криспина, подыгрывая ему и подражая. Вторую группу образовывали люди достаточно зрелые и в большинстве своем сумрачные видом, всадники главным образом и должностью не выше квестора, хотя двое из них были сенаторами, а один когда-то был претором; они тяготели к Корнелию Сципиону, который ими не то чтобы верховодил, но часто собирал их вокруг себя долгими рассказами о своих великих предках и горькими сетованиями по поводу канувших в Лету «старых добрых времен».

Третья группа, центром которой стал Юл Антоний, составилась из людей, как греки говорят, «разноцветных». Тут был, например, Луций Авдасий, всадник, публикан и коммандитор – один из крупнейших римских богатеев, но человек очень слабого здоровья. А рядом с ним – Азиний Эпикад, пышущий силой и крепкий, как пень от древнего платана, но варвар из племени парфинов, недавний раб и беднейший из вольноотпущенников. Был некто Вибий Рабирий, безродный эдил, ведавший римскими проститутками, составлявший их списки и следивший за их поведением. А под руку с Рабирием прогуливался, на пирах рядом с ним возлежал Сальвидиен Руф, именитый патриций, к тому же фламин Аполлона, возлюбленного бога великого Августа.

Групп не имели и держались особняком величавый и неприступный Клавдий Пульхр и колченогий и колчерукий Квинтий Криспин, который, накуролесив в одной компании, тут же перемещался в другую, дабы и там эдакое откаблучить и нафордыбачить… Ты знаешь такие слова?.. В латыни их не встретишь, даже в ателлане. Но в греческой комедии они когда-то часто использовались. И я их решил применить, характеризуя поведение Квинтия Криспина, как я упоминал, одного из главных моих информаторов…

Ну и несколько женщин, разумеется, прибавилось, чтобы разбавить это почти сплошь мужское сообщество. Штук пять или шесть приняли в число новых адептов. Из них одна, Домиция Марциана, была прямо-таки ослепительной красавицей, а другая, Помпония Карвилия, – пугающей уродкой, так что, глядя на нее, действительно страшно становилось. Первая, Домиция, была дочерью богатого вольноотпущенника, сколотившего свое состояние на торговле рабами! Вторая же, Помпония, Каракатица, как ее за глаза называли, – из древнего, но вконец разорившегося патрицианского рода, особенно прославившегося своими добродетельными женщинами. И двух этих новых адепток Юлия настолько к себе приблизила, что в пирах и застольях, а также в лектике на прогулках, они часто оказывались по обе стороны от нее: красавица Домиция – справа, уродка Помпония – слева. А мы ведь не греки, и левая сторона, позволю тебе напомнить, у нас считается благоприятной, а правая – опасной и зловещей.

V. Гней Эдий Вардий опять ненадолго замолчал. Потом продолжал:

– Позволь мне сделать небольшое отступление, чтобы некоторые вещи нам стали более понятны. Речь пойдет о так называемых «кругах Августа». В разное время их было разное число, и в них входили различные люди.

После того как Август – тогда еще Октавиан – победоносно закончил гражданские войны и вернулся из Египта, кругов было три. В первый круг входили преданные друзья и усердные соратники принцепса. Во второй – люди вполне благожелательные к Августу, но не выказывавшие особого рвения содействовать новому правителю мира; к числу таковых можно отнести, например, Мессалу Корвина. Третий круг образовывали не то чтобы оппозиционеры, но подчеркнуто независимые и старавшиеся держаться в стороне от Августовых нововведений сенаторы и полководцы, среди которых самыми влиятельными были, пожалуй, Азиний Поллион и Луций Мунаций Планк, часто позволявшие себе разного рода критические замечания в адрес тогда несменяемого консула.

Со всеми из них Август сохранял дружеские отношения. Но круги уже тогда были прочерчены: друзья – благожелательные – нейтралы.

И два человека были изъяты из этих кругов и вознесены на самую вершину: Агриппа и Меценат, Меценат и Агриппа – в первые годы этого периода они были равновелики: Агриппа реформировал армию, Меценат преобразовывал сенат и высшую магистратуру; обоим, Агриппе и Меценату, Август бесконечно доверял и был благодарен: первому главным образом – за Актийскую победу, второму – за недавнее раскрытие заговора Лепида Младшего.

Но годы шли, и Август мало-помалу из двух своих ближайших друзей стал отдавать предпочтение Марку Агриппе. Не возьму на себя смелость объяснять, как и почему это стало происходить. Но знающие люди утверждали, что с некоторых пор Меценат, дескать, возомнил себя таким мудрым и незаменимым, что в некоторых важных вопросах стал высказывать мнение, противоположное мнению принцепса, и главное – тогда высказывался и настаивал на своем, когда Август уже принял решение и в ничьих мнениях не нуждался. Агриппа же такого рода своеволием не отличался. Он мог, например, обидеться и уехать на Лесбос. Но молча, не умничая и не противореча.

Тяжелая болезнь Августа и следом за ней случившийся заговор Баррона Мурены и Фанния Цепиона знаменовали собой второй период в… в геометрии кругов, так скажем. Меценат, которому консул-заговорщик Мурена приходился шурином, который потом, как ты помнишь, упорно противился браку Юлии с Агриппой, Гай Цильний Меценат отныне перестал быть равновеликим с Марком Агриппой: Август освободил его от решения важных вопросов внутренней политики, оставил за ним лишь управление поэтами, историками и ораторами и убрал с вершины политического Олимпа, лишив звания ближайшего друга и переведя в первый круг своих подчиненных.

Этих кругов теперь стало на один больше: первый – близкие друзья, второй – просто друзья, третий – благожелательные и четвертый – нейтральные.

А после смерти Агриппы и с началом третьего периода еще один круг добавился.

Позволь мне начать снизу. Нейтралы и благожелательные без различия сословий составили теперь соответственно пятый и четвертый круги. Новые магистратуры им, как правило, не предоставлялись. Но большинство из них оставались сенаторами.

Люди третьего круга теперь стали именоваться кандидатами в друзья. Тут толпились, толкая друг друга, сенаторы и всадники, плебеи и даже вольноотпущенники. Им от имени Августа или сената давались разные поручения и предоставлялись магистратуры от квесторов до преторов. К Августу они не имели прямого доступа, получая задания от деятелей второго круга и перед ними отчитываясь. Наиболее старательные, наиболее преданные принцепсу и его делам, наиболее, не скажу, чтоб умные, а скорее наиболее сообразительные и исполнительные из этих кандидатов, обратив на себя внимание Августа, имели возможность перейти во второй круг.

А в этом втором круге располагались уже полновесные друзья принцепса: консулы и высшие магистраты, такие как вторые пятилетние имперские трибуны (первым пожизненным трибуном, как ты помнишь, был сам Август), наместники крупных провинций, ведущие полководцы, префект Города, секретарь сената или, скажем, фламин Юпитера. Эти деятели уже непосредственно общались с Августом, но лишь тогда, когда он сам приглашал их для доклада или для беседы, или когда, удовлетворяя их просьбу, предоставлял им аудиенцию.

И, наконец, первый круг образовывали так называемые близкие друзья. Они имели свободный доступ к Цезарю, часто завтракали и обедали с ним, сопровождали его на прогулках и во время служебных поездок. Они были его главными советниками и исполнителями самых ответственных поручений. Должностей они не занимали, но по своему положению и по своему влиянию на текущие дела были выше консулов и намного выше проконсулов.

Теперь пойдем в обратном направлении: от первого круга к последнему.

В те годы, которые нас с тобой интересуют, среди близких друзей – ближайший Агриппа уже давно умер, а Меценат за несколько лет до своей смерти был оттеснен чуть ли не в благожелательные — среди близких друзей Августа пребывало человек пять или шесть. И, пожалуй, самым приближенным был уже известный нам Фабий Максим, друг и покровитель нашего Феникса. Консулом он был вместе с Друзом Старшим, то есть пять лет назад. А после своего консульства никакой больше должности не занимал, ибо, попав в первый круг, целиком был загружен своими обязанностями советника принцепса. Про него говорили, что он обладал чуть ли не сверхъестественной способностью угадывать желания Августа, причем именно такие желания, которые сам Август желал, чтобы их угадали. И развивая эту способность, давал только такие советы, которые Августу хотелось, чтобы ему дали, настаивал и возражал, когда чувствовал, что принцепс не только на него не рассердится, но что он ожидает от него возражений и огорчится и разочаруется, если Фабий возражать перестанет. И наоборот, учитывая печальный опыт Мецената, знал, когда промолчать, отступить, взять на себя чужую ошибку, польстить так вовремя и так незаметно, чтобы никто из посторонних людей, даже самых внимательных и придирчивых, не мог в лести его заподозрить… Конечно же, Август, который насквозь видел всякого человека, своим божественным взором пронизывал и Фабия Максима. Но, судя по всему, то, что он видел в Максимовой глубине, ему нравилось и располагало. Эдакое чуткое, подчиненное, исполнительное и вместе с тем искреннее, ненавязчивое и вполне самобытное созвучие. Тут именно комбинация данных мной определений привлекала. Ибо многие перед лицом Августа старались быть чуткими, подчиненными, исполнительными, но сочетать эти качества с искренностью, деликатностью и самобытностью никому не удавалось. И потому после смерти Агриппы ближе человека к принцепсу, пожалуй что не было. Август однажды про Фабия так выразился: «Этому человеку от меня ничего не нужно. Ему только я сам нужен. И я ему нужен только тогда, когда мне это удобно».

Других людей первого круга я, с твоего позволения, лишь перечислю. Второй после Фабия – Сей Страбон, этруск по происхождению. Его еще юношей ввел в свою команду Гай Меценат, тоже этруск. Когда же Август стал незаметно, но планомерно отдалять от себя Мецената, Страбон вместе с ним не отдалился, а, напротив, как шутили, «прикипел» к принцепсу, ибо особенно отличился на одном из римских пожаров. Корпуса вигилов тогда еще не было. Но Август уже тогда поручил Страбону городскую стражу. В год поражения Лоллия, когда префектом Рима был назначен Статилий Тавр, Сей стал его заместителем и возглавил преторианцев. А в консульство Марция Цензорина, незадолго до смерти Мецената, когда Тавр по старости покинул свой пост, Страбон его заменил и, сохранив за собой преторианцев, стал во главе Города.

Третий – Публий Квинтилий Вар, дважды консул, многократный наместник. Он был советником Августа по управлению провинциями.

Четвертый – Гней Пизон Старший, отец Гнея Кальпурния Пизона. Этот – отец, а не сын, – после смерти Агриппы ведал военными вопросами: то есть все военачальники, в том числе даже Тиберий и Друз, сыновья добродетельной Ливии, регулярно перед ним отчитывались, а он об их действиях докладывал Августу – вернее, дружески рассказывал, иногда давая советы, но чаще внимательно прислушиваясь к, так сказать, стратегическим рассуждениям самого Августа, беря их на заметку и превращая в распоряжения, в приказы конкретным главнокомандующим, в сенатские постановления.

Пятый – Луций Домиций Агенобарб, сын Гнея Домиция Агенобарба, консуляр и муж Антонии Старшей. Он ведал имуществом Августа, его рабами и вольноотпущенниками.

Таков был первый круг.

Во втором круге, круге друзей, как я уже говорил, находились высшие магистраты, и в первую голову консулы. Однако, отслужив срок и став консулярами, они, за редким исключением, не попадали в первый круг, в лучшем случае там, во втором круге, и оставались, а в худшем – возвращались в третий круг, как это случилось, например, с Гаем Антистием и Децимом Лелием, которых, когда окончились их консульские полномочия, Август вообще перестал принимать у себя и проконсульские должности им не пожаловал.

В третьем круге в рассматриваемое нами время особое внимание на себя обращали уже известные нам ораторы и юристы: Мессалин, сын Мессалы, Помпоний Греции и Атей Капитон. Последнего Август, как ты помнишь (см. 2.VIII), якобы наказал за то, что тот доносил на Феникса, и не отправил в Иллирию, Мессалина ему предпочтя. Однако именно ему, Капитону, в громких судебных процессах поручались ответственные обвинения или трудные защиты, и слухи ходили, что делалось это чуть ли не по личной рекомендации принцепса. В тот же проверочный круг тогда входили Гай Кальвизий Младший, Луций Пазиен, Гай Лентул, Луций Каниний и Авл Фабриций; все они потом стали консулами: Кальвизий и Пазиен – на следующий год, Лентул – через год, Каниний и Фабриций – через два года.

Четвертый и пятый круги, благожелательные и нейтралы, нас, вроде бы, не должны интересовать – потом объясню почему. Но, раз уж зашла о них речь, скажу: бывших своих сначала противников, а потом соратников по гражданской войне, очень влиятельных и демонстративно независимых сенаторов – таких, как Луций Мунаций Планк, Азиний Поллион, Мессала Корвин – Август как бы связал по рукам и ногам, продвигая и возвышая их сыновей. О Мессалине, сыне Мессалы, я уже только что говорил. Добавлю лишь, что через два года Август сделал его консулом. Сына Азиния Поллиона, Азиния Галла, если ты помнишь, он сделал мужем бывшей жены Тиберия, Випсании Агриппины; и хотя поначалу отправил его управлять Сардинией – местностью не очень-то престижной и денежной, однако после удаления Тиберия на Родос вернул в Рим и назначил префектом по снабжению продовольствием – должностью во все времена почетной и весьма доходной для того, кто ее занимал. Так же поступил принцепс и с сыном Мунация Планка, Гнеем Мунацием.

– Понятна система? – спросил меня Гней Эдий Вардий.

Я ответил, что в целом понятна.

И Вардий:

– Нет, именно взятая в целом она была непонятной. Ну вот, скажем, усыновленные Августом Цезари, Гай и Луций. Они в какой круг входили?

Или старый вольноотпущенник Пол и молодой Талл, тогда еще не отпущенный на свободу и раб – первый и второй секретари Августа, с которыми принцепс часто и подолгу работал, диктуя им свои размышления по самому широкому кругу вопросов. Они, вроде бы, слуги – пришел, записал и ушел. Но близкие Фабий, Вар и Пизон, выполняя порученную им работу, с этими Полом и Таллом нередко советовались; и не Фабий указывал Полу, а Пол – Фабию: дескать, вот тут ты правильно предлагаешь, а тут не совсем, ибо в последнее время Август иного мнения придерживается. А Талл, греческий раб, двадцатилетний мальчишка из захудалого Пилоса, запросто мог объявить седовласому, покрытому шрамами Пизону или изнеженно-величавому, презрительно-усталому Публию Квинтилию – ты ж его собственными глазами, кажется, видел, тогда, в Тевтобургском лесу… так он и в наше время таким же являлся перед народом – Вару Талл мог заявить: «Нет у меня сейчас для тебя времени. Хозяин долго мне диктовал и велел отдыхать, потому что скоро снова будем работать». Я не преувеличиваю! Фабий в моем присутствии сам рассказывал об этом Фениксу…

Или Келад и Ликин, номенклаторы, которые часто сами решали, кого, скажем, из консулов, по собственному почину добивающихся аудиенции, допустить к хозяину, а кому рекомендовать прийти на следующий день или… через неделю. Келад и Ликин не хуже секретарей знали расписание принцепса, лучше Пола и Талла чувствовали настроение хозяина и его предпочтения относительно конкретных людей, ибо утром одевали и вечером раздевали пожизненного трибуна, помогали совершать туалет, прислуживали за завтраком и за обедом в тесном семейном кругу, иногда даже в передней дежурили – да, будучи едва ли не самыми знающими номенклаторами в Риме, они одновременно исполняли и многие другие обязанности, которые в больших хозяйствах обычно поручаются различным рабам. Вольноотпущенник Ликин был номенклатором Марка Агриппы и к Августу перешел после смерти своего господина. Келад же чуть ли не с детства Цезаря Октавиана был его рабом: сначала педагогом, затем охранником, потом номенклатором. Келаду еще в год Актийской победы Октавиан предложил свободу. Но тот, как рассказывали, стал умолять не поступать с ним столь жестоко, ибо свобода от хозяина для него хуже смерти, а рабствовать Августу – такая же честь и такое же счастье, как ежедневно и ежечасно подчиняться воле Юпитера. Остался рабом. Но только он, Келад, мог преградить дорогу Ливии и посоветовать ей не тревожить своего любимого супруга, ибо тот задумался и, судя по его сосредоточенному выражению лица, думает о чем-то трудном и неотложном. Только он, старый раб Келад, мог самому Августу объявить: «Сегодня никуда не пойдешь. Плохо выглядишь. Останешься дома». И Август: «Не могу. Слишком важные дела». А Келад: «Ничего нет важнее твоего здоровья. Я уже вызвал Антония Музу и велел приготовить для тебя ванну. Если будешь перечить, позову Ливию». И Август: «Нет, ради богов, Ливию не тревожь! Будь по-твоему»…

Ливия! Она еще сильнее осложняла рисунок наших кругов… Но, похоже, я слишком увлекся со своим отступлением.

VI. – Ведь я для того стал чертить эти круги вокруг Августа, – продолжал Вардий, – чтобы ты мог оценить положение Юлиных адептов. Гракх, судя по всему, был в пятом круге влиятельных нейтралов. Должностей он давно не занимал и сенатором не был. Но на значительную часть нашей аристократии и особенно на аристократическую молодежь всегда оказывал большое влияние: им восхищались женщины, этому восхищению завидовали мужчины, а подобного рода зависть, в отличие от, скажем, зависти карьерной или имущественной, по моим наблюдениям, скорее притягивает к тому, кому завидуешь, чем отталкивает от него. Добавим к этому давнишнюю «дружбу» с Юлией, в целом благожелательное, несмотря ни на что, отношение к Гракху Августа… Стоит ли объяснять, что наши юные щеголи летели на Семпрония, как мотыльки на огонь. Крылья обжечь? Так ведь этим недавно вылупившимся из золотых яиц аристократикам только и надо, что летать по ночам, обжигаясь и других обжигая; карьера им не нужна, они и так мнят себя на вершине мира, им в пятом круге вольготней всего, тем паче, когда их манят к себе такие светильники, как Юлия, Гракх, Юл Антоний, рядом с которыми они самозабвенно стрекочут, звенят и радостно кусаются, если им позволяют.

Пульхр, как мы знаем, давно был сенатором, принадлежал к третьему кругу и очень хотел попасть во второй, рассчитывая, что многолетняя приверженность Юлии ему в этом поможет. Но не помогала. Хуже того, во время последнего пересмотра сенаторских списков Пульхра якобы едва не лишили места в сенате. Юл Антоний ему об этом поведал и присовокупил: «Тиберий просил тебя исключить. Но я заступился. Я пришел к моему благодетелю Августу и рассказал ему о том, какой ты преданный и добродетельный человек, какое благотворное влияние оказываешь на Юлию и каким положительным примером служишь для молодежи»… Юл, разумеется, врал: к Августу он не ходил хотя бы потому, что никто не собирался исключать Аппия из сената, а Тиберий, когда решался вопрос, вообще был в Германии. Но обмануть Пульхра не стоило большого труда: он замечал малейшую неправильность в своем внешнем виде, а правду от лжи не умел отличать.

Сципион. Он, как мы помним, мечтал стать сенатором. Но во время последнего обновления сената, к вящей своей досаде, не нашел себя в списках. И Юл Антоний ему, понятное дело, разъяснил: «Август поначалу считал, что представитель столь достойного рода непременно должен быть в курии. Но один человек возразил: хватит нам двух Сципионов, зачем нам еще один, чванливый пустомеля Корнелий?.. Догадываешься, кто так низко о тебе отозвался?»

Корнелий Сципион до глубины души оскорбился. И, вновь оказавшись в обществе Юлии, собрал вокруг себя нескольких всадников, которые тоже были на что-то обижены. Корнелий, теперь ненавидевший Тиберия, однако избегал прямой критики в его адрес, а рассуждал в целом и в общем: о падении нравов, о деградации Республики, о вырождении римского народа.

Вокруг этих обиженных и недовольных прыгала, стрекотала, крутилась и жужжала щегольская молодежь Гракха, которую Юлу Антонию ничего не стоило иногда превращать в жалящих насекомых – в шелковистых ос и в золотокрылых оводов (они предпочитали шелковые одежды и золотые перстни, браслеты и шейные цепочки).

А вокруг самого Юла сформировалась команда молодчиков, без роду без племени, непонятно зачем призванных, но, судя по их кривым улыбкам, по их горящим недобрым огнем и выжидательно устремленным на Антония взорам…

Эдий Вардий вдруг прервал свою речь и, замедлив шаг, с досадливым прищуром принялся смотреть куда-то вперед. Я проследил за его взглядом и увидел, что примерно в полстадии от нас, на тропе, ведущей в гельветскую деревню, возникло некоторое замешательство. Какой-то человек, по виду гельвет, похоже, не желал сходить с тропы по требованию Вардиевых охранников-германцев. Он даже пытался оказать сопротивление: одного раба грубо оттолкнул, на другого замахнулся рукой. Но тот ловко перехватил его руку, загнул ее за спину гельвету, так что тот согнулся, а в это время другой охранник схватил строптивца за ноги, оторвал от земли, и оба германца проворно оттащили гельвета в кусты орешника, словно тот был лежащим поперек дороги бревном или мешком с мусором.

Вардий перестал щуриться, виновато мне улыбнулся и, продолжая путь, продолжал рассказ, но не с того места, на котором прервал его, и более сбивчиво, чем до этого:

VII. – Юлия изменилась. Во-первых, взгляд стал другим… Нет, глаза не перестали быть пронзительно-зелеными. Но вместо чарующей зелени… как бы точнее сказать?.. Зелень стала какой-то мрачной и блестящей… Блестящий мрак, представляешь себе?.. На губах часто выступала не насмешка, а презрение. И вокруг этих презрительных губ – на подбородке, на щеках, на двух косточках, двух точках под глазами, в самом начале щек – появлялось что-то детское, доверчивое и веселое. Контраст поразительный!.. Она теперь часто бледнела. И когда бледнела, то удивительно хорошела собой. А когда на лицо возвращался румянец, Юлия чуть ли не дурнела…

Она стала худеть. А женщины в ее возрасте… дай-ка сосчитать… ей в том году исполнилось уже тридцать три года… женщины в таком зрелом возрасте, как считается, не могут себе этого позволить – тем более с ее фигурой: широкими бедрами и маленькой грудью!

Пытаясь сохранить полноту и вместе с ней свежесть, Юлия для возбуждения аппетита чуть ли не ежедневно устраивала длительные прогулки, а по вечерам пировала со своими адептами, поглощая большое количество еды. Столы у нее ломились от дорогих и изысканных лакомств. И кто-то однажды, увидев столь многолюдное и пышное застолье, не удержался и поставил Юлии в пример умеренность и скромность ее державного отца. А Юлия, как рассказывали, ответила: «Пусть мой отец иногда забывает, кто он такой. Но я, Юлия, всегда должна помнить о том, что я – дочь Августа, императора и властителя мира!»…Об этом ее заявлении, разумеется, тут же стало известно в Белом доме.

Юлины волосы, сводившие с ума Феникса, утратили теперь свое свойство менять оттенки в зависимости от освещения, потускнели и перестали быть огненно-рыжими; в них стали появляться выцветшие, пегие, чуть ли не седые пятна и целые пряди. Юлия их, естественно, удаляла из своей прически с помощью Фебы… Об этом также доложили Ливии. И однажды, когда Юлия гостила в Белом доме, Август, сев рядом с дочерью и, как в старые добрые времена, словно малого ребенка, принявшись гладить ее по голове, вдруг лукаво спросил: «Со временем, когда к тебе приблизится старость, ты какой хочешь выглядеть: седой или плешивой?». – «Седой», – ласково жмурясь, ответила Юлия. «Так зачем же твои девушки, убирающие тебе голову, делают тебя плешивой преждевременно?» – последовал вопрос. Юлия, как мне рассказывали, на этот вопрос не ответила.

Но через несколько дней в театр на представление трагедии Юлия пришла в обществе Семпрония Гракха и Аппия Клавдия Пульхра, облаченная в роскошный дорогой наряд. Август посмотрел на нее не то чтобы с осуждением, а с какой-то прищуренной грустью, и на приветствие дочери ни слова не ответил, даже головой не кивнул, переведя задумчивый взгляд на пустую орхестру. Но вечером того же дня – вечером играли комедию в том же театре, театре Марцелла – Юлия явилась в скромном одеянии матроны, сопровождаемая на этот раз Юлом Антонием и Квинтием Криспином, одетыми так же скромно и просто. Август встретил ее на этот раз с веселой улыбкой, не только ответил на приветствие, но поцеловал и прижал к себе. «Спасибо, что почувствовала разницу», – сказал Август. А Юлия ответила: «Как я могла не почувствовать? Сейчас я одета, чтобы понравиться моему отцу, а утром была одета, чтобы понравиться мужу». – «Мужу? – ласково удивился Август. – Но разве Тиберий не на Родосе?» – «Тиберий? – в тон отцу так же ласково удивилась Юлия. – Да, Тиберий на Родосе… Но меня хорошо воспитали. И я всегда чувствовала разницу между трагедией и комедией»…Эту ее загадочную и двусмысленную фразу потом долго обсуждали и на разные лады пытались интерпретировать и на Палатине, и в Каринах, и на других холмах и в других римских районах.

В тот же вечер, когда Юлия выходила из театра, какой-то неизвестный молодой человек с коротким плетеным хлыстиком в руке, как рассказывали, на Юлию уставился, чему-то усмехался и о чем-то перешучивался со своим приятелем. Юлия этот взгляд на себе почувствовала, плавной, словно специально замедленной походкой приблизилась к незнакомцу, вырвала из его рук хлыстик и с радостной, чуть ли не с восторженной улыбкой на губах несколько раз хлестнула этого человека по лицу: наискось, сначала справа, потом слева, затем опять справа, с размаху, изо всей силы. Незнакомец от удивления даже не сопротивлялся и лишь от третьего удара пытался закрыться рукой, но высившийся за спиной Юлии Юл Антоний его руку отбросил…Эту Юлину выходку тоже потом долго обсуждали. Одни утверждали, что молодой человек с хлыстиком был из окружения Ливии, своими репликами и своим поведением оскорбил Юлию и, стало быть, заслуженно получил наказание. Другие возражали: то был приезжий, какой-то провинциал, который пришел издали полюбоваться театром Марцелла и шутил со своим приятелем по некоему поводу, к Юлии никакого отношения не имевшему; так сказать, безвинно попался под горячую руку и тут же исчез из города, как только узнал, чья была ручка.

– И вот еще, – продолжая, перескочил Вардий. – С некоторых пор, приблизительно с половины консульства Гая Цезаря, Юлия чуть ли не ежедневно стала приходить в Белый дом, на Ливину половину, где продолжали проживать старшие Юлины дети: пятнадцатилетний Гай-консул и четырнадцатилетний Луций, в июне объявленный консулом на следующий год. С Ливией Юлия почти не общалась, скупо отвечая на ее вопросы и стараясь не глядеть в ее сторону. Но с сыновьями своими была ласкова и заботлива, как никогда: шила для них одежду, надзирала за едой, которую им готовили; при всяком удобном случае норовила быть рядом с Гаем… Гай, юный консул и старший наследник, гордился своим положением, старательно изображал из себя на редкость занятого человека, хотя государственными делами занят почти не был, ну разве присутствовал на заседаниях сената и на официальных празднествах – консульские полномочия к тому времени были сведены к минимуму, к тому же вместе с ним, как я уже говорил, консульствовал сам Август! Он, Гай, не отказывал себе в удовольствии побеседовать с матерью, которую привык месяцами не видеть и которая ныне настойчиво искала его общества, льнула к нему. Однажды, когда Гай уединился с Юлией и принялся рассказывать ей о своих государственных планах и о грядущей женитьбе, вдруг, не спросив разрешения, в экседру вошла Ливия и сурово напомнила, что Гая ждет кто-то из его нынешних наставников. Юноша вспыхнул от возмущения и негодующе воскликнул: «Ты что, не видишь, женщина?! Консул Гай Цезарь беседует с матерью. С родной матерью! Все подождут, пока мы не закончим!» Таким тоном с добродетельной Ливией никто не разговаривал.

Никто не называл ее «женщиной». Тем более – ее давний воспитанник Гай. Тем более – в присутствии злосчастной, распутной…

Об этом дерзком выкрике Гая Цезаря Августу, я думаю, тоже доложили. Август же…

Он, если и любил кого-то, то этим человеком была Ливия. Все говорило о том, что с годами и с ростом его почти безраздельного могущества он не утратил нежных и благодарных чувств к своей мудрой и чуткой супруге. Однако… как бы это поточнее нарисовать?., он уже тогда стал готовиться к некоторым из своих разговоров с женой и не просто заранее обдумывал свои слова, но брал дощечку и набрасывал на нее как бы план беседы, ключевые аргументы формулируя и выписывая…

Так вот, вскорости после выходки Гая Цезаря Август как бы невзначай зашел на Ливину половину Белого дома, причем в то самое время, когда Юлия с одной из рабынь усердно рукодельничала. Зашел и как будто начал что-то искать среди прялок и ткацких станков. А потом обернулся к дочери и словно хотел что-то спросить, но не спрашивал, разглядывая и раздумывая.

А Юлия, не поднимая головы от работы и не встречаясь взглядом с отцом, тяжело вздохнула и грустно произнесла: «Вот, как рабыня, работаю в чужом доме и многим мешаю».

«Рабыня? – удивленно переспросил Август. – В чужом доме?»

«Мой дом опустел, когда ты выгнал из него моего мужа», – ответила Юлия.

«Я… выгнал Тиберия?!» – уже строго переспросил Август.

А Юлия побледнела, тряхнула головой и с горечью произнесла: «Да, ты. Еще тогда, когда решил сделать Ливиного сына моим мужем. Неужто не знал, чем все это закончится?»

Август поджал губы, на левой щеке вокруг едва заметного шрама появилось красное пятнышко и левый глаз чуть задергался – признаки сдерживаемого гнева, как знали очень близкие к принцепсу люди. Август шагнул к дочери, взял ее за подбородок, поднял ее голову так, чтобы взгляды их встретились, и с тем же вздрагивающим глазом, с тем же пятном на щеке, все более расширявшимся, процедил сквозь зубы: «Ливия любит тебя, как родную дочь. Тебе это прекрасно известно. И в моем доме – в нашем доме! – ты для всех родная и всегда желанная».

Тут Август отпустил Юлин подбородок и направился к выходу. Но на пороге обернулся, все еще с пятном на щеке, но уже без подрагивания глаза: «Ты только не забывай, что, помимо Гая и Луция, у тебя есть другие дети. О них тоже надо заботиться, почаще с ними бывать».

И вышел.

А Юлия с той поры почти совсем перестала бывать в доме на Палатине.

VIII. – Юл тоже переменился, – вновь перескочил Гней Эдий. – Он стал еще более красивым и мужественным. Две улыбки – ты помнишь, я тебе их описывал? (см. 1.IV) – исчезли с его лица, и теперь осталась только одна улыбка – строгая и печальная, глядя на которую, тебя самого будто охватывала печаль.

Глаза его теперь приобрели постоянный желтый, темно-желтый цвет; и эта их желтизна поражала своей необычностью, была какой-то сумрачной, холодной, недоброй. Тяжело было смотреть в эти глаза…

Морщина между бровей – помнишь? Теперь еще одна морщина появилась, от середины лба к переносице, образовав как бы крест.

Из голоса исчезла хрипота. Юл теперь говорил чистым и ровным голосом, скорее баритоном, чем басом. И вот еще странность: чем тише Юл говорил, тем повелительнее звучали слова…

Я Юла сумел изучить, потому что он трижды со мной разговаривал. Один раз окликнул меня на улице, подошел и стал просить, чтобы я «вернул Феникса». Так и сказал: «Я знаю, ты ему самый близкий друг. Верни его нам. Юлия по нему тоскует. И всем его не хватает. Уговори, постарайся».

Второй раз явился ко мне домой и попросил раздобыть для него Фениксову трагедию, не первую, а вторую его «Медею». Дескать, Юлия ее требует, а он, Юл Антоний, ни в чем не может отказать дочери Августа.

В третий раз прислал за мной лектику и просил пожаловать к нему на обед, на котором, помимо разного рода женщин, были Помпей и Криспин, Пульхр и Сципион. Гракх и Юлия, правда, отсутствовали. Но Юл объявил, что считает меня своим давним приятелем, надеется на то, что я буду часто бывать и у него, Юла Антония, и у Юлии с Гракхом, которые якобы часто обо мне справляются и давно ищут встречи со мной.

Феникса ему я, конечно же, не смог вернуть и, ясное дело, не собирался. Но обещал, что буду стараться. «Медею» скоро достал, уговорив Феникса разрешить мне сделать копию с трагедии, дескать, лично для меня. И с той поры я изредка и тайно от моего друга стал бывать на сборищах Юла и Юлии, конечно же, не в роли нового адепта, а в качестве наблюдателя и, если угодно, разведчика…Один из моих знакомых, вернувшись из Африки, рассказывал, что антилопы, завидев льва, не бегут от него, а держатся на определенном расстоянии, дабы, вместо того чтобы пуститься наутек навстречу неизвестности и неожиданной засаде, издали следить за поведением хищника и предвидеть опасность…

Это во-первых. Во-вторых же… Буду честен с тобой и признаюсь: Юлу почти невозможно было отказывать. Я теперь сам на себе испытал…Как бы тебе это объяснить, молодой человек?.. В Юле Антонии с каждым годом становилось все меньше человеческого и все больше того, что некоторые греческие стоики называют демоническим. От него словно запах шел, запах иной природы. Будто в Ахайе, в Азии или на Кипре в Юла вселился призрак его отца. И этот призрак сначала затаился, а потом решил воспользоваться душой и телом своего сына, чтобы отомстить за свой позор, расплатиться с Августом, с его семейством, с Римом самим расквитаться за свою страшную гибель! И Марк с каждым годом все больше вытеснял Юла. Но мстящий призрак, выходец из египетской могилы, скрывался внутри. А на поверхности, обращенной к людям, – сумрачно-прекрасный, притягательно-одинокий живой человек!.. Спорить с ним было невозможно, потому что едва ты начинал ему возражать, тебе тут же хотелось замолчать и ему подчиниться. Взгляд его был настолько тяжел, что, как я заметил, даже Юлия, даже Гракх избегали с ним встречаться глазами… Ты отводил взор. Но взгляда его не мог избежать. И он жег тебе лоб, леденил грудь, долго стоял перед глазами и снился тебе по ночам…

Особую власть Юл имел над женщинами. Но и мужчины – за исключением разве Квинтия Криспина: на этого шута вообще ничего не действовало! – почти все мужчины испытывали на себе демоническое влияние Юла Антония и ему подчинялись.

Мы уже почти дошли до гельветской деревни. Вардий вдруг остановился, схватил меня за руку и сказал:

– Ты прости меня за вчерашнее. За эти поглаживания. Я лишь хотел показать, что и ласки можно сделать… отвратительными. Мы ведь говорили о Любви к нелюбви.

И тут же, словно опомнившись, Гней Эдий воскликнул:

IX. – О Фениксе мы забыли! Я все о Юле, о Юлии… Так вот, о Фениксе. С Юлией и с ее адептами он ни разу не встретился. Он занялся тем, что через год, нет, через два, описал в своем «Лекарстве»… Я еще не давал тебе читать? «Лекарство от любви» не давал? Ну, так дам обязательно, когда мы вернемся. Он там многое описывал из своих ухищрений…

Так отправляйся же в путь, какие бы крепкие узы

Ни оковали тебя: дальней дорогой ступай!

У него в этой антилюбовной терапии, как сказали бы греки, или в «обугливании Фаэтона», как он сам однажды выразился, три этапа было в этом действии. Первый этап – попытка убежать из Рима. Сначала он исчез из Города, не предупредив об отъезде, не сообщив, куда направляется, даже не попрощавшись со мной, своим лучшим, если не единственным другом. Недели две его не было. А когда вернулся, пришел ко мне, сел напротив и молчал, вперив в меня тот самый взгляд, который у него появился в последнее время… Я тебе уже, кажется, описывал: глаза будто ослепшие, и от этого почти безжизненное, словно маска, лицо, на котором изредка возникала едва заметная, но очень неприятная улыбка… На расспросы мои почти не отвечал. Мне лишь удалось узнать, что направился он на север, добрался чуть ли не до Медиолана, но потом повернул обратно. Уходя, сообщил, улыбнувшись слепой улыбкой: «Я, Тутик, похоже, не то выбрал направление. Нельзя мне на север. Мне надо на юг… Дней через пять поеду в Ахайю. Оттуда, наверное, на Крит. А с Крита, пожалуй, в Африку… Ты не сердись. Тебя не зову. Но непременно зайду попрощаться».

…Действительно, укатил. Но не через пять дней, а через три. И не зашел попрощаться…

Нет, покинувши Рим, не ищи утешения горю

В спутниках, в видах полей, в дальней дороге самой.

Мало суметь уйти – сумей, уйдя, не вернуться,

Чтоб обессилевший жар выпал холодной золой.

…Путешествовал сушей, сначала на иноходце, затем на муле, у которого спину натер чемодан, а всадник вытер бока. Добрался до Брундизия, договорился с каким-то капитаном плыть на Керкиру, уплатил деньги, сел на корабль, но перед самым отплытием сошел на берег и не вернулся, оставив на борту свой багаж.

В Риме объявился месяца через полтора. Меня о своем возвращении не известил. Я его случайно встретил в садах Мецената и в первый момент не признал. Мы шли в одном направлении. Я шел сзади. И вижу: передо мной идет какой-то подросток, одетый во взрослую тогу; походка небрежна и ленива, но руками не размахивает – то есть они у него совершенно не движутся, как непременно бывает у идущего человека. Этими-то неподвижными руками я заинтересовался и, ускорив шаг, догнал шедшего впереди меня. Я принялся сзади разглядывать его вьющиеся белокурые волосы и шею, кожа которой поразила меня своей почти женственной нежностью. Он, вероятно, почувствовав на себе мой взгляд или услышав шаги за спиной, обернулся, и я увидел перед собой воистину странное лицо – с одной стороны, детское, испуганное, а с другой… трудно описать это новое выражение, появившееся у него на лице… Представь себе: он одновременно смотрел и на тебя, и как бы в глубь себя, с какой-то почти старческой мудростью и покорностью… Клянусь тебе, я не сразу догадался, что передо мной Феникс. А когда понял наконец, то у меня не возникло ни малейшего побуждения протянуть к нему руки, обнять его… Мы ведь долго не виделись!.. Нет, что-то в его взгляде сковало мои естественные чувства.

И Феникс, как мне показалось, с благодарностью оценил мою сдержанность.

Он тихо произнес, глядя на меня своим странным взглядом: «Я недавно вернулся. Но мне надо прийти в себя. Дай мне несколько дней. Я к тебе сам зайду».

И, повернувшись, пошел к сторону Лабиканской дороги.

Больше он никуда не уезжал из Рима. Похоже, «не сумел, уйдя, не вернуться», «обессилевший жар не выпал холодной золой»… Помнишь, как у Лукреция?

Ибо, хоть та далеко, кого любишь, – всегда пред тобою

Призрак ее, и в ушах звучит ее сладкое имя…

С этим призраком он на первом этапе, этапе путешествий, не смог совладать. А посему перешел ко второму этапу обугливания Фаэтона.

– В своем «Лекарстве», – продолжал Вардий, – он этот этап тоже описывает.

Словно платан – виноградной лозе, словно тополь – потоку,

Словно высокий тростник илу болотному рад,

Так и богиня любви безделью и праздности рада:

Делом займись – и тотчас делу уступит любовь.

Делом он занялся у себя на вилле. Выгнав уродок-луканок и похотливую актерскую пару, о которых я тебе рассказывал (см. 3. IX), Феникс с неожиданным усердием принялся хозяйствовать: ухаживал за деревьями, подстригал кустарники, сажал яблони и груши, прививал дички, командуя и руководя своими рабами, но значительную часть работы предпочитая делать собственными руками.

Можешь своею рукой сажать над ручьями деревья,

Можешь своею рукой воду в каналы вести.

Если такие желанья скользнут тебе радостью в душу —

Вмиг на бессильных крылах тщетный исчезнет Амур.

…Я, правда, не замечал, чтобы «радость скользила к нему в душу». Но он теперь с раннего утра и до позднего вечера трудился у себя в усадьбе, деловитый, сосредоточенный, придирчивый к работникам и требовательный к себе.

На этом этапе он изредка допускал меня к себе. Но я с ним мог общаться, лишь наблюдая за его работой или в ней ему помогая. На трапезы он меня не приглашал – ну разве что наскоро перекусить между одним и другим делом под деревом или в винограднике. Ели мы, как правило, молча или обмениваясь короткими замечаниями на сугубо сельскохозяйственные темы. О Юлии, разумеется, – ни слова.

Когда начался охотничий сезон, Феникс забросил свое садоводство и переметнулся к охоте.

Хочешь – усталого пса поведи за несущимся зайцем,

Хочешь – в ущельной листве ловчие сети расставь,

Или же всяческий страх нагоняй на пугливых оленей,

Или свали кабана, крепким пронзив острием.

Ночью придет к усталому сон, а не мысль о красотке,

И благодатный покой к телу целебно прильнет.

…До этого он никогда охотой не увлекался. А тут обзавелся сетями и различного рода силками, разжился целой сворой собак – двумя рыжими лаконцами, тремя черными молоссами, четверкой галльских борзых и пятеркой умбрских гончаков, – свел знакомство с двумя своими соседями, заядлыми охотниками, и в их обществе часами, иногда целыми днями пропадал в лесах и горных ущельях, с удивительной быстротой освоив охотничьи приемы и навыки. Собак своих откармливал жирной сывороткой. С галльцами охотился на зайцев, с умбрцами – на ланей, с лаконцами – на оленей, с молоссами – на кабана. За какие-нибудь две недели овладел балеарской пращой и, как рассказывали, довольно ловко и точно поражал камнями ланей и коз. Оленей обкладывал кольцом пурпурных перьев и криком заводил в сети, поражая фракийскими дротами. Кабана брал на рогатину… Да, представь себе, он, худенький, изящный, по свидетельству его напарников, несколько раз один на один вступал в смертельную схватку со свирепым альбанским вепрем! Говорят, на это было страшно смотреть и некоторые из загонщиков даже отворачивались, когда огромный кабан кидался на хрупкого Феникса. Но тот с восхитительным бесстрашием, с поразительным спокойствием, с удивительной быстротой и точностью выставлял рогатину, и вепрь на нее натыкался, своим свирепым натиском сам себя поднимая на воздух, своей безумной яростью себя умерщвляя. А Феникс бестрепетно смотрел на агонизирующее чудовище и улыбался ему своей детски-виноватой и старчески-мудрой улыбкой…

Гней Эдий Вардий ненадолго замолчал и продолжал:

– Третий этап обугливания можно охарактеризовать, пожалуй, такими стихами из «Лекарства»:

Только не будь одинок: одиночество вредно влюбленным!

Не убегай от людей – с ними спасенье твое.

Так как в укромных местах безумнее буйствуют страсти,

Прочь из укромных мест в людные толпы ступай.

…Догадываюсь, что, как на первом, так и на втором этапе – во время сельских работ, во время охоты – страсти «безумно буйствовали» в душе несчастного Феникса. И потому он в конце консульства Гая Цезаря покинул «укромное место» и шагнул в «людные толпы». То есть перестал уединяться у себя на вилле и стал общаться с друзьями, быстро восстановив отношения почти со всеми своими старыми и новыми приятелями.

Из школьных – с Корнелием Севером, отец которого Кассий Север в консульство Цензорина за «бесстыдные писания» был сослан сенатом на остров Крит; Корнелий же, несмотря на это семейное несчастье, отличался примерным поведением, продвинулся по служебной лестнице, последовательно занимая должности квестора, эдила, претора и пропретора в одной из отдаленных провинций, снискал одобрение Августа за свою поэму о Сицилийской войне, а ныне трудился над стихотворной историей Рима. А также – с Руфином, с которым когда-то служил. А также – с Педоном Альбинованом, отличавшимся, как я уже тебе рассказывал, редкостным безразличием к женскому полу, с юношеских лет увлекшимся философией, в совершенстве изучившим стоиков и ныне погрузившимся в учение древнего Пифагора и его греческих и латинских последователей… Даже с Помпеем Макром, нашим школьным товарищем, Феникс восстановил дружескую связь; Макр наконец-то простил ему свою сестру Меланию, которая, кстати сказать, уже давно и счастливо вышла замуж, а сам Макр теперь руководил многочисленными переписчиками в Палатинской библиотеке, недавно основанной великим Августом.

Из более поздних друзей Феникс встречался с оратором Брутом, с юристом и оратором Флакком, младшим братом Помпония Грецина, с ритором, астрономом и поэтом Публием Саланом, нанятым учителем и воспитателем к юному Германику, сыну Друза Старшего и Антонии Младшей.

Но намного чаще, чем с этими зрелыми мужами – старшими среди них были Макр и Салан, отпраздновавшие сорокалетие (мы с Фениксом были на два года моложе), – чаще, чем с ними, Феникс общался с теми, кого вполне еще можно было назвать молодежью, а именно: с Аттиком, с Цельсом, с Каром и с Коттой. И не потому, что Феникс выказывал им предпочтение – он никого из своих друзей теперь не выделял, даже меня, своего «верного Тутика», – нет, это они на Феникса прямо-таки набросились, едва он вышел из своего домашнего затворничества и стал появляться на людях: чуть ли не каждое утро, как ревностные клиенты, являлись приветствовать его на вилле, зазывали к себе на пиры, предлагали прогулки ближние и дальние. Исключение составлял, разве что Цельс Альбинован, который, как я упоминал, обучался медицине у Музы Антония и посему часто оказывался занят; но при первой же возможности присоединялся к своим товарищам, крутившимся вокруг Феникса. Аттик же и Котта располагали почти неограниченным досугом. Котта, сын, как ты должен помнить, прославленного Марка Валерия Мессалы Корвина и брат стремительно делавшего карьеру Мессалина, Котта тогда только что вернулся из Афин, где под руководством греков-академиков завершил свое ораторское образование, но в Риме не получил еще должности, так как было ему в ту пору… дай-ка сообразить… года двадцать два, не более. А Аттик, приблизившийся уже к тридцатилетию, с отъездом Тиберия, с которым он несколько лет продуктивно сотрудничал, составляя ему речи и выполняя многие другие разнообразные поручения, среди них весьма ответственные и деликатные, с отъездом, говорю, своего покровителя не то чтобы оказался не у дел, а по собственной воле от всяческих дел отстранился, отвергая нередко весьма прибыльные дела и крайне заманчивые должностные предложения, в том числе одну милостивую просьбу Августа отклонив якобы по состоянию здоровья.

Что же касается Кара, начинающего поэта…

Гней Эдий Вардий опять замолчал, прервав мысль. А потом:

– Феникс теперь никогда не был один, с утра и до вечера его окружали друзья и приятели. К тем, кого я перечислил, можно добавить еще с десяток поэтов и, конечно же, старого Мессалу и Фабия Максима, ближайшего соратника великого Августа, занятого с утра и до вечера государственными делами, но в минуты досуга приглашавшего к себе Феникса на завтраки и на обеды… Лишь с Юлом Антонием и с Секстом Помпеем Феникс решительно избегал встреч. Говорю решительно, потому что однажды, когда на пиру у Валерия Мессалы появился Юл Антоний, Феникс тут же покинул застолье, дожевывая кусок мяса в прихожей, а потом выплюнув его в сточную канаву при выходе из дома, и мне пришлось за него извиняться перед удивленным хозяином и, как мне показалось, обиженной его женой, престарелой Кальпурнией. И почти так же повел он себя, когда к нашей прогулочной компании в Помпеевых садах неожиданно присоединился повстречавшийся нам по дороге Секст Помпей с Криспином или с каким-то другим Юлиным адептом… сейчас уж не вспомню… Феникс в этот момент беседовал с Саланом об Аркте Ликаона и о Киносуре, то есть о том, что мы называем Большой и Малой Медведицей. И Салан доказывал, что по Малой Медведице удобнее ориентироваться на море во время плавания, что самые древние и самые искусные мореплаватели, финикийцы, именно по ней ориентировались, а Феникс не то чтобы возражал, а уточнял, что древнее не всегда значит лучшее, что греки и римляне, наверное, не случайно предпочитают Большую Медведицу. Так вот, заметив, что Секст Помпей со своим спутником пристал к нашей компании и, приветствуя ее членов, подбирается к нему, к Фениксу, Феникс вдруг спросил Публия Салана: «А ты знаешь, как переводится “Киносура”?» – «Конечно, знаю: “Собачий хвост”, – ответил тот. «Так тебе нравятся собачьи хвосты?» – снова спросил Феникс и посмотрел в сторону Секста Помпея. Салан удивился вопросу и тоже посмотрел на приближавшегося к ним Помпея. А когда повернулся к Фениксу, того уже и след простыл – он словно растворился в близлежащем кустарнике. И к нашей компании уже больше не вернулся.

– Он непривычно себя вел, для прежнего Феникса или Голубка, – продолжал Эдий Вардий. – Он, например, мог прийти в компанию и там молчать, час, два, три часа, иногда вообще не проронив ни слова. При этом молчал не демонстративно, не тягостно и не подавленно, а как-то тактично, заинтересованно и чуть ли не покровительственно для окружающих, так что никому не хотелось прерывать этого его вдохновляющего молчания. А когда принимался говорить, то никогда не говорил о себе, а выбирал темы, наиболее близкие его собеседникам: с Саланом беседовал об астрономии и о педагогике, с Педоном – о стоиках и пифагорейцах, с Макром – о библиотечном деле, с Цельсом – о медицине, с Коттой – о греческих учителях и об афинских достопримечательностях. Причем так поворачивал разговор, что он вскорости из диалога превращался в монолог, ибо беседовавший с ним увлекался предметом и говорил без умолку, поощряемый ласковым и внимательным молчанием Феникса.

Несколько выбивался из ряда лишь Публий Кар, двадцатипятилетний начинающий поэт, которого с Фениксом свел его друг Котта Максим. Кар не желал говорить и рассказывать. Он хотел слушать Феникса. Он страстно желал, чтобы Феникс читал ему свои стихи и на их примере обучал его любовной поэзии. Феникс первое время пытался избегать Кара. Но Кара избежать было невозможно: в сопровождении Котты, к которому Феникс, как мы с тобой помним, издавна испытывал самые нежные чувства, Кар являлся в любое застолье, в любую компанию, в которых в это время Феникс находился, и, горячо поддерживаемый своим другом Коттой, начинал выпрашивать, вымаливать, вытребовать. Когда Кар его окончательно донимал, Феникс отводил его в сторонку и давал ему «уроки поэзии», иногда краткие, порой продолжительные, разбирая с Публием, однако, не свои любовные элегии, а чужие стихи.

Они, говорю, уединялись. Но я один раз подслушал. Феникс разбирал с Каром оду Катулла. Вот эту:

Долгую трудно любовь пресечь внезапным разрывом,

Трудно, поистине так, – все же решись наконец!

В этом спасенье твое, решись, собери свою волю,

Одолевай свою страсть, хватит сил или нет.

…Ну и так далее… Феникс каждое слово рассматривал, словно вынимал, пробовал на зубок и возвращал на его место в строке, доказывая, что слово это незаменимо никаким другим, что только его можно было поставить, дабы выразить чувство и произвести то неповторимое впечатление на слушателя, которое, дескать, только великому Катуллу под силу. А Кар растерянно слушал Феникса, а потом воскликнул: «Но это же не про любовь стихи! Это про…» Феникс не дал ему договорить. «Именно про любовь. Про высшую ее стадию, – спокойно возразил Феникс и прибавил: – Ты научись сначала подбирать нужные слова, сочетать их с размером, пусть сухо, но точно. Потом, когда научишься и начнешь описывать живые мятущиеся чувства, эта сухая точность тебе пригодится. Сам будешь чернеть и страдать, а стихи твои будут радоваться и искриться»… Феникс весело рассмеялся. При этом глаза его…

– Вот это теперь в нем особенно поражало! – воскликнул вдруг Вардий. – Глаза его! Я тебе уже докладывал: в них удивительным образом сочетались детская удивленная открытость со старческой грустной мудростью. Такими у него были глаза, когда он молчал. А когда начинал говорить, особенно когда его спрашивали и заставляли отвечать или когда надо было реагировать на чьи-то замечания, шутки и выходки, особенно когда надо было смеяться и он смеялся! – глаза его сразу теряли прежнее выражение, будто слепли… Трудно описать этот взгляд, который, собственно, и взглядом нельзя назвать, потому что глаза неживые… Представь себе смеющегося человека с окаменелым взглядом. В этом взгляде было… как бы это точнее выразить?., в нем было нечто не просто обгоревшее, а совершенно сожженное и от этого остекленевшее… Не только я – многие из его друзей и приятелей чувствовали, что Феникса лучше не трогать, не заставлять говорить. Не чувствовал только Публий Кар и приставал со своей любовной поэзией. И я сейчас думаю, может быть, именно он…

Гней Эдий замолчал и остановился.

До гельветской деревни нам теперь оставалось несколько шагов. И шедшие впереди нас охранники-германцы мешкали у деревенской ограды, по-видимому, ожидая приказа, вступать на территорию селения или не вступать.

Не глядя на них и на меня не глядя, Вардий, пребывая в задумчивости, сначала несколько раз молча покачал головой, затем брезгливо усмехнулся, а потом сказал:

X. – Нет, Кар был скорее поводом, чем причиной. Да и поводом, пожалуй что, не был… Причина была другая. Поздно вечером и ночью Феникс оставался наедине с самим собой и, видимо, еще не до конца обгорел, не до самого донышка своей кровоточащей души, еще не обуглился и не окаменел до полного бесчувствия. И потому в эти самые мучительные для него ночные часы… Он ведь потом признавался в «Лекарстве»:

…дневная пора безопаснее ночи —

Днем твой дружеский круг может развеять тоску…

Днем! А ночью кто ее может развеять?! И, помнишь? у Катулла, призрак которого Феникс, можно сказать, призвал из могилы, дабы тот помогал ему бороться с другими призраками, у Катулла:

От безделья, поэт, страдаешь,

От безделья бесишься так сильно.

От безделья царств и царей счастливых

Много погибло.

…Он и ночью решил занять себя делом. И, оставаясь лицом к лицу со своим мучительным одиночеством, стал сочинять Ars amandi, свою «Науку любви».

Эту его поэму, которую, по моим расчетам, он начал сочинять с конца года Гая Цезаря и продолжил писать в консульство его брата, Луция, некоторые несведущие в поэзии люди потом назовут вершиной творчества Пелигна. Будут даже утверждать, что он, Феникс, создал в римской литературе новый жанр.

Ерунда! Эти стишки, эту поэмку он как лекарство, как снотворное сочинял и принимал на ночь глядя.

И нового жанра он никакого не изобрел. Одним из его компаньонов по охоте был некто Граттий Фалиск, заядлый птицелов и охотник на зайцев. Этот Граттий был еще и поэтом-любителем. И в консульство Гая Цезаря – как раз тогда, когда Феникс предавался охоте, – издал дидактическую поэму «Наука охоты». В этом довольно убогом с поэтической точки зрения сочинении Фалиск наставлял молодежь, где лучше искать дичь, какими ловушками и сетями пользоваться ну и так далее. Вот, Феникс у него и позаимствовал.

Феникс с детства ненавидел любую дидактику, особенно после школы Фуска и Латрона, в которой нас ею пичкали. И, принявшись за свою «Науку», «Науку любви», стал прежде всего эту дидактику высмеивать, пародируя и Граттия с его охотничьими приемами, и наших школьных учителей с их навязчивыми наставлениями и педантичными перечислениями.

При этом, однако, он старался произвести впечатление человека, всерьез взявшегося за составление методического руководства по «любовной охоте»: где женщин надо «выслеживать», как их «приманивать», какими средствами и способами «гарпунить», «капканить», «треножить», как и какую, прости за выражение, «свежевать и разделывать»… Я еще не давал тебе читать Пелигнову «Науку»?.. Ну так сразу же дам, как только мы вернемся на виллу!.. Ты сам увидишь, что, взявшись за эту поэму… вернее, в то время, как он писал ее, Феникс как бы отрекался от себя, от своей страдающей и пылающей сути и, вкладывая в свои строки – легкие, искрометные, остроумные, фривольные, иногда нет, не похабные, как у тогдашних порнографических поэтов, но да, слишком детальные и откровенные, – вкладывая в них свой прежний опыт Голубка и Кузнечика, он, Феникс уже сгоревший, ты увидишь, насмехался над женщинами, над их почитателями и искателями, над соитием тел как способом превращения низменной необходимости в мимолетное удовольствие. Он над самим собой издевался… Нет, не так! Он радостно и безмятежно смеялся и подтрунивал над Венерой и всеми ее Амурами, пытаясь от них освободиться и освобождаясь в тот момент, когда шутил, балагурил и святотатствовал, обнявшись с Поэзией, своей давнишней любовницей и спасительницей в трудные минуты…

Муза, спасибо тебе! Ибо ты утешенье приносишь,

Отдых даешь от тревог, душу приходишь целить…

Он потом и Августу…

На этом имени Вардий запнулся и будто поперхнулся. Выкатил свои и без того выпуклые и круглые глаза и выпятил губы, словно чмокнуть ими собрался.

Но не чмокнул – втянул губы, прищурил глаза, возвращая их в прежние орбиты, выставил вперед правую ручку с кривоватым и оттопыренным указательным пальцем, а левый кулачок прижав к пухлой груди. И торжественно объявил:

– В июне она сама к нему пришла!

Юлия пришла

Гней Эдий резко повернулся и пошел прочь от гельветской деревни в сторону Новиодуна. Охранники наши, те, что сзади, теперь оказались спереди, а авангардные германцы двигались теперь в арьергарде.

Вардий шагал стремительно, я едва за ним поспевал. И он на быстром шагу, слегка задыхаясь, через приблизительно равные промежутки времени произносил сердитые и обрывистые фразы. И сначала повторил:

XI. – В консульство Луция, в июне, она сама к нему пожаловала. – Потом сообщил: – Пришла не на виллу, а в городской дом. Он там редко бывал. То есть выследила и наверняка знала, что он там в одиночестве. – Затем уточнил: – Она приходила вечером. А утром следующего дня Феникс зашел ко мне и начал рассказывать. – Следом за этим Вардий сказал: – Рассказывал очень спокойно и буднично. Так рассказывают о каком-нибудь заурядном событии. Ну, например, каких людей назначили квесторами или эдилами. – Сделав с десяток шагов, Гней Эдий добавил: – Не было в нем ничего от прежнего Феникса. Ни взгляда обугленного. Ни мертвой улыбки. – А еще через десяток шагов Вардий предупредил: – Я тебе сейчас перескажу их беседу. Скорее, монолог Юлии. Но учти: я буду пересказывать со слов Феникса. Так что за подлинность не ручаюсь. Он мог и присочинить. – А потом сам себе возразил: – Хотя с какой стати ему сочинять? Для чего, спрашивается?

Произнеся на быстром движении эти реплики, Гней Эдий остановился, встал почти в позу оратора, то есть чуть выставил правую ногу, вынес вперед правую руку с раскрытой ладонью, а левой рукой как бы придерживая верхние складки тоги, – на самом деле он был в плаще децемвира. И заговорил, уже не страдая одышкой, с чувством, с различными выражениями на лице…

– Войдя в дом Феникса, – начал свой рассказ Вардий, – Юлия, не поздоровавшись с хозяином, но взяв его за руку, направилась в экседру. Там усадила Феникса в кресло, сама села напротив и заговорила, в такт словам хлопая себя ладонями по коленям, вернее, чуть выше колен: «Сегодня день смерти моего мальчика, маленького Тиберия… Шесть лет уже миновало… Я его так ждала, так надеялась. Я думала, с его рождением в моей жизни все переменится. Через этого младенца я полюблю мужа. Ливия перестанет меня ненавидеть – ведь я родила ей наследника, который затмит и Гая, и Луция. Август наконец успокоится, увидев, что дочь и жена теперь не соперничают, примиренные этим общим ребенком, сыном и внуком… Но рок и фортуна похитили у меня эту надежду, обрезали ниточку жизни моего маленького мальчика… На небесах, наверно, решили, что от такой ехидны не должно быть державного потомства, что солнечный род Юлия и Августа кощунственно смешивать с темной кровью убогих Клавдиев и злосчастных Неронов… Убили и забрали у меня младенца…

И сразу же после его смерти, – продолжала Юлия, – мой муж, которого я с таким трудом заставила себя полюбить, Тиберий стал меня избегать. Сначала он перестал делить со мной ложе. Затем все чаще и чаще стал ночевать не дома, а якобы у своих друзей и приятелей. Когда же погиб в Германии его младший брат Друз Клавдий, он вообще покинул меня среди моего материнского горя и уехал в Паннонию… Как будто там без него не могли обойтись?!. А после бежал от меня в Германию и оттуда отправлял слезные письма Випсании Агриппине, своей бывшей жене, описывая свою тоску по ней, свои страдания со мной, Юлией, развратной и ненавистной… Одно из таких писем, вернее, снятую с него копию, мне показали преданные и оскорбленные за меня люди… Меня, дочь великого Августа, этот выкормыш Ливии, сын подлого бунтовщика и предводителя беглых рабов, пригретый моим великим отцом, этот безродный ублюдок, меня, Юлию, предпочел дочери ростовщика!.. Воистину, как говорится, свинья даже в царском дворце будет искать грязную лужу…

Ну, что ты на меня уставился?! – вдруг весело и, как показалось Фениксу, даже как будто радостно воскликнула Юлия, к нему обращаясь. – Я только что с кладбища. Вели подать вина. Помянем моего крошку!»

Феникс выглянул из экседры и кликнул раба. Тот не отозвался. Через атриум Феникс заглянул в прихожую. Но и там раба не было. Феникс вернулся в экседру и сказал Юлии: «У меня в городском доме только один раб остался, старый Левон. Он, наверное, отлучился. На нем много обязанностей… Позволь мне, я сам схожу в погреб».

А Юлия вдруг вскочила из кресла да как закричит, с ненавистью глядя на Феникса: «Или ты думаешь, что это я убила младенца?! И ты – с ними!.. Ему нельзя было дышать соснами среди летней жары, а я его якобы нарочно заставила ими дышать!.. Ты думаешь, из ненависти к Ливии и к ее выродку – лживому, как она, правильному до тошноты, чинному до отвращения?.. Когда долго и унизительно заставляешь себя любить, то, задушив истинные чувства и всю себя изнасиловав, ты, сама о том не догадываясь, накапливаешь в себе ненависть!.. И на кого она выплеснется, разве ты знаешь?.. Что ты на меня смотришь, как на преступницу? Ты тоже так думаешь?!»

«Я… я не думаю…», – тихо отвечал Феникс.

А Юлия закричала: «Я попросила вина! Где оно?!»

Феникс вышел из экседры и сам пошел к погреб.

Гней Эдий тоже пошел по тропинке в сторону города. И опять шел весьма быстро. И уже не через десять, а через тридцать шагов произносил короткие одышливые фразы. Фразы были такими:

– Повторяю, Феникс очень спокойно рассказывал… Я следил – ни малейших признаков волнения… Он себя не сдерживал… Ему был совершенно безразлично то, о чем он рассказывал… Он ни разу не назвал ее «Госпожой». Юлией. И только Юлией…

Тут Вардий остановился, развернулся ко мне и снова принял позу оратора.

– Когда с кувшином вина Феникс вернулся из погреба, Юлия из экседры исчезла. Феникс обнаружил ее у себя в спальне, на другой стороне атрия. Она сидела на ложе, откинувшись назад и опершись на обе руки.

«Я ведь, как и твоя Медея, лишь внучка Солнца, – тихо заговорила Юлия. – Мой отец полубог. А я лишь на четверть богиня и на три четверти земная женщина… Мне стало невыносимо. Я понеслась, полетела к тебе. Ведь ты обещал мне когда-то, что в трудную минуту всегда придешь мне на помощь. Ты клялся – вот на этом перстне, который до сих пор носишь на своей руке, – ты клялся, что стоит мне лишь позвать тебя… Я не просто позвала тебя. Я пришла в твой дом, разделась и легла на твою постель. Я ждала если не огненной страсти, то хотя бы нежности и сострадания… Ведь ты мне когда-то сказал: из жалости тоже можно любить… Так что же не пожалел?»

Феникс молчал, застыв с кувшином и с одним кубком в руках.

Юлия взяла у него кубок и спросила: «Ты испугался?»

«Нет, не испугался», – ответил Феникс и хотел налить вина в кубок. Но Юлия отдернула руку, и вино пролилось на постель.

«Так почему не обнял, не стал целовать, не овладел той, которая пришла к тебе как к врачу, как к спасителю? Ты, всегда такой чуткий, неужели тогда не почувствовал?!»

Юлия выхватила у Феникса кувшин и сама налила себе в кубок.

«Ты смотрел на меня, как на холодную богиню. А к тебе пришла горячая и голодная женщина. И женщину эту надо было…» – Юлия произнесла несколько грубых солдатских слов и вернула кувшин Фениксу.

Феникс молчал. Юлия же, прильнув к кубку, жадно осушила его до дна. А после поставила кубок на пятно на постели и объявила: «Ты предал меня в отчаянную минуту».

«Предал?» – переспросил Феникс.

«Да, смотрел на меня таким же двуличным взглядом, каким сейчас на меня смотришь, и вычислял, вычислял…»

«Вычислял?» – снова переспросил Феникс.

«А то нет, – усмехнулась Юлия. Она встала с постели и, шагнув к Фениксу, стала заглядывать ему в глаза, сначала – в один глаз, потом в другой, своей щекой почти касаясь его щеки, а своими губами – его губ. И губы ее шептали: – Ты думаешь, ей понравились стихи, которые ты посвятил погибшему Друзу? Ты думаешь, она хоть что-то понимает в поэзии, а тем более в такой, как твоя?.. Нет, она сразу сообразила, что нельзя упускать случая, что, подарив тебе виллу, можно привлечь тебя на свою сторону. Ей уже давно донесли, что мы с тобой дружим, что ты называешь меня Госпожой… Она, эта гадина, уже тогда поняла, что ты для меня значишь… Так почему не отнять, не украсть, не купить?.. Купили тебя, бедный поэт. Купили и отняли у меня, твоей Юлии… Разве не так?»

«Не так», – ответил Феникс и сделал шаг назад – как он мне сказал: для того, чтобы получше разглядеть Юлию.

«Лицо у нее было болезненно бледным, – описывал Феникс. – Глаза сверкали ярким, сухим блеском. Волосы стали будто ржавыми… У нее теперь было совсем не такое лицо, какое я знал до этого, и мне очень не хотелось признавать в этой женщине ту Юлию, которую я когда-то любил… И голос. Она говорила теперь простуженным хриплым голосом, мало похожим на женский, а скорее на пьяный мужской. И когда она тихо говорила, в этом голосе слышалась затаенная злоба, а когда принималась кричать, казалось, она кричит от обиды, от боли. Кричит, как женщина. Но старая и больная…» – Все это Феникс говорил совершенно бесстрастным тоном, как иногда говорит врач, описывая симптомы болезни, но не самому больному, а его знакомым или дальним родственникам, к заболевшему весьма безразличным.

Вардий снова остановился, на этот раз не приняв позы оратора. И продолжал:

– Когда Феникс отступил от Юлии, та перестала хрипло шептать и опять закричала: «Не смотри на меня так! Ты – вернее, вы с Ливией – не оставили мне выбора!.. Мне несколько раз по ночам снился один и тот же сон. Я стою посреди храма и срываю с себя одежды. Люди на меня смотрят с ужасом, а боги под потолком мной любуются. Меркурий о чем-то шепчется с Аполлоном. А Марс или Геркулес – я не разобрала – могучий бог в кровавых доспехах смотрит на меня с вожделенным призывом!.. Я Юлу не отдавалась – он сам меня взял, внезапно и грубо: ворвавшись ко мне в спальню, когда Феба помогала мне совершать утренний туалет, он, ударив ее по лицу, выгнал за дверь, запер дверь на засов, одежды на мне разодрал, швырнул на постель и стал терзать, как лев терзает добычу!.. Казалось, он меня ненавидит. И я этой ненависти, представь себе, радостно подчинилась, потому что уже давно сама себя ненавидела… Мы слились в нашей ярости, и она была так велика, что мы не могли насытиться!..»

Тут Юлия снова перешла на шепот: «Помнишь, когда однажды ты пришел к Юлу в тот самый момент, когда он у себя дома, на кухне… (см. 1.IX). Ты, наверно, решил, что это Юл подстроил?.. Нет, это я тебя вызвала. Мой человек к тебе приходил. Юл об этом не знал. И когда потом я ему сообщила, что, кажется, видела тебя в атрии в самый разгар наших событий, он сразу обо всем догадался и сказал: „Какая же ты стерва!“… Теперь ты понял или не понял?»

«Что я должен теперь понять?» – спросил Феникс.

«Неужели тогда ты не понял, что я тебе мщу, нарочно сойдясь с твоим другом, с этим всех и вся ненавидящим человеком, презирающим и меня, и тебя, и все, что нас окружает, потому что мы с тобой – римляне, а он – сын Марка Антония! Я думала, хотя бы это тебя устыдит. И ты, наконец, опомнишься и придешь на помощь своей Госпоже!.. Почему ты тогда не пришел и не спас меня от Юла Антония?»

Феникс некоторое время молчал. А потом спросил: «А с Гракхом ты тоже… ты тоже спала с ним, чтобы мне отомстить?»

Не ответив, Юлия выбежала из спальни.

Феникс за ней не сразу последовал. Сначала он убрал кубок с постели. Затем выпил немного вина, приложившись к кувшину. И лишь потом, поставив кувшин на пол рядом с кубком, вышел в атриум. Юлии там не было. Не было ее также в экседре.

Юлию Феникс обнаружил в своем кабинете. Она сидела у него за столом, перебирая в руках дощечки с черновиками стихов. Не оборачиваясь, Юлия заговорила, тихо, хрипло, с каждой новой фразой все более страстно и зло: «Я вдруг подумала: мужчины поздно стареют, а я женщина, мне уже тридцать четыре года, муж от меня сбежал, с Юлом у нас лишь зверства и извращения… А тут Гракх вернулся. И мне, стареющей женщине, представь себе, захотелось… нет, не любви – я его никогда не любила, как, впрочем, и он меня… Мне ласки захотелось, как в прежние годы, когда я с Гракхом спасалась от свинства Агриппы… Я снова позвала его. Но теперь стала сочетать его с Юлом. Как в бане: сначала потеешь в калдарии, а затем во фригидарии остужаешь свое тело… Послушай, если Венере, от которой мы ведем свой солнечный род, – если ей, Афродите-Венере, Юпитер не запрещал, будучи женой Вулкана, иметь главным любовником Марса, делить ложе с Нептуном, с Меркурием, с Аполлоном и, как некоторые рассказывают, даже с ним самим, с Императором Неба, с Трибуном Вселенной!.. Кому она вообще нужна, эта добродетель, если боги над ней смеются?!. По какому праву они ее от меня требуют? Когда Ливия, на всех углах провозглашенная самой добродетельной из добродетельных, Ливия эта водит к отцу молоденьких девочек, чтоб он, утолив свою старческую похоть, ее, лживую рогатую развратницу, не выгнал на съедение волкам – ненавидящим ее всадникам и сенаторам! И он, наигравшись с этими покорными овечками, торжественный и великий, направляется потом в сенат, чтобы там рассуждать о добродетели и принимать законы против разврата… Зачем мне, скажи на милость, хранить мою добродетель, когда любимый мой человек у себя на вилле, как мне донесли, развлекается с певичками и актрисками и с ними якобы лечится от своей несчастной, безответной любви?»

Тут Феникс попытался прервать ее монолог и произнес: «Постой. Я…»

Но Юлия обеими руками изо всех сил ударила по табличкам, так что одна из них треснула пополам, а две другие упали на пол, вскочила из-за стола, шагнула к Фениксу с таким выражением на лице, словно и его собиралась ударить, и закричала – не с ненавистью: с обидой и болью: «Разве так ведут себя любящие мужчины?! И как они смеют говорить о любви?! Как у них духа и наглости хватает?!»

Феникс опять попытался что-то возразить. Но Юлия, подняв руку, зажала ему рот и прошептала: «Ведь я любила тебя, проклятый поэт. Слышишь, ты? Я только тебя по-настоящему любила и люблю до сих пор».

Юлия с силой толкнула его – в лицо, той рукой, которую прижала к его губам. Фениксу пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы удержать равновесие.

«Так не любят», – произнес, наконец, Феникс.

«А как мне тебя любить? – будто испуганно спросила Юлия. – Когда я поняла, что в тебя влюбилась, я испугалась…»

«Когда люди любят, они перестают бояться», – возразил Феникс.

«Я не только за себя испугалась, – прошептала Юлия. – Я подумала: рано или поздно Ливия пронюхает, и тогда за твою жизнь я и секстанта не дам – в лучшем случае сошлют на скалу в дальнем море. А мне, каково мне будет видеть и знать, что ты, мой любимый, из-за меня пострадал?.. Я в Юла вцепилась, надеясь, что ты меня проклянешь и наконец-то разлюбишь…

Бледные Юлины щеки покрылись красными пятнами. Губы скривились и задрожали.

«Что ты со мной сделал?! Во что превратил? И за что? За то, что я тебя почитала как бога?!» – гневно и хрипло закричала Юлия, глядя не на Феникса, а мимо него и чуть в сторону, ему за спину. Феникс невольно обернулся. У него за спиной стоял бронзовый бюст Августа.

А Юлия продолжала: «Я никого не любила так, как любила тебя. А ты трижды принес меня в жертву. Как ты, всевидящий и всезнающий, мог так со мной поступить?! Зачем ты позволил уехать Тиберию? Как ты мог не почувствовать, что пока Тиберий в Риме, мне есть кого ненавидеть за мое одиночество? Теперь же, когда его нет… Ты не боишься, что кто-нибудь бросит камень в твое войско, и солдаты твои, как колхидские воины… Ты думаешь, такого никогда не случится? Но Язон уже прибыл на Тибр, ты уже вручил ему ядовитые зубы дракона, и он их скоро посеет…»

Она говорила, будто безумная, к бюсту, а не к Фениксу обращаясь. А потом будто снова заметила Феникса, увидела, что он рядом стоит и ее слушает, и, словно опять испугавшись, шагнула к нему, обеими руками схватила его за щеки и стала то вскрикивать, то шептать: «Я больше так не могу! Я не выдержу!.. Возьми меня. Теперь меня можно любить. Я теперь настоящая… Я все брошу! Мы с тобой уедем на край света! Там нас никто не найдет!.. Я раньше над тобой издевалась, потому что ты слабый, а мне казалось: мне нужен мужчина сильнее меня… Не нужен мне сильный! Мне нужен тот, кто умеет любить!»

Феникс взял ее за руки, но Юлия, словно обжегшись, скинула их и снова схватила Феникса за лицо.

«Пойми ты, – шептала она, – если мы наконец будем вместе, я перестану его ненавидеть. Любящая женщина ненавидеть не может!»

Юлины пальцы так сильно стиснули его щеки, что Феникс от боли сощурился.

«Он страшный человек, – не замечая этого, говорила Юлия. – Тот, кто его ненавидит, долго не живет. И не потому, что он их со света сживает.

Они сами сжигают себя своей ненавистью. Так боги устроили. Так они нас наказывают… Ты этого хочешь, проклятый поэт?! Ты хочешь, чтобы я погибла у тебя на глазах?!.»

Гней Эдий Вардий вновь пошел-побежал по тропинке. И, сделав с десяток шагов, вновь остановился и, выпучив глаза, признался: «Не солнечная она, а темная, как Геката! И никакая она не богиня! Потому что богини не лгут. А она лжет, лжет непрерывно!.. Младенец ее умер не в июне, а в секстилии. Не Тиберий от нее, а она от Тиберия после этой смерти отвернулась. И не мог он писать любовные письма Випсании, своей бывшей жене, – никогда в эту ложь не поверю! Она это выдумала. Она тебе врет!»

Феникс смотрел на меня все с той же глупой улыбкой.

«Да, врет, – сказал он. – Но она говорит то, во что верит. Она видит мир не таким, каким мы с тобой видим».

Тут я еще больше распалился: «Ты что, поверил, что она тебя любила и любит?! Она любит только себя! Свое божественное величие, которое она для себя выдумала! «Внучка Солнца»! Ты в этом сам ее убедил, воспевая в своих трагедиях!.. Отец ее – действительно великий человек. А она кто такая?.. Стареть, видишь ли, не хочет. Боги на нее во сне любуются! С мужчинами развлекается, как в баню ходит… Самовлюбленная, лживая, развратная – Почувствовав, что могу переусердствовать, я решил вовремя остановиться и в заключение добавил: – Она страшная женщина!»

А Феникс в ответ: «У разных людей разная бывает любовь. Ей такую боги послали… И она действительно страшно мучается оттого, что никто ей на эту ее любовь не может ответить… Не нашла она такого человека. Может быть, его и нет на свете…»

Улыбка на лице Феникса была не просто глупой. Она была какой-то жалкой и виноватой.

«Кого она может найти, когда всех презирает и ненавидит?! – воскликнул я. – Ты мне скажи, как можно любить своего отца, преклоняться перед ним, как перед богом, и при этом ненавидеть его любимую женщину?!. Она теперь, видишь, сама признается: зря Август позволил уехать Тиберию, мне теперь некого ненавидеть… Она теперь и его ненавидит – Августа, своего отца, которого якобы одного только любила!»

«Ты прав, Тутик, – ответил Феникс. – Но ты лишь отчасти прав. Ты самого главного не разглядел. Сильнее, чем кого бы то ни было, она очень давно, может быть, с детства, ненавидит саму себя».

Я воскликнул: «Но пару она себе, наконец, отыскала – Юла Антония! Для таких… для таких существ, как Юл – я не могу назвать его человеком, потому что он скорее похож на оборотня, – ненависть для них – как кровь для живых покойников, для мстительных манов и ларв: они ею питаются, они ею дышат, они ею… да, если хочешь, они ею любят. Вот он и полюбил Юлию как орудие своей мести. «Ты погубил мою мать и моего брата – а я у тебя твою единственную дочь отниму! Ты отнял у моего великого отца сначала власть, затем честь, а после и жизнь – а я твоей власти не трону, жизнь мне твоя не нужна, но твой семейный покой, твоя слава, честь твоя, о которой ты так ревниво печешься, – вот они, лежат подо мной, вздрагивая от вожделения и вскрикивая от радости, что я, Юл Антоний, их попираю, над ними царю!»…Клянусь Юпитером, я слышу его мерзкие мысли!.. И он, Антоний, уже давно заразил твою Юлию… Боги или демоны ей Юла послали. И она его полюбила!»

Улыбка Феникса, оставаясь глупой, виноватой и радостной, теперь стала еще и презрительной. И с этой улыбкой на губах он мне ответил: «Нет, она любила и любит только меня. Ей, кроме меня, любить действительно некого…»

Некоторое время я не знал, что ответить на эту безумную реплику. А потом сказал, стараясь придать своему голосу спокойный тон: «Наивный человек. Неужели ты не видишь, что вот уже несколько лет из тебя как бы делают орудие? Да, Юл, разумеется, верховодит… Но Юлия, которая якобы только тебя любила и любит, она что, не видит, как тебя подставляют, не понимает, какая опасность тебе угрожает? Она что, не чувствовала, как ты мучаешься и страдаешь? Ей, этой фурии, оказалось мало Тиберия, мало Юла и Гракха. Ей еще подавай влюбленного поэта, беззащитное создание, над которым можно всласть издеваться: когда приспичит – как собачонку, манить пальцем, трепать по загривку, и тут же щелчком по носу, пинком ноги – гнать от себя, мстя за свою женскую несостоятельность, за свою ненависть к людям вообще и к мужчинам – в особенности!.. Ты слышал? Даже Юл назвал ее стервой!.. Прости меня. Я никогда тебе этого не говорил, потому что… боялся… Мне казалось, что, если я все это выскажу, ты мне никогда не простишь, я тебя потеряю… Но больше я не могу молчать! И я, твой друг, у которого сердце давно обливается кровью, я тебе говорю: если ты сейчас ей поверишь, если снова пойдешь за ней…»

Я не смог договорить и в отчаянии посмотрел на Феникса.

Тот улыбался, но уже не презрительно.

«Ты, Тутик, не понял, – сказал он. – Она действительно у меня спасения искала. И, может быть, даже тогда, когда, как ты говоришь, надо мной издевалась. Потому что так жестоко пошутила над нами судьба, что любить ее могу только я, и она только меня может любить. И когда она спала сначала с одним Юлом, а потом с Юлом и с Гракхом, думаю, любила меня еще сильнее, потому что знала, что я страдаю и, значит, люблю. Но она надеялась, что я ее ненавижу… А я… Видишь, какой я теперь?»

«Я вижу, что ты окончательно спятил», – сказал я.

Улыбка на лице Феникса теперь и глупой быть перестала: только радостной и виноватой одновременно.

«Нет, это она теперь сходит с ума, – возразил Феникс. – А я… Я так долго падал в ее колеснице, что совсем обгорел. Я все понимаю, но уже ничего не чувствую».

«И она тоже наконец поняла, – продолжал Феникс. – Она вдруг перестала кричать, требовать, чтобы я ее спас, увез на край света. Она отпустила мое лицо и стала заглядывать мне в глаза. Но не так, как до этого, когда шептала или кричала. Она попыталась заглянуть мне в самую душу, как ее отец, Август, умеет. У нее почти такой же был взгляд, от которого не скроешься и не спасешься… Она долго в меня заглядывала. А поняла во мгновение. Вздрогнула – она так сильно вздрогнула, что не только руки и плечи, но и голова у нее дернулась, – и перестала меня разглядывать. То есть вынула из меня взгляд и, сморщив лицо и скривив губы, сказала: «Молчи. И не лги… Я могу тебе врать. А у тебя… у тебя не получится».

Она направилась к моему письменному столу и стала ворошить дощечки со стихами. Не найдя того, что искала, она нагнулась и одну из дощечек подняла с пола.

И стала читать стихи, медленно, хрипловато, но нараспев, после каждой фразы оборачиваясь в мою сторону и глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы, а потом читая и снова оборачиваясь.

«Вот это откровенно, – сказала она, дочитав до конца. – И поучительно… Никогда не думала, что ты можешь так написать».

«Это Катулл. Это его стихи», – возразил я.

Но она словно не слышала и спросила: «Ты их давно написал? Или совсем недавно?»

«Говорю тебе: это одна из од Катулла, – ответил я. – Он ее написал задолго до моего рождения. Боюсь, что и Августа тогда еще не было на свете».

«Ах, вот как! – вдруг радостно и будто с надеждой воскликнула она. – Стихи не твои – Катулла! И мы с тобой еще не родились. И даже Августа не было! Прекрасное было время! В каком это было году?»

Я растерялся от такого вопроса.

«Не помню… Вернее, не знаю», – признался я.

А она подошла ко мне, обняла и уткнулась мне в грудь своей головой. Она сначала уткнулась. А потом принялась меня целовать в подбородок, в щеки, в губы и в лоб. И говорила, вроде бы подсмеиваясь надо мной, но так проникновенно, так нежно, что даже хрипы исчезли из ее голоса: «Мой бедный. Мой ласковый. Не знает. Не помнит. Все на свете забыл… Можно, напомню… Я – та самая Коринна… или как ты называешь ту женщину, которую полюбил еще в детстве, еще не встретив ее… Ты ее всю свою жизнь любил и будешь любить. Так боги решили. Не нам с ними спорить… И если с этой единственной твоей женщиной произойдет что-нибудь страшное, если злые люди ее погубят или она сама с собой что-нибудь сделает, ты себе этого никогда не простишь… Потому что это ты погубил ее, нежный мой. Ты ее не почувствовал, мой чуткий. Ты, мой смелый, ее испугался. Ты, верный и преданный, бросил и предал ее, когда она так в тебе нуждалась…»

Я стоял, словно завороженный, не смея пошевелить даже пальцем.

А Юлия, поцеловав меня напоследок в один и в другой глаз, тихо отошла от меня, вернулась к столу, задумчиво взяла с него дощечку со стихами Катулла, прижала к своей груди и направилась к двери. Но на пороге обернулась и расхохоталась, внезапно, надрывно, безумно.

«Ненавижу твоего Катулла! Он глупый и пошлый поэт!» – хрипло крикнула она и с такой силой шмякнула дощечку об пол, что та разлетелась… Она прямо-таки в крупу рассыпалась»…

Гней Эдий Вардий, похоже, опять собирался пойти-побежать в сторону города. Но, сделав одно судорожное движение, снова вернулся ко мне и сказал:

– Феникс мне все это рассказал. И я в ужасе воскликнул: «Ты сегодня к ней побежишь?»

«Нет… Зачем мне теперь бежать?.. У меня не получится», – ответил Феникс, по-прежнему улыбаясь, но теперь только виновато – без всякой радости.

Я возмутился: «Театр! Комедия! Нет, пошлая ателлана!.. И тут не могла удержаться, чтобы не устроить тебе представление!»

Феникс совсем перестал улыбаться.

Я подумал, что надо обнять его, прижать к груди, сказать ему какие-то дружеские слова. Но слов я не находил, и желания обнять его у меня не было, – может быть, потому, что я боялся его обнять.

И я спросил: «А что это была за ода?»

«Какая ода?» – Феникс как-то скучно на меня посмотрел.

«Ну, те стихи, которые Юлия сперва читала, а потом разбила». «Катуллова. Ты ее знаешь. Пятая у Тукки. И восьмая в издании Руфа». «Я их не знаю по номерам. Ты мне подскажи», – попросил я.

И Феникс: «Она начинается:

Поэт измученный, оставь свои бредни:

Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым…

А заканчивается:

Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?

Кого пленишь красотой своей поздней?

Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?

Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?

А ты, поэт, терпи! Отныне будь твердым!

Феникс читал монотонно и уныло. А потом пояснил: «Я эти стихи несколько раз переписывал. Пытался проникнуть в тайну их ритма. Но не нащупал, не получилось… Эти-то дощечки у меня и лежали на столе. Моих стихов среди них не было».

XII. Эдий Вардий пошел в сторону Новиодуна и больше не останавливался. И по дороге – теперь он шел медленно и для беседы удобно – он мне по дороге рассказывал о том, как некоторое время, не доверяя Фениксу, он, Вардий, следил за ним и людей посылал следить, опасаясь, чтобы тот не наделал каких-нибудь глупостей: не вернулся к Юлии, чего доброго, не поддался на ее уговоры и не убежал с ней из Рима, чтобы их сразу же хватились, розыски объявили.

Но зря Гней Эдий тревожился. Феникс из Города никуда не отлучался. Юлию ни разу не навестил, и та к нему больше не заявлялась. Феникс начал работать над второй частью своей «Науки», а первую отнес к Плоцию Тукке, решившись ее издать. Книга эта вышла в сентябре, вскоре после Римских игр, и сразу же обрела широкую популярность не только среди всадников – они давно интересовались стихами Пелигна, – но и у плебса. А после того как один очень влиятельный деятель из «первого круга» – Вардий не назвал его имени – в компании консуляров раскритиковал «Науку»: дескать, изобретательно и изящно, но в стихотворном отношении поверхностно, в нравственном плане предосудительно, а в политическом смысле несвоевременно; – после этого замечания чуть ли не все сенаторы устремились в лавки Сосиев, требуя там Фениксову поэму; и Тукка специально для этих читателей велел изготавливать свитки в кипарисных ковчегах, натертые кедровым маслом.

Как Фабий Максим отнесся к «Науке», Вардий мне не сказал. И ни словом не упомянул о реакции Августа на весь этот общественный ажиотаж. Вместо этого Гней Эдий увлекся перечислением различных форматов, в которых издавалась поэма его друга, и подробным описанием чехлов, пеналов, ларцов, сундучков, ковчегов и тех рисунков, иногда очень смелых, которыми они покрывались.

Когда же, наконец, мы дошли до Новиодуна, Вардий наскоро попрощался со мной у Северных ворот, забыв, что обещал зайти на виллу и дать мне на прочтение «Науку любви».

По-гречески пожелав мне «благого демона на остаток дня», Гней Эдий, словно спохватившись, добавил:

– Стало быть, он действительно сгорел и обуглился к Юлии. Но… – Тут мой собеседник поднял вверх указательный палец и несколько раз провел им туда-сюда перед моим носом. – Юлия еще до конца не сгорела. И скоро такой пожар устроила в Городе!..

С этими словами Вардий удалился, с четырех сторон окруженный своими охранниками, расчищавшими для него дорогу, не то чтобы грубо, но крайне непривычно для нашего городка.

II. Венера Оффенда

Амория 5

Разжигание пожара

I. «Науку любви» Феникса-Пелигна мне принесли домой на следующий день к вечеру Не в кипарисовом ларце и не в пергаментном пенале, а в обычном холщовом чехольчике, маленького формата, предназначенного для дорожного чтения.

Поэму я тут же прочел. На следующий день перечитал после школьных занятий.

Я ожидал приглашения от Вардия. Но оно не последовало ни через день, ни через несколько дней: никто не приходил за мной и не приглашал к «просветителю и благодетелю» – так мой школьный учитель Манций часто называл Гнея Эдия.

Дней через пять мне ждать надоело, и я сам отправился к нему на виллу.

Вардий меня тотчас же радостно принял и спросил укоризненно:

– Неужели тебе не любопытно, чем все закончилось?

– Любопытно и интересно, – ответил я.

– Так что же сразу не пришел?

– Мне было неудобно…

– Неудобно? – удивился Гней Эдий и сморщил свое гладкое и кругленькое личико; – так сочное пиценское яблоко морщится через полгода, если его выставить на солнце, а Вардий весь сморщился в сущее мгновение.

– Я не хотел тебя беспокоить…

– Беспокоить?! – сердито воскликнул Гней Эдий и еще сильнее сморщился. Но в следующий момент разгладил личико, просиял глазами и радостно объявил:

– Мой юный друг, ты меня никогда не беспокоишь! Клянусь удом Приапа!.. Или чем ты хочешь, чтобы я поклялся?.. Меня другие беспокоят и меня отрывают. А ты – никогда!.. Вот сейчас, например, меня беспокоят мои виноградники. И их ведь за дверь не выставишь, ждать не заставишь. Ибо они – природа и, пожалуй, лучшая ее часть! Сегодня утром, когда я их обходил, они, мои лозы, властно мне приказали: «Ты нас должен подстричь!» Я не могу их ослушаться… Но кто нам мешает во время работы вести нашу беседу?

…Нам и вправду никто не мешал. В его винограднике трудилось много работников, судя по всему, не только его собственные рабы, но и наемники. Кстати сказать, никто из них, когда Гней Эдий привел меня на вершину «Нисы» – так он называл свой покрытый виноградниками холм, может быть потому, что, как ты знаешь, Дионис детство свое провел на одноименной горе в Индии, – так я говорю: никто из работников лозы не подстригал. Разбившись на несколько групп, они в разных местах либо выравнивали и очищали канавки, либо рыхлили почву, либо подвязывали лозы, либо готовили новые «рогатки-двурожки», чтобы заменить ими старые ясеневые подпорки. И лишь два человека, по виду гельветы, готовили «зубы Сатурна», специальные серпы, но именно приготовляли: тщательно их точили, заботливо протирали какой-то травой и бережно откладывали в стороны.

Мы с Вардием расположились на самом верху «Нисы», в широком и высоком полотняном шатре – я очень похожие видел в Германии, у римских легатов. Полог шатра был раздвинут и приподнят таким образом, чтобы почти весь виноградник был в нашем поле зрения и солнце над озером нас не слепило. На низком походном столике – фрукты, сладкое печенье, кувшин с уже разбавленным вином. Один был бокал и стул был один, но Вардий крикнул, чтобы принесли еще один стул и бокал для «дорогого гостя»; и хотя непонятно было, кто его мог услышать, приказание его так быстро выполнили, что я не заметил, как это произошло.

В этом шатре с видом на виноградник и на искрящееся озеро Гней Эдий Вардий и завершил свой рассказ о Фениксе, вернее, о Юлии, дочери Августа, и о Юле Антонии.

Рассказывал он в этот раз без ораторских жестов и без присущих ему гримас и ужимок. Рассказывал спокойным, размеренным тоном, как некоторые школьные учителя излагают историю какой-нибудь войны или как на суде выступают свидетели, желающие показать себя непредвзятыми. При этом изредка пригубливал из бокала и маленькими кусочками, чтобы не забивать себе рот, откусывал от фруктов или от печений. И несколько раз, извинившись передо мной, прерывал свой рассказ, выходил из шатра и делал короткие замечания своим работникам, а вернувшись, произносил: «сколько ни учи – до конца не научишь», или «никогда сами правильно не сделают», или «глаз да глаз за ними, и так в каждом деле», и, вновь передо мной извинившись, продолжал прерванное повествование.

И вот что он мне рассказал.

II. Дальнейшее падение Юлии – или, как Вардий именовал этот процесс, «разжигание пожара» – делилось на три этапа. И в каждом этапе было по три стадии.

«Проделки» —

так Гней Эдий окрестил первый этап. А первую стадию назвал забавы. Юлия к ним приступила почти сразу же после того, как в последний раз побывала у Феникса, то есть летом, в июне, в консульство Луция Цезаря и Пассиена Руфа. Как забавлялись? Ну, например:

Переодевшись в мужскую одежду – германские штаны и галльскую рубаху, чтобы удобнее было скакать на лошади, – Юлия стала сопровождать Антония на рыбалку. На рыбалку из женщин никого с собой не брала. Но с Юлией часто отправлялся на озера или на реки некто Пупилий. Этот Пупилий, во-первых, никогда не входил в число Юлиных адептов. Во-вторых, выехав вместе со всеми на рыбалку, по прибытии на место он имел обыкновение исчезать. В-третьих, именно когда исчезал Пупилий, у Юла Антония одна за другой начинали ловиться на крючок огромные рыбины, тащить которых на берег было проще простого, так как они либо очень слабо сопротивлялись, либо, вынутые из воды, вообще были, как греки говорят, «уснувшими». Через какое-то время после того, как клев прекращался и рыбаки усаживались закусывать, выпивать и играть в кости, объявлялся Пупилий, предлагая какую-нибудь смешную историю, объяснявшую его задержку в пути. С каждым разом ему все меньше и меньше верили, однако, как ни старались, не могли обнаружить его присутствия во время самой рыбалки. Он сам себя, наконец, обнаружил. Когда однажды Юл Антоний вытащил из реки не просто «уснувшую», а копченую рыбину, следом за этим уловом из речного водоворота возле коряги появился Пупилий, держа в одной руке полую тростинку, а в другой пояс в ладонь шириной, обитый свинцовыми бляхами…Пупилий, как вскорости выяснилось, был на юге Италии знаменитым ныряльщиком…

Когда в декабре начались Сатурналии, Юл и Юлия не один вечер, а три дня и три ночи подряд не покидали застолья в каринском доме, пригласив туда всех адептов, общим числом человек пятьдесят. Все были в рабских одеяниях, даже Пульхра заставили. Рабов же своих Юлия нарядила: женщин – в свои одежды, мужчин – в одежды своего мужа Тиберия, в сенаторскую тогу – истопника и в консульскую тогу – мусорщика. Извели чуть ли не месячные запасы провизии. Одних кабанов было зажарено и съедено не менее пятнадцати. И множество павлинов, журавлей, гусей, африканских цесарок, великое множество краснобородок, мурен, угрей, камбал и касперов, горы дроздов, паштетов и разных колбас. И чего никогда не было в этом доме – были приглашены мимы, шуты и фокусники; бренчали на своих инструментах субуррские кифаристки, приторно надушенные, с желтыми розами в косах, сплетенных узлом на лаконский манер; гадесские танцовщицы распевали свои скабрезные песенки и отплясывали разнузданные, похотливые танцы. И Юлия, всегда презиравшая подобные низменные развлечения, теперь с неподдельным интересом и с видимым удовольствием за ними наблюдала, повторяя за певицами особенно пошлые строки и несколько раз разражаясь внезапным, хриплым, будто припадочным хохотом, от которого у Вардия, как он сам мне признался, холодок пробегал по спине… И факелы, факелы! Их было великое множество. Они висели и блестели в разных местах и притом в таких разнообразных положениях и фигурах, что составляли ромбы, квадраты и круги.

Сатурналии в том году заканчивались на четырнадцатый день до январских календ. Пиры завершились, господа снова стали господами, а рабы – рабами; никто больше не переодевался и не играл в «Сатурновы времена». Но не Юлия и не Юл со своими адептами. На тринадцатый день до календ они так же буйно и невоздержанно в плане еды пировали в доме Юла Антония, попирая закон о роскоши, принятый в консульство Гая Фурния и Гая Юния Силана. На двенадцатый день – у Гракха. На одиннадцатый – у Луция Авдасия, на десятый – у Руфа Сальвидиена. Более того, Юлия так и осталась в платье рабыни, а Феба наряжалась в одежды своей госпожи, каждый день их меняя. В рабской одежде разгуливал и Квинтий Криспин, главный заводила на этой стадии забав.

На девятый день до январских календ после попойки у Вибия Рабирия компания отправилась гулять по ночным римским улицам, шумела возле домов горожан, вызывала хозяев и требовала, чтобы они тотчас присоединились к гуляющим. Гуляли сначала по Субурре. Некоторые хозяева действительно примыкали, другие – отшучивались и уходили спать, третьи – нервничали и ругались. Когда на следующий день, на восьмой, стали шуметь и проказничать на Целии, некоторые сонные горожане уже грозились спустить собак. Когда же на седьмой день перебрались безобразничать на Авентин, один то ли сенатор, то ли богатый всадник вызвал ночную стражу; Гракх, пользуясь своей известностью в Городе и приятельскими отношениями с Сеем Страбоном, префектом Рима, стражников отправил обратно, а перед хозяином почтительно извинился. Но в другом доме, который они принялись осаждать своими криками, рыком труб, писком свирелей, вскриками флейт и грохотом бубнов, в доме этом жил какой-то богатый чужеземец, не знавший в лицо ни консуляра Юла Антония, ни знаменитого Семпрония Гракха, ни сенатора Аппия Пульхра, ни фламина Аполлона Руфа Сальвидиена, – он вооружил палками своих многочисленных рабов и велел им разогнать дебоширов. Возникла нешуточная потасовка, в которой сильнее других пострадал Квинтий Криспин, который в этих ночных походах всегда был, как говорят военные, «на острие атаки», то есть лез вперед со своими шутками и остротами.

Намяли бока также почти всем «амиметобиям» – так Юл Антоний однажды обозвал юных щеголей, крутившихся возле Гракха и вместе с ним принятых в Юлину адептуру. Их было не менее десятка. Их можно было узнать по множеству колец, украшавших их пальцы (иногда до пятишести штук на каждом); по редкостной белизне кожи, ежедневно натираемой пемзой; по изящно причесанным и надушенным волосам, по покрытому мягкой пушистой бородкой подбородку, по длине туники и рукавов, по блеску и изяществу тоги, замечательной своей необыкновенной шириной. Они прямо-таки светились в темноте, но драться с рабами умели плохо. Вдобавок были сильно навеселе.

Юл же со своими молодчиками держался в стороне. Он, надо сказать, на этом этапе вообще старался не привлекать к себе особого внимания, словно полководец, высылая в авангард Криспина или амиметобиев. На пирах был немногословен, ел мало и почти не пил вина, сохраняя внимательную и суровую трезвость, что сильно настораживало Вардия.

Но еще сильнее настораживала его Юлия, вернее, ее дикий, внезапный, гортанный хохот, ничем внешним, вроде бы, не вызванный… Вардий сказал, что, по его представлению, подобные звуки могли издавать эриннии, змееволосые богини, когда они преследовали несчастного Ореста…

И даже когда Юлия не смеялась, молча разглядывала своих спутников или следила за их проделками, этот чудовищный смех, казалось, трепетал на ее губах.

III. В новом году, в консульство Корнелия Лентула Косса и Марка Валерия Мессалина – да, того самого Мессалина, который был старшим сыном Мессалы Корвина и братом Котты Максима, вот какую уже сделал карьеру! – в консульство Мессалина и Лентула с середины января, через несколько дней после Карменталий, началась вторая стадия первого этапа, которую Вардий именовал таким неприличным словом, что я не хочу его повторять, даже мысленно.

Юлия на день, иногда на несколько стала исчезать из дома. Сопровождала ее в этих исчезновениях только Феба, которая, естественно, тоже исчезала из поля зрения других адептов. Впрочем, их несколько раз видели в районе Марсова поля и один раз на Пинции у спуска к Фламиниевой дороге. Фебу узнали по одеянию, которое обычно носила Юлия – особенно по ее желтым брильянтам; Юлию же очень трудно было узнать, так как он скрыла свои рыжие волосы под серым капюшоном, насурьмила брови и веки, набелила лицо и губы кроваво накрасила, как какая-нибудь заработчица. Только по Фебе и догадались, что рядом с ней – Юлия. А кто же еще?

Тут мне придется сделать маленькое отступление, потому что и Вардий его сделал.

IV. На Квиринале, на краю Агриппова поля, жил некто Квинт Порций, всадник и бывший военный трибун. В шестое консульство Августа он успешно воевал в Мезии и во Фракии и из похода вернулся с богатой добычей, с десятком рабов, среди которых был десятилетний фракийский мальчишка. У него было имя, состоявшее из одних согласных: Грврд или даже Грврдн – язык сломаешь, и уважающий себя римлянин никогда не возьмется такое варварство выговаривать. Порций прозвал его Бессом, потому что он был захвачен во фракийском племени бессов.

Бесс этот скоро подрос и, хотя был невысокого роста и с виду тщедушным, однако обладал поразительными способностями. Однажды он в чем-то тяжело провинился, и хозяин решил его примерно высечь. Шесть рабов пытались поймать юношу, но он никак не давался им в руки, ловко от них увертываясь. Когда же его все-таки изловили и стали пороть, он с удивительным мужеством переносил наказание, хотя секли его не розгами, а кожаным флагеллом, правда, без шипов и костяшек. Квинт Порций, хозяин, не мог не обратить внимания на эту поразительную стойкость – Бесс не только не кричал, он даже не морщился лицом, когда его с усердием полосовали, – а также на невероятную подвижность и восхитительную увертливость, ранее проявленные юношей. Квинт велел прекратить наказание. А когда Бесс отлежался, Порций отвел его в школу Лепидов, ту, что у цирка Статилия Тавра…Квинт был большим поклонником гладиаторских боев.

Ланиста, едва глянув на фракийского юношу, попробовал отказаться. Но Порций ему возразил: «Во-первых, я его не продаю, а прошу обучить. Так что не надо считать мои деньги. Во-вторых, попробуй его на ретиария».

Уже через месяц ланиста объявил Квинту Порцию: «Ты оказался прав. Твой Бесс у меня теперь один из лучших. Я его у тебя куплю. За хорошие деньги». Квинт отказался и велел продолжать обучение.

А через полгода забрал Бесса из школы Лепидов и отправил учиться в Капую, в лучшую, как ты знаешь, из гладиаторских школ, за его, Квинта, разумеется, счет и с условием, чтобы Бесса тренировали со всей строгостью, присущей этой казарме, однако содержали в здоровом и просторном помещении, за ошибки и проступки в цепи не заковывали и, уж конечно, не бичевали, а наказывали и воспитывали другими способами.

В Капуе Бесс еще целый год учился на ретиария. А когда по окончании полного курса его хозяин собрался увезти его в Рим, Бесс стал его упрашивать: «Оставь меня здесь еще на один год». – «Зачем? Боишься настоящей арены?» – спросил Порций. «Боюсь, – отвечал Бесс. – Боюсь не оправдать твоих надежд. Мне надо освоить другие техники». – «Я уже и так на тебя много денег потратил», – сурово заметил Квинт. А Бесс в ответ: «Не жадничай, хозяин. Те деньги, которые я тебе потом принесу, с лихвой покроют твои издержки».

Квинт Порций не стал возражать. И Бесс, оставаясь в Капуе, продолжил свои тренировки, но уже не как ретиарий, а сначала как секутор, затем мирмилон, потом фракиец, самнит, провокатор, гопломах – все виды оружия перепробовал, во всех доспехах побывал, на каждую технику потратив по два месяца. Хотя с самого начала было ясно, что он именно ретиарий и словно родился с трезубцем и с сетью в руках.

Уже в первом своем настоящем бою Бесс привлек к себе симпатии зрителей. Сражались в римском театре Тавра. Устроитель игр, недолюбливавший капуанских воспитанников, так как сам имел отряд гладиаторов, которых тренировал в Пренесте, этот устроитель – Вардий не назвал его имени – выставил против Бесса опытного и мощного секутора: он был на голову выше Бесса, раза в два шире того в плечах, к тому же, несмотря на свое тяжелое вооружение, отличался стремительностью атаки и натренированной, как гладиаторы говорят, разворотливостью. Это его слишком очевидное превосходство над юным, изящным, невысоким и таким вроде бы беззащитным противником, вооруженным лишь сетью и трезубцем, сразу же не понравилось публике. С трибун полетели крики: «не честно!», «не по правилам!», «поменяйте пару!». Бесс кинулся убегать от секутора, с благодарностью глядя на трибуны, словно надеялся, что их поединок прервут и ему дадут другого противника. Но устроитель безмолвствовал, и судья велел Бессу прекратить трусливую беготню. Бесс начал сражаться с великаном. Но тот быстро и умело перерубил своим гладием древко его трезубца. Бесс оказался безоружным. К тому же, отступая и уворачиваясь от выпадов секутора, отбиваясь от противника сетью, случайно сам в ней запутался и упал на песок. Секутор занес над ним меч и посмотрел на судью. Тот в свою очередь посмотрел на устроителя. Тот, чувствуя настроение публики, потянул время, а потом поднял палец вверх, даруя жизнь поверженному. Внимание зрителей вновь вернулось на арену. И тут все увидели, что на песке теперь распластался не юноша-ретиарий, а грозный секутор, которого Бесс, воспользовавшись победными взглядами своего противника сначала на судью, потом на устроителя, затем на шумящую публику, незаметно подсек, ловко свалил, мгновенно окутал сетью, в которой сам отнюдь не запутался, и, подхватив выпавший меч, уже приставил его к горлу поверженного великана. Бесс действовал строго по правилам: он ведь не поднимал двух пальцев, не просил пощады, и, стало быть, бой продолжался, и нечего было секутору глазеть по сторонам!.. Зрители, понятное дело, взревели от восторга, когда все это увидели и осознали. И с этого дня, как говорится, стала расти, распускаться и расцветать слава Бесса, раба и гладиатора всадника Квинта Порция.

Ибо Бесс на арене действительно творил чудеса. Как никто другой, он чувствовал настроение публики: когда она хочет, чтобы противник был быстро обезоружен и повержен, когда желает, чтобы бой длился долго, с различными критическими моментами, которые лишь кажутся окончательными и смертельными, на самом же деле – не более чем забавные приключения, из которых в последний момент находится выход. У Бесса этих приключений было припасено множество: он мог потерять трезубец и сеть, а потом отнимал у противника меч, выбивал у него щит, шлем у него на голове поворачивал таким образом, что тот переставал что-либо видеть; мог, наоборот, сначала одерживая победу над секутором или мирмилоном и играя с ним, как мальчик играет с кубарем или со щенком, затем одним неосторожным движением утратить все свои преимущества и, безоружным, прыгать, как заяц, извиваться гадюкой, взлетать куропаткой, уклоняясь от гладия провокатора, от сабли фракийца, от копья гопломаха, а потом… В том-то и дело, что публика никогда не знала, что в следующий момент выкинет этот Бесс, каким новым приемом, какой новой выдумкой он будет щекотать ее нервы, тысячи разных сердец, мужских и женских, юных и старческих, заставляя замирать от ужаса и тысячи глоток кричать и реветь от радости и восхищения! Другие известные и почитаемые гладиаторы, как правило, были предсказуемы в своем поведении на арене. Бесса никто не мог предсказать, и сам он, выходя на бой, казалось, никогда не знал, что он выкинет, в какую ловушку поймает своего противника и какое именно зрелище и какую истинно игру учредит для своих поклонников. Казалось, он предоставлял себя власти богов, и Марс за него наносил удары, Минерва отвращала от него мечи и копья, Фортуна беспрерывно крутила под ним свое колесо, а Либер пьянил его зрителей, иногда доводя до безумия!..

Кстати, о Фортуне и прочих богах. Однажды Бесс получил глубокую рану в живот. Когда его унесли с арены, к нему со своим молотом подошел «плутон» и сказал: «Похоже, добегался. Позволь, я тебя быстро прикончу, чтобы долго не мучился». – «Нет, брат, не позволю, – улыбнулся в ответ ему Бесс. – Мой врач меня вылечит». – «Такие раны у нас не лечат», – со знанием дела возразил «плутон», который сам был врачом. «Так я ж не у тебя буду лечиться! Скажи моему хозяину, чтобы меня отнесли в храм Аполлона и Беллоны», – сказал Бесс и потерял сознание. Волю его выполнили, благо названный храм находился неподалеку от амфитеатра. Как только его внесли в святилище, кровотечение тотчас остановилось. В храме он пролежал почти сутки. В полдень на следующий день пришел в себя, сказал «вот, наконец-то выспался», сам сменил себе повязку на ране и, прихрамывая, отправился в дом Квинта Порция, где еще пролежал несколько дней, а затем возобновил тренировки. Через месяц его вновь увидели на арене!.. Врачи потом утверждали, что Бессу, дескать, дважды повезло: во-первых, ни один важный орган при ранении не был задет, а во-вторых, не случилось заражение крови, которое всегда происходит в подобных случаях. Бесс с ними соглашался, но уточнял: «Фортуна меня так повернула, чтобы внутри ничего не задеть. А Аполлон с Беллоной следили за чистотой».

Это чудесное исцеление, ясное дело, лишь увеличило славу Бесса, а заодно и его владельца – Квинта Порция, которому иногда аплодировали наравне с его рабом-гладиатором.

Из всех разновидностей боя Бесс предпочитал «битву на мосту»… Ну, ты знаешь. В центре арены устанавливается деревянный помост с двумя скатами. Ретиарий стоит на помосте, а с двух сторон на него одновременно нападают два гладиатора в тяжелых доспехах: обычно секуторы или мирмилоны. Немногие ретиарии, даже самые опытные и удачливые, побеждают в этом неравном поединке. Бесс же выигрывал все «мосты». Не стану перечислять многочисленные приемы, которые он применял и которые мне подробно описал Вардий. Скажу лишь, что вершиной его искусства была битва, в которой он умудрился сделать так, что нападавшие на него в тот раз самниты друг друга проткнули мечами, а Бесс их сетью накрыл и сбросил с помоста.

Когда это случилось, весь амфитеатр вскочил и закричал: «Свободу!», «Свободу»! И не замолкал до тех пор, пока Порций не встал и не крикнул: «Народ за тебя просит! Значит, ты заслужил! Я тебя отпускаю!»

И Бесс стал свободным, по имени своего бывшего хозяина, а теперь патрона, стал называть себя Бессом Порцием или Порцием Бессом – природное свое имя, Грврдн, он уже, похоже, забыл вследствие его непроизносимости на латыни. Ему по закону полагалась отставка. Но он ее не принял, пошутив: «Геркулес моей деревяшке особенно не обрадуется, а публика сильно огорчится, если я трезубец поменяю на рудий». Не стал рудиарием и продолжал выступать в амфитеатрах, участвуя в самых почетных и наиболее посещаемых боях, как правило, только в Риме. Ему за каждый выход платили теперь не менее ста тысяч сестерциев; половина суммы шла Порцию, половина – ему, Бессу. Оба они, патрон и клиент, эти деньги откладывали. И скоро открыли новую школу для гладиаторов, на Пинции у спуска к Фламиниевой дороге. Квинт Порций стал хозяином этой школы, а Бесс Порций – ее главным ланистой. Через два года после своего открытия эта школа уже успешно соперничала с древней школой Лепидов, а лет через пять, пожалуй что превзошла ее если не по числу побед, то по славе ее главного гладиатора.

Ибо слава Бесса продолжала расти с каждым годом. Чем реже он выступал, тем нетерпеливее ожидали его появления. Когда на афишах появлялись его имя и изображение, народ еще с вечера валил на Марсово поле, чтобы с первыми лучами солнца штурмом взять амфитеатр и там захватить лучшие места. Дети, играя в гладиаторов, все хотели быть ретиарием Бессом и за это право дрались. Портреты Бесса Порция изображались на светильниках, блюдах и вазах. Несколько поэтов воспели его в своих стихах. На стенах многих римских домов появились надписи, в которых Порция Бесса называли «надеждой и усладой девушек», «врачом, исцеляющим девиц»!

– Догадался, к чему я все это рассказываю? – так спросил меня Вардий…А я теперь тебя спрашиваю…

V. Правильно. На Квириналиях в феврале Бесс после боя вышел на Марсово поле, и к нему сквозь толпу поклонников и поклонниц пробились две женщины – госпожа и рабыня. Феба была «госпожой», «рабыней» в темно-серой пуллате была Юлия, скрывавшая лицо под широким капюшоном. И Юлия сказала знаменитому ретиарию: «Ты только что погубил фракийца. Но он ведь твой соотечественник. Ты ведь тоже фракиец». Бесс, не узнав Юлии, побрезговал отвечать какой-то невольнице и, обратившись к богато одетой Фебе, сказал: «В нашем мире, госпожа, давно уже нет соотечественников. Есть только победители и побежденные. Сегодня победил я».

На следующий день Юлия подкараулила Бесса, когда он в одиночестве шел по Фламиниевой дороге в сторону «школы Порциев». Юлия тоже была одна, на этот раз не прятала лица под капюшоном, но была накрашена и намазана до неузнаваемости, то есть узнать в ней можно было лишь видавшую виды заработчицу. Встав на пути гладиатора, Юлия хрипло произнесла: «Да, славен и велик. А ты не стыдишься своей славы?» – «Почему я ее должен стыдиться?» – в свою очередь спросил Бесс. «Потому что твоя слава сродни моей – дерьмом от нее воняет». Бесс с головы до ног оглядел Юлию и ответил: «Это ты, шлюха, воняешь дерьмом. А моя слава пахнет кровью и потом… И благодари богов, что я убиваю мужчин, а не женщин». И, отстранив Юлию, Бесс продолжил свой путь.

Однако еще через день, когда Бесс тренировал своих гладиаторов, ему сообщили, что у входа в школу его ожидает какая-то женщина, судя по одеянию, важная жрица, но не весталка.

Бесс вышел и увидал Юлию, которую теперь уже не мог не узнать, так как она была в одной из своих обычных одежд: в белой столе с крупными черными брильянтами в ушах и на броши; вдобавок еще распустила по плечам свои огненные волосы.

«Ты прав, вчера я пахла дерьмом, – сказала Юлия. – Но, видишь, я умылась и хочу тоже пахнуть потом и кровью. Ты будешь моим любовником». – Она грубее выразилась, чем я сейчас передал.

Надо отдать должное Бессу. Он ничуть не изменился в лице. Он ответил с едва заметной ухмылкой: «Слишком многие женщины от меня этого требуют. Но у меня очень строгий режим, особая диета. Мне нужно осторожно расходовать свои силы. Я ведь уже не мальчик».

«Я тоже не девочка, – откликнулась Юлия. – И у меня также режим и диета. Сегодня у меня на десерт ты, гладиатор».

Бесс снова пытался увернуться: «Ты хочешь, чтобы я выполнил твою просьбу, а потом, когда об этом станет известно, меня распяли за оскорбление величия римского народа?» – строго спросил он. А Юлия в ответ еще суровее: «Я тебя не прошу – я приказываю. Поверь, тебя намного быстрее распнут, если ты моего приказа не выполнишь. Уж я-то найду способ».

И вновь Бесс попытался увернуться.

«Хорошо, будь по-твоему. Но не сейчас же», – примирительно возразил ретиарий.

«Прямо сейчас! Юлия, дочь Августа, ждать не привыкла. Ты уже накинул на меня проклятую сеть. Так, Пан тебя побери, доставай свой трезубец!» – воскликнула Юлия и, вытянув вперед руку, вниз опустила большой палец.

За этот палец Бесс взял Юлию и повел ее в одно из укромных помещений школы-палестры.

А пока они шли, Юлия успокаивала Бесса: «Мой отец сделал из меня рабыню и посвятил римскому народу. Значит, я и тебе принадлежу. Не бойся, никто тебя не осудит».

…Бесс уже давно перестал кого-нибудь бояться. Но с Юлией они встречались крайне осторожно и весьма редко. Бесс и вправду соблюдал строгий режим тренировок и следовал особой диете: не ел почти мяса, не пил вина, воду пил только подогретую, соитие с женщиной мог себе позволить не чаще трех раз в месяц. Бессу в ту пору было лет тридцать пять – достаточно пожилой возраст для гладиатора. А Юлии, на всякий случай напомню, должно было исполниться сорок два года.

Может быть, вследствие того, что они слишком редко встречались, в марте на Либералиях Юлия к Бессу присоединила еще одного любовника.

Звали его Гилас.

VI. Тут Вардий сделал еще более длинное отступление, чем в случае с Бессом. Еще не объяснив мне, кто такой Гилас, Вардий стал живописать мне историю римского театра: как во времена Суллы комедия потеснила трагедию, как при Цицероне комедию стали теснить ателланы, при Цезаре ателлану подвинули мимы, а с середины правления Августа на первое место выдвинулись пантомимы.

Я эту Вардиеву лекцию, конечно же, опущу. Ты и о Гиласе, я не сомневаюсь, наслышан и знаешь, что он в середине правления Августа, одновременно с Пиладом и со Стефанионом, блистал своим мастерством на римской сцене; что он актерствовал главным образом в восходящей тогда пантомиме (Пилад предпочитал утесняемую ателлану, а Стефанион сохранял верность угасающей римской комедии). Ты знаешь, наконец, что в отличие от Пилада и Стефаниона – последний был вольноотпущенником, а первый происходил из плебейской сицилийской династии актеров, – в отличие от них, Гилас по отцу принадлежал к всадническому роду, а по матери – к сенаторам и древним патрициям, но, едва надев взрослую тогу, пожертвовал своим положением в обществе, покинул семью, отказался даже от имени, взяв себе греческий псевдоним Гилас, и ушел учиться к Бафиллу, на его содержание, отцом проклятый, матерью оплаканный.

А через несколько лет приобрел славу, пожалуй, еще более всенародную, чем Бесс-гладиатор. К актерству у него были многие задатки. Прежде всего, невероятная пластичность тела – Гилас, словно Протей, умел превращать себя, хочешь, в колченогого старого воина, хочешь, в грациозную юную девушку, или в птицу, иль в кабана, или в змею, а то и в бревно неподвижное, – однажды в одном из застолий он так изобразил своим телом пламя, что некоторые женщины утверждали, что он их обжег.

К тому же почти полная безликость; то есть, не имея ничего характерного и примечательного в своем лице, он это лицо лишь ему одному известными ужимками мог превращать в лица людей, которых изображал: суживал или расширял рот, надувал или истончал губы, удлинял или курносил нос, даже цвет глаз якобы мог поменять, – во всяком случае, когда он кого-нибудь пародировал, сходство, говорят, было поразительное. И тоже самое умел делать со своим голосом; владел множеством самых различных голосов: от так называемого берекинтского дисканта до фракийского баса, от львиного рыка до комариного писка. Гиласом восхищались, ему чуть ли не поклонялись патриции и рабы, высшие магистраты и рыночные нищие, фламины и портовые шлюхи, легаты и легионеры, старые и молодые. Его команда клакеров была самой многочисленной, самой громкой и восторженной, самой дерзкой и злобной, если кто-нибудь – не важно кто, да хоть консул! – во время его выступления позволял себе нелестные замечания в адрес Гиласа, или шумел, или как-то иначе отвлекал на себя внимание зрителей. Плебеев и чужеземцев в таких случаях нередко выводили из театра и били тут же на площади; всадников не били, но грубо приказывали им замолчать; шикали на сенаторов…Пригласить Гиласа на свадьбу, на день своего гения, на совершеннолетие сына, на пир по случаю вступления в должность почитали за честь преторы и эдилы, проконсулы и пропреторы, богатые торговцы и процветающие публиканы – за несколько месяцев зазывали, так как у Гиласа от этих приглашений не было отбоя. Деньгами и подарками так щедро осыпали, что, по подсчетам знающих людей, Гилас сколотил себе состояние в восемь с половиной миллионов сестерциев; а это по тем временам громадные были деньги!..

Но вернемся к Юлии.

VII. Юлию с Гиласом свел Луций Авдасий, у которого Гилас иногда бывал на попойках. Как протекала случка, Вардий мне не рассказывал. Но сообщил, что с Гиласом Юлия встречалась еще реже, чем с Бессом. Во-первых, строгая конспирация, влекущая за собой многочисленные затруднения. Во-вторых, Гилас чуть ли не каждый день бывал занят в театре и на пирах. В-третьих, Гилас хотя и был истинно по-гречески разносторонним развратником, но женщинам предпочитал мужчин. В-четвертых, с женщинами Гилас любил, как он говорил, музицировать, то есть… Можно я обойдусь без дальнейших подробностей?.. Некоторым эта экзотика, может, и нравилась. Но Юлии она, похоже, скоро наскучила, если не опротивела.

Наконец… у нас получается в-пятых?., вдобавок ко всему Гилас был пьяницей: когда у него случались запои, он не мог уже ни с одной женщиной…

Он и в театре, бывало, как у Горация:

…Фуфий, который на сцене

Пьяный на ложе заснул и проспал Илиону – и тщетно

Несколько тысяч ему голосов из театра кричали:

«Матерь! тебя я зову!»…

– Вардий мне процитировал из этой сатиры и сообщил, что с Гиласом иногда случалось нечто подобное.

Подводя итоги этой стадии – второй стадии первого этапа, – Гней Эдий сообщил мне, что она завершилась вскоре после майских Флоралий. Юлия перестала предаваться любовным играм и с Бессом, и с Гиласом, хотя не порвала с ними окончательно и изредка навещала их, но уже не одна, а в обществе Домиции Марцианы или Помпонии Карвилии, уже не в одежде рабыни, а в скромном одеянии, старательно пряча лицо под накидкой, Домиция же и Помпония нарочно ярко одевались, чтобы бросаться в глаза. Как правило, их сопровождал и кто-то из доверенных адептов-мужчин: Криспин или Вардий. Да, Гней Тутикан, как он тогда назывался, мой рассказчик! Юлия приблизила его к себе в середине апреля, после того как ее покинул, не объясняя причины, Семпроний Гракх.

Вардий также присовокупил, что у Бесса и у Гиласа, при всем их различии, было, помимо их славы, еще одно общее свойство: и тот и другой, если смотреть на них с некоторого расстояния, весьма напоминали Феникса, и ростом, и телосложением, и даже овалом лица.

VIII. Третья стадия состояла из одного только события. В июньские календы, когда в Городе и в его окрестностях праздновали Карналии, по приказу то ли Юла Антония, то ли самой Юлии была приготовлена поместительная лодка. У нее была вызолочена корма, весла были посеребрены, паруса были прикреплены пурпурного цвета. Юлия и ее адепты сели в эту диковинную лодку неподалеку от мавзолея Августа и поплыли вверх по течению Тибра. Гребли два сенатора, семь всадников и четыре плебея, все одетые в костюмы рабов. Ими командовал Луций Авдасий, на деньги которого наняли и оснастили лодку. На флейте прекрасно играла Феба, на кифаре – довольно сносно красавица Домиция Марциана, в дудку дудела уродливая Помпония Карвилия. Подпрыгивая, выскакивая и гримасничая, руководил этим маленьким оркестром Квинтий Криспин, одетый в костюм мохнатой цикады. Остальные адептки в одеждах нереид или харит стояли одни у руля, другие – возле канатов. Десять Юлиных щеголей, точь-в-точь эроты на греческих фресках, с опахалами окружали шитый золотом балдахин, утвержденный в центре лодки. А под балдахином на устланном пурпуром ложе возлежали Юлия и Юл Антоний. Юл был облачен в доспехи со шлемом и изображал собой Марса, а Юлия была одета так, как на картинах рисуют Афродиту или Венеру.

Зрителей у этого странного зрелища было немного, так как основные массы народа чествовали Карну либо в Городе, либо в Гелернской роще, где понтифики приносили положенные жертвы. Но те, которые случились на берегу, шли и бежали за лодкой, восхищенными криками приветствуя плывущих.

Тут Эдий Вардий счел, наконец, возможным обратить мое внимание вот на какую деталь, вернее, на множество деталей: плавание на эдакой лодке, и ранее – ночные проделки, а до этого – факелы на пиру, и еще ранее – рыбалка с ныряльщиком и насадкой на крючок давно уже пойманной и даже закопченной рыбы, и даже само название «амиметобии», которое было присвоено юным щеголям, – все это было, так сказать, позаимствовано из похождений Марка Антония и Клеопатры: те именно так забавлялись и развлекались на Кидне и в египетской Александрии.

Сделав это замечание, Гней Эдий на некоторое время покинул меня, направился к работникам, копавшим и выравнивавшим канавки, отдал им какие-то распоряжения, а потом вернулся ко мне и продолжал свой рассказ.

«Зрелища» —

– так Вардий наименовал второй этап «разжигания пожара».

Этот этап также состоял из трех стадий. И первая стадия —

IX. Театр. В июле, месяце божественного Юлия, где-то в промежутке между Козьими нонами и Днем Алии к востоку от Города было разыскано место, по своему рельефу представлявшее как бы природный театр: холм, образующий полукруг, а перед ним – широкая овальная поляна. Холм лишь слегка обработали лопатами, так чтобы получились ряды сидений, а позади поляны воздвигли то, что греки до сих пор называют «скеной» – деревянное сооружение о трех дверях, из которых выходят и в которые уходят актеры.

Устройство «театра» было поручено все тому же Луцию Авдасию, всаднику и откупщику – не только потому, что он был самым состоятельным из Юлиных адептов, но также вследствие того, что выбранное для представлений место располагалось неподалеку от его виллы.

От имени Юлии обратились к уже известному нам Гиласу, а также к Пиладу и Стефаниону. Всем троим обещали щедро заплатить за услуги, но первым Гилас, а следом за ним комедиант и «ателланщик» отказались от гонораров: дескать, с дочери великого Августа они ни за что не возьмут денег. Актерам и танцовщицам, которых они привели с собой, вознаграждение, тем не менее, предложили, и те не стали отнекиваться.

В этом импровизированном театре были сыграны три, с позволения сказать, пьесы: ателлана, мим и трагедия.

Тут мой рассказчик, Гней Эдий, обратился ко мне и сказал:

– Все три представления мне лень описывать. Какое хочешь, чтобы я описал?

Я наугад выбрал первое – ателлану.

И Вардий поведал:

Взяли какую-то старую ателлану и, объяснив, что требуется, отдали ее на переработку баснописцу Федру…Помнишь? Федр, родившись в Македонии, четырехлетним мальчишкой после битвы при Филиппах был продан в рабство в Вифинию. Там, попав к образованному человеку, умудрился получить приличное образование, не только греческое, но и латинское. Во время пребывания Августа в восточных провинциях Федр был подарен принцепсу как местная литературная достопримечательность. Август привез его в Рим и забавлялся его баснями…Я тебе это рассказываю не потому, что ты о Федре не слышал, а чтобы подчеркнуть: Федр тогда еще был рабом, и рабом самого Цезаря!.. Так вот, Федр над ателланой весело потрудился, введя два дополнительных персонажа и обильно снабдив всех действующих лиц похабными стишками из «Приапеи».

Получилось: Мужик, Жена, не один, а два ее любовника – Буккон и Учитель – и еще один, которого вообще не встретишь в классической ателлане – Воздыхатель. Роль Воздыхателя взял на себя Гилас, роль Учителя – Пилад, а Мужика – Стефанион. У Буккона и Жены роли были менее интересные, и их исполняли менее талантливые актеры. Мужик в исполнении Стефаниона очень походил на Тиберия, Жена предстала перед зрителями в одном из костюмов Юлии, Буккон своим ростом и статью напоминал Юла Антония, Учитель – Гракха, ну а Воздыхатель, которого изображал Гилас, сам понимаешь, кого он собой являл и кого пародировал.

О содержании фарса также легко догадаться. Жена, как водится в ателлане, изменяла старому и глупому Мужику, своему супругу. Изменяла с двумя любовниками: с Букконом, который набрасывался на нее и пожирал, словно она была куском мяса, а он месяц не ел и задыхался от голода, и с Учителем, который, вместо того чтобы ласкать и нежить Жену, читал ей заумные, но крайне скабрезные лекции о том, что такое любовь, как надо услаждать любовника, какие принимать позы, какие делать движения, ну и тому подобное. Они именно декламировали, а не действовали. Не только Учитель, но и Буккон, держа Жену за руки, описывал, хрипя и закатывая глаза, как он ее пожирает, как утоляет свой стылый звериный голод ее жарким и трепетным телом, что происходит с его… ну, понятно. Мужик, устраивая Жене сцены ревности, тоже живописал, как он ее ненавидит, как бьет по щекам, по губам, по срамным местам, как он ее уже дважды убил, а теперь в третий раз будет ее убивать; и постоянно восклицал: «Уеду из Рима!», «Уеду на Родос!», «К грекам сбегу!» – раз двадцать, не менее, на разные лады выкликнул угрозу, сопровождая ее отборной осканской бранью.

Зрители, понятное дело, веселились. Но более других персонажей забавлял их Воздыхатель. Он бегал по сцене и упрашивал, чтобы его тоже подпустили к Жене. Буккону кричал: «Я тоже голодный! Дай мне от нее насладиться! Дай хоть кусочек, хоть пальчик, хоть ноготочек, проклятый обжора!». Учителя убеждал: «Я ей „Науку“ свою почитаю. После такого урока в мире во всем не будет любовницы боле искусной». И тут же принимался читать отрывки из Фениксовой поэмы. Он даже к Мужику приставал и, встав на колени, умолял его уже прозой: «Можно я тоже ее ударю! Я тоже хочу! Мы ведь с тобой собратья по несчастью! Дай я тебе помогу!».

Гилас великолепно играл Воздыхателя: он у него получился одновременно растерянный и суетливый, восторженный и жалкий, утонченный и, вместе с тем, чуть ли не самый похабный из всех действующих лиц, ибо изысканная вульгарность, как заметил Вардий, порой намного сильнее шокирует, чем площадная брань…

Описав представление, Вардий ненадолго задумался. А потом объявил:

– Зря ты выбрал ателлану. Следующий за ним мим показательнее… Хочешь, опишу?

И стал описывать еще до того, как я успел изъявить желание:

Автором пригласили Понтика, бывшего друга Проперция, который, продолжая писать трагедии, подрабатывал на мимах и пантомимах. Сюжет почерпнули из знаменитой гомеровской сцены. Помнишь? Вулкан, заподозрив Венеру, подстроил ловушку и сделал вид, что уехал. Когда Марс явился и они возлегли, ловушка сработала: золотая сеть опутала обнаженных любовников и подняла их над ложем. Вулкан вернулся и призвал в свидетели олимпийских богов… Ну, знаешь, знаешь…

Вулкана играл Стефанион, который в ателлане исполнял роль Мужика. Венеру играла актриса, которая раньше играла Жену. Марса играл давешний Буккон. Пилад, игравший Учителя, теперь изображал Аполлона. Гилас играл Меркурия. На роль Юпитера пригласили Бафилла – представь себе: соблазнили и заманили великого старика, Меценатова любимца! Юнону представляла одна из многочисленных Бафилловых любовниц-актерок. Исполнители, хотя и были облачены в костюмы соответствующих богов, но масок не имели и были искусно загримированы: Юпитер – под Августа, Юнона – под Ливию, Вулкан – под Тиберия, Марс – под Юла Антония, Венера – под Юлию, Аполлон – под Гракха. Меркурия же, в исполнении Гиласа, и гримировать не нужно было – издали ни дать, ни взять Феникс!

Другие артисты и артистки представляли собой мелких богов: мужчины – сатиров, женщины – нимф; и те и другие имели на теле лишь узенькие набедренные повязки.

Действие так развивалось: величавый Юпитер, вместо того чтобы возмутиться развратным поведением своей дочери Венеры (в спектакле она несколько раз назвалась его дочерью), напустился с упреками на Вулкана: дескать, я тебе доверил свое прекрасное порождение, а ты, убогий плебей, не уследил и не уберег меня и ее от позора. Юнона пыталась заступиться за сына, и тогда разгневанный Август… прости, оговорился – Юпитер, божественный принцепс, накинулся на Юнону, ее попрекая и обвиняя. Вулкан встал на защиту матери. И тогда разгневанный Юпитер стал награждать тумаками хромоногого рогоносца. Юнона сначала пыталась оттолкнуть мужа от сына, а потом, сама разъярившись, стала хлестать по щекам несчастного Вулкана: мол, всем даешь себя унижать – жене, брату, отцу – постоять за себя не умеешь, ну так на тебе, на тебе, жалкий уродец! Марс в это время с Венерой, ни на кого не обращая внимания, предавались объятиям; сеть им не больно мешала. Аполлон же, вожделенно поглядывая на обнаженную Венеру, снисходительно слушал Меркурия, читавшего ему и зрителям пояснительные стихи.

То есть, как водится в миме, Юпитер, Юнона, Вулкан и прочие боги лишь действиями выражали свои чувства; слова же за них произносил Гилас-Меркурий, вернее, стихами живописуя их состояния, озвучивая упреки и оправдания, гекзаметром, если речь шла о Юпитере и Юноне, и хромым ямбом, когда дело касалось Вулкана… «В Армению я не поеду, на Родос подамся!»; «Ступай ты хоть в Тартар – отныне ты мне, негодяй, ненавистен!»; «Сыночек останься! Сыночек, смирись! Ах ты, дрянь непослушная!» – все это Гилас восклицал на разные голоса, а боги лишь открывали рты, когда он говорил от их имени, и движениями рук, кистей, головы и всего тела изображали те чувства, которые Меркурий описывал. И славно изображали. Юпитер, даже когда раздавал тумаки, был величав и прекрасен; Юнона была жеманна, даже когда хлестала по щекам сына. Вулкан бесподобен был в своей «оскорбленной убогости» – Вардиево выражение.

Сатиры и нимфы тоже не бездействовали. Обступив с двух сторон пойманных в сеть Венеру и Марса, нимфы виляли задами, а сатиры эти зады пытались поймать в объятия.

Зрители прямо-таки умирали от смеха.

X. Не смеялись только два человека: Юлия и Юл. Для них возле самой «орхестры» на небольшом возвышении были установлены два металлических как бы трона. Помост был выкрашен серебряной краской, а троны, похоже, были позолочены. Юл Антоний лишь изредка ухмылялся или презрительно хмыкал. Юлия же сидела неподвижная, с отсутствующим взглядом, а когда порой будто приходила в себя, произносила фразы – иногда несколько фраз изрекала, – и все они были на непонятных окружающим языках: то ли на сирийском, то ли на мидийском или армянском.

Вардий полагал, что к содержанию театральных постановок Юл Антоний имел непосредственное отношение: Федр и Понтик лишь сочиняли стихи, а он, Юл, заказывал им сюжеты, предлагал мизансцены, советовал, как «узнаваемее» и смешнее распределить роли. Но делал это втайне от большинства адептов: я, дескать, простой зритель, а все это сочиняют и изобретают авторы и актеры.

Дабы еще больше остаться в стороне, устроителем зрелищ, как греки говорят, «хорегом», Юл назначил Аппия Клавдия Пульхра. И тот, к удивлению своих друзей, ревностно приступил к исполнению возложенных на него обязанностей: снабжал актеров костюмами, присутствовал на репетициях, привлекал музыкантов, приглашал и рассаживал зрителей. При этом не только сохранил свою торжественность, но сделал ее еще более напыщенной и церемонной. Все движения его тела стали настолько плавны и размеренны, что казалось, будто он движется в такт лишь ему одному слышной музыки. Свою сенаторскую тогу он теперь менял по нескольку раз в день, придирчиво следя за тем, чтобы она непременно блестела. Перед тем как выйти из дома, он еще старательнее, чем прежде, драпировался в нее, а когда возвращался домой, стал класть тогу под пресс, чтобы сохранить ее искусно отделанные складки.

Заканчивая рассказ о театральных представлениях – о трагедии Вардий не стал мне рассказывать, заметив, что она была «еще более пошлой», что называлась она «Язон и Медея», что Язон в ней был представлен импотентом – заканчивая повествование о театре, Гней Эдий велел обратить внимание на следующие две детали: круг зрителей на них был строго ограничен Юлиными адептами, никого из посторонних не допускали – и, другая деталь: троны, на которых восседали Юлия и Юл, весьма напоминали те, которые когда-то в Афинах велели установить для себя Марк Антоний и Клеопатра, с той лишь разницей, что у тех троны были из чистого золота.

XI. Вторая стадия – цирк. К ней приступили в середине секстилия, в месяце, который теперь носит имя Августа.

К северо-западу от Рима, милях в двух за Ватиканским полем, разыскали небольшой деревянный амфитеатр. Им уже давно никто не пользовался, и он был наполовину разрушен или растащен на дрова. Цирк этот быстро обновили.

Мне это сообщив, Гней Эдий неожиданно стал повествовать о римских блудницах, перечисляя их различные виды и категории. С твоего позволения я кратко перескажу, чтобы не упустить некоторые забавные штрихи. Так вот: самые убогие и самые дешевые из них – «ночные бабочки», или «побродяжки», или еще: «двухгрошовые», а также: «бустуарии». У них даже помещения нет, и они предаются своему ремеслу в темных проулках, в садах под кустами, в порту. Бустуариями («смотрительницами могил») некоторых из них называют потому, что они обслуживают своих нанимателей на кладбищах среди могил и часто подрабатывают плакальщицами на дешевых похоронах. Все это – сплошь рабыни.

Второй вид Вардий наименовал «лупами» или «форпиками». Живут они в лупанариях, главным образом во Втором городском квартале, в Субурре, между Эсквилином и Целием; но и в Вике, и возле Таврова цирка, и почти за каждыми городскими воротами их можно легко разыскать. Зарабатывают в специальных помещениях, для этого предназначенных. Как правило, им не надо рыскать по Городу, так как их хозяин или хозяйка располагают более или менее постоянным составом посетителей, которые регулярно их навещают, а те их обслуживают, иногда как давних знакомых. Помимо собственно лупанариев есть также бани, гостиницы, харчевни и пекарни, – если попросишь владельца, он с радостью ублажит тебя одной из своих девочек. «Лупы», в отличие от бездомных «ночных бабочек», почище, помоложе и посмазливее, стоят чуть подороже, но не намного. Тоже – преимущественно невольницы, хотя встречаются среди них и свободные. Но эти вольноотпущенницы, как правило – «лены», то есть управительницы лупанариев, бань и трактиров.

Почти сплошь свободные, хотя и не римлянки по рождению – разного рода артистки, танцовщицы, арфистки и флейтистки, третий вид заработчиц. В эдильском списке они не значатся. Берут за свое искусство значительно дороже, чем «бабочки» или «лупы», так как в дополнение к телесным забавам предлагают своим посетителям еще и танцы, и музыку, и песнопения: похабно-испанские, похотливо-сирийские, томно-египетские или сладострастно-лидийские – в зависимости от вкуса и настроения гостя.

А самый дорогостоящий – четвертый тип, «гетеры». Эти никогда не были рабынями, многие из них – римлянки, а некоторые даже происходят из аристократических семейств. Наряжаются они в шелка и другие заморские ткани, украшают себя золотом и драгоценными камнями, благоухают аравийскими ароматами, рдеют и цветут финикийскими румянами. Да, они, эти благородные и изнеженные создания, дабы за свой разврат не подвергнуться огромному штрафу и высылке из Города, должны явиться к эдилу и записать свое имя в список римских блудниц. Но, как уверял меня Вардий, они вовсе не чувствуют себя этим униженными, вернее, так ценят свою плотскую свободу, что ради нее готовы пожертвовать и своей добродетелью, и своей репутацией. Они не бегают, как «ночные бабочки», за своими мужчинами – те сами толпятся у их домов. Они не в закоулках и не в притонах с ними встречаются – они их пышно принимают в просторных и иногда по последней моде декорированных домах. Не они своих любовников песнями и плясками завлекают – те перед ними выслуживаются умными беседами, яркими речами в судах и в сенате, элегиями и поэмами. Гетеры со своих возлюбленных денег не требуют – они по праздникам разрешают им дарить себе дорогие подарки, про которые говорят: «намного дороже денег».

Так вот, подробно описав категории заработчиц, Гней Эдий мне сообщил:

XII. Из этих женщин было решено сделать «гладиатрисс». Такого слова в нашем языке, как ты знаешь, не существует, но Юлию и Юла это мало заботило – с середины секстилия они его стали употреблять. Юлин новый адепт эдил Вибий Рабирий, который по должности надзирал в Городе за проститутками, снабдил четырьмя видами заработчиц Пульхра – на «цирковой» стадии он продолжал играть роль «устроителя». Пульхр – с Юлиной, разумеется, помощью – призвал в качестве ланисты уже известного нам ретиария Бесса и поставил перед ним задачу: к концу месяца упорными тренировками шлюх превратить в гладиатрисс и вывести на арену.

Бесс после непродолжительных уговоров согласился. И первым делом разделил своих подопечных на четыре разряда, подобно тому, как у настоящих гладиаторов бойцы делятся на ретиариев, секуторов, мирмилонов, гопломахов и так далее. Первый отряд составили «ночные бабочки»; они сражались совершенно обнаженными, но груди их были позолочены, и оружием их были сети и деревянные трезубцы. Во второй отряд вошли «лупы», облаченные в мужские тоги, в которых обязаны ходить по закону; вооружены они были маленькими круглыми щитами и длинными деревянными копьями. Третий отряд сформировали из певиц и танцовщиц, одетых в прозрачные одеяния; их прозвали «музами» и вооружили их собственными музыкальными инструментами – флейтами, дудками и тяжелыми бубнами. Наконец, четвертый отряд, который прозвали «матронами», нарядили в присущие им пышные шелковые одеяния, но на головы им надели шлемы с высоким плюмажем, а в руки дали деревянные короткие мечи и широкие щиты.

Этих-то «бабочек», «луп», «муз» и «матрон» Бесс дней пять или шесть обучал различным гладиаторским приемам, наступательным и оборонительным, в одиночном поединке и в сомкнутом строю: выпадам и ретирадам, ударам, уколам и защитам, уверткам и подсечкам. После этого к Бессу присоединили Гиласа, которому было велено, как они выражались, пантомизировать гладиатрисс — то есть обучить их разного рода соблазнительным движениям и позам, дабы они не просто дрались и чихвостили друг друга, но производили эротическое впечатление и вызывали у зрителей соответствующее возбуждение.

Игры гладиатрисс состоялись за день до сентябрьских календ и, по общему мнению, были крайне успешными. Труды Бесса даром не пропали: гладиатриссы сражались вдохновенно, изобретательно, слаженно в строю и яростно в одиночку, почти профессионально применяя свое оружие. Гилас также изрядно поработал: за редким исключением все состязавшиеся в том, что касалось эротических движений, не подвели своего прославленного учителя.

Перед началом представления были совершены возлияния Вольгиваге, божественной покровительнице всех «гулящих».

Были учреждены четыре приза: «амазонок», «Венерин», «Аталанты», «Минервин». За первые три назначили по сто сестерций, за последний, «Минервин», – триста монет.

«Приз амазонок» присуждался за наибольшую слаженность в строевом поединке, когда, что называется, стенка на стенку. Этот приз получил, как нетрудно догадаться, отряд «муз», то есть танцовщиц и актрис, которым по роду своей деятельности часто приходится согласовывать движения.

«Венерин приз», то есть награду за эротическую пантомиму, также достался одной из «муз», сирийской плясунье: хотя в одиночном поединке она была неоднократно побеждаема, поверженная навзничь на песок, или поставленная на колени, или поднятая над землей своей более мощной и решительной противницей, она, эта «муза», умудрялась производить такие возбуждающие телодвижения, принимала столь соблазнительные позы, что публика – особенно юные щеголи – прямо-таки ревела от восторга, и Пульхру, по совещанию с главным экспертом, Гиласом, пришлось объявить ее победительницей.

«Приз Аталанты» – за владение оружием – был присужден одной из золотогрудых «бабочек». Она своей сетью ловко опутывала и обездвиживала соперниц, их поражая их же собственным оружием: «луп» – их копьями, «муз» – флейтами и дудками, «матрон» – мечами. Многие ожидали, что ей, резкой, угловатой, мужеподобной, и высший, «Минервин» приз может достаться.

Но не достался. Так как эту самую «бабочку» – на самом деле она была не ноктилукой, а бустуарией, – ее, «смотрительницу могил», в итоге сразила одна из «матрон», женщина, по виду изнеженная и хрупкая, но такая яростная, что бустуария то ли опешила от удивления, то ли устрашилась ее злобного неистовства и сетью своей промахнулась, а «матрона» сначала ударом щита повергла ноктилуку на землю, а потом сорвала с себя тяжелый железный шлем и им собиралась прибить несчастную, но Бесс, судья, вовремя остановил поединок. Эта же матрона следом за «бабочкой» повергла во прах двух «луп» и одну «музу». «Музе» она ее бубен надела на голову, с первой «лупы» стащила тогу и ею пыталась ее удавить, второй «лупе» копье перерубила мечом – заметь, деревянным! Ярость ее была неистощимой, неистовство – сокрушительным. Она, эта урожденная аристократка, несмотря на неоднократные замечания Бесса, разражалась такой изощренной бранью, которой устыдились бы и видавшие виды центурионы, и кричала, что всех шлюх ненавидит и всех перебьет до единой!.. Пришлось ее остановить. И, остановив, ей, по единогласному требованию публики, Пульхр присудил наивысший, трехсотсестерциевый «приз Минервы», хотя победительница – даже в момент награждения – больше всего походила на Медузу Горгону.

Слава богам, Бесс накануне рекомендовал «устроителю» Пульхру пригласить врача. После окончания представления у него оказалось немало работы. Две гладиатриссы от доставшихся им ударов пребывали без сознания, у одной из «матрон» была выбита челюсть (ее неудачно саданули дудкой или флейтой), «бабочка» из «двухгрошовых» недосчиталась ребра.

Пострадали даже некоторые зрительницы, хорошо знакомые нам Эгнация Флакцилла и Помпония Карвилия. В некий момент сражения они неожиданно утратили над собой контроль, выбежали на арену и попытались принять участие в состязании. Но, не имея соответствующей предварительной подготовки, скоро были выведены из строя гладиатриссами. При этом Эгнация Флакцилла, заработав синяк под глазом, вовремя опомнилась и ретировалась. Помпония же, наша уродка-аристократка, так вошла в раж, так самоотверженно пыталась защитить одну из «матрон», которую хлестала своей сетью какая-то «ночная бабочка», что не отделалась синяками и ссадинами – вторая ноктилука, придя на помощь своей напарнице, вцепилась Помпонии в волосы и так сильно загнула ей руку, что рука оказалась сломанной.

Юлия и Юл от начала и до конца зрелища восседали на позолоченных тронах, тех же самых, которые устанавливались на первой, «театральной», стадии. Но Юл теперь облачен был в расшитое золотом мидийское платье, на голове имел тиару. На Юлии же были серебряные башмаки, пурпурная хламида и шляпа с диадемой. Одним словом, изображали из себя восточных царя и царицу. Вардий не преминул пояснить, что так когда-то наряжались Клеопатра и Марк Антоний. И добавил, что Юлия, в отличие от прежних месяцев, на играх гладиатрисс выглядела превосходно: к ней будто бы снова вернулись и ее природная красота, и царственная осанка, и насмешливая лучезарность взгляда, и даже чуть ли не утренняя прозрачная свежесть – такие выражения употребил Гней Эдий.

И в довершение описания сообщил, что на представление в цирк, совершенно неожиданно для адептов, явился Семпроний Гракх, словно никогда и не покидал Юлиных спутников, со всеми приветливо поздоровался, расположился в первом ряду амфитеатра рядом с Пульхром, Криспином и Сципионом и с неподдельным интересом наблюдал за происходящим на арене.

XIII. Стадион — третья стадия «зрелищного» этапа.

Никаких конных заездов не состоялось и никакой собственно стадион не использовался. Были посещены и осмотрены городские дома и подгородные виллы адептов. Среди них самой подходящей была признана морская вилла одного из двух адептов-сенаторов. Его имени Вардий мне не назвал, но объяснил, что вилла его была предпочтена остальным, так как ее атрий больше других осмотренных атриев напоминал стадион и по своей удлиненной форме, и по вместительности.

В первый день сентябрьских Римских игр Пульхр – он продолжал играть роль устроителя, еще более напыщенно, после того как в компанию вернулся Гракх – Аппий Клавдий объявил, что на Опалиях состоятся эротические состязания и каждый из адептов может выставить пару, так сказать, «сексуальных атлетов», мужчину и женщину, но сами адепты не имеют права «непосредственного участия» и будут состязаться друг с другом лишь в качестве «заказчиков» и «тренеров». Почти все мужчины-адепты, за исключением Пульхра, Юла Антония и Семпрония Гракха, тут же заявили о своем желании подготовить и выставить соответствующих «атлетов». Женщинам-адепткам выставлять пары не рекомендовалось, но и не запрещалось, и Эгнация Флакцилла, Аргория Максимилла и пострадавшая на предшествующей стадии Помпония Карвилия (напомню: ей руку сломали) тоже стали обзаводиться своими «сексуариями» – с легкой руки Квинтия Криспина их теперь так стали именовать в кругу Юлии.

«Сексуарки» понятно откуда вербовались: профессиональных и досужих блудниц в Риме было предостаточно. Сложнее оказалось с «сексуарами»-мужчинами: их надо было, во-первых, разыскать, во-вторых, уговорить и, в-третьих, учитывая их непрофессионализм, подобрать наиболее выигрышных для них сексуарок, то есть такую шлюху найти, чтобы она им наиболее соответствовала. Однако и эту непростую задачу решили, набрав сексуаров главным образом из рабов, матросов и портового люда.

Приз был на редкость заманчивым. Победителю сексуального ристания – разумеется, не самим сексуариям, а их «тренеру»-адепту – был обещан в награду один из крупных черных брильянтов Юлии!

Состязание состоялось, как я уже сказал, в день Опалий, за тринадцать дней до октябрьских календ.

По периметру имплувия разложили матрасы, предназначенные для соревнующихся, вдоль стен атрия-«стадиона» расставили стулья для зрителей-адептов и установили два позолоченных трона для Юлии и Юла. Юл и Юлия восседали на них уже не в восточных костюмах, а как бы в одеждах жрецов: на Антонии были тога-претекста со жреческой подпояской и венок из вербены, на Юлии – гладкое длинное одеяние, ниспадавшее до самого пола, а сверху грациозно накинутая на голову палла, которая окаймляла ее лицо, оставляя на лбу открытыми волосы, разделенные пробором на две пряди, – ну прямо весталка! И лишь цвет одеяния был не чисто белым, а слегка желтоватым.

Устал я от того, что греки называют «порнографией», хотя Вардий ее радостно описывал, переходя от пары к паре… Приап с ними!.. В итоге две пары претендовали на победу. Первая была выставлена Вибием Рабирием: мужчина лет тридцати пяти и женщина годков двадцати двух. Вторая пара принадлежала Помпонии Карвилии – да, ей, нашей уродке-аристократке со сломанной рукой. Выставила она юношу лет восемнадцати и женщину лет двадцати девяти.

Публика, стало быть, выделила две пары. Но в своем предпочтении разделилась почти поровну. Пульхр, которому предстояло объявить победителя, обратился за помощью к Юлу Антонию. Тот, ни мгновения не раздумывая, заявил, что победу следует присудить сексуариям Рабирия. Но следом за ним слово взял молчавший до этого Гракх и предложил присудить награду женщине и юноше Помпонии Карвилии. Тогда Юл, восседавший на троне, презрительно сощурился и заявил: «Пара Рабирия всех превзошла своей мощью и изобретательностью». А Гракх, стоя по правую руку от Юлии, иронично улыбнулся и возразил: «Мощь хороша на войне. В любви всегда больше ценили нежность и изящество». – «Любовь разве не та же самая война?» – сурово спросил Юл Антоний. «Она еще страшнее войны, – ответил Семпроний Гракх и добавил: – Но лишь для того, кто не умеет испытывать нежность».

Пульхр вконец растерялся: мало того, что голоса по-прежнему оставались равными, еще и возникло противоречие между ведущими адептами, на которых он, устроитель, особенно рассчитывал. По правилам состязания, теперь ему, Аппию Клавдию, придется решать, кому присудить победу. А Пульхру очень не хотелось брать на себя такую ответственность.

Но тут он сообразил, что Юлия пока не высказала своего мнения, и с надеждой к ней обратился. Юлия блаженно улыбалась, и взгляд ее был совершенно безумным.

«Как Юлия решит, так и будет!» – от растерянности чересчур громко и решительно объявил Пульхр.

Юлия молчала.

«Назови победителя, Юлия. От тебя все равно не отстанут!» – раздраженно произнес Юл Антоний.

Юлия его будто не слышала.

Тогда Гракх Семпроний взял ее за руку и мягко спросил: «Кому мы отдадим твой алмаз? Ведь ты обещала. Его надо вручить. Кому? Мы без тебя не решим».

Юлия, наконец, вроде бы услышала. И стала искать глазами, но не среди обнаженных сексуариев, а растерянно всматриваясь в лица сидящих рядом с ней парадно одетых адептов, слева и справа от нее. Когда взгляд ее наткнулся на Вардия, она сразу же перестала улыбаться и пальцем поманила Гнея Эдия.

Тот подошел. А Юлия сняла с пальца и протянула ему кольцо с черным алмазом.

Вардий виновато стал объяснять, что не может принять эту награду, так как выставленная им пара, вне всякого сомнения, слабее пары Рабирия и пары Карвилии.

А Юлия вздрогнула, словно только теперь увидела перед собой Вардия и испугалась от его неожиданного появления.

«При чем тут ты и эти развратники?! – гневно воскликнула дочь Августа, стремительно поднявшись со своего трона. И добавила тихо и нежно: – Передай это кольцо твоему другу, поэту. Он действительно знает, что такое любовь».

Произнеся эти слова, Юлия сошла с помоста и направилась к выходу из атрия.

Ей сопутствовала какая-то завороженная тишина, которую даже щеголи-амиметобии не посмели нарушить.

Возле прихожей Юлия, однако, остановилась, повернулась и пошла обратно, на ходу вынимая из ушей серьги, с такими же черными брильянтами, как на кольце, но поменьше размером. Серьги эти она вложила в руку растерянному Пульхру и приказала: «Вручи их тем, за кого просят Семпроний и Юл. Зачем они мне теперь, когда у меня отобрали мой любимый алмаз?»

– Перерыв! – объявил Гней Эдий Вардий, вышел из шатра и пошел отдавать указания – к той группе своих работников, которая готовила колышки-подпорки для лоз.

Вернувшись, он повторил:

– Перерыв. – И продолжал: – Юлия устроила перерыв почти на три месяца, и со своими адептами до декабрьских Сатурналий не встречалась, за исключением, разве что Юла, Гракха и Руфа Сальвидиена, Аполлонова фламина.

А далее, по рассказу Вардия, начались

«Мистерии» —

XIV. Третий этап «разжигания пожара», как и прежние этапы, состоявший из трех стадий.

Вернее, первой стадии предшествовал своего рода подготовительный период. Начался он в конце года, на Сатурналиях. Сатурналии эти отпраздновали всей, так сказать, адептурой, но достаточно скромно, без излишеств и без шумных проделок. После них продолжали встречаться, но не все вместе, а как бы порциями: то Гракх со своими щеголями, то Пульхр со всадниками и сенаторами, то Юл Антоний с Авдасием, Эпикадом, Рабирием и четырьмя «разноцветными». Постоянными участниками этих сборищ были лишь Корнелий Сципион и Руф Сальвидиен, а также два новых человека, которых вскоре после Сатурналий привели и внедрили в компанию Руфсалий Гай Цезий и арвальский брат Публий Карнулкул.

Юлия своих гостей теперь угощала до удивления скудно. Из мясных блюд подавалась только свинина; птицы вообще не было, ни домашней, ни дикой; рыба – только из Тибра или из ближайших к Городу водоемов; хлеб – не пшеничный, а полбяной; овощи – во множестве, но из фруктов – только сушеные смоквы. Из напитков – одна ключевая вода.

В небольших количествах вино предлагалось лишь на трех праздниках: на январских Агоналиях, Карменталиях и Сементинах – уже начался новый год, год тринадцатого консульства великого Августа, – и на этих праздниках, кстати сказать, Юлия и ее компания всех удивляли своим благочинием и своей сдержанностью; даже юноши-щеголи утихомирились и будто остепенились. Соблюдали праздничные обычаи, совершали предписанные обряды, вели себя скромно, тихо. И только Корнелий Сципион чересчур многословно и порой излишне шумно рассуждал на одну и ту же тему: как в древности хорошо было жить в Риме, какие тогда были люди – непритязательные, выдержанные, трудолюбивые, добродетельные, доблестные, ну и так далее. Все терпеливо ему внимали, так как Юлия, когда Корнелий разражался своими тирадами, всегда смотрела на него поощрительно, часто брала за руку или под руку если прогуливались, и однажды гневно и грубо оборвала Квинтия Криспина, попытавшегося было съязвить по поводу «старых добрых времен».

Так продолжалось до февральских Луперкалий.

XV. С Луперкалий началась первая стадия заключительного этапа, которую Гней Эдий окрестил «Мутуниями».

Сами Луперкалий праздновали как обычно. Вместе с толпой следовали за служителями Фавна, обнаженными луперками, которые от Луперкаля бежали к роще Юноны. Некоторые адептки специально подставляли себя под удары сыромятных козьих и собачьих бичей, которые, по поверью, наделяют не только плодовитостью, но и богатством. Вечером явились к Юлиному дому, рассчитывая на общение с Повелительницей – они ее так давно называли.

Но Юлии дома не оказалось. Навстречу адептам вышел Руф Сальвидиен, который сообщил им, что Юлия ждет их в храме Мутуна. «Мутун?» – некоторые даже не слышали такого имени. Но все в сопровождении Сальвидиена отправились через праздничный город и Марсово поле к северному склону Пинция.

Там перед входом в старое, полуразрушенное святилище их встретил Публий Карнулкул, арвальский брат, и что-то неразборчиво стал объявлять – он от природы был косноязычен и, когда произносил подряд несколько фраз, становился совсем непонятным. Его понимал только Руф Сальвидиен, фламин Аполлона. И Руф, прервав Публия, так объяснил:

Карнулкул накануне вечером заклал двух овец, одну – Фавну, а другую – богине сновидений, освежевал принесенные жертвы, их шкуры расстелил на земле и улегся на них, возложив себе на голову двойной буковый венок и дважды обрызгав волосы родниковой водой. Мяса не ел два дня, восемь дней воздерживался от любви, снял с себя кольца и укрылся грубым плащом. Все по правилам сделал. И вот, во сне ему явился Фавн или кто-то ему подобный, копытный и рогатый, который изрек: «Не мне, глупец, следует поклоняться, и тем более, дурак, не Марсу. Мутуну, древнему и великому, – вот кого надо чтить!» И следом за этим поведал, кто такой Мутун.

Когда миром правил Сатурн, Мутун был первейшим его помощником. Сатурн управлял небом, дождями и солнечным светом, а всем остальным распоряжался Мутун: охранял дома, покровительствовал севу, размножал животных и растения, сторожил леса, защищал в войнах общины, устанавливал межевые камни на поле и многое другое делал и совершал. Были тогда и другие боги – Янус, Юпитер, Церера, Термин и Фавн. Но все они подчинялись Мутуну и выполняли его приказания, ибо ни один из них не владел той великой силой, которой Мутун владел – силой осеменения, оплодотворения и учреждения всяческой жизни. О Венере тогда и слыхом не слыхивали, а Церера была такой же безмужней и девственной, как Веста. Люди, понятное дело, чтили Мутуна, который и женам, и полям, и скоту их сообщал плодородие. И само имя Мутун на их языке означало «мужской детородный член».

Так Фавн в сновидении поведал Карнулкулу, а тот, проснувшись, сообщил Сальвидиену, и Руф теперь пересказал собравшимся возле древнего храма.

А рассказав, стал выяснять, кого из Юлиных адепток луперки на празднике хлестнули своими бичами. Выяснилось, что почти все сподобились. «Поздравляю, – сказал Руф. – Именно вам сейчас предстоит принести жертву Мутуну». – «А что принести?» – хором спросили женщины. «Ему надо отдаться», – ответил жрец Аполлона. После некоторого молчания только три женщины спросили, вразнобой, но с любопытством: «А кому?.. Кто нас?.. Кто будет Мутуном?» – «Люди найдутся», – просто ответил им Сальвидиен.

Адепток было с десяток. Но совершить обряд из них согласилась одна лишь Помпония Карвилия, аристократка-уродка; сломанная ее рука уже зажила и срослась.

Вошли в храм. В храме их поджидали Юл и Юлия. Антоний облачен был в львиную шкуру, ноги были обуты в блестящие греческие сандалии, в руке держал дубину – ну вылитый Геркулес! Юлия же была в обычном платье, в том самом, в котором днем участвовала в праздничном шествии и беготне с луперками. Оба были увенчаны смоковными листьями. Юл выглядел грозно и свирепо. А Юлия тихо и ласково улыбалась.

Вардий – он тоже был в храме – Гней Эдий, описывая эту улыбку, так мне говорил: «Она смотрела на меня и улыбалась. Но не мне, а кому-то другому. И не в стороне от меня, не у меня за спиной! Она именно на меня смотрела и даже как будто меня разглядывала. Но я чувствовал, что она меня даже не видит… Я никогда не видел такой неприятной улыбки, хотя, повторяю, ласковой и тихой».

В глубине храма помещалось изображение Мутуна. Вардий мне его довольно подробно описал. Но я скажу кратко и без деталей: это был деревянный фаллос, в полтора человеческих роста, дважды увенчанный фиговыми ветками: на самом верху и в том месте, где… короче, еще в одном месте.

Перед истуканом, у того, что я, с твоего позволения, назову «пьедесталом», было установлено деревянное ложе, тоже фаллической формы, но выдолбленное внутри, как германская лодка. В эту лодку-ложе Сальвидиен и Карнулкул уложили Помпонию, совлекли с нее одежды… Ну и на глазах у всех, при свете многочисленных факелов началось «жертвоприношение». Я его не стану описывать. Сообщу лишь, что роль Мутуна исполнял тот самый сексуар Рабирия, который в сентябре одержал победу на стадионе. И еще: едва начался обряд, из глубины храма выскочили четыре обнаженные пары, которые, расположившись на травяных подстилках, принялись, так сказать, подтанцовывать главным участникам обряда.

За Луперкалиями через день, как ты знаешь, следуют Квириналии: римляне чтят своего прародителя, великого Ромула, в этот день по воле Юпитера вознесенного на небеса и ставшего богом Квирином. В Риме весь народ, от мала до велика, от Августа до последнего нищего, облаченный в парадные одежды, возносит в храмах благодарственные молебны, во всех двадцати семи аргеях приносит тучные жертвы, славит великого героя. А Юлины адепты и адептки, первые обрядившись в сатиров, вторые – в наяд или менад, почти совсем обнаженные, свой срам прикрывая лишь фиговыми опоясками, с рожками на головах и с копытцами на ногах, распевая похабные песенки, обвешанные скабрезными амулетами, с дудками фаллической формы, на деревенской телеге, запряженной двумя ослами, возят по дорогам истукан Мутуна. И Юлия – нет, не полуголая, но одетая в какое-то странное платье, нарочито неримское, то ли сирийское, то ли даже парфянское – Юлия, дочь Августа, на этот громадный деревянный уд возлагает корону, целуя и гладя мерзостное бревно, намазанное свиным салом. А Юл Антоний в львиной шкуре потрясает и размахивает над головой дубиной. И Сципион в пурпурном дибафе, пытаясь перекричать шум и гвалт, всплески и вскрики музыки, витийствует о том, что, дескать, за несколько веков до рождения Ромула и за много лет до появления Энея этими благодатными и святыми местами на Тибре управлял величайший герой Геркулес, любимец и ревностный почитатель бога Мутуна; якобы он, Геркулес, основал здесь свой город, древнейший и прекраснейший из всех городов, а Ромул, порождение блуда, со своим латинским сбродом этот город переименовал в честь себя, испоганил и осквернил…

Слава богам, они это жуткое шествие устроили не в Риме, а в одной из окрестных его деревень!..

Надо сказать, что на этой стадии, которую, напомню, Вардий называл «мутуниями», состав Юлиных адептов заметно расширился за счет женщин. Были отобраны и включены в число постоянных спутниц по нескольку артисток, гладиатрисс (преимущественно тех, кто себя называл гетерами) и сексуарок, соответственно из трех стадий предшествующего этапа: «театра», «цирка» и «стадиона». К тому же теперь все адепты стали делиться на два как бы ранга или, как жрецы говорят, «достоинства»: на «фециалов» и «гирпинов» – так их нарек Юл Антоний. В разряд «фециалов» и «фециалок» вошли те, которых мы знаем по именам. А прочие, те, имена которых Вардий мне не сообщал: всадники, сенаторы, щеголи, артистки, гладиатриссы и сексуарки – стали «гирпинами» и «гирпинками». Разница была в том, что «фециалы» могли в любой момент присоединиться к Юлу и к Юлии, а «гирпины» – только по приглашению. Например, все адепты участвовали на всенародных Эквириях в Городе, толпясь возле Юлии и Юла и наблюдая за конными состязаниями; но когда вечером, на вилле у Гракха, при свете многочисленных факелов и фонарей фаллической формы устроили скачки для женщин и Юлия появилась на белом коне совсем без одежды, даже без опояски, но в смоковном венке, увешанная ожерельями, бусами, браслетами из своих драгоценностей, с распущенными рыжими волосами, – на этот, с позволения сказать, обряд «гирпины» не были приглашены – только «фециалы» и «фециалки».

И то же произошло на следующий день, в мартовские календы, на Матроналиях: в загородной бане Луция Авдасия собрались только «высшие достоинства». Мужчин зазывали к себе и в себя Виргиния и Лелия. Помпония Карвилия тоже себя предлагала, но на нее никто не позарился. А Полла, Эгнация, Аргория и Домиция пока еще не решались у всех на глазах деятельно поклоняться Мутуну.

На празднике Омовения Венеры, как мне сообщил Гней Эдий, «мутуниева» стадия завершилась.

XVI. Начались «Тутунии», которые продолжались почти весь март и половину апреля.

Идеологию – а правильнее сказать, теологию — этой стадии было поручено излагать Корнелию Сципиону. По его рассказам, Мутун был не единственным главным помощником древнего Сатурна. У Мутуна была сестра, которая, как в те давние времена водилось, была одновременно и женой ему. Звали эту божественную сестру-жену Мутуна Тутун, однако Сципион именовал ее «Тутуна», ибо, дескать, так благозвучнее на латыни. Имя ее на языке наших далеких предков означало «женский детородный орган». Изображений не было – поклонялись узкой двери, украшенной ветками смоковницы.

Тутуна эта как бы дополняла или довершала все дела, начатые ее мужем-братом Мутуном: если Мутун охранял дома снаружи, то Тутуна прибирала их внутри; Мутун, как мы помним, покровительствовал севу, Тутуна, стало быть, распоряжалась жатвой; Мутун размножал животных и растения – Тутуна их выкармливала; Мутун начинал войну – Тутуна ее оканчивала победой, ну и так далее. «Я, Тутуна, уничтожаю печали и тревоги войн. Я несу процветание и правосудие!» – так якобы пелось в ее главном и самом древнем гимне.

Такой была великая богиня Тутуна в золотом веке Сатурна. Но… как знает каждый школьник, века сменялись.

Сначала, по словам Сципиона, «откуда-то с севера» на древнюю римскую землю пожаловали Юпитер, Юнона и Минерва. Они свергли Сатурна и, захватив верховную власть, учредили серебряный век. Мутуна и Тутуну они, однако, не прогнали, подчинили себе и охотно пользовались их услугами, лишив их, правда, некоторых владений, сменив им сакральные изображения и поменяв имена. Мутун стал называться Янусом и изображаться в виде двуликого мужчины. Тутуну же переименовали в Добрую богиню и начали ей поклоняться в виде женщины со множеством грудей и невероятно широкими бедрами. Юнона отобрала у нее управление свадьбами, Минерва – учреждение мира, а все остальные ее права-обязанности ей оставили. Им также пришлось переселиться: Мутуну, теперь Янусу, – на Квиринал, Тутуне – на Виминал, так как Палатин, Капитолий и Авентин заняли новопришедшие боги.

Спустя много веков из Трои прибыл Эней. А вместе с ним, – разглагольствовал Сципион, – развратная греческая Афродита. В Трое она так низко пала, что блудовала со смертным Анхизом, мелким азиатским царьком, прижила с ним ребенка, и с этим ублюдком бежала от позора в Италию, по дороге сменив себе имя на Венеру. Как будто, если имя поменяешь, от позора очистишься и от пороков своих избавишься! Естественно, не очистилась, а лишь сильнее погрязла в разврате: соблазнила царственного Юпитера, тайно родила от него злобного Градива. И вот, когда эта Венера появилась на римских холмах, серебряный век выродился в век медный… Понятное дело, чистую и добродетельную Тутуну лживая и завистливая Венера не могла терпеть рядом с собой. Она ее выгнала с Виминала на Пинций – из холмов самый дальний – и вместо храма велела жить в бане, отняв заодно и имя. «Никто, кроме меня, прекрасной Венеры, не смеет называться Доброй богиней! Будешь отныне Фортуной мужчин, и в мужских банях тебе будут поклоняться плебейки» – так объявила Венера, и Юпитер не мог возразить той, с которой продолжал греховодить. Еще безжалостнее поступили с Мутуном: его вовсе прогнали с холмов в окрестные горы и обозвали Либером – он, дескать, очень похож на греческого Диониса, без роду, без племени, вечно пьяного – ну, вот и носись по горам со своими менадами, а в город не смей появляться!

Еще через несколько веков, витийствовал Сципион, век медный превратился в железный. Похотливая Венера так сильно погрязла в разврате, что совокупилась со своим собственным сыном Градивом. От кровосмешения на свет родились два близнеца, Ромул и Рем. Ромул убил брата, отца своего Градива стал называть Марсом и, матери в угоду, Фортуну мужчин, некогда Тутуну, изгнал даже с Пинция, на север, к этрускам и галлам – пусть варвары ей поклоняются в ночной темноте, на развилках дорог, обзывая ее Тривией или Диктинной; из медного века пришла к нам в железный, ну так пусть ее медью и славят!

Это свое богохульство Сципион завершал рассказом о том, что ныне еще один век наступил. Названия он ему не давал. Но говорил, что царствует в нем бог иноземный, настолько чужой и чуждый, что даже латинское имя побрезговал принять и именуется так, как назывался в своей варварской Азии – Аполлон! Из всех пришлых богов этот бог самый коварный. Строит из себя красавца, а на самом деле – сущий волчара. С виду чистый и светлый, но загляни к нему в душу – пороки и страсти там копошатся, как мыши в грязном и темном подвале.

Так святотатствовал и проповедовал Корнелий Сципион. Юл Антоний грозно хмурился и согласно кивал головой. А Руф Сальвидиен, фламин Аполлона, Гай Цезий, салий и «Марса слуга», неужто не возражали?!

Ничуть. Они якобы восстанавливали древний культ богини Тутуны.

Не вдаваясь в подробности, которыми щедро осыпал меня мой рассказчик, Эдий Вардий, кратко опишу лишь несколько, с позволения сказать, «обрядов».

XVII. Через день после мартовских ид в Риме празднуют Либералии. Достигшие совершеннолетия юноши в этот день в присутствии родителей и званых гостей надевают «белую тогу мужчины», в храме приносят жертву и служат молебны, шествуют на Форум, дабы «предстать перед народом и государством»… Так вот, двух или трех таких юношей удалось, по выражению Вардия, «отловить» Юлиным адептам, причем все трое были девственниками, – их специально таких разыскали, чистых и непорочных. В полночь их доставили в один из городских домов Луция Авдасия и под пение гимнов Тутуне – эти гимны тогда впервые услышали, ибо до этого песенно и стихотворно славили только божественного ее сожителя Мутуна, – под гимны, говорю, при скоплении всех «фециалов» и при частичном присутствии «гирпинов», всех парадно одетых, этих трех юношей стали лишать невинности, по очереди: сначала первого, затем второго, потом третьего. Этим безобразием руководили Цезий и Сальвидиен, исполняли его сексуарка и гладиатрисса. Если раньше, как ты помнишь, все воздерживались от вина, то теперь винопитие не просто разрешили – его предписали: каждый мужчина должен был выпить не менее трех слабо-разбавленных киафов крепкого фалернского вина с какими-то примесями, от которых, по образному выражению Вардия, «страсти вспыхивали, искрили и даже потрескивали». Но «погасить огонь» не давали, ни в будни, ни на праздниках, – тогда один за другим справлялись Квинкватрии, День крови, Атиссии, Миртовая Венера, радостные и фривольные весенние праздники.

Все это намеренно делалось, дабы подготовить мужчин-адептов к кануну апрельских нон, к празднику Мегалезий.

Праздник этот, на всякий случай напомним, посвящен Великой Матери. Он и в Риме выглядит несколько по-азиатски. А Цезий и Карнулкул – теперь они верховодили – превратили его в сущее бешенство. Мегалезийские игры устроили на подгородной вилле Юла Антония; супруги Юла, Марцеллы Младшей, на вилле, разумеется, не было, она в Риме осталась. Ну и – с утра обильное возлияние, но теперь не фалернским, а еще более крепким иберийским вином, с какими-то горько-душистыми травами, от которых, как Вардий сказал, голова кувырком, а ноги сами танцуют. К полудню прибыли жрецы Кибелы – только мужчины, ни одной женщины – с растрепанными длинными прядями волос, босоногие, во фригийских тиарах, с безумными взглядами – будто их специально так подбирали, чтобы не было их безумнее. Заныли флейты, закричали дудки, загудели тимпаны, загремели кимвалы. Адепты высыпали из трапезной в сад, образовали шумную процессию, которая двинулась за жрецами Матери Богов. Те сначала все согласно дудели, бренчали, стучали, затем лишь головные продолжали свистеть и бряцать, а прочие, побросав берекинтские флейты и беллоновы бубны, достали кто нож, кто топорик, кто плетку с костяшками и этими орудиями стали терзать свое тело: резать, царапать, колоть и хлестать. Они к таким маленьким мукам привыкли, они на них зарабатывают. Но эти, которых Цезий с Карнулкулом наняли, как-то особенно яростно и вдохновенно над собой свирепствовали. Юлины адепты, и без того оживленные, еще сильнее возбудились от свиста плетей, от рокота барабанов, визга флейт, от вида и запаха крови. Некоторые молодые адепты – их, надо сказать, особенно щедро напаивали – стали выхватывать у жрецов их орудия и себя стегать и царапать. Один из Гракховых щеголей так разошелся, что, распустив тогу и разорвав на себе тунику, с криком «Не так! Вот так надо делать! Вот так искупают вину!» – берекинтским ножом полоснул себя по промежности… Похоже, он начитался сказаний об Аттисе, видно, совсем обезумел от трав и вина и, наверное, не рассчитал силы удара и остроты кинжала. Нет, уд он себе не отсек, но весьма его повредил. И, глянув на то, что с собой сотворил, потерял сознание и рухнул на землю. В то же мгновение рядом со щеголем оказалась Помпония Карвилия – помнишь, уродка-аристократка? – и, встав перед ним на колени, принялась целовать его обнаженное тело, слизывая кровь с раны. Гракх ее отогнал – чтобы быть точным: оттащил за волосы, так невменяемо она безумствовала, – поднял юношу на руки и побежал с ним в сторону виллы. Сам Семпроний остановил кровь – он многое умел в жизни – или призвал на помощь врача, об этом мне Вардий не упомянул. Но подчеркнул: почти никто в берекинтствующей, виноват, в тутунствующей процессии на несчастного юношу внимания не обратил – продолжали петь, вопить, резать себя и стегать, двигаясь вокруг виллы Антония.

Юл шел впереди, таща за собой открытую двухколесную повозку, на которой, скрестив на груди руки, восседала Юлия. Оба были в длинных черных одеждах. Юлия выглядела так, как несколько лет до этого Феникс описал Медею в своей трагедии:

Горят багрянцем щеки,

Но краску гонит бледность;

Цвет по лицу блуждает,

Сменяясь поминутно.

…Два красных пятна на лице, которые то появлялись, то исчезали, и когда появлялись, особенно ярко сверкали ее глаза, «изумрудно-холодные, слепо-всевидящие». Такое определение дал Юлиным глазам Гней Эдий.

На апрельских Цереалиях никто из адептов в городских торжествах не участвовал – все удалились в предгорья, где из веток принялись строить хижины и шалаши.

XVIII. Началась заключительная стадия последнего этапа разжигания пожара – «Мутунотутунии», как окрестил ее Гней Эдий Вардий.

С Цереалий до Палилий, с апрельских ид до шестнадцатого дня до майских календ, пока строили шалаши и хижины, рыли глубокую яму и сооружали над ней широкий деревянный помост – все было велено делать собственными руками, ни рабами, ни наемными слугами не пользовались, – после работы, за вечерней трапезой, слушали Корнелия Сципиона, который, словно бродячий учитель, переходил от костра к костру и наставлял-разглагольствовал.

Великий Август, вещал Сципион, призывает римлян вернуться к славной и праведной жизни наших любимых предков.

Что для этого требуется? Прежде всего, надобно прекратить лицемерить перед другими и лгать самому себе, войну называя миром, произвол – справедливостью, излишества – благосостоянием, стяжательство – трудолюбием, неравенство – государственным устройством, блуд – браком. Надо подлинными именами назвать вещи. И в первую голову надо понять, что добродетель к нам никогда не вернется, ежели ее движущую силу, первооснову гражданского общества – семью – мы по-прежнему будем создавать, нарушая священные обычаи предков и пренебрегая исконно-римскими богами. Почему едва не погубили Отечество гражданские войны, кровопролитные и богомерзкие? Да потому, что своим вероломным предательством мы оскорбили великого Мутуна, мы в слепоте своей предпочли ему пришлого Марса, отца Ромула-братоубийцы, в честь которого переименовали наш город. Почему мы погрязли в разврате? Не потому ли, что теперь поклоняемся не нашей древней Тутуне, богине естественной и нелицемерной любви, а гречанке, богине-шлюхе, лживой Венере, которая ежедневно, ежечасно с Марсом, богом ненависти и раздоров, наставляет рога своему мужу-труженику, терпеливому и усердному богу Вулкану? Нам этого предательства не простят наши предки, маны и лары, и давно уже перестали прощать, судя по тем бедствиям, которые на нас обрушились и до Юлия Цезаря, и при нем, и после него.

Когда мы это поймем, продолжал измышлять Сципион, мы ужаснемся и устыдимся. И от ужаса прозреем, а стыдом своим начнем очищаться. Мы отречемся от чужеземных лживых богов, Марса, Венеры и Аполлона. Обратив свои виноватые взоры к Мутуну и Тутуне, мы выведем их из мрака ночи на свет дня. Они нас в ответ осветят, вернут нам правдивость, добродетельную естественность, счастье и покой, невозмутимую мудрость и справедливое величие. Поклоняясь нашим исконным богам, мы вернем на землю древнейшего Сатурна и вместе с ним Золотой век, век первозданной любви, равенства и братства всех сословий и состояний. Тогда каждый день будет праздником и весь год – Сатурналиями.

Так ораторствовал Сципион. И адепты ему покорно внимали: почти все – со вниманием, многие – с интересом. А некоторые, особенно молодые, когда Сципион умолкал, нетерпеливо выкрикивали: «Ну когда же?! Когда, наконец, начнем поклоняться?! Мы на этой проклятой диете уже целый месяц!»

«Сначала надо очиститься от лицемерной любви, – глубокомысленно изрекал Сципион и таинственно прибавлял: – Скоро наступят Палилии…….

XIX. Палилии наконец наступили. И вот что на них учинили: на деревянном помосте одного за другим принесли в жертву трех быков; первого – Мутуну, второго – Тутуне, а третьего – двум этим богам одновременно. Закладывали соответственно жрец Аполлона Руф Сальвидиен, салий Гай Цезий и Ренит, Осирисов раб. Им прислуживали – подавали жертвенные орудия, удерживали быков – четверо «разноцветных». Гимны для жертвоприношений сочинили Понтик и Федр. Солировали при их исполнении: при первом жертвоприношении – Пилад, при втором – Стефанион, при третьем – Гилас своим чарующим голосом. Резали животных таким образом, чтобы кровь как можно дольше лилась и сочилась из раны. Через щели в помосте кровь капала в яму, и в те места, куда она истекала, по очереди ставились «фециалы» и «фециалки», кровью этой окропляя себе голову, руки и грудь. Всем еще до обряда арвалец Карнулкул объявил, что резать будут, дескать, потомков того самого быка, которого Мать Земля создала в отместку Юпитеру, изгнавшему Сатурна; хотя великан Бриарей быка сокрушил, но тот перед смертью успел порезвиться и оставил потомство.

Юлия в длинных белых одеждах и с золотым венком на голове – не лавровым, а смоковным – Юлия, рассказывал Вардий, уже не на телеге, а на позолоченной колеснице кружила вокруг помоста, на котором убивали быков. А Юл Антоний в жреческой тоге-претексте управлял конями. Похоже, изображали: Юлия – богиню Тутуну, а Юл – фламина ее. Два красных пятна теперь уже не выступали на Юлином лице – лицо было под стать ее одеянию: белым, словно гипсовым, как посмертная маска, и на этой белой нежити особенно ярко выделялись «пронизывающе-зеленые, сверкающе-стеклянные глаза»; Вардий утверждал, что Юлия с помощью притирок и капель наверняка что-то сделала со своим лицом и со своими глазами, потому как сами по себе не могут глаза так истуканно блестеть, а лицо быть таким мертвенно-бледным.

«Гирпины» и «гирпинки» в кровавом окроплении не участвовали. Но, возлежа на траве, издали наблюдали за обрядом. А когда всех быков умертвили и всех перворазрядных, как греки говорят, «причастили мистериям», настала и их очередь, второразрядных: сначала их заставили, парами, мужчина с женщиной, взявшись за руки, прыгать через костры, а после «причащаться» у Сальвидиена, Цезия и Ренита: они тоже парами подходили к одному из жрецов, и тот возливал на них коровье молоко, которое велено было слизывать друг у друга… нет, только с волос и со щек, и ни в коем случае не целоваться!

Воздержание продолжалось. На вечерней трапезе вина не пили. Первостепенным, среди прочих закусок, подали жареные бычьи яйца, второстепенным – вареные коровьи языки. По окончании пиршества мужчины удалились в свои шалаши, женщины – в свои отдельные хижины. Юл и Юлия ночевали в центре праздничного лагеря, но тоже по отдельности – каждый в своем сооружении из дерна, веток и листьев.

Вакханалия, вернее, мутунотутуния, была разрешена и состоялась на Виналиях, на девятый день до майских календ. С утра напившись вина, головы украсив венками из мирта и мяты, адепты устремились на гору, возвышавшуюся над поляной, и там, срывая друг с друга одежды, предались любви – голодной, неразборчивой, ненасытной, тем более плотоядной, что делалось это не в укромных местах, не по одиночке, а свально, всем пьяным скопом, на всеобщем возбуждающем обозрении… Гней Эдий мне достаточно подробно описывал, кто с кем и как сочетался; как на самой вершине горы, на плоском широком камне, устланном александрийским ковром – Вардий несколько раз подчеркнул, что ковер был именно александрийским, – на этом-де камне, со всех сторон окруженная совокупляющимися парами, Юлия отдалась Юлу, то есть богиня Тутуна сопряглась со своим жрецом, ставшим «на это священное время» богом Мутуном… Я эти его описания, с твоего позволения, опущу…

В горах целый день отбезумствовав, ушли из предгорий и спустились на подгородную виллу Тиберия. На территорию виллы никто не вступил, даже Юлия, которой эта вилла принадлежала по праву законной супруги. Нет, велено было адептам из тростника и соломы строить для Юлии дом, точно напротив главного входа на виллу: дескать, так вот и жили в благословенную эпоху, во времена Сатурна, в Золотом веке. Дом этот соорудили за один день и нарекли «дворцом», так как в нем поселилась Юлия-богиня со жрецом своим Юлом, а все остальные разместились в простеньких шалашах, теперь уже не раздельно мужчины и женщины, а теми парами, которые составились в горах, на Виналиях.

Так жили несколько дней.

Отпраздновали Флоралии, встречая Богиню Цветов так, как ее встречают и чествуют в Городе. Было, однако, три отличия: во-первых, богиню именовали не Флорой, а Тутуной; во-вторых, всплески танцев почти всегда оканчивались откровенными любовными игрищами. В-третьих – вовсе неслыханное! По всему периметру лагеря были установлены статуи Августа, мраморные, бронзовые и гипсовые, и пары, предаваясь любви, под ними располагались – так им было предписано Сальвидиеном и Цезием, а Сципионом Корнелием заранее объяснено, что Август-де – прямой потомок Сатурна, и, стало быть, ему надо молиться перед соитием, а после благодарить за восторг, за спасительный мир на земле, за благодатный возврат к святоотеческим нравам.

Так они отмечали Флоралии.

А на следующий день приступили к тому, что Юл Антоний назвал «возрождением Легиона Любви». «Легатом Любви» Юл объявил себя. «Фециалы» были назначены «любовными префектами». Им в подчинение были выделены по два, по три «гирпина», получивших звание «любовных центурионов». А кто «легионеры» у этих начальников? Юл объяснил: надо сформировать третий круг, набрать «камиллов», вербуя всех желающих, без разбора сословий. Из них к началу мая составится «Легион Любви». И этот Легион, под божественным покровительством Мутуна и Тутуны, позволю себе процитировать: «…двинется с холмов на равнину, из добродетельной деревни в порочный город, истребляя лицемерие, устраняя несправедливость и учреждая блаженные времена Сатурна, помогая великому Августу осуществить его радостную и прекрасную мечту!»

XX. – Ты понял? – тихо спросил меня Эдий Вардий, прерывая рассказ о «мистериях». – Ты понятливый юноша. Должен был догадаться… Так понял или не понял? Все понял или не все?

Я замешкался с ответом, соображая, что именно мой собеседник вкладывал в понятие «все». Но Вардий тут же пришел мне на помощь:

– Правильно, – так же тихо и теперь уже грустно произнес Гней Эдий. – Острие атаки было направлено как раз против тех богов, которых Август особенно чтил и культ которых стремился сделать центральным. От Венеры вел свой род божественный Юлий и, стало быть, Август, его законный наследник и преемник. И эта их божественная прародительница теперь объявлялась чужестранной захватчицей, потаскухой, родившей от собственного сына, Марса-Градива… да, божественного Ромула, основателя нашего великого Города!.. Марс, которому Август долгие годы отстраивал новый форум и сооружал, пожалуй, величайший из римских храмов, – он, грозный и справедливый Марс Мститель, святотатственно именовался завистливым, злобным, кровавым. А солнечный Аполлон, даровавший Риму и миру великую Актийскую победу над египетскими демонами, над азиатскими силами мрака и хаоса, объявлялся самым коварным и лживым, волчьим, мышиным… О том, как чернили Энея и Ромула, величайших наших героев, ты слышал. Но обратил ли внимание на то, что им обоим противопоставлялся Геркулес, якобы прародитель Марка Антония и, стало быть, Юла?

– Обратил, – сказал я.

– А на то, что чем дальше, тем больше Юл и Юлия разыгрывали из себя Антония и Клеопатру… Все эти золоченые троны, александрийские ковры, мидийские тиары… Это ты тоже заметил?

– Заметил, – сказал я.

– Все было заранее продумано и рассчитано, – понизив голос, продолжал Гней Эдий. – Обслуживать заново сочиненный культ Мутуна и Тутуны и заодно глумиться над верховными богами были приглашены Руф Сальвидиен и Гай Цезий, заметь себе, фламин Аполлона и «Марсов слуга». Далее: в «Легион Любви» были включены представители почти всех римских сословий: от аристократов высшей пробы до рабынь-заработчиц, от сенаторов до гладиаторов, от всадников до актеров; при этом особая ставка делалась на женщин и юношей, падких на возбуждение чувств, ни в чем не знающих меры, готовых на различные крайности. Более того: привлекали не только развратными действиями – участвовавшую в оргиях чернь одаривали одеждами, украшениями и деньгами, так что, если бы успели, то в самом скором времени могли бы составить из этого сброда действительно легион. И в довершение: этот мерзкий разврат, этот бунт против отеческих нравов и порядков – все это с определенного момента творилось якобы от имени Августа, перед лицом его священных изображений, с участием его родной дочери!.. Какое бесчинство!

Вардий теперь чуть ли не с ненавистью смотрел на меня, будто во всех этих безобразиях я был главным зачинщиком.

Мне стало не по себе. И я попытался спросить:

– А как же…

– Да очень просто! – в гневе не дал мне спросить Вардий, вскакивая из-за стола и сжимая перед собой кулаки. – Он нащупал наконец наиболее уязвимое место, открытую почти рану, и эту рану, как умелый палач-изувер, стал расширять, растравлять… Юлия – самый болезненный нарыв, самая страшная язва! С помощью Юлии он весь Рим надеялся заразить… Что тут может быть непонятного?!

– Я не об Антонии. Я хотел спросить…

Но Вардий снова меня гневно перебил:

– Да что тут спрашивать?! Она к этому времени была уже совсем безумной. Она, похоже, не отдавала себе отчета в том, что она с собой делает.

Гней Эдий замолчал. И я в третий раз попытался.

– Как Август допустил? Неужели ему не докладывали? Ведь столько людей участвовало… Вот о чем я хотел спросить, – сказал я.

Едва я это произнес, Вардий, как это с ним часто случалось, мгновенно поменял свое душевное состояние: лицо перестало гневаться, кулаки разжались. Гней Эдий опустился на стул и забормотал:

XXI. – Докладывали, конечно, докладывали… Не могли не докладывать…

Пробормотав это, Вардий с упреком на меня глянул и добавил:

– Легко тебе спрашивать! А ты поставь себя на место людей, которые знали и должны были доложить. Но… Попробуй доложить человеку, по всему миру утверждающему и учреждающему справедливость и добродетель, что его собственная дочь, плоть от плоти и кровь от крови… Немногие на это могли решиться… Сей Страбон, префект Города, первым попробовал доложить, когда после первых Сатурналий произошли ночные потасовки между Юлиными адептами и хозяевами домов. Но Август спросил его: «Ты не помнишь, кто из нас двоих должен следить за порядком в городе?» И улыбнулся Страбону той самой своей улыбкой, от которой, как рассказывали, становилось стыдно, что ты появился на свет – он ей редко пользовался, но действие она оказывала почти парализующее… Это во-первых.

Во-вторых, – после небольшой паузы продолжал Гней Эдий и теперь смотрел на меня уже не с упреком, а с обидой, – во-вторых, я ведь говорил тебе: до поры до времени они все делали достаточно скрытно. Ну да, загуляли после первых Сатурналий. Но они ведь не первые и не последние – до январских календ многие в Риме не могут остановиться, гуляют и колобродят; время такое… веселое!.. Потом, когда начались «зрелища», напомню: и «театр», и «цирк» находились не в Городе, а за чертой померил, «стадион» – вообще на частной вилле… Нет, слухи, конечно, ходили, не могли не ходить.

Гней Эдий уже с осуждением на меня глянул и продолжал:

– После «битвы гладиатрисс» Сей Страбон пригласил к себе на обед Фабия Максима и Пизона Старшего и, выгнав слуг, поставил вопрос: надо ли докладывать и кто доложит? Пизон сказал, что его эти происшествия не касаются, он занят исключительно военными делами. Фабий сказал: обязательно надо доложить, но он на себя этот доклад не возьмет. «Дело было не в Городе. На меня тоже не рассчитывайте», – предупредил Сей Страбон, городской префект. А выход из тупика нашел мудрый Фабий: «Я обо всем расскажу Ливии. Пусть она примет решение». Не сомневаюсь, что рассказал.

Но Ливия, эта благороднейшая женщина, любящая супруга, чуткая и нежная душа, она ни словом не обмолвилась Августу, оберегая его покой.

Когда начались «мистерии» и до Августа не из ближайшего круга, а из разных источников, словно волны, стали докатываться тревожные слухи, Ливия всеми силами, как говорят поэты, «защищала от сквозняков», «прикрывала одеялом», «подстилала ковер».

Во время «мутуний», хотя Август не заговаривал с ней о Юлии, Ливия несколько раз принималась рассуждать о природе людской зависти: дескать, чем выше поднимается человек, чем больше у него заслуженной славы, тем сильнее ему завидуют не только соперники, но и те, кого он считает своими друзьями, и эти подлые завистники прибегают к единственному оружию, которое у них остается – клевете на его близких, ибо сам он уже недосягаем для мирской грязи, а родных его и любимых можно оклеветать, очернить, унизить в его глазах… Однажды, без всякого внешнего повода, словно отвечая на свои мысли, ее мучающие, когда Август зашел поцеловать жену перед уходом в сенат, Ливия за рукоделием, разглядывая запутавшуюся в руках ее нить, тихо произнесла: «Когда женщина несчастна, когда ее бросил муж, когда со всех сторон на нее сыплются несправедливые обвинения, где ей искать утешения, как не в религии?» Август внимательно оглядел супругу и спросил: «Что ты хочешь сказать? Может быть, я не понял». – «Я хочу сказать, что у всех людей разные боги. Особенно у женщины… Очень важно найти именно того бога, который тебя услышит и придет на помощь», – ответила Ливия, не поднимая глаз на Августа. «Я понял. Спасибо тебе», – сказал Август и поцеловал Ливию.

В разгар «тутуний», когда Август зашел к жене, держа в руках восковую дощечку, Ливия эту дощечку у него отобрала, усадила в кресло, сама села на скамеечку возле его ног, взяла за руки и, снизу вверх заглядывая мужу в глаза, заговорила, с одной стороны как бы оправдываясь, а с другой – чуть ли не осуждая: «Мы оба перед ней виноваты, перед нашей дочерью. Мне не удалось воспитать для нее достойного мужа. Ты же… Сначала, не разглядев, что они не подходят друг другу и никогда не будут счастливы вместе, ты сделал их мужем и женой. А затем позволил ему уехать на Родос, полагая, что так будет лучше для обоих, а на самом деле и того и другого сделав еще более несчастными». …Нашей дочерью — до этого Ливия никогда так Юлию не называла. Август, пока она говорила, смотрел на жену не просто с удивлением, а с удивленной благодарностью. Потом осторожно отобрал у жены свою восковую дощечку, обнял Ливию, долго держал в объятиях и вышел из комнаты, ничего из заготовленного не сказав и не спросив.

Когда уже вовсю полыхали «мутунотутунии», когда возле виллы Тиберия Юл и Юлия приступили к созданию «Легиона Любви», Август, сидя за завтраком – они на старинный манер ели сидя, а не возлежа, – Август, обсуждая с женой предстоящие Марсовы игры, вдруг велел слугам удалиться, резким движением отодвинул от себя блюдо с сыром и финиками и, ранено – я настаиваю на этом слове – ранено глядя на Ливию, процедил: «Слушай, а тебе-то вообще известно…» – Ливия не дала ему договорить. Она взяла мужа за руку и ласково произнесла: «Мне все известно. Лучше, чем тебе». Август не то чтобы выдернул, но с плохо скрываемым раздражением высвободил свою руку и сказал: «Может быть, ты со мной поделишься?» Ливия снова взяла его за руку, на этот раз крепко, чтобы он не смог ее отнять, и сказала, пристально глядя в глаза мужу: «Они у меня все под присмотром. От Юла Антония до последней девки. У меня везде свои люди. Они мне о каждом шаге доносят… Зачем тебе перед великими событиями, которые нам предстоят, отвлекаться на какую-то ерунду? Я сама разберусь. К Марсовым играм все их забавы прекратятся». – «Но мне докладывают…» – попытался вновь освободить руку и возразить Август. «Слишком много развелось докладчиков! – вдруг гневно воскликнула Ливия и оттолкнула мужнину руку, так что та чуть не угодила в плошку с медом, которым мазали хлеб. – Они бы лучше за собой следили! За своими женами и любовницами! За своими детишками!»

XXII. Эдий Вардий встал из-за стола и почти вышел из шатра, но вернулся и радостно объявил:

– Ливия действительно знала о каждом нашем движении. Помимо Виргинии и Лелии, ее осведомителями были такие близкие к Юлии люди, как Полла Аргентария и Секст Помпей. Ты помнишь, за несколько лет до этого она прогнала их от себя? Так вот, она это специально сделала, чтобы среди Юлиных адептов к ним утвердилось доверие… Наверное, были еще люди, о которых я до сих пор не догадываюсь.

Гней Эдий вновь сделал попытку уйти и снова вернулся.

– Что ты так на меня смотришь? – почти злобно спросил он. – У меня не было выхода. Я должен был находиться в этой мерзкой компании, должен был любой ценой оказаться как можно ближе к Юлу и к Юлии. Чтобы быть в курсе событий. Чтобы в критический момент защитить Феникса… Они ведь не только на каждом углу декламировали его стихи. Они ему приписали гимны Мутуну и Тутуне!.. Слава великим богам, я многое заранее предвидел! Я предчувствовал, что удар последует неожиданно и нам не дадут времени к нему подготовиться. Поэтому, не обращая внимания на протесты Феникса, на его нарастающую брезгливость ко мне, я все ему насильно рассказывал, я заставлял его слушать о Юлиных похождениях, в которых сам был непосредственным участником… Я жертвовал собой в глазах моего любимого друга! Но, не сделай я этого, он бы погиб. Уже тогда!..

Тут Вардий вышел из нашего шатра и направился к тем работникам, которые разрыхляли почву под виноградными лозами.

Амория 6

Пожар

Вернувшись, продолжил рассказывать.

Но этот его рассказ я постараюсь сделать как можно более кратким. Ведь столько теперь у нас понаписано об этом великом и злосчастном годе – тринадцатом консульстве божественного Августа. И почти у каждого историка собственная версия. Ты сам, милый мой Луций, насколько мне известно, оставил заметки. Я их, к сожалению, не читал, но знаю, что в них ты тоже попытался объяснить происшедшее.

А вот что мне Вардий рассказывал, очевидец и непосредственный участник событий:

I. В четвертый день перед майскими идами состоялось тридцать лет назад обещанное и с тех пор с нетерпением ожидаемое освящение храма Марса Мстителя. И храм и новый форум, на котором он разместился, тогда еще не были достроены до конца. Но Август не утерпел и открыл Марсов храм солнечным утром Марсова праздника, освятил всем сенатом, можно сказать, всем Римом, ибо несметные толпища запрудили центр Города: все наши три форума и их непосредственные окрестности; толпились в Велабре, глазели с восточного склона Капитолия и с южного спуска Виминала. Было объявлено, что отныне именно в этом храме, а не на Капитолии, сенат будет принимать решения об объявлении войны и об учреждении мира, отсюда отправятся в провинции проконсулы и легаты, сюда во время триумфов будут приносить украшения победоносные полководцы.

Величие храма, его архитектурное великолепие и совершенство не стану тебе, Луций, описывать – ты сам его сотни раз видел. Однако вспомню стихи:

Смотрит воинственный бог на фронтон высокого зданья

И одобряет, что высь непобедимым дана.

Смотрит на вход, где висит оружие разного рода

Из отдаленных земель, римским покорных сынам;

Видит праотцев ряд Юловой славной семьи,

Видит и Ромула он, отягченного царским доспехом,

И описания всех подвигов славных мужей.

…Вардий мне несколько раз эти стихи продекламировал, обращая внимание, что все предки Августа тут были почтены славой и представлены изображениями, что Ромул красовался в царских доспехах. И когда храм освящали, утверждал Гней Эдий, воистину у каждого присутствовавшего было такое ощущение, что сам неустрашимый Градив, непобедимый Маврос, всеоружный Мститель, великий Марс взирает с небес на свое новое жилище, вспоминает божественного Юлия, благодарит его великого сына и продолжателя Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа и гордится великим римским народом!

В цирке справляйте теперь эти Марсовы игры, квириты!

Сцена театров мала мощному богу служить!

…И точно: по окончании церемонии освящения и по завершении молебнов, одновременно вознесенных в новом храме, в храме Юлия Цезаря, в храме Юпитера Гремящего на Капитолии, в храме Юпитера Победоносного на Палатине, в храме Юпитера Освободителя на Авентине, в храме Венеры на Целии и в храме Юноны на Эсквилине, народ повалил смотреть гладиаторские бои в цирки, а затем устремился на правый берег Тибра, где на искусственном озере состоялось грандиозное морское сражение, в котором участвовали множество различных судов и без малого три тысячи человек – пол-легиона!

На следующий день, третий перед майскими идами, в только что освященном храме Марса Мстителя состоялось первое в его истории заседание сената. И на этом заседании… Нет, давай по порядку.

Накануне Марсовых игр Август, готовясь к торжествам, собираясь с силами и с мыслями, пребывал в Анции. И в полдень к нему явилось посольство римских плебеев, которое, добившись приема, как говорится, «поднесло ему имя Отца Отечества», то есть попросило принять на себя этот высший из титулов. Август поблагодарил послов и решительно отказал им в их просьбе.

Но от него не отстали. На следующий день в Риме, после освящения Мстителя, когда принцепс входил в цирк, его восторженно приветствовала огромная толпа в лавровых венках. Август их вновь поблагодарил и вновь отказался, но уже не так решительно.

И вот на заседании сената, на третий день, Марк Валерий Мессала Корвин просит слова, встает и говорит: «Да сопутствуют счастье и удача тебе и дому твоему, Цезарь Август! Такими словами молимся мы о вековечном благоденствии и ликовании всего государства. Ныне же сенат в согласии с римским народом поздравляет тебя Отцом Отечества». А Цезарь Август, пока Мессала говорит, растерянно качает головой; потом, когда Корвин умолкает, закрывает лицо руками; а когда вновь открывает лицо и видит, что все сенаторы встали и ему рукоплещут, всех призывает к молчанию и со слезами на глазах произносит срывающимся от волнения голосом: «Достигнув исполнения моих желаний, о чем еще я могу молить бессмертных богов, отцы сенаторы, как не о том, чтобы это ваше единодушие сопровождало меня до скончания жизни!»… На всякий случай напомню тебе, мой далекий товарищ, что эти слова Мессалы и Августа все историки цитируют одинаково. Стало быть, все так было в точности сказано.

Воистину: великое счастье, когда тебя сопровождает всенародное единодушие! Прекрасное торжество, когда твои желания исполнены!

II. А на следующее утро, в канун майских ид, по Городу поползли слухи. Якобы поздней ночью, когда утомленные играми и чествованиями Отца Отечества – Цезаря Августа ведь не только в сенате почтили, но стоило ему выйти из храма Марса Мстителя, как его окружила толпа, образованная из всех цензов и сословий, которая не дала принцепсу вернуться в свою резиденцию, а повлекла его сначала на молебен в храм Юлия Цезаря, а затем в театр Марцелла на представление в его честь, составленное из многочисленных поэтических славословий, ранее сочиненных Вергилием, Горацием, Барием и другими поэтами; – так вот, когда римляне отшумели, отпраздновали и, разбредясь по домам, улеглись спать, в Город между вторым и третьим рожком с трех сторон – по Фламиниевой, Яникульской и Остийской дорогам – одновременно вступили три большие группы людей, чуть ли не центурии по численности. Стражники их безропотно пропустили, так как во главе скопищ стояли известные и крайне влиятельные граждане – сенаторы и один консуляр. Чинно и спокойно миновав ворота, люди эти, празднично одетые, двинулись к Тиберинскому острову и, там сойдясь, словно обезумели: мужчины раскачивались всем телом и выкрикивали какие-то странные стихи и дикие пророчества, а женщины, сорвав с себя верхнюю одежду, распустив по плечам волосы, устремились к реке, окунали в воду пылающие факелы, которые, будучи начинены горючей серой с известью, вспыхивали и горели еще ярче после того, как их вынимали из Тибра.

Отбезумствовав на острове, толпа снова разделилась на три части, и первая ее часть двинулась к храму Марса Мстителя, вторая – к храму Юлия Цезаря, а третья – на Римский форум, к рострам. И якобы у только что открытого и освященного Мстителя, на храмовых ступенях, мужчина высокого роста, облаченный в доспехи Марса и с характерным для этого бога шлемом на голове, совлек одежды с женщины, одетой весталкой, и принялся совокупляться с ней на глазах у многочисленных танцующих и поющих спутников и спутниц.

Похожее святотатственное безобразие было совершено и на Форуме Цезаря, у храма божественного Юлия, у той части стены, где изображен герой Эней, несущий на руках своего престарелого отца, – с той лишь разницей, что здесь под радостные крики собравшихся разврату предались не «Марс» с «весталкой», а «Венера» с «Анхизом», причем та, которая играла роль Венеры, была рыжеволоса, широкозада и прямо-таки насиловала своего партнера, царапала лицо, кусала в шею… Позволь, я опущу другие подробности, которые привел мне Вардий.

На рострах же, на Римском форуме, на тех возвышениях, с которых ораторы обращаются к народу, с которых еще недавно провозглашен был закон о прелюбодеяниях и были объявлены наказания для его нарушителей, в этих поистине священных для римского государства местах, одни говорили, тоже были учинены развратные бесчинства, другие же возражали: нет, до порнографии проказники не опустились, но, торжественно объявляя о своем последнем сексуальном достижении, водружали на статую Марсия венки… Всем ведь известно, что так поступают римские адвокаты, одержав победу в суде… Ну вот и распутники Марсия увенчивали, издеваясь над древним отеческим обычаем.

К полудню слухи, расползшиеся уже по всем четырнадцати римским кварталам, несмотря на их противоречивое разнообразие и пестроту деталей, почти все приобрели три центральные темы. Первая: организатором оргий был Юл Антоний, а Юлия на трех форумах была главной исполнительницей: у Мстителя она выступила в роли весталки, у Юлиева храма изображала Венеру, на рострах же, облачившись в мужскую тогу, предлагала себя каждому желающему, и многие ее предложением радостно воспользовались.

Тема вторая: спутники и спутницы Юла и Юлии, разгоряченные обильными возлияниями, обезумевшие от собственного бесстыдства, от страшного примера, который подавала им дочь великого Августа, образовав пары, развратно подражали своим предводителям, мутунствовали и тутунствовали.

И, наконец, третья тема: статую, которая стояла возле ростр, они объявили статуей не Марсия, но Марса и, увенчивая его, восклицали: «Старый плешивый пердун! Хватит тебе хорохориться! Служи великому Мутуну и прекрасной Тутуне! Сторожи свою дряблую курицу и, если получится, попробуй ее позабавить любовью! На что ты еще годишься, мститель пустого курятника?!»

Все это мне рассказав, Вардий тут же предупредил, что слухи лишь малой своей частью соответствовали тому, что произошло в действительности. Да, вошли через трое ворот, сошлись на Тиберинском острове и там совершили обряд с пропитанными серой факелами. Да, «инсценировали два соития» (так выразился Гней Эдий): одно у храма Марса Мстителя, другое на Форуме Цезаря. Но Юлия ни в одном из них не участвовала. В первом случае роль Марса играл один из Юловых «разноцветных», весталку изображала одна из третьеразрядных «камилл»-заработчиц. Во втором эпизоде «Венерой» предстала какая-то никому не знакомая рыжеволосая женщина, которую Юл Антоний долго разыскивал и наконец разыскал – по фигуре и по возрасту весьма напоминавшую Юлию, особенно в темноте; а роль Анхиза взял на себя Квинтий Криспин – только этот бесшабашный шутник мог согласиться на то, чтобы его, голого и уродливого, кусали и царапали. Прочие Юлины адепты мутунствовали и тутунствовали лишь криками одобрения, похабными песенками и фривольными танцами, но никто из них…нет, не было никакой свальной порнографии. И уж подавно не случилось ее на ростральном трибунале. Там лишь пропели скабрезные куплеты и увенчали несчастного Марсия те женщины и мужчины, которые накануне, перед вступлением в Рим, на общей сходке «Легиона Любви» были признаны самыми «мутунотутунными». Юла и Юлии на рострах вообще не было и быть не могло, так как после Тибертинского острова компания разделилась на три группы, которые больше уже не сходились, и Юлия с Юлом наблюдали за ночным представлением у Марсова храма, Криспин верховодил и действовал на Форуме Цезаря, на Римском же форуме предводительствовали мужчинами – Корнелий Сципион, а женщинами – Помпония Карвилия; должна была руководить Полла Аргентария, но она не явилась на сборный пункт.

– Уж кому-кому, а мне доподлинно известно, что происходило на всех трех форумах, – заверил меня Эдий Вардий и добавил: – Хотя лично я ни на одном из них не был. На Тибертинском острове Секст Помпей случайно подвернул себе ногу. И мне пришлось провожать его до дому.

Признавшись в этом, мой собеседник тут же поведал мне, что слухи прекратились, когда ближе к вечеру люди заметили, что в каждом квартале появились караулы вигилов-пожарных во главе с квартальными вико-магистрами, а у всех городских ворот к стражникам присоединились преторианцы, которые принялись проверять и досматривать всех входивших и выходивших из города.

После захода солнца Рим опустел и затих.

В ночь на иды начались задержания и аресты.

III. Лишь упомянув об арестах, Вардий тотчас сменил тему и заговорил о Фениксе. При этом Гней Эдий ни словом не упомянул о его отношении к похождениям Юлии и Юла, но весьма обстоятельно – и как мне показалось, нарочито – стал описывать его творческую деятельность. Мне было сообщено, что в консульство Пазиена и Кальвизия Феникс издал первую книгу своей «Науки» и стал работать над второй, которую также издал в следующем году, при консулах Мессалине и Лентуле. А еще через год – то есть в тринадцатое консульство Августа и в тот год, о котором я сейчас вспоминаю, – в январе вышла третья, заключительная часть «Науки», и в апреле Тукка издал все три части одной книгой. Все эти издания пользовались неслыханной популярностью, их в разных форматах продавали во всех книжных лавках. Но полную «Науку» по договору Тукки с книготорговцами Сосиями было решено продавать только в их лавках, и к этим Сосиевым лавкам в первые дни продажи даже выстраивались очереди, хотя это издание дорого стоило. Тут Вардий принялся описывать, как выглядел книжный ковчег, на какие палочки наматывались свитки, каким маслом натирали папирусы, как были оформлены титулы, как подрезаны и обработаны края и тому подобное. Он не только не скупился на мелкие детали – он их смаковал и некоторые описания несколько раз повторял.

А потом неожиданно объявил:

– В ночь на майские иды за моим другом пришли.

IV. Феникс был у себя на вилле. Он лег спать и успел крепко заснуть. Когда его разбудили, над ним стоял центурион-преторианец и чуть позади испуганный спальный слуга.

«Одевайся», – велел центурион.

Слуга стал одевать Феникса, а тот спросонья не мог понять, что и зачем с ним делают. Но ни о чем не спрашивал; как объяснил Вардий, опять-таки спросонья.

Он стал задавать вопросы, лишь когда они с центурионом вышли из дома: что, собственно, происходит? с какой стати? и почему среди ночи? Но центурион на вопросы не отвечал. Возле дома стояла реда – двухместная коляска на четырех колесах, запряженная мохнатым лигурийским конем. На козлах сидел солдат в форме преторианца. Центурион зачем-то подсадил Феникса, как будто тот сам не мог забраться, уселся рядом, толкнув мускульными доспехами и тяжелой калигой наступив на ногу.

Тут же быстро поехали. Конь оказался резвым.

Едва выехали за ограду, Феникс снова стал интересоваться, куда и зачем его везут.

Центурион на этот раз откликнулся: «Не трать силы. Мне нельзя с тобой разговаривать».

Тогда Феникс попросил центуриона хотя бы убрать сапог с его ноги. И эту просьбу преторианец выполнил.

У Марсовых ворот, которых они быстро достигли, реда остановилась. Центурион взял Феникса за локоть и вывел, почти вынес его из коляски.

От ворот отделился ликтор, судя по всему, их поджидавший, со своими прутьями в правой руке и с тусклым фонарем – в левой. Ликтор внимательно оглядел Феникса, светя на него фонарем, и сказал: «Следуй за мной».

Дальше они добирались пешком, по Фламиниевой дороге, мимо мавзолея Августа, в сторону Агриппова поля. Ликтор шел впереди, центурион сзади; Феникс, стало быть, посередке, словно под конвоем.

Феникса доставили в казармы Первой преторианской когорты. Как ты прекрасно помнишь, что в те времена в Городе квартировали лишь три когорты преторианцев, Первая, Вторая и Пятая, и Первая, иногда называемая Северной, имела свою резиденцию в северо-западном углу Марсова поля.

Войдя в здание, шедший впереди ликтор направился налево, в сторону помещения преторианского трибуна. Феникс собирался проследовать за ним, но шедший сзади центурион положил ему на плечо тяжелую руку, развернул, больно ущемив металлическим налокотником, и, не снимая с его плеча руки, зачем-то подталкивая, повел в противоположном направлении, к каменному строению, состоявшему из выходивших во двор камер. В одну из этих узких и тесных камер центурион молча ввел-втолкнул поэта и запер за ним дверь, проскрежетав засовом.

В камере под запором, в полной темноте, переминаясь с ноги на ногу, так как сесть было не на что, а пол был грязным и мокрым, Феникс провел не менее часа.

Затем с новым скрежетом дверь отворилась, и уже не центурион, а ликтор приказал Фениксу следовать за собой.

Пересекли двор и вошли в трибуналий, но не в комнату трибуна, а в прихожую перед ней. В прихожей, у входа со двора, стояли два безоружных легионера-преторианца, а при входе в таблинум трибуна, возле плотно закрытой двери – два вооруженных мечами солдата, по виду похожих на германцев, роста почти исполинского и с лицами устрашающе-окаменелыми. Ликтор велел Фениксу сесть на одну из скамей, стоявших вдоль стен.

«На левую или на правую?» – зачем-то спросил Феникс.

Ликтор нахмурился, пожал плечами и вышел.

Феникс сел на правую скамью.

Через какое-то время дверь из комнаты трибуна отворилась, и в прихожую вышел Фабий Максим.

Феникс вскочил и устремился навстречу другу.

«Фабий! Ну, слава богам! Зачем меня сюда привели?! Может, хоть ты объяснишь!»

Однако не успел сделать и нескольких шагов, как один из преторианцев схватил Феникса сзади за шиворот, а другой встал между ним и Фабием Максимом. А сам Фабий посмотрел на поэта так, словно никогда с ним не был знаком: сначала удивленно поднял брови, потом нахмурился. И, пройдя мимо Феникса, вышел во двор. А Феникса преторианцы усадили на скамью, теперь уже не на правую, а на левую, поближе к великанам-германцам.

Сколько он так просидел, Феникс не помнил. Как он потом рассказывал Вардию, поведение Фабия окончательно потрясло его и смешало в нем мысли и чувства.

– Его в первую очередь свои собственные чувства интересовали. Он эти иногда странные свои ощущения так старательно и долго описывал, что даже меня раздражало, – предупредил Вардий.

Феникс почти не удивился, когда в прихожую из кабинета вышли трибун Первой преторианской когорты и следом за ним Аппий Клавдий Пульхр. Феникс лишь обратил внимание, что Пульхр, всегда невозмутимый, торжественный и «уложенный», выглядел теперь испуганным, нервным и жалким, а тога на нем была в полном беспорядке, измята и даже в чем-то испачкана.

Вместе с трибуном они дошли до двух стоявших у входа преторианцев, и одному из них трибун скомандовал: «Этого снова в камеру. Утром переведем». Пульхра тотчас вывели во двор.

Трибун же, обернувшись к Фениксу, велел: «Заходи в кабинет».

Феникс поднялся и хотел войти. Но сначала его с ног до головы ощупал один из германцев. А потом отступил и распахнул дверь.

Феникс вошел, ожидая, что следом за ним войдет трибун.

Но дверь за его спиной захлопнули.

Некоторое время Феникс на нее смотрел, ожидая, что она вновь откроется. А потом отвернулся от двери, оглядел кабинет и увидел, что в кресле с массивными подлокотниками за столом сидит человек. И человек этот Август.

На этот раз Феникс его сразу узнал.

На Августе была консульская тога, обе руки его лежали на подлокотниках, и пальцы их крепко держали.

«Ближе подойди», – велел принцепс.

Феникс сделал несколько шагов вперед, и ему показалось, что Август намного выше ростом, чем был при первой их встрече. Феникс удивился: не тому, что Август, хотя и сидит, кажется высоким; и не тому, что он, Феникс, который много раз видел принцепса, не обращал внимания на его стать; а тому, что именно эта мысль первой пришла ему в голову – о том, что Август выше ростом, чем он, Феникс, до этого полагал, – и мысль эта вытеснила все прочие мысли, вернее, других мыслей как будто и не было.

«Еще ближе», – сказал Август.

Феникс сделал еще несколько шагов вперед, так что почти коснулся животом стола, за которым сидел принцепс. И тут увидел глаза, которые на него смотрели. Глаза эти были тоже такими, каких Феникс никогда не видел у Августа. Он вообще ни у кого не видел таких глаз и такого взгляда. Глаза были водянисто-голубыми, какие бывают у некоторых рыб. Они словно сдвинулись к переносице, и если бы не нос, прямой, удивительно правильной формы, то было бы полное ощущение, что на тебя смотрит не человек, а… ну, например, лукринский угорь. И этой мысли, явившейся у него, Феникс тоже успел удивиться; и запомнил, что удивился именно ей.

– Мало того, что он томил меня долгим описанием своих мыслей и ощущений, он еще досаждал мне своими, мягко говоря, странными впечатлениями от взгляда и глаз Августа, – признался Эдий Вардий.

Поздороваться с Августом Феникс не успел, потому как Отец Отечества сразу заговорил.

«Есть люди, которые свой талант направляют на то, чтобы вредить своему отечеству. Они то ли из своенравия, то ли по глупости: ведь многие поэты – а я о поэтах сейчас говорю – за пределами своего ремесла, в государственных и прочих делах оказываются, мягко говоря, наивными, как дети… Так вот, эти злонравные или попросту глупые взрослые дети почему-то считают, что той свободой, которую им предоставила возрожденная наша республика, они могут пользоваться, подрывая самую основу наших свобод. При этом, видимо, забывают, что не только они свободны, что так же свободны и те люди, которых они оскорбляют своими действиями или своими писаниями; что так же свободен и я, Цезарь Август, и главной моей свободой есть моя обязанность защищать государство от любого рода посягательств на наше спокойное благосостояние, нашу гражданскую добропорядочность, нашу семейную добродетель».

Все это Август проговорил тоном отнюдь не назидательным, а каким-то усталым и скучным. При этом рыбьи глаза его были направлены на Феникса, но Феникса будто не видели. Феникс подумал, что так смотрит на человека выловленная из воды рыба: разве она его видит? разве она способна что-либо видеть, оказавшись в чуждой для нее среде?

Август между тем продолжал: «Все знают, что я противник жестокости. Мы столько ее испытали на себе во время междоусобных войн. Пользуясь предоставленной мне народом властью, я велел сенаторам и судьям лишь в самых редких случаях применять смертную казнь, карая лишь жестоких убийц, отъявленных мятежников и подлых заговорщиков. Корнелиев закон об оскорблении величия я лишь дважды разрешил применить. Первый раз на его основании был осужден Кассий Север, который в своих сочинениях порочил знатных мужчин и добродетельных женщин. Я его лично предостерегал, но он меня не услышал. По закону он мог быть предан смерти. Однако я настоял, чтобы его лишили лишь половины имущества и сослали на Крит – весьма процветающий греческий остров. Многие потом упрекали меня, что я слишком мягко поступаю с такими людьми, как Север, что они мою мягкость примут за слабость и еще глубже погрязнут в своем ложном понимании свободы. И, правду сказать, весьма скоро эти обвинения подтвердились. Тит Лабиен своей лживой, подстрекательской писаниной едва не вызвал волнения и смуту. Сенат, упрекнув меня в прекраснодушии, постановил предать сочинения Лабиена публичному сожжению, а их автора, поразив в правах, изгнать уже не на Крит, а на дальний пустынный остров… Лабиен, как ты, может быть, слышал, приговору не подчинился: заперся в родовой усыпальнице и там уморил себя жаждой и голодом…»

Август замолчал. И тут, по выражению Феникса, «рыба вдруг увидела». То есть вроде бы ничего во взгляде Августа не переменилось: те же водянисто-голубые, как будто прозрачно-пузырчатые глаза, смотрящие на тебя и в сторону одновременно; но то ли лицо принцепса еще сильнее побелело – а оно у него изначально было неестественно белым, как у мельника, вымазанного пшеничной мукой, – то ли что-то произошло в зрачках, перевернулось и открылось наружу, но глаза, оставаясь рыбьими, приобрели вдруг человеческое выражение. И, по описанию Феникса, именно от этого взгляда, а не от упоминания Севера и Лабиена, у него, у Феникса, сначала зашумело в ушах, затем больно стиснуло затылок, защемило шею, заныло по всему позвоночнику, и из затылка в шею, из шеи вниз по спине, из крестца вверх по рукам и вниз по ногам стал расползаться не просто холод, а некое как бы онемение. Словно, как в древних сказаниях, ты превращаешься в дерево.

«Я ведь с тобой тоже разговаривал. Я тебя тоже предупреждал», – в это время произнес Август. Но Феникс, удивленный и поглощенный своим одеревенением, лишь где-то в самой глубине своего сознания отметил это двукратное «тоже», никаким особым чувством на него не откликаясь.

А принцепс продолжал: «Я, помнится, рассказывал тебе про Муз. Я пытался объяснить, что их девять и они разные. Я назвал тебе высших из Муз, которым внимали великие поэты, и указал на низшую и самую пошлую из них – Эрато. Я просил тебя следовать прекрасному и возвышенному. Я рекомендовал тебе в качестве образов и сюжетов величавые примеры из нашей истории. Да, ты ничего мне не обещал, но, когда мы с тобой разговаривали, ты кивал головой и, стало быть, понимал, о чем у нас шла речь, и, стало быть, соглашался… А это что такое? – спросил Август и указал на лежавшую перед ним книгу, которую Феникс только теперь заметил. Это была «Наука любви», причем самое дешевое ее издание, предназначенное для плебеев. – Ты так решил откликнуться на мою просьбу? Мы рекомендуем народу умеренность, ту самую «золотую середину», которую, позаимствовав у греческих философов, воспел покойный Гораций. А ты что ему предлагаешь? Разнузданность? Мы стремимся возродить древнюю добродетель, с этой целью принимая различные законы. А ты призываешь к половой невоздержанности, к изменам, разврату, к попранию брачных уз, дарованных нам богами и составляющих основу всякого государства, а тем более такого обширного и владетельного, как наш Рим? Мы стараемся утвердить в народном сознании образ римлянина – отца семейства, справедливого судьи, доблестного защитника Отечества, и римлянки – добродетельной супруги, радетельной и плодовитой матери, строгой и заботливой воспитательницы подрастающего поколения.

А ты воспеваешь каких-то полускотов, увлеченных лишь собственной похотью. Да и чем еще заниматься, когда они нигде не служат, изнывают от безделья… Мерзкие, подлые и наглые стишки написал ты в ответ на мою просьбу».

Феникс одеревенело молчал. А Цезарь Август продолжал рассуждать: «Нет, я неправильно выбрал слово, назвав твои сочинения стишками. Поэзия твоя легка и изящна. Один раз прочтешь – и тут же запомнишь. И хочется повторять. А когда ты себе запрещаешь, стихи твои сами лезут на ум и просятся на язык. Мерзость не в форме – она в содержании. Наглость в их неотвязчивости. Подлость их в том, что и в Риме, и в других городах люди зачитываются твоей «Наукой», декламируют своим женам, а некоторые – детям…Ты этого добивался? Ну так радуйся: ты теперь знаменит».

Феникс молчал. И Август: «Но главного ты не понял. Я объясню. Всякий талант от богов, и, стало быть, не твоя это собственность. Чем больше талант, тем осторожнее надо с ним обращаться. И если ты над своим талантом святотатствуешь, я, великий понтифик, должен тебе запретить. Если посредством своего таланта ты развращаешь и губишь других людей, я, консул и принцепс, верховный судья в государстве, должен расследовать дело и вынести тебе приговор. Как римлянин и гражданин, наконец, я не могу праздно наблюдать за тем, как ты преступно губишь всеобщее достояние – талант Публия Назона, преемника Публия Вергилия Марона и Квинта Горация Флакка. Я обязан тебя остановить. И я тебя остановлю, можешь не сомневаться!»

У Феникса от этих слов, как он рассказывал, «загорелись пятки». То есть одеревеневший и парализованный с головы до пят, он вдруг ощутил словно огонь в ступнях. И, морщась будто от боли, произнес коротко и прерывисто – это были его первые слова после долгого молчания: «В этих стихах ничего нового… До меня несколько поэтов писали очень похожее… Я лишь новую форму придумал… Хотя и форма-то старая…»

Август молчал, глядя на Феникса по-прежнему рыбьими, но все видящими и все понимающими глазами. А Фениксу теперь стало жечь уже обе ноги до колена. И он продолжал уже менее косноязычно: «Я, вроде бы, никаких законов не нарушал. Речь идет исключительно о том, как ухаживать, когда влюбишься или ищешь любви. Сначала я даю советы мужчине, где найти подругу и как ее привлечь. Потом советую женщинам, как отвечать на ухаживания, как стать соблазнительной для мужчины и самой получить удовольствие… Да, иногда допускаю фривольности. Но, во-первых, поэма шутливая, этого требует жанр. Во-вторых, я не о римских матронах пишу. Мои героини – вольноотпущенницы или вдовы…»

Тут Август его перебил: «А вдовам и вольноотпущенницам можно развратничать?»

Жар теперь поднялся Фениксу до самого живота. И Феникс воскликнул: «Нет, не развратничать! Ты не понял. Рим теперь изменился! Он теперь не такой, как в древние времена. Древняя любовь, что бы о ней ни писали, была грубой и примитивной. Женщиной удовлетворяли себя как дешевым вином или кашей из полбы. Верность была, но от бедности, от почти беспрерывных войн, от тяжелых земельных работ, которым предавались даже патриции… Слава богам, этот Рим давно канул в Лету. Ты сам его изменил, учредив мир, одарив нас сирийскими благовониями и одеждами, азиатским золотом и серебром, греческой ученостью и поэзией! Ты кровавый век Марса сменил просвещенным веком Аполлона. Ты, Цезарь, подарил нам новую любовь: утонченную и свободную, какая только и может быть в новом нашем Отечестве! Я эту любовь в силу своих скромных способностей пытался изобразить. И с ее помощью воспеть тот Рим, который ты заново создал!»

Август молчал. А Феникс, избегая смотреть на него, весь сосредоточенный на своем жаре, говорил торопливо и возбужденно, боясь, что если его прервут и он замолчит, то охвативший его жар угаснет и он, Феникс, снова одеревенеет.

«Хочешь остановить меня? Останавливай! – продолжал Феникс. – Но прежде останови ателланы и мимы. В них любовь всегда соединяется с бесстыдством. В них распутник выступает в щегольском наряде, а якобы умные жены изменяют как бы глупым мужьям. Женщины, дети и даже сенаторы смотрят на эти безобразия. И если жена по-новому обманывает мужа, то театр ей рукоплещет…Ты сам иногда присутствуешь на этих представлениях. Не просто присутствуешь – ты их устраиваешь и оплачиваешь из своей казны это безобразие, эту насмешку над добродетелью!»

Жар теперь охватил Фениксову грудь, и Феникс воскликнул: «Запрети, говорю, ателланы и мимы! А после прикажи запретить амфитеатры, где зрелище смерти возбуждает ярость и похоть! Закрой цирки, где юные римлянки, болея за любимого возничего, в трепете за него и в сладострастном желанье победы прижимаются к сидящим с ними рядом чужим мужчинам, иногда иностранцам! Праздники отмени! Флоралии, например, на которых нашим строгим матронам приходится лицезреть раздетых девок, готовых за грош всех без разбора любить!»

По шее жар подступил к подбородку и стал жечь губы. И Феникс почти стихами заговорил: «Есть ли место святее, чем храм? Но и храм представляет опасность для женщин. Вступят, скажем, к Юпитеру в храм и сразу припомнят, скольких женщин и дев он в матерей превратил… Храмы тоже придется закрыть: Юпитера, Марса, Меркурия, Аполлона, Венеры – в первую очередь!»

Август наконец прервал молчание и глухо произнес: «Я понял, почему они избрали тебя своим поэтом».

Феникс, как он потом признавался, этой фразы не успел понять. Потому что поднял взгляд и увидел, что в голубизне Августовых глаз появились красные огненные точки, от которых будто порозовели бледные щеки Цезаря. И он теперь похож на какую-то хищную птицу, больше всего – на ястреба. Ястреб этот уперся Фениксу в лицо и словно раздумывает, куда лучше клюнуть: в лоб, в переносицу или сразу в глаз. А жар теперь переместился Фениксу в голову и там как бы весь сосредоточился, отупляя и смешивая мысли. И из этого тупого смешения вдруг выскочили совершенно неожиданные слова: «Да, ты прав. Все это мерзость, что я написал. Но я сам себе уже давно мерзок. Я, видимо, от этой мерзости хотел освободиться, излить ее».

Феникс, как он утверждал, сперва произнес эти слова и лишь затем осмыслил то, что высказал, так как слова предшествовали мысли и у него, у Феникса, не было намерения их высказывать. Они сами будто выплеснулись из него. И с ними как бы истек жар и вместе с ним – остатки одеревенения.

Огненные точки во взгляде Августа еще ярче вспыхнули. Но глаза перестали целить в лицо. Как это бывает у птиц, глаза стали мгновенно взмаргивать и, моргнув, смотрели то поверх тебя, то вправо, то влево.

«Разве я не советовал тебе быть разборчивее с твоими друзьями?» – спросил Август.

«Я не сразу, но последовал твоему совету. От некоторых своих прежних приятелей… я от них отдалился», – ответил Феникс.

«От кого?» – моргнул и спросил Цезарь.

«Прежде всего от Юла Антония».

«Когда с ним расстался?» – принцепс снова моргнул.

«Года два назад… Нет, три года тому».

«И с Гракхом не виделся?»

«Гракха тогда не было в Риме. Он позже вернулся».

«И ты с ним снова сошелся?»

«Нет. Я его избегал».

«Почему?»

«Потому что он стал встречаться с Юлом Антонием».

«Если ни с кем из них ты не встречался, то кто же тебе заказывал стихи?» – спросил Август и снова уперся колючим взглядом Фениксу в лицо.

Феникс принялся объяснять, что никто ему «Науку» не заказывал, что он по собственной воле написал три части поэмы, а теперь работает над новым небольшим сочинением, которое собирается назвать «Лекарством от любви». И в этом произведении…

Август не дал ему договорить. Цезарь спросил: «А гимн Тутуне по чьей просьбе ты сочинил?» – Откуда-то из пояса принцепс достал свиток и протянул его поэту. Вернее, сначала протянул, а когда Феникс попытался взять его, отвел руку в сторону и бросил пергамент на стол.

«Я никогда не писал гимнов богам, – уверенно ответил Феникс, к пергаменту не притрагиваясь. – А тем более какой-то Тутуне, о которой впервые от тебя слышу».

«А этот грязный пасквиль на Венеру и Марса тоже не твоих рук дело?» – поинтересовался Август, выкладывая второй свиток.

«Нет, не моих», – решительно покачал головой Феникс, стараясь смотреть не в глаза Августу, а ему в лоб, потому что взгляда его выдержать было теперь невозможно.

«А эту мерзкую эпиграмму на моего зятя Тиберия?» – Цезарь третий свиток извлек из-под тоги и так резко кинул на стол, что свиток покатился и упал на пол.

«Никогда на глубоко уважаемого мной трибуна и консуляра Тиберия Клавдия Нерона я не писал никаких эпиграмм», – тихо, но твердо объявил Феникс.

«Нет, ты прочти сначала, а потом отрицай. Подними и прочти. Там стоит твое имя».

«Я подниму, если прикажешь, – покорно ответил Феникс и спокойно прибавил: – Но читать эту грязь не стану. Мне ее показывали. Стихи бездарные. А имя любое можно поставить. Чтобы очернить невинного человека».

«Невинного?! – громко и гневно произнес Август и следом за этим тихо и удивленно спросил: – Ты считаешь себя невиновным?»

«В том, что касается этого подлога, не только считаю, но и готов поклясться», – ответил поэт.

«А в чем не готов? В чем признаешься?» – быстро спросил Цезарь.

«Признаюсь в том, что долгое время дружил с консуляром Юлом Антонием. Что слушал его лживые рассказы о его отце, триумвире Марке Антонии, слушал его клевету на тебя и на твою жену Ливию, на Марка Агриппу, на Цильния Мецената, на других твоих соратников. Знал о его ненависти к тебе, несмотря на все благодеяния, которые ты ему оказал. Видел сальные взгляды, которые он бросал…»

«Погоди, не торопись», – прервал его Цезарь. Глаза у него поменялись. Из них исчезли красные огненные точки. Глаза стали зеленеть, как у Юлии. Август уже не был похож на ястреба. Он стал похож на волка, с которым неожиданно столкнулся в лесу, и он тебя в первый момент с любопытством разглядывает. – Стало быть, ни с Юлом, ни с Гракхом давно не водишь знакомство, – продолжал принцепс. – Пасквилей не писал. В их безобразиях не участвовал… Мне доложили: тебя не видели ни на одном из форумов… Но я вот о чем подумал…»

Август замолчал. Потом спросил: «А почему ты раньше ко мне не пришел и не рассказал про Антония?» – Из его волчьего взгляда любопытство исчезло.

«В моем роду никогда не было доносчиков, и я не собираюсь позорить своих предков», – сказал Феникс; он эту фразу заранее обдумал и приготовил.

«Ну да, не доносчик, – задумчиво произнес принцепс. – А теперь доносишь и обвиняешь… Когда не твой род, а весь Рим уже опозорен».

Тут нечего было ответить, и Феникс молчал.

«Ты ведь тоже спал с Юлией», – вдруг как бы между прочим проговорил Август.

К такому повороту Феникс, как он потом признавался, давно приготовился, более того, с нетерпением его ожидал.

Но тут Фениксу пришлось посмотреть в глаза Августу, и он вдруг увидел, что волк – раненый, что перед тем как прыгнуть и перекусить горло, он глядит на тебя с обидой и разочарованием. И Феникс якобы мгновенно сообразил, что его заранее приготовленного ответа недостаточно, что если он хочет выиграть этот бой (Фениксово выражение), то к сказанному надо прибавить нечто тоже раненое и оскорбленное.

«Не надо на меня так смотреть! – воскликнул Феникс. – Да, десятки, может быть, сотни раз я спал с Юлией! Но мысленно! В воображении, которое ничем не удержишь. В мечтах, которые даже боги не могут отнять. Я любил ее и страдал, понимая, что она для меня недоступна. Потому что она мужняя жена и твоя, Цезарь, дочь, а я не Юл и не Гракх, чтобы покушаться на святое. Потому что она до меня никогда не опустится. А если вдруг снизойдет, то это будет уже не Юлия, не дочь Августа, а какая-то другая женщина, которую я, может быть, скоро начну презирать, потому что она себя недостойна… Я вытравливал из себя любовь! Я стал писать поэму, в которой, да, издевался над всеми влюбленными, над любовью как таковой, над самим собой в первую очередь… Тебе меня не понять. Тебя боги иначе устроили. И перед тем, как ты меня уничтожишь, что ты хочешь, чтоб я еще тебе рассказал?»

Август молчал. Глаза его уже не были желто-зелеными. Они стали серыми, как обычно. И не был он теперь похож ни на волка, ни на птицу, ни на рыбу. Август стал человеком. И человек этот устало ответил: «Больше ничего не хочу».

Цезарь с трудом поднялся со стула, погладил колени, расправил несколько складок на тоге и мимо Феникса направился к выходу из комнаты.

Но перед тем как раскрыть дверь, обернулся и произнес: «И все-таки ты мне солгал. Причем солгал дважды. Во-первых, ты спал с Юлией. Не знаю когда, но это случилось… А во-вторых, ты не сможешь ее ненавидеть, потому что ты убедил себя в том, что ты ее любишь… Меня нелегко обмануть. Многих людей я насквозь вижу. Таких, как ты, – до самого донышка».

Феникс не успел ответить, ибо Август распахнул дверь и вышел из комнаты.

Феникс остался стоять возле стола.

Через какое-то время в комнату вошел преторианский трибун и велел освободить помещение. Так и сказал: «Освободи помещение. У нас много работы».

Феникс вышел в прихожую. Там теперь прибавилось народу. На скамьях вдоль стен сидели какие-то люди, среди которых Феникс узнал Корнелия Сципиона и одного из Юлиных щеголей. У двери стоял Фабий Максим, который и в этот раз сделал вид, что не узнаёт Феникса, скользнув по нему безразличным взглядом.

Фабий подал знак Сципиону, и вместе они вошли в комнату трибуна, прикрыв за собой дверь.

Феникс некоторое время стоял посреди прихожей, ожидая распоряжений. Но их не последовало. Охранники-германцы исчезли. Два преторианца у выхода на Феникса не обращали никакого внимания.

Через некоторое время Юлин щеголь попытался задать Фениксу какой-то вопрос. Но один из солдат тут же сердито скомандовал: «Отставить разговоры!»

И, глядя на Феникса: «Некому тебя провожать. Сам иди отсюда». – Преторианцы никогда не отличались учтивостью.

Феникс вышел на двор казармы, а со двора – на Марсово поле. Он было решил пешком добираться до виллы, но, пройдя с полстадии по Фламиниевой дороге, развернулся и чуть ли не побежал в сторону Виминала.

Разбудив привратника и ворвавшись в дом Вардия, он еще в прихожей стал рассказывать о ночном задержании, о беседе с Августом. Гней Эдий, не прерывая его возбужденного рассказа, сам снял с него верхнюю одежду, бережно довел до триклиния, уложил на ложе, знаками велев спальнику – тот был понятливым – никого из прочих слуг не будя, подать вина и закусок. А Феникс рассказывал и повествовал, с навязчивыми подробностями описывая внешность Августа, его глаза и свои чувства, которые он под его взглядом испытывал. И время от времени, прерывая рассказ, благодарил друга за то, что тот ему сообщал обо всех похождениях Юлии и о безумствах ее компании. «Если бы не ты, – повторял Феникс, – я бы не выпутался. Ты меня спас своими предупреждениями. Ты меня вооружил правильными словами. И когда грянул гром, когда стали бить молнии, я уже знал, как мне от них защититься… Думаю, он понял, что я его не боюсь. Потому что мне не за что его бояться. Потому что своими страданиями я свою вину искупил и перед всеми очистился: перед ним, перед Ливией! И вновь повторю: если удалось мне спастись, то этим своим спасением я обязан тебе, драгоценный мой Тутик. Твоей дальновидности. Твоей терпеливой дружбе!»

Гней Эдий все это смущенно выслушивал.

А когда рассвело, велел запрячь повозку и повез Феникса на его подгородную виллу. Вилла была окружена отрядом пожарных вигилов. Старший из них сообщил, что ночью была совершена попытка поджечь Фениксову усадьбу. Слава великим богам, слуги не утратили бдительности и вспугнули злоумышленников. Слуги же вызвали вигилов. По распоряжению городского префекта отряд вигилов в составе десяти человек будет теперь круглосуточно охранять усадьбу. Фениксу рекомендовано до особого распоряжения не покидать виллу во избежание провокаций, которые могут быть организованы против него в других местах: в Городе и за его чертой.

Так объяснил старший вигил. И он же предложил Вардию поскорее вернуться в Рим.

При прощании с другом Феникс вручил ему медное колечко, которое некогда подарила ему Юлия, и попросил: «Выкини его в реку с моста. Я его давно снял. Но выкинуть не удосужился. А теперь, видишь: я, похоже, под домашним арестом. Выброси его за меня».

Гней Эдий погладил печатку на своей руке и вновь покинул меня. А когда вернулся, сообщил, что велел работникам приступить к подрезанию лоз.

И продолжал рассказывать:

V. В ночь на майские иды были арестованы и доставлены к преторианцам многие «заговорщики» – так теперь именовались Юлины адепты. Многие, но не все. Как оказалось, некоторые успели бесследно исчезнуть: например, двое из Юловых «разноцветных», а также жрецы Гай Цезий и Публий Карнулкул.

Далее. Ни Гракха, ни Юла Антония, ни Фебы, ни тем более Юлии никто у преторианцев не видел. О них ходили разные слухи. Одни шептались, что все они схвачены и помещены в темницу под Белым домом – она там была, своего рода подземная эргастула. Другие возражали, что в подземелье содержится лишь Антоний, а Юлию и Фебу заключили на женской половине дворца и там допрашивают; чуть ли не Ливия ведет допрос. Третьи говорили, что «главных заговорщиков» распределили по домам четырех ближайших друзей Августа – Фабия Максима, Сея Страбона, Пизона Старшего, Квинтилия Вара – и те их сторожат до особой команды. Четвертые утверждали, что Семпроний Гракх у себя на дому был допрошен то ли префектом претория, то ли самим Цезарем Августом, а после был выпущен под залог. Рассказывали все по-разному.

Что же до остальных заговорщиков, то их разделили на три группы.

В помещениях Первой преторианской когорты на Марсовом поле допрашивались так называемые «фециальг» и исключительно мужчины: Пульхр, Сципион, Криспин, Секст Помпей, Авдасий и Эпикад, Рабирий и Сальвидиен, а также поэт Понтик. Как мы знаем, Аппия Пульхра и Феникса допрашивал самолично принцепс. А далее допрос повели Фабий Максим и трибун Первой когорты.

«Гирпинов» и «камиллов», а также всех женщин допрашивали в казарме Второй преторианской когорты возле Виминальских ворот. Здесь допросы вели префект претория Сей Страбон и трибун когорты. Допрашивали долго, в течение нескольких дней и ночей, так как много было подследственных и по ходу разбирательства всплывали новые имена.

В Пятой когорте на Аппиевой дороге у Капенских ворот допрашивали и пытали рабов. Следствием руководил трибун, но когда обнаруживались важные подробности, к нему присоединялся городской претор.

Большинство из допрошенных после окончания следствия остались в заключении. Но некоторые по распоряжению свыше – не уточнялось, от кого исходило это распоряжение – были отданы на суд родственников: девять из десяти Юлиных щеголей – на суд отцов, многие из женщин – на суд мужей, некоторые из рабов – на суд их хозяев. Были полностью оправданы и выпущены из-под стражи Секст Помпей, Полла Аргентария и раб-баснописец Феб. Из женщин-«фециалок» в заключении осталась лишь Помпония Карвилия, которая мало того, что активнее других участвовала в мутунотутуниях, но была еще безотцовщиной и вдовой, и, стало быть, некому было ее судить, кроме государства.

Тех далеких от Юлии адептов, которые не запирались и давали достоверные и подробные показания, из категории подследственных переводили в категорию свидетелей, и всех таких помещали в различные засекреченные места, тем самым обеспечивая и их безопасность, и тайну следствия.

Дознание велось начиная с майских ид и кончая одиннадцатым днем до июньских календ, то есть в течение шести дней. И в продолжение этого срока днем и особенно ночью во всех районах и кварталах несли караул воины городской стражи, подразделения вигилов, а на трех форумах, у трех театров, у Большого цирка, на Палатине и на Капитолии – отряды преторианцев.

VI. В десятый день до календ скромно отметили праздник Очищения труб.

А на следующий день в храме Согласия на Старом форуме был созван сенат. Консул Канидий Галл перед началом заседания совершил положенные жертвоприношения. Но они оказались неблагоприятными, и было принято решение перенести заседание на восьмой день до календ.

На этот раз собрались в Юлиевой курии. Боги, судя по жертвам, собрание одобрили. И председатель, все тот же Канидий открыл заседание, Август отсутствовал.

Среди обвиняемых не было ни Юлии, ни Антония, ни Гракха. А посему особое внимание публики, с раннего утра заполнившей Форум Юлия, сосредоточилось на троице ближайших Юлиных приспешников: Криспине, Пульхре и Сципионе. Аппий Клавдий Пульхр среди всех выделялся горделивой непроницаемостью лица, величавой статью, а равно безукоризненной драпировкой своей черной траурной тоги. Корнелий Сципион отличался своим поведением: едва его ввели на площадь, он тотчас принялся подбегать к статуям, обнимать их и просить заступничества, при этом обнимал без разбора и Юлия Цезаря, и какого-то всеми уже почти забытого полководца, и обнаженную Венеру, чем вызвал никак не сострадание, а насмешки в толпе. Начало этим насмешкам положил не кто иной, как Квинтий Криспин, заметивший по поводу Корнелия и Венеры нечто весьма остроумное, хотя и на редкость скабрезное. Криспин, между прочим, единственный из всех обвиняемых не надел на себя ожидаемого в таком случае траурного одеяния – был в войлочном плаще простолюдина, в грязных, чуть ли не рваных сандалиях и беспрестанно проказничал: кому-то показал язык, кому-то погрозил пальцем, кого-то попытался обнять и расцеловать, но стражники не допустили и оттолкнули.

Обвиняемых сенаторского и всаднического сословия ввели в курию, других оставили ожидать в портике. Двери не закрыли, показывая, что от римского народа у сената нет тайн.

Многие из сенаторов хотели выступить с обвинением. Но еще до праздника Очищения труб «свыше» было подсказано, что обвинять будет Публий Касцеллий. Этот Касцеллий, юрист и оратор, в чем-то провинился перед Августом и за последние десять лет ни одной из должностей не получил. А тут вдруг свыше велели, и консул Канидий предложил Касцеллию взять на себя обвинение. Публий радостно согласился, потребовав за свое выступление должности претора. «Претора не обещаю, а эдилом вполне можешь стать» – говорят, таким был ответ.

Касцеллий, стало быть, собирался приступить к обвинению. Однако председатель, прежде чем дать ему слово, сообщил, что в адрес сената поступило письмо от Цезаря Августа.

Письмо Отца Отечества зачитал курульный сенатский квестор, который вот уже несколько лет вел в курии все протоколы. Письмо начиналось с извинений: Август просил прощения за то, что не сможет присутствовать на заседании по причине тяжелого недомогания, которое не позволяет ему покинуть свой дом, даже на носилках. Извинившись перед сенаторами, принцепс сообщал, что дочь его Юлия, нарушив закон о прелюбодеяниях, опозорила и себя, и своего мужа, и своего отца, и он, Август, собирался предать ее публичному суду, но, поразмыслив, понял, что сам несет ответственность за дочь, и решил, что самолично должен «разгребать эту грязь» – такое выражение было употреблено в послании. Списавшись с Тиберием, мужем Юлии, переговорив со Скрибонией, ее матерью, посоветовавшись с Ливией, своей супругой, он предал Юлию семейному правосудию. И суд постановил: Юлию с мужем развести и отправить в изгнание на остров Пандатерий. Приговор этот обжалованию не подлежит и уже приведен в исполнение. Что же касается других участников безобразия, то он, консул Август, просит сенаторов во всем непредвзято, нелицеприятно, тщательно и всесторонне разобраться и виновных наказать, а невиновных оправдать. При этом подчеркивалось, что принцепс полностью доверяет отцам-сенаторам и не сомневается в их справедливости.

Далее говорилось о том, что один из участников возмутительных безобразий, Юл Антоний, за воспитание которого Август тоже несет личную ответственность, не сможет предстать перед сенатом, так как, узнав о том, в чем его обвиняют, и, видимо, устыдясь своего поведения, он, Юл, совершил попытку самоубийства, нанес себе глубокую рану мечом и ныне пребывает в тяжелом состоянии, время от времени теряя сознание. Этот поступок, разумеется, не освобождает его от вины, и Юла необходимо судить, но заочно.

Концовка письма была совсем неожиданной: сообщалось, что третьего дня в заключении повесилась Юлина вольноотпущенница Феба, и Август выражает по этому поводу свое сожаление. Но как сожалеет! «Сожалею, что моя дочь Юлия, а не Феба» – так заканчивалось послание.

По оглашении письма в курии воцарилось недвижимое молчание. Именно недвижимое, так как даже шевелиться никто не хотел или не решался. Молчание длилось до тех пор, пока кто-то из сенаторов – все были так глубоко погружены в свои мысли, что даже не заметили, кто это был – кто-то спросил: «А где Семпроний Гракх? Что-то не вижу его».

Тут ожил, наконец, председатель, консул Канидий Галл и сказал: «За Гракха поручился Луций Мунаций Планк… Что скажешь, Луций?»

Престарелый сенатор с трудом поднялся и ответил: «Вчера приходил. А сегодня… сегодня и правда не видно».

«Все видят, что не видно», – задумчиво произнес председатель и предоставил слово обвинителю Публию Касцеллию.

Касцеллий выступал долго, витиевато и, мягко говоря, излишне пространно. Сначала он зачем-то пустился в подробное описание истории Корнелиева закона, закона об оскорблении величия: при каких условиях и с какой целью был принят, кем и в каких случаях применялся, когда и почему был отменен и кем и зачем возобновлен. Лишь после этого долгого и неуместного отступления Касцеллий охарактеризовал действия Юла Антония и Семпрония Гракха – они с самого начала были у него главными обвиняемыми – как злонамеренный и тщательно спланированный заговор, направленный против величия римского народа. Но сразу за этим Касцеллий перешел к старательному перечислению и подробному описанию заговоров вообще и тех заговоров, которые в разное время были устроены против Августа, раскрыты и осуждены постановлениями сената. Затем напомнил, что к Юлу и к Гракху примкнули представители едва ли не всех римских слоев: сенаторы, всадники, магистраты курульные и не курульные, жрецы, публиканы, вольноотпущенники всех мастей, актеры, танцовщицы, проститутки и даже гладиаторы. Утомительно их перечислив и каждому слою дав характеристику, привлекая для этого цитаты из философов и декламируя стихи различных поэтов, Касцеллий, наконец, одной фразой заключил: дескать, ясно, что подлый заговор, раз так много самого разного народа собралось и объединилось. И тут же принялся осуждать и проклинать многочисленные святотатства, произошедшие в Риме со времен Ганнибала. То есть именно с этих давних времен начал, а когда добрался до Юлия Цезаря его, кроме председателя и защитника, уже никто не слушал.

Правду говоря, с самого начала его слушали, что называется, одним ухом, а другое ухо подставив соседу, с которым шепотом обсуждали содержание Августова письма: осуждение Юлии, попытку Антония покончить с собой, самоубийство Фебы, отсутствие Гракха – тут множество было вещей намного более интересных, чем история применения закона об оскорблении величия. Когда шепот перерос в гул и председатель сделал сенаторам замечание, те приумолкли. Но скоро о послании Цезаря стало известно столпившемуся на форуме народу: в открытую дверь ворвался уже не гул, а ропот, рокот, целая буря тысячи людских восклицаний, удивленных, испуганных, одобрительных, гневных. Председатель велел затворить двери в курию.

Когда же Касцеллий, живописуя религиозные святотатства, добрался до диктатуры Юлия Цезаря, сенаторы, несмотря на сердитые замечания председателя, чуть ли не в полный голос стали обсуждать друг с другом интересующие их вопросы. И замолчали лишь тогда, когда Публий Касцеллий громко воскликнул: «Я требую!»

Именно на этих словах все затихли.

«Я требую смертной казни для главных заговорщиков! И изгнания для всех оскорбивших величие римского народа! Какую казнь применить? Куда и кого изгнать? Вот это я предлагаю обсудить, отцы-сенаторы» – так закончил Касцеллий.

«Обсудим, – пообещал председатель. – Но сначала пусть выступит перед нами защитник».

Защитником был Атей Капитон. Ты помнишь этого человека? Правильно, когда-то он был соучеником Вардия и Феникса. Два года назад Август сделал его курульным эдилом и ввел в сенат – оказал высокое доверие.

Капитон сам вызвался защищать обвиняемых, и никто у него эту роль не оспаривал – желающих, понятное дело, не было.

Прежде чем начать свое выступление, Капитон попросил у председателя, чтобы тот приказал открыть двери на площадь.

«Но мы тогда тебя не услышим», – удивился консул.

«Наоборот, они успокоятся», – возразил Атей.

И точно: едва двери снова отворили, гомон голосов, будто волна, откатился от ступеней к дальним портикам, а навстречу этой волне двинулась другая волна – напряженного ожидания и тишины, которая и в Юлиеву курию вплеснулась и растеклась по рядам сенаторов.

Защитник заговорил. Речь его была краткой, простой и достаточно громкой, чтобы и на площади слышали.

Воздав хвалу изысканному красноречию и обширным философским, поэтическим и историческим познаниям предшествующего оратора, Капитон сразу заявил, что по существу рассматриваемого вопроса он, Атей, никак не может согласиться со своим оппонентом. Да, преступление налицо. Но заговор? Никаких убедительных доказательств заговора Касцеллий не представил. Широкий сословный состав обвиняемых сам по себе не может свидетельствовать о наличии заговора. В республике, с помощью великих богов возрожденной Отцом Отечества Цезарем Августом, все наши сословия сожительствуют и сотрудничают, сопереживают и сорадуются на праздниках, и вот даже здесь, в сенате, вперемежку сидят и решают судьбу государства благочестивые и добродетельные дети и внуки сенаторов, всадников и вольноотпущенников, то есть давнишних рабов. Стало быть, заговор не доказан.

Было ли святотатство? Если было, то его также надо доказывать конкретными примерами, а не экскурсами в отечественную историю. Это святотатство тем обстоятельнее и убедительнее должно быть доказано, коль скоро в обвинительном заключении оно сопрягается с оскорблением величия. Касцеллий требуемых доказательств не представил. И, принимая во внимание его несомненный ораторский талант, глубокие познания в области права, богатый судебный опыт, сам собой напрашивается вывод, что такие доказательства, попросту говоря, отсутствуют, и их не сможет привести никакой, даже самый искусный юрист.

Более того, в послании принцепса, с которым тот обратился к сенату, недвусмысленно говорится, что первая осужденная по этому делу, Юлия, дочь Августа, наказана была по закону о прелюбодеяниях, а не за святотатство и уж никак не за оскорбление величия. Верховный судья Рима изначально как бы «задал тему, предложил главную мелодию для всей нашей музыки»… Тут Атей Капитон извинился за «азиатское» выражение, признался, что этим ораторским «щегольством» его заразил его оппонент, блестящий Публий Касцеллий. И стал подводить итоги:

Во-первых, нельзя говорить об оскорблении величия, ибо кучка развратников, как бы они ни безумствовали, не может оскорбить самое великое из того, что создано на земле – возрожденный Рим и его непобедимый народ.

Во-вторых, можно говорить о святотатстве, но тогда, следом за нашими обвиняемыми, придется в нем обвинить и всех римских шлюх, которые денно и нощно ублажают своих клиентов в домах, на кладбищах и в других местах, где стоят статуи богов и героев.

В-третьих, в защиту Юла Антония ему, Атею, сыну Фонтея, трудно что-нибудь произнести, так как в настоящий момент тот, по свидетельству принцепса, пребывает в бессознательном состоянии и его невозможно обстоятельно допросить, дабы определить, главенствовал он или не главенствовал в обсуждаемом разврате.

И, наконец, исходя из первого, второго и третьего, Капитон предлагает сенаторам слушание прекратить за недоказанностью обвинения по Корнелиевому закону, а дело передать в преторский суд и именно тому претору поручить, который занимается развратниками и прелюбодеями.

Как только Капитон закончил свое выступление, председатель приступил к опросу мнений. Первым он вопросил Мессалина, сына Мессалы, который был консулом в истекшем году. Марк Валерий встал и объявил, что речь защитника представляется ему весьма убедительной и что он, Мессалин, поддерживает предложение Капитона. Мессалин хотел объяснить, почему поддерживает, и уже преступил к объяснению, но председатель нетерпеливо его оборвал: «Мы тебя услышали, благодарю», – и поспешно вопросил его коллегу по консульству Гая Лентула Косса. Тот также коротко и решительно поддержал предложение Капитона. Затем председатель обратился к Мессале Корвину, одному из старейших сенаторов. Валерий Мессала вообще не стал говорить – он встал со своего места, неторопливо пересек зал и сел рядом с сыном, тем самым показывая, что полностью разделяет его мнение. И тотчас председатель воскликнул: «Стоит ли дальше опрашивать?» Никто ему не ответил, никто не встал и не потребовал: «Консул, спроси». Воспользовавшись этим молчанием, председатель объявил, что прения прекращены, обвинение в оскорблении величия отклоняется и дело передается на рассмотрение претору. «Стоит ли голосовать? – тут же спросил председатель и, не выдержав даже маленькой паузы, сам ответил: – Не стоит. Ввиду очевидного единогласия». И заключил: «Отцы-сенаторы, мы вас больше не удерживаем».

Так стремительно завершилось заседание сената, будто мечом полоснули.

VII. Преторский суд состоялся через пять дней после сенатского слушания, в третий день до июньских календ, в только что освященном и ни разу еще не использованном для судебных заседаний храме Марса Мстителя.

По-прежнему среди обвиняемых никто не увидел Юла Антония и Семпрония Гракха. По-прежнему поражал невозмутимостью и безупречностью туалета Аппий Клавдий Пульхр. По-прежнему гримасничал лицом и бравировал игривой одеждой Квинтий Криспин. По-прежнему пытался вызвать к себе сострадание Корнелий Сципион, но уже не хватался за статуи; Корнелия принесли на носилках, он утверждал, что ноги у него отнялись от стыда и отчаяния.

Один из двух обвиненных сенаторов привел с собой жену и четверых детей, младшему из которых не было года, и он то заливисто плакал, то радостно улыбался на руках у кормилицы.

Азиния Эпикада доставили под усиленным конвоем и в ножных кандалах: три дня назад ему удалось бежать из-под стражи, но в Остии его выследили, задержали и заковали.

Как ты знаешь, обвиняемым полагается давать десять дней на подготовку защиты. Но здесь дали только пять суток и для всех предложили одного и того же защитника, с кандидатурой которого многие обвиняемые охотно согласились, а прочие не возражали.

Суд начался в третьем часу после восхода солнца и окончился через час после полудня.

Претором был Помпоний Греции. Помнишь такого?.. Он, как и Атей Капитон, вместе с Фениксом и Вардием тоже слушал когда-то ораторов в школе Латрона и Фуска.

Следуя древнему республиканскому обычаю, не соблюдаемому уже многие десятилетия, судебную коллегию составили из девятисот занесенных в списки присяжных. Все они на рассвете явились на Новый форум, и претор Греции, принеся предписанные жертвы и совершив положенное молебствие, извлек из урны девяносто билетиков с именами тех судей, которых боги избрали. Подавляющее большинство принадлежало к сословию всадников, но были среди них и сенаторы. Все избранные были представлены обвиняемым и защитнику, и никто из них отвода не получил. Тем более не возражал против них обвинитель, ибо обвинителем сенат назначил самого претора – его, Помпония Грецина, который проводил жеребьевку и возглавил суд.

Опросив с десяток свидетелей, которые в подробностях описали некоторые «мутунии», «тутунии» и «мутунотутунии» и согласно указывали на Юла Антония как на организатора этих бесчинств, на Рабирия и Сципиона как на их вдохновителей, на Пульхра и Криспина как главных исполнителей, претор Греции произнес обвинительную речь. От сенатского обвинения Публия Касцеллия речь отличалась, во-первых, главным мотивом обвинения – святотатственное прелюбодеяние, во-вторых, меньшей витиеватостью, в-третьих, большей доказательностью, так как Помпоний умело опирался на свидетельские показания, но была – я имею в виду его речь – не менее длинной и тоже грешила пространными отступлениями от рассматриваемого преступления. Речь эту Тит Ливий, мягко говоря, позаимствовал и вставил в свою историю, вложив ее в уста некоего консула, который почти два века назад якобы осуждал вакханалии. Я не в осуждение нашего прославленного историка это говорю, а для того, чтобы ты мог заглянуть и прочесть, если заинтересуешься. Я же, экономя время, представляю сейчас лишь конспект этого обвинения:

Первое. Женоподобие некоторых мужчин, исступленное, совратительное, обезумевшее от ночных оргий и попоек, шума и криков. Греции его красочно и в подробностях описывал.

Второе. Возрастающее женоподобие мужчин ведет к обессиливанию армии, к вырождению родов и семейств и к различным проявлениям коррупции в гражданских делах. Тут Публий не скупился на аргументы.

Третье. Коллективное прелюбодеяние год от года набирает силу, входит в моду и развращает молодежь.

Четвертое. Святотатственные преступления, заранее обдуманные, подготовленные, отрепетированные за чертой города и в разгар Марсовых игр перенесенные в центр Рима, на его священные форумы, консуляром Юлом Антонием и его приспешниками, угрожают добродетельной жизни римских граждан, оскорбляют богов и могут навлечь на Город различные кары и бедствия.

Пятое. Особенно настораживает то обстоятельство, что в своих богохульных бесчинствах Антоний и его сообщники пытались учредить в Римской державе культы чужеземных богов, которых под покровительством Юпитера Всемогущего и Величайшего, при содействии великого Аполлона, дланью Марса Мстителя Цезарь Август сокрушил в битве при Акции. Отец Отечества их разбил и прогнал, а они, святотатцы, заставляют им поклоняться, под покровом ночи протаскивают их мерзкие изображения в наши селения, в наши дома, им, завистливым, похотливым и кровожадным египетским и азиатским демонам, отдают на растерзание тела наших юношей и девушек… В этой заключительной части своей речи Греции так увлекся, что несколько раз чуть ли не захлебнулся своим красноречием.

Наконец замолчал и вернулся на курульное кресло, возглавив судейскую коллегию.

А теперь догадайся, кто ответил на его обвинения своей защитительной речью. Кто?.. Представь себе, все тот же Атей Капитон!..Теперь уже не он один претендовал на роль защитника: несколько сообразительных и дальновидных юристов после сенатского постановления предложили свои услуги. Но городской претор – и, как Вардий подчеркнул, осклабившись, «не только он!» – рекомендовал именно Капитона.

Сорокадвухлетний Атей к тому времени считался в Риме крупнейшим знатоком сакрального права. Защиту свою он выстроил следующим образом:

С двумя первыми пунктами обвинения Капитон согласился: да, многие мужчины, к сожалению, все больше уподобляются женщинам, и этот процесс, если его вовремя не остановить, может причинить вред государству, ибо, женоуподобляясь, мужчины, как правило, берут у женщин худшее, а не лучшее из того, чем тех наделили боги.

По третьему пункту Капитон решительно возразил: «коллективное прелюбодеяние», о котором рассуждал его оппонент, не набирает силу, а, напротив, благодаря принятым законам, в результате нравственной политики, последовательно проводимой Цезарем Августом, стало у нас почти невозможным: уже давно запрещены разного рода коллегии, любые несанкционированные властями сборища. То, что случилось после Марсовых игр – Атей настойчиво подчеркнул, что не «в разгар игр», как выразился Греции, а через сутки после их завершения, – безобразие это следует квалифицировать ни в коем случае не как рост, а как рецидив нравственных извращений, своего рода предсмертные судороги пагубного явления.

А далее Капитон, что называется в пух и прах, разнес основной тезис Грецина – святотатство с привлечением чужеземных культов. Опираясь главным образом на показания уже вызванных свидетелей и со стороны защиты призвав лишь двух дополнительных, Атей убедительно показал, что имели место развратные действия кучки давних приятелей и собутыльников, которые, опасаясь преследования со стороны властей, стали прикрывать свои безобразия сначала якобы театральными постановками, потом комическим гладиаторством безнравственных женщин, а затем якобы жертвоприношениями древним богам. И боги эти, которых они выставили в качестве прикрытия – Атей с особенным ударением произносил это слово – в качестве прикрытия для своего блуда, никакими не чужеземными были: ни сирийскими демонами, ни тем более египетскими фуриями. Развратники придумали себе каких-то несуществующих и никогда не существовавших богов и объявили их древними отеческими божествами, во время Сатурна, дескать, покровительствовавшими свальному прелюбодеянию и скотскому соитию. Если они святотатствовали, то лишь в отношении своего тела и своей чести. Ибо оскорбить несуществующих богов невозможно. Ведь ни какому-то Мутуну, ни какой-то Тутуне римский сенат никогда не предоставлял права римского гражданства. И ни в какой другой державе этим чудищам люди не поклоняются.

В этом месте Капитона прервал обвиняемый Сципион. Забыв, что он парализован на обе ноги, Корнелий прямо-таки выпрыгнул из носилок и закричал: «Правильно! Свидетельствую!

Юл Антоний сочинил этого Мутуна и эту Тутуну и мне велел рассказывать всякие небылицы! И я болтал, будь я проклят отцом и матерью! Юл не только меня – он всех нас заставил!»

По знаку претора стражники утихомирили Сципиона, водворив на носилки и вынеся из храма на площадь.

Капитон же, дождавшись, когда судьи перестанут смеяться, грустно заметил: «Вот вам, пожалуй, главное свидетельство. Один из развратников честно признался, что он по наущению Юла Антония просто болтал языком».

А в заключение своей речи Атей Капитон заговорил о консуляре Юле Антонии. Кратко охарактеризовав его трудное детство – ранняя смерть матери, гибель отца и старшего брата, – защитник перешел к подробному и красочному описанию тех многочисленных и разнообразных благодеяний, которые несчастному Юлу оказали его мачеха Октавия, Ливия, упросившая своего великого мужа принять сироту в собственный дом; Агриппа и Меценат, всегда покровительствовавшие младшему Антонию; Тиберий и Друз, как родного брата его чтившие; сам Август, пекшийся о Юловой карьере, сделавший его фламином Аполлона и консуляром сената…

На имени Августа Атей Капитон умолк, скорбно вздохнул и с горечью произнес: «Что можно к этому прибавить? Граждане судьи, судя этого человека, которого и обвинитель, и свидетели, и сами обвиняемые называют организатором и главным прелюбодеем, прошу вас, помните о том, как близок он был нашему принцепсу и его семье. И если отыщете в вашем сердце хотя бы крупицу доброго чувства к Юлу Антонию, осторожно, чтобы не выронить и не потерять, положите ее на весы правосудия, как я сейчас пытался положить свою. Вас много. Почти сотня крупиц, если она наберется, может смягчить вину этого человека – да, неблагодарного, да, наверное, подлого и развратного, но, как мне кажется, глубоко несчастного. Ибо счастливый человек никогда себя так не ведет…»

– Ну, вот что они делают?! – вдруг воскликнул Гней Эдий. – Нет, я не могу на это смотреть!.. Пойдем. Я буду работать и рассказывать.

Мы вышли из шатра, спустились в виноградник. Два работника подрезали лозы. Отняв у одного из них серп, Вардий обоих прогнал и сам занялся подрезанием.

– Вот так… – приговаривал Вардий. – Видишь?.. Быстро, чтобы не мучить. И нежно, чтобы ощущала заботу… Они ведь тоже живые… Это надо чувствовать, когда режешь… Во-о-от… так!.. Иначе нельзя…

Подрезая, Гней Эдий рассказывал:

VIII. Когда закончились прения, судьи удалились на совещание и долго обсуждали. Нет, не приговор, который утвердили в самом начале обсуждения – прелюбодеяние для всех обвиняемых и святотатственное прелюбодеяние для одного Юла Антония. Спорили и дискутировали по поводу наказаний. Разошлись лишь под утро. Так что приговор огласили лишь на следующий день, в канун июньских календ. Было так решено:

Аппия Клавдия Пульхра изгнали из сената и выслали на Крит сроком на десять лет.

Квинтия Криспина сослали на Сефирову скалу в Кикладском архипелаге. Срок ссылки не обозначался.

Корнелия Сципиона суд в храме Марса приговорил к изгнанию на остров Гиар. Но когда Август потом утверждал приговор, он заметил, что на Гиаре совсем нет пресной воды, и предложил, учитывая сотрудничество Корнелия со следствием и его раскаяние, сослать его на остров Делос; пусть, дескать, просит прощения у Аполлона.

Руф Сальвидиен был лишен жреческого звания и изгнан на остров Аморг с полным поражением в правах и с конфискацией половины имущества.

У Рабирия отняли должность эдила и сослали его на Сардинию с конфискацией одной четверти состояния.

Луций Авдасий и Азиний Эпикад еще легче отделались: они без всякой конфискации были изгнаны из Рима; то есть могли жить где угодно, но изгнание из Города было пожизненным.

Поэта Понтика сослали в Нарбонскую Галлию.

Двух сенаторов выгнали из сената с запрещением проживать в Италии.

Одного из десяти всадников, который усердно сотрудничал со следствием и дал множество ценных показаний против Юла Антония, суд оправдал, а всех остальных сослал и отправил за двухсотый миллиарий.

Актеров с плебеями и вольноотпущенниками судили не под руководством Грецина и не в храме Марса. Их судил другой суд, с другим претором и тридцатью присяжными. Гиласа-пантомима обвинили в растлении малолетних мальчиков и наказали плетьми, причем пороли его не где-нибудь, а в Белом доме, жилище Отца Отечества. А потом куда-то сослали. Никто точно не знал куда.

Комедианту Стефаниону вменили, что он держит в услужении матрону, подстриженную под мальчика, и высекли его публично в трех театрах: Помпея, Бальба и Марцелла.

Престарелого Бафилла вообще не привлекали к суду.

Гладиатор Бесс избежал наказания. Но с той поры его никто не видел ни на улицах, ни на аренах, ни в Риме, ни в колониях. Когда же о Бессе интересовались у Квинта Порция, его бывший хозяин и патрон неизменно отвечал: «Я его отпустил на свободу. Он, наверно, уехал на родину. Сколько же можно, рискуя жизнью, вас развлекать?»

Женщин, как уже говорилось, отдали на суд мужей. Судили лишь вдову Помпонию Карвилию, которую на суде представлял ее дальний родственник. По постановлению суда Помпонию сослали на остров Сериф.

Ни одного раба не распяли. Мужчин продали в каменоломни, женщин отправили на тяжелые сельские работы. Но некоторых проходивших по делу рабов и рабынь их хозяева отвели к городскому претору и просили отпустить на волю. Среди них, между прочим, оказался и раб Августа баснописец Федр. С июля он стал вольноотпущенником…Заработали себе свободу. Как уточнил Вардий, некоторые заработали задолго до того, как совершилось главное преступление и началось следствие.

Гракх, ни на одном из разбирательств так и не появившийся, по приговору главного суда был лишен воды и огня и до конца своих дней изгнан на остров Керкину. Вместе с ним туда отправился его малолетний сын Гай. Жена Семпрония, принадлежащая к древнему и славному роду, ушла жить к своему отцу, бывшему претору и консулу, и вскоре добилась развода с опальным мужем.

Феба, как мы знаем из Августова письма, повесилась. Но скоро поползли слухи, что ей в этом деянии помогли.

Еще больше слухов блуждало по поводу Юла Антония. Судебная коллегия под руководством Помпония Грецина приговорила его к смертной казни. По закону между произнесением приговора и его приведением в исполнение должны были миновать десять дней. Однако уже через два дня, на следующий день после Карналий, в четвертый день перед нонами, было объявлено, что Юл Антоний Африкан скончался от самому себе нанесенной раны. Многие этому поверили. Но многие поверить не захотели и выдвигали различные версии. У всех этих версий начало было одинаковым: Юл до суда не покушался на свою жизнь и не мог на нее покуситься, так как его бдительно сторожили тюремщики; а перед судом он не предстал потому, что так было решено «свыше»: дескать, ранил себя и в беспамятстве. Конец же всех версий раздвоился, растроился и разде-сятерился. Когда, наконец, вынесен был смертный приговор: (1) Юл попросил для себя меч, и последнее желание осужденного было выполнено; (2) Август отправил ему предписание покончить с собой, и сын Марка Антония это предписание исполнил; (3) палач удавил Юла в том самом узилище, в котором он содержался; (4) Юла отвели в Мамертинскую тюрьму и там отрубили голову; (5) Юла тайно вывезли в Египет и там зарезали на могиле его отца;… (10) Юл попросту исчез, как исчез гладиатор Бесс, и отныне проживает то ли в Британии, то ли в Парфии, а может, у даков или у эфиопов… В любом случае мертвого тела Юла Антония никто не видел, и могилы ему не соорудили ни в Риме, ни в муниципиях. Девятилетний сын его от Марцеллы, Луций Антоний, был отправлен в город Массалию, где пребывал в ссылке под предлогом, что проходит там обучение.

Слухи о Юле затихли, когда стали выясняться подробности приговора, произнесенного Августом над своей дочерью Юлией. Да, сослана на Пандатерию, пустынный утес в шести милях от побережья Кампании – об этом говорилось в послании сенату. Но как сослана! Во-первых, пожизненно. Во-вторых, сосланной запрещено давать вино и предоставлять малейшие удобства жизни. В-третьих, к Юлии приставлена многочисленная охрана, которая стережет ее, как стерегут опасных государственных преступников. Ни раба, ни свободного к ней не подпускают, а если кто-то к ней все же отправляется, то исключительно с ведома Августа, который требует в точности сообщить ему, какого возраста, вида, роста посетитель и даже какие у него телесные приметы и шрамы. С Юлией постоянно находится ее престарелая мать Скрибония; ей принцепс то ли оказал милость, то ли приставил ее охранять беспутную дочь, то ли тоже сослал в наказание – за то, что она, Скрибония, выродила на свет подобное исчадье Аида.

IX. Самого Августа в июне никто не видел: он ни разу не появился в сенате, хотя трижды в этом месяце устраивались заседания; он никого, даже ближайших к нему Фабия, Страбона, Пизона, Вара и Агенобарба, не принимал у себя в Белом доме; он не участвовал ни в одном из главных июньских праздников: ни в Карналиях, ни в Весталиях, ни в Матралиях, ни в День Фортуны. Говорили, что принцепс так тяжело болен, что даже в носилках не может покинуть своего дома. Но, странное дело, его лечащего врача Антония Музу часто встречали на улицах или гуляющим в садах Мецената, на Аппиевой дороге и даже на правом берегу Тибра, причем вид у него был весьма праздный. И Ливия присутствовала на каждом праздничном мероприятии, нежная с весталками, улыбчивая с сенаторами, покровительственная к всадникам и снисходительная к простому народу… Представляешь себе? Отец Отечества тяжело болен, а его супруга, его придворный врач, которые во время даже легких недомоганий ни на шаг от него не отходили… Тут что-то одно: либо он, несмотря на болезнь, гневается на них и до себя не допускает; либо нет никакой болезни, она лишь предлог, и, судя по всему, нет и Августа в Риме, раз Ливия и Муза предоставлены самим себе.

В середине июня в сенате было зачитано письмо от Тиберия – он еще оставался пятилетним трибуном, шел последний год его трибуната. В этом послании он сообщал, что неоднократно, как мог, заступался за Юлию, пытался содействовать примирению отца с дочерью, просил тестя о снисхождении к своей бывшей жене, но коль скоро принцепс произнес приговор, он, Тиберий, просит отцов-сенаторов ходатайствовать перед Отцом Отечества, чтобы по меньшей мере Юлии были оставлены все подарки, которые он, Клавдий Нерон, ей сделал.

Лишь в следующем месяце, на играх в честь Аполлона, в самом конце их, в третий день до июльских ид, Август неожиданно объявился и предстал перед народом в храме Аполлона Палатинского. Выглядел он и правда словно после долгой и тяжелой болезни: лицо осунулось и покрылось желтоватыми пятнами, веки припухли, под глазами мешки, а сами глаза еще больше сдвинулись к переносице. Но взгляд горел каким-то одновременно грозным и раненым огнем.

По окончании молебна его обступил народ и стал упрашивать, чтобы он пожалел единственную дочь и вернул ее из изгнания. Август терпеливо выслушал ходатаев, никого из них не прервав, а когда все умолкли, угасил огонь во взгляде, печально улыбнулся и грустно ответил: «Спасибо, друзья, за ваши милосердные пожелания. А что если и я пожелаю вам таких же жен и таких же дочерей, как моя Юлия?»

Вечером в театре Помпея перед началом представления не только плебеи, но и всадники, сидящие в первых рядах, встали со своих мест и, обращаясь к Августу, стали умолять, а некоторые требовать, чтобы принцепс во имя Аполлона Избавителя, во имя всех великих богов перестал гневаться на Юлию и хотя бы смягчил ее наказание.

Август и тут, похоже, попытался угасить свой огненный взгляд, но он от этой попытки лишь яростнее и болезненнее вспыхнул. И, левой рукой прикрыв глаза, а правой указав в сторону Тибра, громко воскликнул, не желая или не в силах сдержать свои горькие чувства: «Скорее вот он, Тибр, свои воды смешает с огнем, чем я перестану сердиться на ту нечестивую, за которую вы просите, и гневаться на себя, который выродил и воспитал это развратное животное!»

Устроители поспешили начать представление. Но только оно завершилось, толпы народа, вооружившись факелами, побежали на берег реки, дабы смешать воду с огнем – окунали факелы в Тибр и кричали: «Видишь? Он смешивает! И ты, Цезарь, смешай! Погаси! Пощади ради нас!»

Но Август оставался неумолим.

Рассказывая все это, Гней Эдий Вардий подрезал лозы, мастерски орудуя серпом и двигаясь вниз по склону холма.

Дойдя до конца виноградного ряда, Вардий выронил серп, – он его специально выронил, раскрыв ладонь, чтобы «зуб Сатурна» упал. И сказал:

X. – Я сам об этих событиях знаю лишь по рассказам. Я ведь еще в конце мая, после сенатского заседания в Юлиевой курии, уехал из Рима. Хотя в списки обвиняемых я не попал, но оставаться в Городе было небезопасно. Знающие люди мне намекнули. И я уехал. Сначала обосновался в Массалии. Затем перебрался в Лугдун. А из Лугдуна – сюда, в Новиодун. Как мне тогда казалось, на край света.

Перед отъездом, – продолжал Гней Эдий, – я зашел попрощаться с моим драгоценным другом. Феникс сидел в таблинуме за столом. Перед ним лежала восковая дощечка. А на ней были начертаны стихи. Вот эти:

Для тебя обряд мы правим святой

На кровавой траве, для тебя горит

Полночным огнем мрачный факел, с костра

Погребального взят, для тебя чело

Запрокинула я и плач начала,

Для тебя священным ножом

Стала резать я грудь.

…Я эти стихи знал наизусть. Это были слова Медеи из второй Фениксовой трагедии. Я удивился и спросил: «Ты снова вернулся к „Медее“? Хочешь ее переделать?» Феникс мне не ответил. Я внимательнее присмотрелся и увидел, что стихи на дощечке написаны незнакомым почерком. А под стихами – приписка: «Теперь ты свободен. Радуйся и прощай».

Тут Феникс заговорил и сказал: «Это я ее погубил…»

«Не говори глупостей! – испуганно воскликнул я. – Она сама во всем виновата! Она не только себя опозорила, но потащила за собой многих, очень многих людей!.. Она бы и тебя погубила, если б боги тебя не хранили!»

«Да-да, именно потащила, – согласился со мной Феникс. – Она, когда начала тонуть и поняла, что гибнет и тонет, она попыталась уцепиться за меня. А я, чтобы самому спастись, разжал ей руки, оттолкнул… Она утонула, потому что я ее не спас».

«Ты не мог ее спасти! Не обманывай себя. Она бы все равно погибла! Она, мне кажется, хотела погибнуть и все для этого делала».

«Да, наверно, хотела, – соглашался Феникс и возражал: – Но я себя не обманываю… Я помню, как я ее оттолкнул… Она поняла, что никто не придет ей на помощь. И захотела погибнуть».

«Прекрати! – потребовал я. – Не нужна ей была твоя помощь. Ей нравилось над тобой издеваться!.. Она и сейчас над тобой издевается, прислав эту записку».

«Да, издевается, когда предлагает радоваться… – задумчиво ответил Феникс. Но вдруг вскочил и закричал на меня: – Но я ведь действительно радуюсь! Тому, что она утонула, а мне удалось спастись!.. Ты меня спас! И ты заставил меня утопить Юлию! Ту Единственную, которую боги мне предназначили, которая снилась мне с детства, которую я искал в других женщинах!»

Я растерялся и не знал, что ответить на это обвинение. А потом сказал: «Нас обоих спасла Ливия…»

XI. Гней Эдий Вардий замолчал и стал смотреть на меня. Глаза его выпучились, брови насупились, щеки надулись, губки выставились бантиком.

Он долго на меня смотрел, не произнося ни слова, и мне подумалось, что надо что-то сказать, чтобы прервать молчание. И я высказал мысль, которая несколько раз всплывала у меня в голове, но я ее отталкивал от себя и топил в других мыслях.

– Может быть, я неправильно понял, – сказал я, – но мне показалось, что Ливия, о которой ты так почтительно отзываешься, именно она способствовала тому, что Юлия себя опозорила. Ливия будто специально выжидала, чтобы Юлия и ее друзья… прости, ее сообщники… чтобы они дошли до такой черты, за которой у Августа уже не оставалось выбора и он вынужден был сурово наказать всех, в том числе и свою дочь. И еще, как я понял…

Гней Эдий не дал мне договорить.

– Ты все неправильно понял, молодой человек, – строго прервал меня Вардий. Глаза его вернулись в свои орбиты, щеки перестали надуваться, брови удивленно поднялись вверх, а губы так сильно растянулись, что оскалили зубы. – Ливия так долго выжидала, потому что щадила своего любимого мужа и до последнего момента надеялась остановить и спасти свою несчастную невестку, перед которой всегда чувствовала вину – она ведь лишила ее матери… Когда, наконец, разразился скандал, Ливия чуть ли не на коленях умоляла Августа, осудив других развратников, Юлию пощадить, не изгонять ее из Рима, а наказать самым мягким способом… Как ты смел такое сказать про Ливию?! Про ту, которая за свое самоотверженное заступничество сама тяжело поплатилась: Август ее на несколько месяцев прогнал от себя и будто не видел, когда встречались: ни слова в ответ на приветствие, пустой, невидящий взгляд. И это бы еще ничего! Ливия не такое терпела в своей трудной жизни. Он, Август, обожаемый ею человек, страдал у нее на глазах, а она, любящая и отвергнутая, безвинная перед ним, не могла, как всегда, устремиться к нему на помощь: успокоить, утешить, состраданием смягчить его боль!.. Стыдно, молодой человек!.. Ведь если б не Ливия, намного больше людей пострадало. Феникс – наверняка. Мне Фабий Максим перед самым моим отъездом напрямую признался. «Передай своему другу, что своим спасением он обязан Ливии и только ей» – так он сказал… Если бы не Ливия, и мне бы никто не дал безопасно уехать. Лишили бы воды и огня за мое участие в Юловых и Юлиных проделках. Сослали бы на пустынный остров. Отняли бы имущество. И мы бы с тобой теперь не пировали и не беседовали на этой вилле… Ты, Луций Пилат, который никогда в жизни не имел счастья видеть эту великую женщину, но посмел несправедливо ее обвинить, ты сам Ливии должен быть благодарен. За то, что встретил меня и я принял в тебе участие.

Вардий все это произнес не то чтобы гневно, но с такой холодной обидой, что лучше бы закричал на меня и даже ударил.

– Прости… Я не хотел… Я просто…

Я не знал, что мне надо сказать.

– Я жалею, что все это тебе рассказал, – сказал Вардий.

Он поднял серп и пошел вверх по склону, разглядывая лозы и подрезая то, что считал нужным подрезать.

Я следом поплелся.

Тягостное наше молчание Гней Эдий скоро прервал.

Он подозвал одного из работников и, указав на меня пальцем, велел:

– Проводи молодого человека. Он очень торопится.

III. Венера Диона

Амория 7

Амуролог

I. В общем, выпроводил меня Гней Эдий Вардий за одно, можно сказать, случайно высказанное вслух предположение. И две недели не давал о себе знать: слуг не присылал и не приглашал.

Через две недели я не выдержал и сам отправился к нему на виллу. Но мне было объявлено привратником, что хозяин меня принять не может, так как «весьма занят», а когда освободится, мне «будет надлежащим образом сообщено», – Вардиев эдуй-привратник изъяснялся, как какой-нибудь квесторский писец, хотя и с сильным галльским акцентом.

Прошло еще несколько недель – и, как ты догадываешься, никакого мне сообщения.

К концу месяца я заметил, что ко мне изменили свое отношение мои школьные учителя: Манций стал со мной суров и придирчив, а Пахомий иногда бросал на меня взгляды, в которых смешались подозрительность и соболезнование, – так странно смотреть на людей умеют только греки.

Короче, угодил в опалу, и эту опалу заметил не только я.

Я не то чтобы расстроился, хотя, наверное, немного загрустил. И, пожалуй, даже не обиделся, хотя некоторое время удивлялся, как мне казалось, несправедливому со мной обращению. Я решил вообще не думать и не вспоминать о Вардии. Но думал и вспоминал почти каждый день. И не о его рассказах о Пелигне – Фениксе, Голубке, Кузнечике, Мотыльке. Я думал о самом Гнее Эдии и вспоминал такие детали, на которые раньше не обращал особого внимания и тем более не анализировал их. А теперь стал припоминать, сопоставлять, систематизировать и анализировать. При этом – тогда я этого, может быть, не понимал, но сейчас, конечно же, понимаю – меня особенно привлекали такие подробности, собрав которые, я мог представить своего благодетеля, мягко говоря, в неприглядном свете.

Собрать эти подробности мне было нетрудно. Мы ведь с Гнеем Эдием не только о Пелигне беседовали: во время наших продолжительных встреч и другие темы затрагивались. К тому же в нашем Новиодуне, пожалуй, не было человека более привлекающего к себе внимание, и, стало быть – слухи, слушки, пересуды, часто шепотком, с боязливой оглядкой, но разнообразные и обильные, как в любом провинциальном городе и тем более в колонии «на краю света». А у меня теперь было много свободного времени и слухи собирать, и людей осторожно расспрашивать. И потом, ты ведь знаешь, что я с детства был наделен цепкой наблюдательностью и емкой памятью.

Картина рисовалась такой:

II. Шестидесятилетний Гней Эдий Вардий никогда не был женат.

У него не было детей, по крайней мере законных.

Все то время, которое нормальный мужчина тратит на свою семью, Вардий тратил на женщин.

Как ты знаешь, Августовы законы сильно ограничивали в правах неженатых и бездетных всадников – а Вардий принадлежал к этому сословию – и преследовали развратников вплоть до изгнания и конфискаций. Не потому ли Гней Эдий, давным-давно покинув Рим, так и не вернулся в столицу империи? «Отшельнику» в Новиодуне было намного свободнее и безопаснее блудодействовать.

III. Вардиевы купидонки — позволь мне использовать это слово, так как этих женщин было бы неправильно называть «любовницами» и тем более «возлюбленными» – все они у Вардия ранжировались, характеризовались и получали прозвания по именам Муз.

Муз, как ты знаешь, девять. Но Гней Эдий для своих купидонок использовал семь категорий; «семь» было его любимым числом.

Снизу начнем:

Фалии по имени Музы комедии. Эти, говорил Вардий, вечно смеются, с ними можно радоваться и дурачиться, надевать на них разные веселые маски.

Терпсихоры – с ними «балет в постели».

Мельпомены — трагические купидонки. Они либо сами страдают, либо тебя заставляют страдать; но в процессе этих индивидуальных или совместных страданий в душе, а порой и в теле, происходит некое раскрепощение и очищение, которое греки называют «катарсисом».

Клии — те женщины, успешное обладание которыми «дарует славу»; отсюда и греческое наименование одноименной Музы Клио.

Каллиопы — самые опытные и искушенные в любовном искусстве женщины, как правило, среднего возраста.

Полигимния — долгое время недоступная, а потом, путем долгих мытарств и усердий, ставшая доступной купидонка.

И, наконец, Урания — совершенно, можно сказать, «астрономически» недоступная для тебя женщина.

Ты, наверное, заметил, что наименования в последних двух категориях у меня в единственном числе, тогда как у первых пяти – во множественном. Так это потому, что у Вардия была только одна урания и одна Полигимния — с маленькой буквы, ибо, повторюсь, это категории, а не имена.

Уранией Гней Эдий именовал жену одного из новиодунских декурионов, перед которой давно преклонялся, при встрече с которой обмирал и не только терял присущее ему красноречие, но и самого дара слова лишался; он, Вардий, который с властительными дуумвирами был накоротке, который на декурионов и прочую местную власть смотрел покровительственно, перед мужем своей урании чуть ли не заискивал… – короче, настолько «небесная» и недоступная, что и муж ее для Гнея Эдия чуть ли не полубог.

Вардиева полигимния род свой вела из эдуев, но из тех, кто получил римское гражданство еще при Юлии Цезаре. Она была вдовой местного претора, но Вардий стал ее домогаться еще тогда, когда супруг ее здравствовал и судействовал. Безумствовал Гней, словно юный любовник в элегиях Катулла или Проперция, хотя в то время ему уже перевалило за пятьдесят, то есть натурально воспевал многие гимны по ночам возле дома своей купидонки и днем – на пирах и в застольях. Рассказывали, что первый раз полигимния ему отдалась чуть ли не по настоянию своего мужа-претора, тогда еще не умершего, – Эдия Вардия в Новиодуне не только благодарно уважали, но и предусмотрительно побаивались его влиятельности. Стало быть, снизошла, а потом вернула себе неприступность. Овдовев, не изменила своего поведения, подпуская к себе Вардия не чаще чем раз в году, так сказать, по особым праздникам, которые сама назначала и объявляла после долгих уговоров и богатых подарков. Гней Эдий про нее однажды сказал: «Она недотрога, потому что больше всего на свете любит, чтобы до нее дотрагивались, но делали это редко и после долгих мучений, присущих страждущей плоти и жаждущей душе».

Каллиоп было несколько, и все не из местных. Они изредка приезжали в Новиодун, одна – из Массалии, другая – из Медиолана, третья – откуда-то с юга Италии: из Тарента или из Кротона. Они были гречанками или происходили из греков и, как я понял, приезжали по специальному приглашению Вардия, исключительно для того, чтобы, по его словам, «подзабытое напомнить, увядшее освежить, наставить того, кто сам всех наставляет и от наставления приустал».

Клий было две. Обе римлянки по крови и по гражданству. Одной было лет тридцать и ее никто не брал замуж. Она была так толста и расплывчата телом, что на нее не нашлось охотников даже среди гельветов, обычно уважающих пышные женские формы. Но эта была слишком пышной. В Новиодуне за ней закрепилось прозвище «Слон». Вторая же из клий, напротив, была настолько худа, что даже одежды не могли вполне скрыть ее костлявости: торчали ключицы, выпирали острые локти, колени, словно крючки, часто цеплялись за складки паллы и обнажали… Нет, лучше не описывать то, что они обнажали и что у других людей называют ногами. Истинное страшилище. Возраст ее невозможно было определить, ибо при такой худобе тела и с таким розово-синеватым цветом кожи, натянутой на лоб, на скулы, на подбородок, – с такой внешностью девушки иногда выглядят старухами, а старухи смотрятся девочками. Она величала себя вдовой, но никто в городе не знал и не помнил ее мужа. За глаза ее называли «Ларвой». И, как мне казалось, явно преувеличивали ее достоинства: наши художники ларв изображают посимпатичнее.

Вардиевых мелъпомен я тоже только двух видел собственными глазами, хотя, по слухам, их было значительно больше. Одна была треверка-вольноотпущенница, другая – фракиянка-рабыня. Черные глаза фраки-янки, ее пунцовые губы, каждая клеточка ее тугого нервного тела излучали яростное и неутоленное желание. Треверка, наоборот, как будто страшилась любого к себе прикосновения; ее серые глубокие глаза словно непрерывно молили о милосердии, округлое мягкое тело выглядело точно раненым и трепетало в предчувствии той боли, которую ему могли причинить. Фракиянка работала в лупанарии – представь себе, у нас в Новиодуне тоже имелось подобное заведение! Треверка жила у богатого гельвета, который когда-то купил ее на невольничьем рынке, а потом отпустил на волю, но оставил жить при себе в качестве то ли жены, то ли наложницы; у него законных жен уже было две штуки… Фракиянку, будь моя воля, я бы отнес скорее к опытным «каллиопам». Но Вардий, как помнится, однажды так про нее выразился: «У нее страсть сжигает всяческий опыт.

От своего пыла она и сама страдает, и мужчин заставляет корчиться от боли». Стало быть, все-таки «мельпомена». Что ж до треверки, то Гней Эдий о ней при мне ни разу не высказывался. Но к себе на виллу приглашал намного чаще, чем фракиянку.

В двух оставшихся категориях я, честно говоря, постоянно путался, не зная в точности, кто из них терпеихоры, а кто – фалии. Их было много: римлянок, гельветок и из прочих соседних народностей; свободных, вольноотпущенных и рабынь; замужних и незамужних; средних лет и таких молодых, что наш Эдий Гней им годился чуть ли не в дедушки. Все из них были смешливыми, игривыми и простыми в обращении. Одни на протяжении нескольких лет развлекали Вардия, другие были, как у Катулла, «мимолетной забавой».

IV. В общем-то, пожилой и, мягко говоря, весьма неприглядной наружности был мужчина. Но женщин к себе притягивал. Чем?

Начать с того, что, как сказала про него одна из его фалий: «Да, не молод и видом не Аполлон. Но какой опытный и какой ласковый, Приап его побери!»

К тому же сам Вардий любил повторять, что в любовных ухаживаниях ни в коем случае нельзя бояться отказа, всегда надо верить в свою конечную победу, и тогда любая женщина, даже самая холодная и неприступная, рано или поздно потеплеет к тебе и… «откроет ворота».

Вдобавок всех своих купидонок Вардий богато одаривал. Чаще всего преподносил богатые украшения, в которых они потом щеголяли по городу, привлекая к себе завистливое внимание, и всем посылал цветы, что в Новиодуне не делал ни один из мужчин.

Наконец, известность и влиятельность, которые многих женщин привлекают не меньше, чем подарки и плотские наслаждения. Влиятельность эта о двух концах. С одной стороны, если уступишь, наверняка облагодетельствует и тебя, и твоего мужа, если ты замужем; и никто тебя не осудит, потому что благодетелю уступила. С другой, если откажешь, могут быть неприятности: нет, не лично от Вардия, а от его многочисленных почитателей и клиентов, которые за своего патрона, за негласного хозяина города, конечно, обидятся. Попробуй после этого обратиться с ходатайством к кому-нибудь из магистратов, или подать исковое заявление городскому претору…

И еще раз, так сказать, наконец: многие из Вардиевых купидонок – особенно фалии и Терпсихоры – были его собственными вольноотпущенницами и даже рабынями. А тут вообще никакой отказ невозможен!

И совсем уже наконец, у Гнея Эдия, как мне удалось разузнать, в городе было несколько, так сказать, «прокураторов удовольствия», то есть людей, в обязанность которых входило поставлять ему новеньких и «свеженьких» фалий, Терпсихор, иногда мельпомен и даже каллиоп не только из различных районов Гельвеции, но также из Провинции, по особым случаям – из Италии и из Рима.

V. За редким исключением все соития Вардия были приурочены к римским праздникам, из которых лишь немногие справлялись у нас в Новиодуне. Но Вардия это не смущало, что многие не справлялись. Он любил повторять, что там, где есть хотя бы один настоящий римлянин, вокруг него всегда будет Рим.

В феврале – Луперкалий и Квириналии. На Луперкалиях Вардий с некой Каллисто, наряженной в волчью шкуру, бегал по усадьбе и хлестал бичами землю и всю свою челядь, дабы сообщить им плодородие и благополучие. На Квириналиях со скорбной треверкой, одетой в одежду весталки, в «спальне Приапа» чествовал зачатие великого Ромула.

Начиная с февральских Фералий, Гней Эдий целый месяц держал пост и не только ни с одной из женщин не сходился, но даже избегал смотреть на них, чтя покой усопших предков, как он объяснял. Пост завершался в третьей декаде марта, на девятый день до апрельских календ. В День крови Вардий в «спальне Протея» катарсился с огненной фраки-янкой.

В канун апрельских ид на праздник Миртовой Венеры к Вардию прибывала одна из каллиоп.

На следующий день – праздник Омовения. Он совершался, как правило, в бане, с участием фалий и Терпсихор.

На Мегалезиях Матерь Богов чтилась совокупно с клией по прозвищу «Слон» – той самой, необъятной и расплывчатой телом.

На Цереалиях Вардий с Каллисто гулял по окрестным полям, на вспаханной борозде заставляя работников и работниц предаваться любви. Никто из мною опрошенных не видел, чтобы в этих совокуплениях сам Гней Эдий участвовал. Но думаю, выбрав укромное местечко, не брезговал и славил плодоносную Цереру.

На Флоралиях в центре усадьбы строился шалаш. Вокруг него едва ли не все наличные фалии и Терпсихоры – рабыни, вольноотпущенницы, клиентки – нагие, но увенчанные и обвешанные цветами, водили хороводы, танцевали и пели песни. Все они по очереди исчезали в шалаше, но на очень короткое время. В шалаше же, как ты догадываешься, на толстой подстилке из полевых цветов возлежал, невидимый со стороны, Эдий Вардий.

Ты не устал?.. А я, сознаюсь, притомился от этого перечисления.

VI. В любовных развлечениях Вардия, помимо многочисленных женщин, иногда принимали участие и другие мужчины.

Довольно часто Гнея Эдия посещали легаты из Рима, трибуны и центурионы из германских легионов, какие-то чиновники из Провинции, из Реция, Норика и чуть ли не из Иллирика. Не представляясь, как положено, городским властям, они являлись прямиком к Вардию и на день, на два, иногда на три дня исчезали в его городском доме, но чаще на вилле. Что они там делали, никто не знал. Но в городе судачили: как что? пируют и развлекаются, «музицируют»; – многие знали, что Вардий своих купидонок называет по именам Муз, и отсюда среди завистников родилось выражение – музицировать под водительством Лысого Купидона.

VII. Дабы сохранять «боеспособность» (Гней Эдий чаще всего именно это слово использовал), Вардий, как солдат или гладиатор (он любил себя с ними сравнивать), соблюдал режим, диету и ежедневно прибегал к специальным упражнениям и различным процедурам.

Он говорил: «Мужчины обычно обманывают женщин. Они, как варвары, ухаживают за своим лицом или, как греческие атлеты, накачивают мышцы на руках, на груди, на животе, на ногах. Что толку от этого женщинам? Одно надувательство. Выглядит Юпитером и быком, а в мужской своей сути – полудохлый козленок… Я женщин никогда не обманывал. Я подкармливал и упражнял только то, что служит Венере».

Я не собираюсь вдаваться в подробности. Но самое общее представление я должен тебе дать, чтобы ты знал, с каким человеком я два года был в тесном общении.

Режим. Спал он всегда в одиночестве, непременно в «спальне Фанета». Он утверждал, что с женщиной боги велели предаваться любви, а коль скоро «жертвоприношение» завершено, нужны молитва на сон грядущий и полный ночной покой; «ведь жрец никогда не спит на алтаре», добавлял Гней Эдий и глубокомысленно улыбался.

Насколько я понял, у моего благодетеля на вилле было два главных домашних «алтаря», две другие его спальни. В «спальне Приапа» он «священнодействовал» с теми своими купидонками, которые не требовали от него «духовного напряжения», то есть с фалиями и с Терпсихорами. «Спальня Протея» предназначалась для мельпомен и для клий: «Слона» и «Ларвы».

Диета его. Насколько я понял, Вардий следовал советам Пелигна, которые тот дает в своей «Науке». Не злоупотребляя мясной пищей, в больших количествах поглощая различные каши, Гней Эдий особое внимание в своем рационе уделял капусте, гиметтскому меду, куриным яйцам, белому пеласгийскому чесноку и толченым сосновым шишкам. Ни сатурейских трав, ни перца с крапивным семенем, ни растертого пиретра в многолетнем вине – ни одно из этих стимулирующих средств Вардий не применял, полагая их вредными не только для общего здоровья… Он говорил: «Они ярко горят, но не греют; ну, вспыхнешь разок-другой, а потом холодной золы наглотаешься».

Массажи и упражнения. Они проводились в его «купидестре», специально для этого оборудованной. Один из таких массажей, как ты помнишь, я описал.

Были и вроде бы обычные спортивные упражнения: езда на лошади, лазанье по шесту, быстрая, очень быстрая ходьба с сильным раскачиванием бедер – этот человек-колобок катился с такой скоростью, что я, например, мог догнать его только бегом…

Все это я извлекал из своей восприимчивой и, как мне до сих пор кажется, бездонной памяти, и Гней Эдий Вардий представал передо мной все более непривлекательным, развратным и даже беззаконным.

Но, видишь ли, Луций… Я теперь понимаю…

VIII. Великим практиком Любви, ее жрецом и мистатогом Вардий считал Пелигна. А себя лишь Учеником знаменитого Учителя. Но он себя тоже как бы писал с большой буквы. Он так объяснял: Пелигн никогда не был теоретиком, он, в разное время охватываемый разными Амурами, жил в Любви и Любовью. Жизнь Пелигна – лучшее из его произведений. Но он, Пелигн, якобы редко пытался осмыслить то, что сам испытывал и переживал, и тем более никогда не стремился возвести свой личный опыт в общую теорию.

Сделать это решил его «единственный настоящий» Ученик, Гней Эдий Вардий. Посвятив себя сначала поэзии, а после отъезда из Рима – истории, у нас, в Новиодуне, он, Гней Эдий, по его словам, наконец-то ощутил и осознал свое истинное призвание – Теория Любви, Амурология как новое направление в философии и ее высшая ступень. Он даже эпитафию для себя сочинил: «Здесь лежит тот, кто всю свою жизнь, не зная усталости, не испытывая сомнений и радуясь в несчастьях, поклонялся Венере, служил Амурам и наблюдал за поведением человеческого сердца».

Он, Эдий Вардий, мне теперь кажется, со своим Учителем поступил так, как Платон обошелся с Сократом: нет, не сочинил, конечно, а ловко приспособил его к своей теории, заставив иногда переживать, действовать и говорить так, как реальный Овидий Назон, а не возведенный в теорию Пелигн, может быть, никогда не поступал и не чувствовал. Взять хотя бы поэму о странствиях Венеры (см. Приложение 1). Вардий утверждал, что Пелигн ее сочинил. Но больше я ни от кого не слышал – а мне потом многие люди, тоже близко знавшие Назона и также считавшие себя его учениками, – ни одна живая душа этой поэмы не упоминала, и все как один на прямой вопрос отвечали, что не было у Овидия никакого «Странствия Венеры»… Легко могу сейчас допустить, что наш Ученик ее сотворил и приписал Учителю. Тем более что стихи ее по своему качеству заметно уступают слогу прославленного Сульмонца…

Он мне свою теорию никогда не излагал в систематическом виде. Лишь однажды обмолвился: «семь правил Любви». И я, отлученный от Вардия, от нечего делать стал теперь эти правила вычленять и формулировать.

И вот что у меня получилось:

IX. Правило первое. Надо осознать и постоянно помнить о том, что в мире нет более могущественной, более прекрасной и упоительной силы, чем Любовь. По сравнению с ней все прочие силы – власть, богатство и даже смерть – бессильны (прости за тавтологию, но Вардий любил такого рода «усилительные тавтологии»). Любовь сотворила мир и создала богов, в том числе и Венеру, главную богиню. Любовь порождает всяческую жизнь и движет ею. В Любви – величайшее из блаженств, и величайшее горе для человека – лишиться Любви как движущей силы своего естества, смысла и цели существования.

Правило второе. Любовь не принадлежит человеку. Она даруется свыше. Когда человек любит, он во власти бога и сам полубог. И жалкое он ничтожество, бездушный камень, кусок липкой глины, горсть пепла, когда Любовь у него отнимается.

Правило третье. Любви, ее верховной богине Венере, ее фламинам-Амурам надо служить, как солдат служит Родине. (Тут Гней Эдий обильно цитировал из Тибулла, из Проперция, но чаще всего из Пелигна: «Всякий влюбленный – солдат, и есть у Амура свой лагерь» или «Воинской службе подобна любовь. Отойдите, ленивцы!..» — ну, и так далее.) Причем Любви служить надо намного ревностнее, а именно бессрочно, первостепенно, самоотверженно и неукоснительно. Бессрочно, потому что армии ты служишь в течение некоторого времени, Любви же – на протяжении всей своей жизни, с детства и до глубокой старости. Первостепенно, ибо служение Любви должно стать если не единственным, то главным твоим делом, ради которого все другие дела должны быть отодвинуты на второй план. Самоотверженно вследствие того, что в Любви ты лишь кажешься себе жрецом, а перед богами ты – жертва; и каждое любовное соитие – таинство, требующее «некоего самоубийства» (Вардиево выражение). Неукоснительно, наконец, по той причине, что за невыполнение приказов Любви боги карают намного более сурово, чем легаты и центурионы – солдат-дезертиров: отступников Любви заставляют умереть еще при жизни, а это – самая мучительная, самая долгая и страшная из казней, и лучше бы тебя разорвали кони, как греческого царевича Ипполита.

Четвертое правило. У Венеры, как мы теперь знаем, много Амуров (см. Приложение 1). И всех их надобно чтить. Ибо, следуя второму правилу, не ты, а Венера решает, каким из Амуров тебя осчастливить: мечтательным Фанетом, плотоядным Приапом, изменчивым и «изыскательным» (Гнеево словечко) Протеем и так далее.

Пятое правило. Надо любить Любовь в себе, а не себя в любви. И ни в коем случае нельзя любить конкретную женщину… Непонятно? Я тоже, представь себе, не сразу понял. Но Вардий терпеливо мне разъяснял. Каждому мужчине боги предназначили только одну женщину, которую можно назвать Единственной. Но эта Единственная не имеет телесной оболочки, она сокрыта и как бы рассеяна по многим женским телам и душам. Ее обретаешь, лишь когда ищешь Любовь-в-себе, и в каждой из женщин, с которыми ты сопрягаешься, ты можешь обнаружить лишь частицу своей Единственной, никогда заранее не зная, какую частицу и с кем обретешь. И если, упаси тебя боги, ты эту частицу примешь за целое и влюбишься в одну из своих подружек, приняв ее за Единственную и таким образом ей, настоящей своей Единственной, изменив, то вскоре будешь жестоко разочарован: явится тебе призрак, который будешь мучительно пытаться обнять, как Улисс обнимал в Аиде тень своей матери. И поделом тебе! Ведь ты ради частицы отказался от целого, ты ради одной женщины предал Любовь, ты вечное блаженство променял на мгновение счастья.

Шестое правило. Любить надо не только телом, но и душой. Тут, вроде бы, все понятно. Но Вардий в эту максиму вкладывал особый смысл. Он, например, утверждал, что если тело человеческое «преисполнено души» (Вардиево определение) и душа эта стремится к Любви, то тело это – даже такое неприглядное, как у него (тут Гней Эдий сначала дотронулся до своей лысины, а потом до выпуклого живота) – будет прекрасно и одухотворенно.

И, наконец, правило седьмое. Основанием для него служили стихи Пелигна:

Нежное сердце мое открыто для стрел Купидона

Так, чтобы даже пустяк в трепет его приводил,

Так, чтобы ты от малейшей вспыхивал искры…

Следует ли истолковывать? Ведь тут каждое слово говорит за себя – постоянная открытость и готовность принять в себя «дары Венеры».

Амория 8

Гимен

I. Представляешь мое удивление, когда однажды меня и Лусену вызвал в свой кабинет наш хозяин, декурион Гай Рут Кулан; – мы с моей мамой-мачехой жили не в главном доме, а во флигеле. Кулан был не один. С ним сидели рослая гельветка, в которой я тотчас признал Каллисто, и кругленький толстенький господин, в котором я, признаюсь, не сразу узнал… На нем был гельветский костюм и ужасно широкополая шляпа – именно ужасно, такой она была неприлично широкой! – которая скрывала и лысину, и кудри, и чуть ли не половину лица… Да, то был Гней Эдий Вардий собственной персоной! Представляешь мое удивление?!

Он смотрел на меня из-под шляпы и то ли улыбался, то ли морщился от досады. И каким-то скрипуче-обиженным голосом объявил:

– Много вы мне причинили хлопот. Те люди, которые захватили ваш дом в Испании, оказались со связями. К тому же представили документы, подписанные провинциальным квестором. Понадобилось нанимать адвоката. Но и он не помог. И тогда пришлось искать подходы к пропретору Бетики. А он мне человек неизвестный. Да и ваша Дальняя Испания – сенатская провинция, с которыми всегда сложнее, чем с императорскими.

Вардий умолк. А я смотрел не на него, а на нашего хозяина Гая Кулана. Я его таким никогда не видел. Обычно расслабленный, вальяжный, он теперь сидел на краешке стула, вытянувшись в струнку и прямо-таки пожирая глазами Гнея Эдия – будто легионер перед центурионом, который разрешил ему в своем присутствии сесть, но в любой момент может отдать команду, которую тотчас надо выполнить.

– Мне и пропретор написал, – продолжал Вардий: – дескать, жена и сынок «предателя Отечества», за кого хлопочешь? Но я возразил: в сенатском постановлении ничего о конфискации не говорится, запрещено лишь проживание на территории тех провинций, в которых размещены легионы. И приписал: если не решишь дело по справедливости, подам жалобу в сенат, обращусь за помощью к видным юристам.

Тут Вардий, опять-таки из-под шляпы, перевел взгляд на Лусену и радостно воскликнул:

– Испугался, стервец! Клянусь Фемидой!.. Или кем там клянутся у вас в Испании?.. Вот, наконец, прислали мне документы, в которых подтверждаются ваши права на дом и на землю. А те проходимцы, которые ваше имущество захватили и несколько лет использовали, они вам пришлют компенсацию в пять тысяч сестерций. Деньги еще не пришли. Но придут.

Вардий повернулся к сидевшей рядом Каллисто. Та достала из-под гельветской мужской куртки свиток и протянула Лусене.

Лусена не пошевелилась. И тогда вскочил со стула Рут Кулан, так радостно и стремительно, будто именно этого момента давно дожидался. Вскочил, выхватил документ у гельветки и всунул его в руку Лусены, – она руки по швам держала, так что Гаю Руту пришлось именно всовывать пергамент в одну из ее рук.

– Женщина! Ты, что, окаменела от счастья?! – вскричал наш хозяин. – Может, ты скажешь какие-нибудь слова?

Лусена слов не сказала. Прижимая пергамент к бедру, не глядя на него, глядя только на Вардия, она упала на колени. Причем никаких чувств на ее лице не отобразилось – ни благодарности, ни удивления, – лицо ее оставалось абсолютно бесстрастным, и на колени она не опустилась, а именно упала, словно ее сзади подсекли.

Она стояла на коленях и молчала.

Это молчание пришлось прерывать Вардию. Он произнес, как мне показалось, растерянно:

– Ну, зачем это?.. Встань… Рано пока радоваться. Дом ваш. Но в него нельзя вернуться. Указ до сих пор в силе. Его никто не отменял.

Лусена с колен не встала и продолжала молчать, не отрывая взгляда от Гнея Эдия.

И тот, похоже, рассердился.

– Встань немедленно! – приказал он. – Вдова римского всадника не должна стоять на коленях. Права не имеет. Ни перед богами, ни перед нами… Мы должны тебе кланяться!

Лусена встала с колен и прижала к груди документ, но на него не взглянула.

– Ну, нам пора, – сказал Вардий, поднимаясь из кресла. Они с Каллисто быстро вышли из комнаты. Наш хозяин кинулся их провожать.

– Каким богам за тебя молиться? – тихо спросила Лусена.

Но ей никто не ответил – в таблинуме кроме ее и меня уже никого не было.

II. На следующее утро Лусена рано меня разбудила, наскоро накормила завтраком и велела перед школой зайти к Вардию и его приветствовать.

– Он меня, мама, уже давно не принимает, – возразил я.

– Теперь примет, – сказала Лусена и выпроводила за дверь.

И действительно, едва я появился у ворот Гнеевой виллы, тот же эдуй-привратник, который месяц назад давал мне, что называется, от ворот поворот, теперь чуть ли не выбежал мне навстречу и заторопил:

– Давай побыстрей! Уже начали приветствовать!

В атрии было немало народу, все – Вардиевы клиенты, римляне и гельветы, из Новиодуна и близлежащих селений. Гней Эдий их быстро всех отпустил. И меня не удерживал. Но когда я, покинув виллу, дошел до Северных ворот, меня догнал один из Вардиевых рассыльных и велел вернуться.

Меня привели в экседру. Вардий меня усадил и сказал:

– Никогда больше не приходи на утренние приветствия. Во-первых, у тебя для них еще нос не дорос. Во-вторых, ты мне не клиент, а юный мой друг. В-третьих, целый месяц – нет, больше, больше – ко мне не являлся, а тут вдруг приперся…

Я не стал напоминать Вардию, что это он меня к себе не пускал. Я сказал:

– Моя мачеха, Лусена, и я, мы так тебе благодарны…

– Мачеха? Она тебе не мать? – удивился Гней Эдий и тут же стал меня расспрашивать сначала о Лусене, потом о моем отце, затем о нашей жизни в Испании. Он задавал все новые и новые вопросы, хотя, как мне показалось, весьма осведомлен был в том, о чем с таким интересом расспрашивал. А потом, сославшись на срочные дела, извинился и попросил «больше не забывать и навещать старика, лучше в полдень, на прандий».

Когда мы в следующий раз увиделись, мой благодетель сначала расспрашивал меня о походе Вара и о так называемом Тевтобургском сражении, а затем сам принялся рассуждать о германской политике Августа, о подвигах Друза, о стратегии Тиберия, о действиях Германика. Когда он умолк, я наконец решился и спросил о том, что мне не терпелось услышать:

– А что было дальше с Фениксом? Ты мне не расскажешь?

– Дальше ничего не было. Я уехал из Рима. Феникс остался, – ответил Вардий и стал меня выпроваживать.

И лишь в третий раз, прочтя мне целую лекцию по истории трех Галлий, в самом конце завтрака – я уже собирался откланяться – Гней Эдий вдруг виновато на меня посмотрел и будто бы начал оправдываться:

III. – Я писал ему и из Провинции, и из Лугдуна. Перебравшись сюда, я с каждой оказией отправлял ему письма. Люди были надежные. Они потом докладывали, что прямо ему в руки передавали мои послания, что просили ответа. Но он всякий раз уклонялся: дескать, спасибо, потом напишу… Месяцев семь или восемь длилось молчание с его стороны. И лишь весной следующего года, когда окончился трибунат Тиберия, когда Гай Цезарь был отправлен в Армению, я наконец-то получил от него весточку. Всего несколько строк. Он меня извещал, что тот человек, с которым я когда-то дружил – Мотылек, Кузнечик и Голубок, – все они давно канули в Лету. А Феникс сгорел окончательно. Его нет, он больше не существует. Так стоит ли тревожить бесплотную тень, обременять людей поручениями, требовать ответа от того, кто ответить не может?.. Такое пришло мне послание. Без подписи. Но с таким знакомым мне почерком…

Вардий помолчал и добавил:

– Я стал наводить справки. Мне сообщили, что он недавно опубликовал новое сочинение, которое назвал «Лекарство от любви»… Если тебе интересно, я дам почитать… Пойдем. Сядешь в библиотеке и прочтешь. Оно небольшое. А я пока сделаю кое-какие дела. Потом мы с тобой вместе обсудим.

Из экседры мы перебрались в библиотеку. Вардий вручил мне книгу и удалился.

Я это «Лекарство» быстро прочел. И стал разыскивать Вардия. Но номенклатор мне объявил, что к хозяину прибыл один из городских дуумвиров, и они вместе куда-то уехали. Никаких указаний насчет меня Гней Эдий не дал.

Я побежал в школу, решив посетить два последних занятия. Учитель Манций теперь смотрел на меня влюбленными глазами, когда я перед ним представал. Новиодун – город маленький. Многим, если не всем, было известно, что я снова встречаюсь с Гнеем Эдием Вардием и часто с ним полдничаю.

IV. На следующий день, когда я явился на виллу, Вардий сидел в библиотеке за тем самым Пелигновым «Лекарством», которое накануне велел мне прочесть и которое я оставил лежать на столе.

– Ну, как тебе? Какое впечатление? – спросил он, не отвечая на мое приветствие и ведя себя так, словно мы не сутки назад, а только что с ним расстались.

И, не дожидаясь моего «впечатления», сам стал высказываться:

– На мой взгляд – явное понижение таланта. Те же советы, которые он давал в «Науке», только здесь, в «Лекарстве», они как бы вывернуты наизнанку. Я понимаю, он этой поэмкой хотел ответить на ту недоброжелательную критику, которую в некоторой части нашего общества вызвала его «Наука». Но замысел явно не удался. И, как мне сообщили, «Лекарство» покупали намного хуже «Науки».

Я молчал, сочтя неуместным высказываться после того, как Вардий уже высказался.

Гней Эдий меня внимательно оглядел. Затем убрал свиток в ковчег и ушел в «святилище Пелигна». Помнишь? За библиотекой у него было специальное помещение, в котором стоял бюст поэта и хранились его сочинения.

Через некоторое время вернулся и протянул мне папирус.

– Это второе его письмо, которое я получил примерно через год после первого. Прочти, если тебе интересно, – сказал Вардий.

Еще бы мне было неинтересно! И я стал читать, вслух, потому что я тогда еще не умел читать одними глазами, с закрытым ртом, как читают у нас в Иудее.

В письме говорилось: «Милый мой Тутик. Сообщаю тебе, что женился. У жены моей каштановые волосы с золотистым отливом, лоб словно из мрамора без единой морщины, щеки – как розы, бледный румянец, заалевшая белизна, улыбка – как луч, а слова – будто музыка. Нос ни прямой, ни с горбинкой, ни римский, ни греческий, неправильный, но чистый по очертаниям, тонкий и умный нос.

Я бы, наверное, не женился на ней. Но за день до того, как меня с ней познакомили, она мне приснилась. Ее привела та самая женщина, которая мне часто являлась во сне. В руках она держала золотую цепь. Она эту цепь набросила мне на шею и на шею той, каштановой, с лучезарной улыбкой, которую привела с собой. Я сразу узнал ее на следующий день, когда состоялись смотрины.

Вот и женился. И не жалею об этом. Прекрасен брак, когда он заключается по благословению Юпитера и в ожидании любви и покоя. Прекрасна жена, которая знает свое место в доме и не ставит себя выше других женщин. Радостна спутница жизни, с которой можно молчать и не надобно слов, чтобы она тебя понимала и ты ее понимал. Моя жена такова.

Она мне награда за мои мучения. Она не Коринна и тем для меня драгоценна. С Коринной взлетаешь в бездну и падаешь в небеса. С Коринной жить невозможно. А мне теперь хочется жить, когда эта простая и милая женщина меня, почти уже сожженного, возвращает к жизни.

Теперь я и о тебе вспомнил.

Радуйся и будь здоров. Феликс».

– Ну как тебе? – нетерпеливо спросил Гней Эдий, едва я кончил читать.

Я и тут не успел ответить, так как Вардий еще нетерпеливее выхватил у меня письмо и, держа его в левой руке, а правой ударяя по папирусу, стал восклицать:

– Видишь? «Феликс» – он сам себе придумал новое имя, потому что считает себя счастливым! И снова сон приснился! На новую станцию вступил. И мне об этом решил сообщить!.. А имени жены не назвал. Как будто она вообще не заслуживает имени! Зато «лоб словно из мрамора», «заалевшая белизна», «умный нос»…

Вардий свернул папирус и ушел в соседнюю комнату, в «святилище Пелигна».

А вернувшись, уселся со мной на кушетку и стал рассказывать:

V. – Я стал наводить справки и кое-что выяснил. Новую его жену звали Руфиной. Она приходилась племянницей тому Руфину, с которым Пелигн когда-то служил и который входил в нашу аморию. Она, эта Руфина, была почти на пятнадцать лет моложе Феликса… Я теперь так буду его называть. А ты привыкай… Когда Руфине исполнилось тринадцать лет, Ливия обратила на нее внимание и включила в свою свиту, так как по матери девушка происходила из знатного рода Фабиев.

Тут Вардий строго на меня посмотрел и сурово заметил:

– Если вдруг услышишь про нее какие-нибудь грязные слухи, то знай: это подлая клевета на великого Августа и на добродетельную Ливию. Ни за что не верь! Обещаешь?

Разумеется, я тут же ревностно обещал. И Вардий мне одобряюще кивнул.

– В четырнадцать лет, – продолжал Гней Эдий, – то есть через год после того, как ее приблизили, Руфину выдали замуж за ее дальнего родственника, Луция Пассиена Руфа. От него она родила дочь, которую стали называть Еленой…

Вардий опять строго на меня посмотрел и вновь сурово заметил:

– Но вовсе не потому Еленой, как это объясняют сплетники и клеветники! А потому, что девочку тоже назвали Руфиной. И чтобы не путать мать и дочь – ведь обе Руфины, – младшую в семье прозвали по-гречески Еленой, так как она с раннего детства выделялась из детей своей красотой… Это понятно?

Я солгал, что понятно. И Гней Эдий снова удовлетворенно кивнул и продолжал:

– Когда Пассиен женился на Руфине, он был квестором и не членом сената. Но через три года стал эдилом и был принят в сенат. После этого дважды избирался претором. А когда Луций Цезарь стал консулом, вторым консулом был назначен Руф Пассиен, муж Руфины. На следующий год сенат отправил его своим проконсулом в Африку и собирался еще на один год продлить ему полномочия, но Август отозвал его в Рим и сделал фламином Марса Мстителя, – в тот год был освящен его храм на Новом форуме… Как видишь, завидная карьера. Но… Видно, не только люди, но и боги стали завидовать. Через год Пассиен подхватил горячку и в одночасье скончался. Говорят, простудился на ранней весенней охоте. Руфина овдовела… Когда закончился траур, стали искать нового мужа. И кто говорит – Фабий Максим, кто говорит – сама Ливия ей предложила в супруги Пелигна… Скажешь, странная пара для бывшей жены консула? Нет, почти все подтверждали, что пара получилась счастливой во многих отношениях. Жили, что называется, душа в душу. Через два года Феликс получил должность фламина Аполлона и стал надзирать за тремя римскими библиотеками: палатинской, в портике Октавии и при храме Свободы, некогда основанной Азинием Поллионом, ныне уже покойным. Разница в возрасте тоже благоприятная: Феликсу – сорок три, Руфине – двадцать восемь.

Свадьбу играли по древнему обряду конфарреации. Первым дружкой жениха был Фабий Максим, а роль пронубы по очереди исполняли Марция и Планцина.

В приданое за Руфиной, помимо денег, дали богатый дом в Риме и приморскую виллу. Виллу они сдали в аренду, а в городской дом у Капитолия Феликс перебрался из съемного дома на Виминале.

Некоторые утверждали, что чуть ли не сам Август почтил своим присутствием свадьбу Феликса и Руфины…Я этим слухам не верю. Но знаю доподлинно, что Ливия точно присутствовала на свадебном пире.

Дочке Руфины Елене, которая теперь стала падчерицей Феликса, в тот год исполнилось… дай-ка сосчитать… да, она была уже тринадцатилетней девушкой.

А родная дочь Пелигна, Публия… помнишь о такой?., за год до этого она вышла замуж и в год свадьбы своего отца родила ему первого внука…

Дочь совсем молодой меня дедом сделать успела…

Еще были живы мать и отец Феликса. Отцу было под девяносто, матери – под шестьдесят. Между ними была большая разница в возрасте.

– Ну, что тебе еще рассказать? – спросил Эдий Вардий и больше ничего не рассказывал.

Амория 9

Посвящение

I. Подступила весна, и наши встречи с Вардием прекратились. По своему обычаю, Гней Эдий никого не принимал. Вернее, принимал лишь своих купидонок, дабы совершать с ними жертвоприношения Венере и ее амурам.

II. У нас в Новиодуне лишь очень немногие справляли мартовские Либералии. Но я все-таки ожидал: может, кто-нибудь вспомнит, что на дворе семьсот шестьдесят седьмой год от основания Рима, и, значит, в конце весны мне должно исполниться семнадцать лет.

Но ни на иды, ни через два дня, когда в Риме чествуют Вакха, никто мне и слова не сказал: ни Лусена, ни наш хозяин Гай Рут Кулан, ни в школе учителя.

Лишь в начале апреля мне стало известно – одна из служанок проговорилась, – что моя мачеха-мама еще с января тайно, по ночам, с ее помощью стала ткать для меня взрослую белую тогу.

Изготовив для меня тогу, Лусена в мартовские иды пришла к Руту Кулану и сказала ему: «Мальчик мой сирота. Ты не мог бы оказать нам милость и послезавтра надеть на него взрослую тогу. В мае он станет совершеннолетним».

«Доживем до мая – тогда и поговорим», – ответил хозяин.

«Но в Риме, как я знаю, обряд совершеннолетия справляется на Либералиях. А Либералии…»

«Ты не в Риме, женщина», – прервал ее гельвет и выпроводил из своего кабинета.

С помощью великих богов дожили. Но когда в июньские календы Лусена снова явилась к Кулану, тот опять отказался. Он сказал: «Я, хоть и римлянин, но «косматый», как вы нас называете. А сын твой из всаднического рода. Не подхожу я ему».

«Но кто же тогда наденет на него тогу? – спросила Лусена. – Я никого из римских всадников в Новиодуне не знаю».

«Наденут, когда придет время», – усмехнулся Кулан и снова спровадил растерянную Лусену.

III. И вот в день моего гения, за час до полудня к дому Гая Рута Кулана подъехал украшенный медью и покрытый коврами просторный экипаж – цизий, запряженный тройкой нарбонских мулов. Нас с Лусеной в него усадили, предварительно велев переодеться: Лусене – в белые длинные одежды, а мне – в тогу-претексту.

Хозяин наш, «косматый» декурион, тоже с нами отправился. Тоже весь в белом.

Мы думали, в храм нас везут. Нет. Экипаж нас доставил на виллу Гнея Эдия Вардия.

Там возле так называемой «плющевой перголы» – самой просторной из беседок, увитой плющом – был сложен высокий алтарь. Алтарь увит был вербеной и опоясан цветами. На нем ярко горел огонь.

А вокруг алтаря в белых длинных одеяниях стояли человек шесть или семь. Среди них я сразу же узнал одного из дуумвиров – не «косматого», а «исконного», – а также двух своих учителей: Манция и Пахомия. Возглавлял группу, разумеется, Эдий Вардий, облаченный в так называемую «стеклянную тогу», через которую выразительно просвечивали две всаднические полосы на тунике-латиклавии.

Вардий велел Манцию возложить мне на голову венок из сельдерея. Манций суетливо исполнил его повеление.

Затем Гней Эдий приказал мне снять с себя тогу-претексту. Ее принял из моих рук не кто-нибудь, а действующий дуумвир нашего города!

А после сам Эдий подошел ко мне и облачил во взрослую белую тогу, однако, не ту, которую мне сшила Лусена, а другую, белоснежную, высшего качества, которую он для меня приготовил.

Заботливо драпируя меня в эту тогу, Вардий провозгласил:

– Этот молодой человек, Луций Понтий Пилат, по воле богов лишился своего отца, всадника Марка Понтия Пилата. Поэтому эту ответственную церемонию в присутствии городского дуумвира, учителей и матери Луция сына Марка совершаю я, всадник Гней Эдий Вардий, его наставник и с нынешнего дня опекун и патрон. У этого юного римлянина пока нет своего дома. Поэтому обряд совершается не в атриуме перед домашними ларами, а под открытым небом, осеняющим нашу великую империю – истинный дом для всякого истинного римлянина. Но тога, в которую я его облачаю, изготовлена в Риме и освящена в трех храмах: храме божественного Юлия, который прозвал прадеда этого Луция Пилатом; в храме Марса Мстителя на Новом форуме, дабы он, этот Луций, смог со временем отомстить за своего погибшего отца; и в храме Либера и Цереры у Большого цирка, куда все провозглашенные совершеннолетними приносят свои жертвы и свои молитвы, а он, наш Луций, не может сегодня принести, но тога его там побывала и, стало быть, Либер, покровитель возмужавших юношей, увидел и благословил.

После этой Вардиевой речи на алтарь щедро бросили ладан и стали совершать возлияние. Огонь сначала взметнулся и затрещал, выбрасывая вверх и в стороны гулкие сухие искры, а потом задымил и влажно зашипел.

Когда стали подносить медовый пирог – представь себе, все эти уважаемые люди чтили моего гения! – запели молитву. Пели почти все, славя великих богов. Не пел только я, и не пела Лусена. Я – потому что не знал слов. Лусена же… Я смотрел на нее и видел, что все свои силы она собрала, что называется, в кулак и старалась направить на то, чтобы не расплакаться. Она не только петь – она дышать боялась.

Когда молитва завершилась, Вардий, не сводя глаз с алтаря, произнес:

– Вы видели? Сначала дымок потянуло на север, в направлении Германии. А затем его развернуло и понесло на юг, в сторону Италии.

И, обращаясь в Лусене:

– Боги нам указали, женщина. Скоро твой сын поедет в Германию. А из Германии отправится в Рим. Там, судя по всему, его ожидает блестящая карьера. Ведь ладан ярко трещал, когда на юг потянуло.

Этого обращения к себе Лусена не выдержала. Сначала лицо ее, а потом все тело стало вздрагивать. И от каждого вздрога крупные тяжелые слезы брызгали из обоих глаз и падали на щеки, искрясь и сверкая в отблесках жертвенного пламени, ибо Лусена только на алтарь смотрела…

IV. Пиршество состоялось в плющевой беседке. Всех гостей окропили благовониями, украсили свежими венками. Мне мой сельдереевый венок поменяли на плющевый с мелкими алыми розами, от которых шел такой нежный аромат, что мне хотелось снять этот венок со своей головы и нюхать, нюхать.

На главное блюдо были поданы молочные поросята. И Вардий, разумеется, не преминул прочесть из Горация:

Ныне ведь ты вином

И поросенком малым будешь

Гения тешить с прислугой умелой.

Кстати, о вине. Ты не поверишь! Гней Эдий для этого случая выписал бочонок иберийского вина. И не просто из Испании – из Кантабрии и, как он утверждал, из окрестностей Леона, в котором я родился. К тому же, согласно надписи на бочонке, которую Вардий велел продемонстрировать перед разлитием, вино это было изготовлено в консульство Пассиена Руфа и Луция Цезаря – в год моего рождения! И, хотя все иберийские сорта принято считать третьесортными, вино, которым он нас потчевал, было отменным: по-италийски мягким, по-гречески ароматным и вместе с тем по-галльски фруктовым.

Вот какой замечательный праздник устроил мне и Лусене Гней Эдий Вардий, мой теперь опекун и патрон!

А на следующий день…

V. Не хочется об этом вспоминать. Но вспомнить придется.

Однако постараюсь тебе объяснить. Да, Вардий, рассказывая мне о Пелигне, часто вдавался в подробности, которые можно назвать… слишком откровенными. Но эта часть его рассказов и описаний меня не возбуждала, а скорее отталкивала и даже отпугивала. При этом любовь во мне – или как точнее назвать это чувство? – конечно же, пробуждалась и расцветала. Но не в том мире, в котором я пребывал. Я влюблялся не в тех девушек и женщин, которых видел в доме нашего хозяина, или на улице, или на берегу озера, а в тех возлюбленных Мотылька и Голубка, которых мне так ярко иногда описывал Гней Эдий, а я эти описания потом на свой лад, применительно к своим ожиданиям и, если хочешь, томлениям, преображал и перевоображал. И всегда старался остановиться, когда в своих представлениях и предвкушениях подходил к крайней черте… Помню, мне радостно было слушать о Фанете и Мотыльке и часто отвратительно – о Приапе и Кузнечике. Мотыльком я себя легко и радостно представлял, а Кузнечиком – ни за что на свете не желал представлять… Понимаешь?

Попробую так сказать: неподалеку от Рима, у подножия Альбанской горы, как ты, наверное, знаешь, есть источник Авсонии. Его берега поросли колючими карликовыми деревцами, подступы к воде крутые и скользкие, дно илистое и вязкое. Но если, не жалея одежды, заставить себя продраться сквозь заросли, не боясь испачкаться, сползти к воде, не брезгуя, войти в озерцо по самое горло и выждать, пока муть осядет на дно, то воду можно испить восхитительную по своим вкусовым качествам и, как утверждают врачи, исцеляющую чуть ли не от всех болезней… Вот так и я относился к Вардию: чтобы испить чудодейственную влагу его рассказов, я приучил себя терпеть и не замечать тех колючек, той грязи и слизи, которыми он себя окружил.

Ну, а теперь о том, что произошло со мной на следующий день после празднования моего совершеннолетия.

VI. Утром после завтрака я отправился гулять на озеро. Погода была прелестной. На небе ни облачка. Солнце еще не жаркое.

Весна в тот год рано вступила в свои права. В апреле у нас уже все, что только могло, расцвело. В мае началась почти летняя жара, и вода в озере так прогрелась, что уже можно было купаться.

Я решил поплавать.

Уйдя подальше от города в сторону гельветской деревни, я выбрал укромное место – небольшой заливчик, окруженный кустами, – разделся и с разбега нырнул. Вода была шелковистой и освежающей. Я чуть ли не на стадию отплыл от берега, почти не прилагая усилий, блаженствуя и чувствуя себя рыбой. Потом вернулся. Затем опять поплыл в сторону солнца. А когда снова вернулся, увидел на берегу молодую гельветку.

Я сразу узнал ее. Это была одна из Вардиевых служанок, Юкунда – та самая, которая, помнишь? на моих глазах делала Гнею Эдию массаж в купидестре.

Я крикнул ей из воды:

– Чего тебе надо?

Девица мне не ответила. Она жмурилась на солнце. Так жмурятся египетские домашние зверьки, которых называют кошками. Я их, естественно, ни разу в жизни не видел. Но когда потом увидел, то сразу же вспомнил, что гельветка именно так жмурилась и вообще очень была похожа на эту самую кошку.

Я снова крикнул:

– Если тебе ничего не надо мне передать, уходи! Я хочу выйти и одеться!

Девица извлекла из-под рубашки небольшое желтое яблоко, повертела перед своим лицом, а затем резким и сильным движением бросила в мою сторону. Не увернись я вовремя, яблоко угодило б мне в голову. А так лишь слегка ударило меня по плечу.

Гельветка рассмеялась, запрокинула голову, повернулась и исчезла в кустах.

Я еще некоторое время побыл в воде, выжидая, чтобы она отошла подальше.

А потом стал выбираться на берег; дно в этом месте отлогое – быстро не выйдешь.

Я уже почти вышел из воды, когда из кустов вновь появилась девица – теперь совершенно нагая.

Я прикрылся руками, быстро попятился и, зацепившись ногою за камень – дно было песчаным, но лежало два или три больших камня, – об один из них я преткнулся и упал навзничь.

Вода накрыла меня с головой. Под водой я перевернулся и пополз по дну в сторону от берега, дабы не выставлять напоказ обнаженное тело и, достигнув необходимой глубины, уплыть от гельветки.

Но мне это не удалось. В следующее мгновение девица упала на меня: вроде бы сверху, но под водой ее голова оказалась сначала сбоку, а потом и прямо передо мной. Губы ее сомкнулись с моими губами. Вернее, она своим ртом втянула в себя мой рот, будто собиралась забрать у меня оставшуюся часть воздуха. Задыхаясь, я оттолкнул ее и вынырнул на поверхность. Вернее, высунул свою голову из воды, так как, говорю, мелко было – по колено или чуть глубже. Я едва успел глотнуть воздуха, как девица, обхватив меня за шею, снова утопила мне голову. И под водой снова впилась губами в мои губы.

Я не Вардий, чтобы подробно описывать и смаковать все эти для кого-то, может быть, прелести…

Скажу лишь, что гельветка, судя по всему, была крайне опытной женщиной. Если бы она пыталась меня соблазнить, как обычно женщины соблазняют мужчин, кем угодно клянусь, ничего у нее бы не вышло! Но она… Она топила меня! Она мне дышать не давала! Вернее, отпускала и давала вздохнуть лишь тогда, когда я ей подчинялся. Чем больше я ей уступал, тем чаще она меня выпускала из воды и тем дольше позволяла набирать в легкие воздуха. Она своими руками и ногами оплела меня, как сеть, нет, как большая медуза, но плотная, тугая, жаркая, хищная… Когда я еще сопротивлялся, она была сверху. А стоило мне поддаться, мы поменялись местами. И она продолжала меня топить, уже не впиваясь мне в рот, а утыкая мне голову в свое тело, в грудь и в живот… Лишь тогда, когда она добилась того, что хотела, она вытолкнула мою голову из воды и сама, приподнявшись на локтях, высунулась и зашептала, зашипела и застонала:

– Теперь дыши… Дыши чаще!.. Глубже… Жадно дыши!..

Но чем чаще и глубже я теперь дышал, тем больше я задыхался, и тем сильнее мне хотелось задохнуться…

Восторг? Блаженство? Ничего подобного я не испытал. Хотя Вардий мне столько раз описывал… Сначала было только нарастающее удушье. А потом словно разом вдруг сверкнуло и вспыхнуло все вокруг: небо, вода, оскалившаяся подо мной девица. Вспыхнуло действительно ярко и жарко. Но следом за этим все как будто померкло. И тотчас возникло ощущение… мне его трудно передать… такое родилось чувство, будто у тебя что-то очень важное отняли, обманули и обокрали…

Девица, отпустив меня на свободу, игриво спросила:

– Ну как, ты живой?

Я ей не ответил. Я ее видел, как в дымке.

– Для первого раза неплохо, – сказала гельветка. – Конечно, поторопился. Но этому надо учиться.

Я молчал. Я плохо понимал, что она мне говорила.

– Ладно, приходи в себя. А я пойду. Я немного замерзла, – сказала девица, встала на ноги, вышла из воды и скрылась в кустах.

…Сколько я пробыл в озере, не помню. Но помню, что, когда шел домой, все мне казалось будто в тумане. Когда же туман отступил и рассеялся, я увидел грязное озеро, пошлое небо и гадкое солнце. Никогда до этого мир не выглядел таким гадким, таким пошлым и грязным.

Но удивительно! Самого себя я гадким не ощущал. Я не собой брезговал – я брезговал всем, что меня окружало. Такое вот, с позволения сказать, послевкусие.

VII. Дома меня встретила Лусена.

– Что случилось? – быстро спросила она.

– Н-н-ничего.

– Почему ты такой бледный?

– Разве я б-бледный?

Только после второго своего ответа я понял, что снова стал заикаться… Ты ведь помнишь: после гибели отца я года два заикался. А потом Рыбак меня вылечил, (см. «Детство Понтия Пилата», 9—11).

Лусена больше не задавала вопросов. Она обняла меня, прижала к груди и на ухо зашептала:

– Это от радости. Вчера был такой замечательный день. Столько волнений… Все пройдет. И не думай об этом. Только пугаться нельзя.

Я высвободился из ее объятий и сказал:

– Откуда ты в-взяла, что я испугался?

Она снова потянулась ко мне и хотела прижать к себе.

– Не т-трогай меня! – раздраженно вскричал я.

…Клянусь тебе, Луций! Впервые в жизни мне стало не просто неприятно – мне стало противно, что Лусена меня обнимает и вообще ко мне прикасается.

Я взял книгу Вергилия и пошел на крышу главного дома; хозяин был в отъезде. Я принялся вслух декламировать первую книгу «Энеиды», но заикался чуть ли не на каждой строке.

Я спустился вниз, взял Назоновы «Любовные элегии» и снова поднялся на крышу. Читая Овидия, я продолжал заикаться.

Тогда я опять спустился вниз и взял «Оды» Горация.

Ты знаешь, у Горация такой ритм, словно сами стихи его заикаются.

Я правильно рассчитал. Читая на крыше четыре первые оды, я лишь изредка запинался. А пятую прочел, представь себе, ни разу не заикнувшись. Вот эту:

Кто тот юноша был, Пирра, признайся мне,

Что тебя обнимал в гроте приветливом,

Весь в цветах, раздушенный, —

Для кого не украсила

Ты и светлых кудрей?

Начитавшись Горация и, как говорят военные, на нем «закрепив успех», я «развил успех», вернувшись к Овидию, а на вергилиевых гекзаметрах окончательно восторжествовал над своим пришлым косноязычием.

К вечеру я уже не заикался и за ужином в нашем флигеле живописал Лусене, как я на крыше декламировал знаменитых римских поэтов.

Лицо ее теперь светилось счастьем и благодарностью. Но дотрагиваться до меня она не решалась. Эта женщина всегда чувствовала то, что другие не чувствуют, и будто видела то, что не могла видеть воочию.

VIII. Заикание повторилось, когда на следующий день между первым и вторым завтраком я пришел на виллу Вардия.

Гней Эдий встретил меня само радушие и оживление: едва я, поднявшись по широким гладким ступеням, вступил в первый, восточный, перистиль с ионическими колоннами из белого мрамора, с вазами из порфира и разноцветного гранита, как мне навстречу из таблинума выкатился кругленький и лысенький человечек.

– Поздравляю! – радостно воскликнул он.

– С чем? – коротко и сумрачно спросил я.

– Как это, с чем?! С тем, что ты стал наконец мужчиной!

Вардий хотел заключить меня в объятия, но я отступил к фонтану. Помнишь? В первом перистиле в фонтане стоял мраморный мужчина, читающий свиток. Я внимательно оглядел этого чтеца, повернулся к своему собеседнику и по-прежнему сумрачно ответил:

– Ты считаешь, что с этим… с этим стоит поздравлять? – Слово «поздравлять» я произнес с коротким придыханием – «п-поздравлять». Я это не намеренно сделал. И сам удивился, что снова стал заикаться.

Вардий тут же растерял задор и удивленно спросил:

– Тебе не понравилось? Она что-то не так сделала?

– Не в этом д-дело, – сказал я.

Судя по Гнееву лицу, он уже что-то заподозрил, но пока не мог понять, что именно.

– Погоди… Все должно было происходить, как по древнему обряду. Сначала она должна была бросить в тебя яблоком… Она не забыла? Она бросила?

– Бросила, – ответил я и не заикнулся.

– Ну вот и славно! – снова оживился Вардий. – А потом на берегу озера, под открытым небом, на виду у богов, но скрытые от людей!.. Замечательно!.. Она мне все доложила. И, между прочим, хвалила тебя. А она, эта шаловливая вертихвостка, мало кого хвалит. Она и мне, своему учителю и хозяину, иногда делает замечания. Да, юный мой друг! Меня, опытного мастера, попрекает и учит. Представь себе!

– Н-не хочу, – сказал я.

– Чего не хочешь?

– Не хочу п-представлять.

Вардий опять растерялся. Это было видно по его изменившемуся лицу. А я продолжал:

– И давай с тобой д-договоримся раз и н-навсегда. Я тебя уважаю, я тебе б-б-благодарен за все, что ты для меня с-сделал. Но если ты еще раз…

– Перестань! – раздраженно прервал меня Гней Эдий. – Зачем кривляешься? Говори нормально.

– Если ты еще р-раз подошлешь мне к-ка-к-кую-нибудь из своих девок…

И снова Вардий меня оборвал.

– Ты действительно заикаешься? – строго спросил он, но в его лягушачьих блестящих глазках прыгал испуг.

– Да, заикаюсь. Я три года не заикался. А вчера опять начал, – ответил я, теперь ни на одном из слов не заикнувшись.

– Я не знал, – тихо сказал Гней Эдий.

– Вот я и предупреждаю тебя, чтоб ты з-знал, – сказал я. – Я не такой, как ты. Я иначе ус-с-строен. Если ты хочешь, чтобы я был твоим к-клиентом…

Он мне опять не позволил закончить. Он накатился на меня, а мне отступать уже было некуда – дальше был фонтан. Липкими ручками, словно щупальцами осьминога, он обхватил меня за талию, желеобразной грудью как бы приклеился к моему животу, лысина его уперлась в мой подбородок и чуть толкнула его вверх… Я, как ты знаешь, среднего роста, а Гней Эдий Вардий совсем маленьким был человечком.

– Прости, – испуганно бормотал он куда-то вниз, в сторону моих сандалий. – Я не знал… Я хотел сделать тебе подарок. Я не ожидал… Если б я знал… Боги! Почему вы мне не шепнули?! – Актером он был превосходным.

Я отстранил от себя Вардия и объявил:

– Я тебе все сказал. А теперь я, пожалуй, пойду.

– Конечно, – тут же в отчаянии выдохнул Вардий. – А когда придешь?

– Приду завтра или послезавтра. Если позволишь.

– «Позволишь»! – в ужасе выкрикнул Гней Эдий. – Прошу тебя: обязательно приходи, как только захочешь!

Я повернулся и пошел, успев про себя отметить, что в двух последних своих фразах я ни разу не запнулся. Мне показалось, что он надо мной издевается.

IX. Не знаю, зачем я это сейчас вспоминаю? В чем хочу убедить себя?

У меня это еще несколько раз повторялось: после близости с женщиной ко мне на какое-то время возвращалось заикание: иногда всего на несколько часов, но однажды – намного дольше. Так случилось в мою первую брачную ночь… Я несколько дней заикался, пугая Клавдию Прокулу и вызывая удивленные, а то и насмешливые взгляды моих знакомых и сослуживцев. Потом само собой прекратилось и уже навсегда исчезло…

Но Вардия я, можно сказать, убедил.

В тот же день, когда мы с ним объяснились, под вечер к нам домой явился один из врачей – самый уважаемый в Новиодуне, грек из Нарбонской провинции. Он весьма бесцеремонно объявил, что ему необходимо меня осмотреть и что его визит уже оплачен. Но бедняга попал на Лусену, которая бесцеремонных людей никогда не любила. Лусена ему отказала. Он властно потребовал, чтобы ему по крайней мере дали со мной переговорить. И снова получил отказ, так как властную бесцеремонность Лусена совсем не терпела. Эскулапов слуга удалился, как говорится, не обмакнув сухаря.

А на следующий день к нам в дом без предупреждения пожаловал сам Эдий Вардий. Прибыл он в закрытой лектике и с буднично одетыми носильщиками. Но сам был во всаднической тоге, однако не в «стеклянной», а в шерстяной, несмотря на жаркое время. Вардий затребовал Лусену и долго с ней говорил, уединившись в атрии Рута Кулана. Содержание их беседы осталось для меня неизвестным: сколько я потом ни выпытывал у моей мамы-мачехи, Лусена не приоткрыла завесы. Ни слуги, ни я подслушать их разговор не могли, так как они избрали такое место в атрии, где голоса заглушались фонтаном и местность вокруг просматривалась как на ладони.

Разумеется, со временем я вычислил и догадался, с чем прибыл к нам тогда наш благодетель. Но позволь мне не забегать вперед.

Сообщу лишь еще одну вещь: гельветку, ту самую, которая была послана «сделать меня мужчиной», я больше ни разу не видел: ни на вилле у Вардия, ни в городе, вообще нигде не встречал. Отныне в купидестре массировала Гнея Эдия новая девица, тоже юная, но темнокожая: из Африки, то ли мусуламийка, то ли кинифийка, – я их с трудом различаю.

Однажды, заинтригованный исчезновением «вертихвостки», я задал своему патрону прямой вопрос: куда ее дел?

– П-п-подарил с-с-своему т-т-товарищу, – состроив мучительную мину, прокашлял в ответ Вардий. А потом рассмеялся, похлопал меня по плечу и добавил: – Не бойся. Этот самый товарищ очень далеко проживает. В городке Лютеции, на речке Секване. Слышал о таких краях?

Я ответил, что никогда не слышал.

IV. Венера Эрицина

Амория 10

Ультор

I. На следующий год после изгнания Юлии, дочери Августа, Гай Цезарь, ее старший сын и наследник Отца Отечества, подавил смуту в Армении и посадил на армянский трон Ариобарзана, сына царя Мидии. В том же году истекли пятилетние трибунские полномочия Тиберия, и он на своем Родосе стал чуть ли не ссыльным.

Год спустя отношения между Тиберием и Гаем Цезарем, вследствие подстрекательств Марка Лоллия, воспитателя и наставника последнего, так обострились, что на обеде в Риме один из гостей вскочил и поклялся Гаю: если тот прикажет, он тотчас поедет на Родос и привезет отрубленную голову ссыльного.

А еще через год, в консульство Публия Виниция и других консулов-суффектов, по пути в Испанию в Нарбонской Массалии неожиданно умер в расцвете сил двадцатилетний Луций Цезарь.

Август перенес этот удар Фортуны намного тверже, чем можно было ожидать. Но Августу уже было шестьдесят четыре года, и у него теперь оставался единственный наследник: Гай Цезарь – совсем еще молодой, неопытный, мало обещавший в будущем, ибо не крепкий ни умом, ни телом. Едва ли он, двадцатиоднолетний Гай, в перспективе мог вынести тяжесть великой империи, завоевание которой потребовало провидческой мудрости Августа, лисьего дипломатического гения Мецената и бычьей солдатской энергии Марка Агриппы. Августу необходим был помощник, хотя бы частично обладавший теми талантами, которыми боги наделили его умерших соратников.

Такой человек был. Он ссыльным жил на Родосе. Голову его обещали привезти в Рим не в меру ретивые прихлебатели Гая Цезаря. Звали этого человека Тиберий Клавдий Нерон.

Что сделал Август? Сначала он отправил в ссылку Кассия – того самого, который грозился убить Тиберия. Затем вдруг стало известно, что Лоллий, Гаев наставник, подкуплен парфянами и действует им в угоду, в ущерб римским интересам. А через несколько дней после того, как в сенат поступил донос, этот продажный Лоллий то ли случайно, то ли добровольно ушел из жизни, еще до того, как против него успели открыть судебное расследование.

Гай Цезарь лишился человека, который натравливал его на Тиберия. И Август однажды осторожно спросил своего наследника: «Как ты смотришь на то, чтобы мы разрешили вернуться Тиберию? Ливия за него просит. Но я без тебя этот вопрос никогда не решу». Польщенный подобным вниманием, Гай Цезарь преисполнился важности и ответил: «Если хочешь, пусть возвращается. Но пусть никуда не лезет».

Таким образом, на восьмом году своего удаления бывший муж Юлии, сорокатрехлетний Тиберий, вернулся в Рим, представил народу своего сына Друза, а сам, переселившись на Эсквилин из злосчастного для него Помпеева дома в Каринах, занимался только частными делами, свободный от общественных должностей.

(1) Но меньше чем через два года – новое несчастье! В консульство Элия Катта и Гая Сентия – или в семьсот пятьдесят седьмом году от основания Города – близ Артагеры в Армении получает опасную рану, а потом в ликийской Лимире в возрасте двадцати трех лет умирает несчастный Гай Цезарь, первенец Марка Агриппы и Юлии.

Август и в этом случае, сдерживая скорбь, демонстрирует невозмутимость и величие духа. Но в народе уже открыто вспоминают пророчество поэта Горация о том, что дух убиенного Рема преследует Рим, и некоторые уточняют, что ныне этим мстительным преследованием руководит, похоже, призрак Марка Антония или его казненного сына: сначала Юлия погрязла в разврате и выслана на остров, потом Луций погиб на чужбине, теперь Гай похищен безжалостными Парками. Оно, конечно, всегда найдутся зубоскалы.

Но ведь и вправду – наследника не осталось! А принцепс все чаще болеет, все реже является народу.

И вот за шесть дней до июльских календ на форуме перед собранием курий Август усыновляет своего внука от Юлии Агриппу Постума и Тиберия, сына Ливии и Тиберия Клавдия Старшего. Первого – потому что в жилах Агриппы течет его собственная кровь, второго – потому что он единственный человек, которому можно доверить империю.

Обоих усыновляет, судя по всему, неохотно, подчиняясь давлению обстоятельств. Об этом свидетельствует и сама процедура усыновления: старших сыновей Юлии он в свое время усыновил по старинному обычаю, купив их у их отца по законам частного права, а этих – в соответствии с более формальной куриатной процедурой. Оно и понятно: из детей Юлии Постум был самым, мягко говоря, неудачным. Он с детства стал обнаруживать различные пороки: сначала леность, эгоизм и жестокость к рабам и животным, затем сладострастие, когда развилась возможность. Единственным увлечением Постума было рыболовство, если не считать гладиаторских боев и присутствия при казнях и наказаниях. Юношу пытались воспитывать и исправлять, но он с каждым годом все более ожесточался, особенно против Ливии, которая этим воспитанием и исправлением пыталась руководить.

Что же касается Тиберия, то, как мы помним, Август к нему всегда относился с прохладцей и с недоверием.

Постуму в тот год исполнилось четырнадцать лет, Тиберию – сорок пять.

Принимая усыновление и становясь сыном Отца Отечества, Тиберий, безусловно, возвышался над своими согражданами. Но одновременно с этим он вынужден был отказаться от положения главы рода Клавдия Нерона, утрачивал всякую самостоятельность: не мог делать подарков, освобождать рабов, не имел права принимать ни наследств, ни дарений, иначе как в пользование под властью нового отца своего, Августа. Мало того, по условиям сделки, он должен был отречься от своего родного сына, Друза Младшего, и усыновить племянника Германика, делая его своим преемником и неся за него ответственность перед богами и перед римским народом.

Тиберий на все это пошел не колеблясь. И в том же году во второй раз получил от Августа имперского трибуна сроком на пять лет.

Через несколько месяцев после усыновления, когда одним из консулов стал Атей Капитон, Тиберий Цезарь (он теперь так назывался) по повелению Августа отправился на Рейн, где, сменив на посту главнокомандующего Луция Домиция Агенобарба, предпринял поход к реке Эльбе, усмиряя херусков и хавков, укрощая лангобардов и семнонов, угрожая могущественному маркоманскому царю Марободу и создавая новую провинцию Германия.

(2) Едва новоиспеченный Цезарь покинул Рим, как сразу было объявлено о свадьбе его племянника (теперь сына) Германика с младшей дочерью Юлии Агриппиной – как будто нельзя было либо ускорить свадьбу, либо немного задержать отъезд Тиберия, дабы он мог присутствовать на бракосочетании. Германику в ту пору было девятнадцать лет, Агриппине должно было исполниться восемнадцать. Пара, надо сказать, во многих отношениях достойная. Германик давно уже выказывал черты характера, которые позволяли возлагать на него надежды, в свое время возлагаемые на родного отца его, Друза Нерона – победительного полководца и любимца солдат. Агриппина же, казалось, все взяла от отца, прославленного Марка Агриппы: решительность, прямодушие, сообразительность, любовь к Августу и почтительность к Ливии; и даже в чертах лица ее, в походке, в резких движениях рук так много было от Агриппы, что ничего не напоминало о матери, печально известной Юлии.

Таким образом, еще одна звезда взошла на римском небосклоне или еще один актер выступил на имперскую сцену – Германик, родной внук Ливии, женатый на родной внучке Августа.

(3) У Юлии, дочери Августа, как мы помним, была еще одна дочь – Юлия Младшая. Эту Юлию на следующий год после высылки матери выдали замуж за Луция Эмилия Павла, сына цензора и члена одной из самых знаменитых римских фамилий – того самого Павла, который вместе с Пелигном учился в школе Латрона и Фуска и долгое время был его другом. Когда теперь ему стали сватать внучку Августа, Павлу Эмилию шел сорок второй год, а Юлии Младшей было всего лишь шестнадцать. Но эта разница в возрасте жениха не смутила, а Августа с Ливией как будто бы привлекла: вручить старшую дочь развратной и сосланной матери взрослому и солидному человеку – чем не решение одной из семейных проблем. Мнения же самой невесты, насколько известно, никто не спросил. Да и, как говорили, у Юлии Младшей, в отличие от ее сестры Агриппины, никогда не было собственного мнения; во всяком случае она его никогда не высказывала, всецело подчиняясь тому, кто ей занимался. Короче, спешно выдали замуж. И в следующем году Эмилия Павла сделали претором. А еще через два года – консулом.

Так вот, в консульство Атея Капитона, после отъезда Тиберия и брака Германика и Агриппины, однажды ночью в Белом доме, возле спальни Августа, был схвачен какой-то харчевник из иллирийского войска. На поясе у него был нож, и этим ножом, как он тут же поведал, он собирался зарезать Отца Отечества. С какой целью? Он не ответил. И лишь когда его стали пытать, признался: хотел отомстить за Юлию Старшую, которой всегда был поклонником. Его продолжали допрашивать, применяя все более действенные средства. И от допроса к допросу, от пытки к пытке постепенно вырисовывалась все более четкая и зловещая картина…Некоторые историки, впрочем, утверждают, что пыткой от харчевника ни слова не добились, а всю эту картину за него нарисовали те, кто его допрашивал.

Картина такая: существовал заговор. Во главе его стояли два человека: Корнелий Цинна, внучатый племянник Помпея Великого, и Луций Эмилий Павел, муж Юлии Младшей. Цинна хотел отомстить Августу якобы за обоих Помпеев, Гнея и Секста-пирата. Павел же показал на следствии следующее: я, дескать, развелся с прежней женой и женился на Юлии Младшей, дабы занять высшее место в имперской иерархии. Но в моих расчетах меня обманули. Да, после смерти Луция Цезаря меня сделали консулом, однако по истечении срока не дали ни одной из доходных провинций. После гибели Гая Цезаря, которой я обнадежился, Август не меня выдвинул вперед, а назвал своими сыновьями придурковатого Постума и низкородного Тиберия. Жена моя, Юлия Младшая, судя по всему, бесплодна и не способна родить своему деду правнука, через которого я мог бы возвыситься. Теперь вот Германика женили на Агриппине, меня с моей женой отодвинув уже не на второй, не на третий, а на четвертый план. Зачем я, спрашивается, женился? Задав себе подобный вопрос, я решил действовать. Я сговорился с Цинной, и тот привлек к нашему делу одного из бывших адептов Юлии Старшей, харчевника из Восьмого легиона. Мне за солидный куш удалось подкупить одного из охранников принцепса, германца Балдура, который пропустил убийцу в палатинский дворец. На что мы рассчитывали? На то, что после смерти Отца Отечества, в отсутствие Тиберия и большого удаления германских легионов, мы приведем к власти в Риме Агриппу Постума, вернем с Пандатерии народную любимицу Юлию Старшую; я, Луций Эмилий Павел, муж ее старшей дочери, от имени полусумасшедшего и ни к чему не пригодного мальчишки приведу к присяге иллирийские, испанские, африканские легионы и отберу у Тиберия германские контингенты. Все так бы и было, если б злосчастный харчевник не замешкался и не попался.

Так якобы показал на следствии муж Юлии Младшей. Но на процессе в сенате Луций Эмилий Павел и Корнелий Цинна были обвинены лишь в покушении на принцепса; а что они собирались предпринять после убийства Августа, если бы оно им удалось – об этом не говорилось ни в обвинении, ни в свидетельских показаниях, ни тем более в защитных речах.

Павел и Цинна были приговорены к смерти и в тот же день казнены. Харчевник еще до суда умер в тюрьме, не перенеся третьей пытки. Сообщники заговорщиков – их было выявлено около десяти, из разных слоев – все они были высланы в разные места в соответствии с тяжестью их преступления.

Был выслан из Рима и Постум, хотя имя его, как только что было сказано, в судебном процессе не фигурировало. Народу было объявлено, что Август ссылает его в Соррент «за низкий и жестокий нрав».

Юлия Младшая тоже исчезла из Рима, без всякого объявления и объяснения, и никто не знал в точности, куда ее отправили; разные места назывались, но все – недальние и удобные для проживания. Болтали, что Август сам допросил внучку и, не найдя за ней никакой вины, сказал: «Ты теперь вдова и в трауре. Поживи-ка в уединении, чтобы никто не мешал твоему горю». «Траур» для Юлии Младшей, однако, продлился не год, а целых два года.

И уж совсем неожиданно Отец Отечества распорядился в отношении Юлии Старшей: ей было разрешено перебраться со своего безотрадного островка в небольшую крепость Регий напротив Сицилии; ей стали давать вино, смягчили условия содержания. В народ были пущены слухи (так Вардий выразился), что милостивый Август стал постепенно прощать свою ссыльную дочь и скоро, возможно, вернет ее в Рим, на радость сограждан. Однако в Регии Юлию Старшую стерегли не менее строго, чем на Пандатерии; из гражданских лиц компанию ей составляла по-прежнему лишь Скрибония, ее мать, а из Рима ее навещали: один раз – Фабий Максим, два раза жена его Марция и три раза – Луций Элий Сеян, сын префекта претория Сея Страбона. Сеяну в ту пору было около тридцати лет.

Таковы были события в консульство Капитона, в семьсот пятьдесят восьмом году от основания Рима.

(4) А в следующем году, в консульство Марка Лепида и Луция Аррунция, вспыхнуло восстание в Паннонии и Далмации. Восставшие устроили избиение римлян, напали на Македонию, угрожали Италии. Мятеж с каждым днем разрастался, и Рим оказался вовлеченным в войну у самых своих ворот. Командование войсками Август предоставил Тиберию. К нему на следующий год, в консульство Силиана Нервы и Луция Нония Аспрената, прибыл с италийскими новобранцами Германик. Тяжелой и изнурительной была война, ибо мятежники избегали регулярных сражений, предпочитая им засады, набеги и отдельные столкновения в местностях, им хорошо известных, а для римских солдат незнакомых. Тиберий в этих баталиях в очередной раз подтвердил свою славу полководца, проявил осторожную предприимчивость и умение управлять огромной армией, как говорят военные, «со многими театрами». Юный Германик, его племянник и пасынок, впервые блеснул тогда своим бесстрашием, своей поразительной способностью вдохновлять и вести за собой центурионов и легионеров. Германику было тогда чуть более двадцати лет, Тиберию – без малого пятьдесят.

О всех этих событиях Эдий Вардий рассказывал намного подробнее, чем я их теперь вспоминаю, и, словно извиняясь, мне говорил:

– Не вспомнив об этом – о гибели Цезарей, о возврате Тиберия, о вынужденном усыновлении Августом Постума и Тиберия, Тиберием – Германика, о женитьбе Германика на Агриппине, о заговоре и казни Эмилия Павла, о высылке Юлии и Постума, о страшном паннонском восстании, отвлекшем на себя лучших людей государства и в первую очередь Тиберия и юного Германика – об этом не упомянув, мне будет трудно описать тебе ту картину, которой я должен завершить свой рассказ о Пелигне, о том Феликсе, которого я надолго оставил в Риме и снова увидел как раз после этих событий, в самый разгар иллирийской войны, в Силианово и Аспренатово консульство.

И ты уж потерпи, но мне придется рассказать тебе о тех изменениях, которые произошли в окружении Августа, – говорил мне Гней Эдий и рассказывал, старательно перечисляя имена, давая развернутые характеристики.

Я попробую покороче вспомнить:

II. В свое время, как уже отмечалось (см. 4.V), вокруг Августа существовало пять так называемых кругов: «близкие друзья», «друзья», «кандидаты в друзья», «благожелательные сторонники» и «влиятельные нейтралы». И в первый круг, напомню, входили люди, которые официальных должностей не занимали, но по своему положению и по своему влиянию на текущие дела были выше консулов. Они имели свободный доступ к принцепсу, были его главными советниками и исполнителями самых ответственных поручений. После смерти Мецената этих близких друзей Цезаря было пятеро: Фабий Максим, Сей Страбон, Публий Квинтилий Вар, Гней Пизон Старший и Луций Домиций Агенобарб. Они и теперь именовались «близкими друзьями». Но…

Вар в консульство Капитона был отправлен наместником Германии и, следовательно, близость его стала пространственно весьма далекой; в любом случае, он теперь не мог курировать все римские провинции, так как занимался исключительно новой провинцией к востоку от Рейна.

Домиций Агенобарб, ведавший когда-то личным имуществом Августа, через два года после высылки Юлии Старшей был на три года отправлен покорять германцев, а когда в консульство Катта и Сенция вернулся в Рим, то хотя снова стал близким, но имениями Цезаря уже не управлял, так как ими управляли другие люди, назначенные из Августовых рабов.

Из Рима не отлучались трое: Пизон, Страбон и Максим. Но сильно постаревший Пизон – в консульство Нервы и Аспрената ему исполнилось семьдесят лет – не ведал теперь легионами и легатами, ибо после заговора Павла и Цинны принцепс взял за правило напрямую сноситься с легионными командирами, самолично отдавать им приказы и принимать от них доклады. Сей Страбон по-прежнему был префектом претория, но часть работы за него выполнял его возмужавший, тридцатилетний сын Луций Сеян, и, когда вспыхнул паннонский мятеж, часто случалось, что Страбона-отца с каким-нибудь поручением отправляли в Иллирик, а в Риме на преторианской префектуре оставался Сеян-сын, и тогда именно он имел ежедневный доступ к Отцу Отечества.

Лишь Фабий Максим, казалось бы, ни на палец не утратил своей близости к Цезарю. Но иногда начинало казаться, что утратил, и не на палец, а на ладонь, на локоть, на шаг. Ибо, бывало, на неделю, на две недели, а то и на месяц Август прерывал с ним общение и не допускал до себя, а после снова и дня без Максима не мог прожить и, если тот сам не являлся, приглашал, вызывал, вытребовал его на завтрак, на обед, на прогулку во дворе Белого дома или на одной из своих вилл.

Фабию во второй год паннонской войны было пятьдесят восемь лет, а Августу – шестьдесят девять.

Второй круг, который раньше назывался «друзьями принцепса», теперь стал называться «Советом». Совет этот был учрежден специальным постановлением сената. В него входили действующие консулы, по одному из других магистратов (один претор, один квестор, один эдил и так далее), а также пятнадцать сенаторов, избиравшихся жребием на полгода. Совет рассматривал те дела, которые предлагал Август, а сам никаких дел предлагать не имел права. Консулы докладывали о решениях Совета сенату, и тот принимал требуемые постановления, часто без обсуждения и без присутствия принцепса в курии. То есть, если раньше деятели второго круга приглашались Цезарем для личного доклада, то теперь эти доклады делались только в установленное время и только на Совете. А беседы, что называется, с глазу на глаз с Отцом Отечества происходили…

Вот тут-то и было главное новшество. Раньше люди из третьего круга вообще не имели прямого доступа к Августу, им давали поручения из первого и второго кругов. Теперь же в Белый дом все чаще стали приглашаться люди, вообще ни в какие круги не входящие – не на трапезы, конечно, но на личные и доверительные беседы с принцепсом. При этом никому, даже Фабию Максиму, лучше других знавшему и чувствовавшему Цезаря, не было понятно, по какому принципу их приглашают. Однажды Фабий сидел за завтраком с Августом, и вдруг привели какого-то вольноотпущенника, мелкого торговца со Священной дороги. Принцепс тотчас с ним удалился и долго о чем-то беседовал у себя в кабинете, а Фабий сидел и ждал в триклинии, пока они не закончат и завтрак с Отцом Отечества не продолжится. Все чаще теперь одно и то же поручение давалось разным людям: скажем, одновременно Фабию и Страбону, или Пизону и одному из действующих консулов, или Домицию Агенобарбу и кому-то из Августовых рабов или вольноотпущенников. И Август с интересом наблюдал, кто из них проявит больше усердия, больше смекалки, скорее добьется результата и выиграет в этом соревновании исполнителей. Когда победу одерживали близкие друзья, принцепс иногда выглядел чуть ли не разочарованным, а когда выигрывали менее приближенные и привилегированные, не скрывал радости и щедро одаривал их из казны.

После заговора Цинны и Павла секретари Цезаря, Пол и Талл (юного Талла за несколько лет до этого Август отпустил на свободу), номенклаторы Келад и Ликин получили такие права в Белом доме, что практически стали вровень с Максимом, Страбоном, Пизоном Старшим. За стол их, правда, никогда не сажали. Но кто-то из номенклаторов почти всегда присутствовал на прогулках, а кто-то из секретарей – на беседах с близкими, и сплошь да рядом они вмешивались в разговор: высказывали суждения, вносили предложения и даже делали замечания Фабию, или Сею, или Гнею, а иногда и самому Отцу Отечества. И Август их, как правило, не одергивал.

Все больше утрачивали реальную власть консулы, и все большее влияние приобретали – не только в сенате – юристы: Сенций и Фуфий, Алфен Вар и Офилий, Атей Капитон, Папий и Поппей.

Легаты и полководцы, как уже говорилось, теперь напрямую сносились с принцепсом, и Гней Сатурнин, Луций Апроний, Авл Цецина Север, Марк Лепид и Плавций Сильван, хотя и редко бывали в Риме, но из Германии, из Галлии, из Иллирика слали запросы и выдвигали требования, которые Август удовлетворял, не советуясь ни с сенатом, ни с Советом, ни даже с близкими друзьями, в том числе с Варом, которому многие из этих легатов непосредственно подчинялись.

Еще сильнее запутывали иерархию и смешивали круги своего рода партии, которые стали образовываться вокруг Ливии и Тиберия. Так, к Ливии были особо приближены Нумерий Аттик, Азиний Галл, Луций Аррунций, Секст Апулей и Секст Помпей, к Тиберию – Вескуларий Флакк и Юлий Марин, последовавшие за ним на Родос, астролог Фрасилл, у которого Тиберий на Родосе учился и которого привез с собой в Рим, а также оба Патеркула, отец и сын, Марк Веллей и Гай Веллей, Гней Кальпурний Пизон Младший и Луций Элий Сеян. Все они, разумеется, служили и подчинялись принцепсу, но делали это через посредство Тиберия и Ливии и, стало быть, пользовались преимуществом перед другими.

С каждым годом решения Августа становились все менее предсказуемыми. Он, например, велел отобрать легион у Гнея Вентидия, одержавшего подряд несколько блестящих побед, а на его место поставить Валерия Мессалина, сына Мессалы, который никакими военными доблестями не был отмечен.

Однажды на прандиуме, втором завтраке, на котором присутствовали Фабий, Младший Пизон, консул Нерва и квестор из императорского Совета, Август с каждым из них по очереди побеседовал и сказал: «Я слышал, вы спорите между собой, кто из вас ко мне ближе. Хотите, скажу?» Все, кроме Фабия, растерялись. Фабий же ответил: «Конечно, хотим, но стесняемся». Цезарь тогда подозвал к себе виночерпия и стал обсуждать с ним достоинства того вина, которое тот разливал. А после объявил, указав на раба: «Вот он мне всех ближе был, когда я с ним разговаривал… Простая геометрия. Зачем попусту спорить?»

Все это мне описав в два приема – первый раз мы возлежали за утренней трапезой на крыше восточного перистиля, второй раз гуляли по парку – Вардий пообещал:

– В следующий раз начну рассказывать про Феликса.

И действительно, при следующей встрече начал повествовать. Рассказ его растянулся на несколько наших свиданий. Но я, с твоего позволения, не стану отвлекаться на обстановку, в которой свидания происходили, и изложу в укороченной форме и своими словами.

III. С тринадцатого консульства Августа и до консульства Нервы и Аспрената – или, чтобы тебе было привычнее, с семьсот пятьдесят второго года до семьсот шестидесятого от основания Рима – Вардий жил у нас в Новиодуне и с Пелигном лишь изредка переписывался.

Но Гней Эдий, где только мог, собирал про своего друга сведения.

Он знал, что через год после возврата Тиберия Феликс осиротел: сначала в крайне преклонном возрасте умер отец – ему было под девяносто – и почти сразу за ним умерла мать, которой едва исполнилось шестьдесят. Их с почестями похоронили в одном склепе, причем в траурных шествиях приняли участие многие влиятельные люди, такие как Фабий Максим, супруга его Марция, престарелый Валерий Мессала и многие другие знатные и достойные. Когда скончался отец, соболезнования Феликсу направила сама добродетельная Ливия.

В том же году, еще до кончины родителей, пятнадцатилетнюю падчерицу Феликса, Елену-Руфину, выдали замуж за всадника Суиллия. Этот Суиллий был на хорошем счету у Ливии и вскорости с молодой женой был отправлен квестором в Африку, под достойное руководство и на весьма прибыльных условиях.

Публия, родная дочь Феликса, в год смерти ее деда и бабки от мужа своего получила развод. Но уже через год снова вышла замуж, за уважаемого и состоятельного человека, и еще через год произвела на свет своего второго сына и второго внука для Феликса. Мужа ей подыскала Руфина, Феликсова теперешняя жена и мачеха Публии.

Кого бы ни расспрашивал Вардий, все свидетельствовали, что супруга у Феликса замечательная, что он счастлив в браке, что такому союзу можно лишь позавидовать.

Все это Вардий узнал, живя в Новиодуне.

А в консульство Нервы и Аспрената, во второй год паннонской войны, Гней Эдий самолично приехал в Рим. С какой стати? почему семь лет скрывался, а теперь отважился? на свой страх и риск отправился? или из надежных источников стало известно, что миновала опасность и на него больше не сердятся? или кто-то из сильных мира пригласил его в Рим и, может быть, даже вызвал по какой-нибудь надобности? – эти вопросы, которые у меня тогда возникали, Вардий не разъяснял; да я их и не задавал своему благодетелю и патрону.

В Рим направился сразу после открытия Большого Ленинского перевала и пробыл в столице до середины осени. Возвращался через Грайские Альпы, так как на Ленинской дороге уже выпал снег.

IV. Семь лет не виделись и, наконец…

Бросились друг другу в объятия? – Вардий кинулся обнимать друга, а Феликс в этих объятиях скованно обмер и укоризненно повторял: «Что же не предупредил? Я бы подготовился, отменил все дела. А сейчас даже поговорить с тобой не могу. Я опаздываю». И принялся расправлять складки на тоге, поправлять прическу, когда Гней Эдий от него отступился.

Вечером устроили пир? – Вардий сразу же предложил отпраздновать встречу. Феликс покачал головой и ответил: «Не получится. Я приглашен на день гения к одному из сенаторов. Давно обещал…Давай завтра встретимся».

Встретились? – Нет. На следующий день к Вардию от Феликса прибыл слуга, объявивший: «Фламин сегодня не может. Приглашает в свой городской дом завтра вечером»; так и сказал: «фламин» – и тут же ушел, даже не поинтересовавшись, сможет прийти приглашенный и придет ли.

Пришел? – По словам Вардия, «прибежал-прилетел», так не терпелось ему поговорить с «драгоценным другом», расспросить о жизни, в глаза заглянуть, за руку подержать, на жену посмотреть. Куда там! У Феликса за столом Вардий обнаружил большую и шумную компанию, которая праздновала – нет, не приезд Гнея Эдия, а речь Брута, произнесенную в суде. Он ее накануне произнес, выиграл процесс, ночь напролет праздновал с друзьями свою победу, а теперь, немного передохнув, пришел к Феликсу, чтобы, по выражению Цельса, «поправить здоровье».

Люди в большинстве своем были знакомые: сам Брут, Аттик Курций, врач Цельс, Секст Помпей, Кар, Флакк, брат Грецина; Корнелий Север, с которым вместе учились в школе Латрона и Фуска. Из новых были: Салан, а также Гигин, хранитель Палатинской библиотеки. Феликс не удосужился их познакомить с Гнеем Эдием – они сами представились и тут же стали расспрашивать: как там, в Гельвеции? что говорят о паннонской войне? нет ли опасности со стороны германцев? не восстанут ли галлы? Вардий, как мог, удовлетворял их любопытство. А после на него набросились Аттик, Флакк и Север: зачем исчез из Рима? почему так долго не объявлялся? не женился ли? что из себя представляют гельветки? и можно ли с ними… ну, и так далее.

Феликс почти не смотрел в сторону Вардия и к его речам не прислушивался. Сначала он беседовал с возлежавшим рядом с ним Брутом об особенностях судебного красноречия. Затем предложил за Брута тост. А после через стол стал общаться с Секстом Помпеем, расспрашивая его о сицилийском имении, которое тот тогда обустраивал.

И лишь когда гости стали расходиться, Феликс наконец обратил внимание на Вардия и, ласково ему улыбаясь, спросил: «Ты надолго приехал?». Но только Гней Эдий стал ему отвечать, как Феликс повернулся к нему спиной и стал прощаться с другими гостями, благодаря за визит.

Вардий дождался, когда он вновь обратит на него внимание, и спросил напрямик: «Когда поговорим? Мне бы хотелось наедине».

Феликс весь просиял и ответил: «Поговорим. Обязательно. Я к тебе сам зайду. Завтра. Нет, послезавтра».

…Не зашел: ни через день, ни через три дня, ни через пять.

V. За неимением Феликса Гней Эдий стал общаться с его друзьями. И Аттик ему поведал, что Феликс теперь очень занят, ежедневно по нескольку часов проводит в Белом доме, на Ливиной половине, так как ему поручено обучать поэзии и литературе Юлию Младшую, недавно возвращенную в Рим; образованием этой старшей внучки Августа когда-то пренебрегали, а теперь решили наверстывать: Фабий Максим на роль учителя предложил Феликса, Ливия его кандидатуру радостно поддержала, и Август согласился, указав, однако, чтобы занятия проводились в палатинской резиденции, под приглядом Ливии и ее наперсниц, и ученица ни с Феликсом, ни те более одна не выходила за пределы дворца и его сада.

Все это Вардию рассказал Аттик Курций.

Ты помнишь его? Я кратко напомню: он был сыном сенатора Нумерия Аттика, в прежние годы весьма приближенного к принцепсу. Жили они в богатом доме на Квиринале, возле храма Благоденствия. Аттик был лет на десять моложе Феликса, но с юности был страстным поклонником и его самого, и его поэзии: чуть ли не все его сочинения знал наизусть. Сам стихов не писал, но получил превосходное риторическое образование. Однако в судебных процессах избегал выступать, применяя свои познания и способности к развитию теории красноречия. В тринадцатое Августово консульство Гней Пизон Младший именно его, Аттика Курция, привлек к обучению Друза, сына Тиберия. И Тиберий, когда вернулся с Родоса, а тем более когда был усыновлен Августом и стал пятилетним трибуном, приблизил к себе Аттика. И Ливия Аттика, конечно же, привечала.

VI. С женой Феликса, Руфиной, Вардий ни разу не встречался; ну разве что несколько раз видел ее в храме и на улице. Но от Секста Помпея, с которым Гней Эдий вновь близко сошелся, узнал, что в свите «Матери Отечества» Руфина занимает высокое положение, являясь третьей по старшинству ее наперсницей, уступая лишь престарелой Ургулании и Марции и по своему влиянию опережая Планцину…Я следом за Вардием назвал Ургуланию «престарелой», хотя ей тогда исполнился шестьдесят один год, а самой Ливии было уже шестьдесят четыре. Но Вардий тут же мне сообщил: Ургулания действительно выглядела престарелой; Ливии же, несмотря на ее природный возраст, с трудом можно было дать лет сорок пять – так эта великая женщина была свежа и, как говорят греки, «в апогее своей красоты». И тут же обратил мое внимание вот на что: три наперсницы Ливии были женами трех знаменитых людей: Марция – женой Фабия Максима, ближайшего к Августу, Планцина – женой Гнея Пизона, ближайшего к Тиберию, Руфина – женой Феликса, теперь самого знаменитого в Риме поэта и к тому же учителя Юлии Младшей.

Все это Вардию поведал Секст Помпей. Тот самый, который, как мы должны помнить, был адептом Юлии Старшей, подвернул ногу на Тибертинском острове и не участвовал в оргиях на форумах, во время следствия и процессов был выпущен из-под стражи и полностью оправдан, и не потому, что вовремя подвернул ногу, а потому, что с самого начала Юлиных похождений был информатором Ливии. Ныне, в консульство Нервы и Аспрената, Секст, как и в былые времена, не занимал никаких официальных должностей. Но Вардию однажды как бы проговорился и вместе с тем будто предупредил: «Август сейчас очень занят войной в Паннонии. У него совсем нет времени, чтобы следить за поэтами и прочими литераторами. Официально за ними надзирает Фабий Максим. А неофициально – Ливия. И я ей, разумеется, помогаю».

Вардий насторожился и спросил: «А наш с тобой общий друг?..» – Гней Эдий многозначительно не договорил. А Секст ему так же многозначительно улыбнулся и ответил: «У него все в порядке. Он все правильно делает. Ему доверяют».

Помпею в тот год исполнилось сорок пять лет. Он был на четыре года моложе Вардия и Феликса.

VII. В Феликсовом окружении самым молодым был Публий Кар: ему исполнилось тридцать четыре года (моложе его был лишь Котта, но тот вместе с братом Мессалином сражался в Паннонии). Кар посвятил себя поэзии. Он в это время работал над эпической поэмой о Геркулесе и почему-то решил, что его герой на возвратном пути из Испании, от своих Столпов, непременно посетил Галлию, Гельвецию и даже Германию. И стал искать общества Вардия, чтобы тот рассказал ему об этих странах. Отвечая на его расспросы, Гней Эдий и сам расспрашивал Кара, который в последние годы так тесно примкнул к Феликсу, что считался одним из ближайших его друзей.

От Кара Вардий узнал, что Феликс то ли от Ливии, то ли от самого Августа получил заказ написать обширное стихотворное сочинение о римских праздниках. Но помимо этой «календарной» поэмы, «Фастов», как он сам ее называет, Феликс сочиняет еще одну поэму, которую никто ему не заказывал. В ней Феликс описывает превращения различных героев в животных, в растения, в камни, в источники и в звезды. Написанное он никому не показывает, за исключением Кара и Аттика, и изредка советуется с Гигином, поскольку этот человек считается крупнейшим знатоком мифологии, а также с Цельсом Альбинованом, потому как Цельс врач и ему лучше других известны ощущения человека, по болезни или вследствие ранения теряющего чувствительность конечностей или всего тела. Эту тайную свою поэму Пелигн именует по-гречески «Метаморфозами» и, когда у него на нее выкраивается время, трудится над ней с упоением, которое редко испытывает, работая над «Фастами».

VIII. Чтобы больше к этому не возвращаться, несколько слов о друзьях и приятелях Феликса.

Его считал своим другом и продолжал ему покровительствовать Фабий Максим, как мы знаем, один из самых влиятельных людей в Риме. Фабию было под шестьдесят, а точнее – пятьдесят восемь лет.

По-прежнему благоволил к Феликсу теперь уже семидесятилетний Марк Валерий Мессала Корвин. Август постоянно оказывал Мессале различные знаки внимания. Однажды, например, в день божественного Юлия предстал перед Мессалой в его атрии, в толпе приветствовавших его клиентов, и во всеуслышание объявил: «Рассчитывай, Марк, на меня, как когда-то рассчитывал на тебя мой великий отец. Если понадоблюсь, не стесняйся и призывай. Приду по первому зову»…

Близки к Августу были также Помпоний Греции и Корнелий Север. Первый готовился к военной и провинциальной карьере. Второго Цезарь всячески привечал, словно извиняясь за ссылку отца его, Кассия Севера: Корнелий уже дважды был претором, и ходили упорные слухи, что он вот-вот станет консулом.

Помпей и Флакк были фаворитами Ливии.

Аттик – приближенный Тиберия и воспитатель его сына Друза.

Салан – воспитатель Германика.

Цельс, Брут, Гигин, Педон ни к Августу, ни к Ливии, ни к Тиберию вплотную не примыкали, как бы сохраняя свою независимость. Но Цельс после смерти Антония Музы стал самым почитаемым в Риме врачом, Брут считался одним из лучших судебных ораторов, Педон – знаменитым философом, Гигин – крупнейшим из римских эрудитов в самых различных областях знания. А посему они, эти якобы независимые, чаще и шире, чем многие «зависимые», привлекались и Тиберием, и Ливией, и самим Августом.

Теперь стало яснее, с какими людьми дружил и приятельствовал Феликс?

Я не упомянул двух сыновей Мессалы – Мессалина и Котту, – но лишь потому, что во второй год паннонской войны их не было в Риме.

Однако вернемся к Вардию.

IX. В конце марта Гней Эдий устал ожидать Феликса и сам решил его навестить. В городском доме того не оказалось, и Вардий поехал на виллу.

«Хозяина нет», – строго объявил привратник. А Вардий ему так же строго велел: «Доложи, что прибыл человек из претория».

Привратник побежал докладывать. Гней Эдий вошел на территорию усадьбы.

Навстречу ему из главного дома вышла женщина лет тридцати. Внимательно оглядев Вардия с ног до головы, она сказала: «Ты не преторианец. Зачем обманываешь?»

«Я не обманываю, – отвечал Вардий. – Я из претория, но очень далекого. Я давний друг твоего мужа».

Женщина нахмурилась и сказала: «Мой муж очень занят. На вилле он редко принимает. Завтра он будет в городе».

Гней Эдий тоже нахмурился и ответил: «Я семь лет ждал. Мне надоело».

Женщина вновь внимательно оглядела Вардия и спросила: «Постой… Ты тот самый Ту тик?»

«Тот самый», – ответил Вардий и улыбнулся.

Женщина тоже улыбнулась и сказала: «Прости, я не знаю твоего нормального имени».

«Тутик – самое нормальное из моих имен», – ответил Гней Эдий.

«Ну, тогда пошли», – сказала женщина и вошла в дом.

…Феликс в своем кабинете встретил Вардия так, словно рад был, что Гней Эдий пришел и оторвал его от работы. Не предлагая посетителю сесть, он расхаживал по таблинуму и говорил, говорил: «Я чудовищно занят! Совсем нет свободного времени!.. Зная тебя, догадываюсь, что ты уже успел навести про меня справки. Но ты не все знаешь, не все! Помимо того, что я теперь каждый день занимаюсь с внучкой Цезаря, помимо поэмы, которую мне заказали… Тебе о ней говорили?.. Представляешь: двенадцать месяцев – двенадцать книг! Все праздники описать. Обо всех богах рассказать. Всех главных героев вспомнить: от Энея до Августа. Громадная работа! Прежде чем сесть писать, надо все перерыть в наших библиотеках… А я ведь еще ими заведую. Я теперь еще и жрец Аполлона!.. Время летит, а я только четыре месяца описал, только до мая дошел… Так вот, представь себе: я еще одну поэму пишу! Мне боги ее заказали! Я вдруг понял, что шел к ней всю жизнь: в элегиях, в «Героидах», в «Науке» как бы делал наброски… И сам на себе испытал. Помнишь? Когда деревенел перед лицом гневного Августа…Я ее назвал «Превращения»…Никто до меня подобного не писал: ни греки, ни римляне! Я буду первым. Если сил у меня хватит… Хотя об этом тебе тоже могли рассказать. Некоторым друзьям я иногда читаю отрывки… Тебе тоже прочту, если поклянешься, что не разболтаешь. А то другие начнут требовать, чтобы я им читал. Или отнес к издателям то, что уже написал… Хочешь, прочту?»

«Хочу», – сказал Вардий.

Феликс метнулся к столу, выхватил наугад одну из дощечек. Но тут же бросил обратно и испуганно воскликнул: «Мало того! У меня еще одна поэма лежит вот тут, на столе. Но я тебя заклинаю! О ней никто не знает: ни Аттик, ни Кар. Я тебе первому проговорился!»

Феликс перешел на шепот: «Эта поэма о Венере, о ее странствиях по земле, о ее сыновьях… Мы о них когда-то с тобой говорили… Эту поэму не я пишу – она меня пишет. И я ее тебе никогда не стану читать. Не проси. Даже не заикайся! Она для меня слишком больная. Она словно кровью моей написана. И я ее прячу от себя как можно дальше. Но стоит мне в других моих поэмах хотя бы упомянуть имя Венеры или Амура, какая-то властная сила возвращает меня к «Странствиям», и пока я их не продолжу, никакие другие стихи мне не даются; они от меня ускользают, разбегаются, словно круги по воде, а на поверхность всплывает она, Венера, в разных своих обличиях…»

Феликс вновь закричал: «А тут еще Юлию надо учить! И библиотеками управлять! И Аполлону служить! И «Фасты» писать, с которыми меня Ливия и Фабий постоянно торопят. И «Превращения», которые я сам себе заказал!»

Не предлагая Вардию ни выпить, ни закусить, ни даже присесть, Феликс снова забегал по кабинету, рассказывая, как трудится сразу над тремя поэмами.

Но вдруг остановился и, глядя на Вардия, взмолился: «Уходи, Тутик! Прошу тебя, уходи! Мне сейчас одна мысль пришла. Если не запишу, ускользнет… Я завтра к тебе приду. С утра. Хочешь?»

Вардий поспешно обнял друга. А тот в его объятиях уже поворачивался к письменному столу.

Выходя, Гней Эдий сказал: «Я рад за тебя. У тебя замечательная жена».

«Да. Без нее я бы давно погиб!» – радостно откликнулся Феликс. Он уже сидел за столом, роясь в дощечках.

X. Руфина, жена Феликса, вовсе не показалась Вардию красавицей. «Лоб словно из мрамора, без единой морщины, щеки – как розы, бледный румянец, заалевшая белизна, улыбка, как луч» (см. 8.IV) – ничего подобного Гней Эдий не обнаружил. Вполне заурядная внешность. Но чувствовалось, что за ней скрываются те самые внимательность и чуткость, которые знающие люди называют женским умом. Вардию было достаточно короткого разговора с ней, чтобы это понять и оценить.

А дальше…

Вообще-то мне надоело пересказывать за Вардием в третьем лице. Пусть он сам повествует, а я не буду нести ответственности за его утверждения. Ведь всякий раз, когда ты кого-нибудь пересказываешь, не возражая и не комментируя, ты как бы с ним соглашаешься. А мне бы этого не хотелось – по некоторым причинам, о которых я позже упомяну.

Я, разумеется, сокращу его описания, сохранив, однако, то, что сам Гней Эдий по-гречески именовал динамикой.

Первый этап

XI. – У Феликса, – говорил Вардий, – на станции Венеры Оффенды (см. Приложение 1.XXIX–XXXII) было четыре этапа. Первый на моих глазах развивался на протяжении апреля. Второй – в мае и июне. Третий – в июле и секстилии. Четвертый начался ранней осенью.

В апреле мне несколько раз посчастливилось поговорить с Феликсом наедине.

Первый раз я улучил момент, когда Феликс в своем городском доме поджидал гостей, но гости еще не прибыли. Я зван не был, но вошел, убедив привратника, что я – первый из приглашенных.

Феликса я застал на кухне: он следил за тем, как оформитель кушаний тупым ножом разрезает зайца с большим выменем.

«Я, наверно, не вовремя», – сказал я.

«Ты всегда вовремя», – тихо ответил Феликс, не поднимая на меня взгляда.

Я объявил, что пришел за тем, чтобы Феликс почитал мне из новой поэмы; ведь в прошлый раз обещал.

«Ну, это точно не вовремя!» – воскликнул Феликс и поспешил в триклиний, а я за ним.

«Я сейчас вообще почти ничего не пишу. Мои занятия с Юлией отнимают слишком много времени», – сообщил мне Феликс, пока мы шли по дому.

Едва мы вошли в триклиний, Феликс обернулся ко мне и зашептал: «Бедный ребенок! Мать любила Гая и Агриппину, а к Юлии всегда была равнодушной. Я сам это видел. Девочка росла почти беспризорной. Ни ласки, ни приличного образования, так как Ливия занималась главным образом Гаем и Луцием… В пять лет лишилась отца. В пятнадцать – матери. И какой позор! Какое страшное потрясение для юной хрупкой души! Дед судит и приговаривает мать к заключению на пустынном острове, весь город судачит о ее разврате и святотатстве!.. И только что мать выслали, девушку в спешном порядке выдают замуж за Эмилия Павла. А Юлия еще слез своих по матери не выплакала. И разница в возрасте в двадцать шесть лет! И Павел – разве он подходящий муж для этого нежного и прекрасного создания?! Помнишь? Он женщин покупал, как покупают на рынке рабынь или другой товар. Чем этот расчетливый, холодный и пустой человек мог привлечь к себе маленькую Юлию?.. Она даже забеременеть от него не могла…Но все это лишь маленькие неприятности по сравнению с тем, что скоро обрушилось на несчастную. Муж – заговорщик! Деда хотел убить, а брата посадить на его место! Муж обвинен и с позором казнен. Брат сослан в Соррент. А ее, ни в чем не повинную, в закрытой повозке ночью вывозят из Рима и доставляют на берега Арна, где на вилле, похожей на крепость, она проводит почти два года…С матерью ее, Юлией Старшей, хотя бы Скрибонии жить разрешили. А Юлии Младшей не позволили взять с собой даже спальных рабынь: чужих рабынь предоставили, грубых и невежественных флорентинок… Бедный ребенок!»

Феликс мне это рассказывал с состраданием в голосе, но глаза его при этом сияли, будто от восторга.

«Несчастное дитя! – повторил Феликс и продолжал: – Я называю ее дитем и ребенком не только потому, что она мне в дочки годится. Представь себе: несмотря на все страдания, которые выпали на ее долю, она каким-то удивительным образом сумела не ожесточиться, а сохранить в себе радостную детскость! Ей скоро двадцать три года исполнится. Она уже замужем успела побывать. Она уже два года вдова! А выглядит словно невинное дитя, на котором ни тени тоски, ни морщинки обиды, ни пятнышка грязи. Лучезарный, безмятежный ребенок, которого ничто не коснулось… Но мне-то известна ее судьба! Я же вижу, что и по сей день ее держат будто бы в заключении: из дома она никуда не выходит, гулять разрешают только в саду, за оградой Белого дома… А я – один из ее надзирателей. И мне, ее тюремщику, так хочется хотя бы чем-то скрасить ее заточение, утешить, развлечь, угадать ее желания и исполнить те из них, которые я в силах исполнить… Мне было велено заниматься с ней поэзией, историей и мифологией. И мы прилежно работаем, изучая Ливия Андроника, Энния и Вергилия. Но помимо этих тяжелых поэтов я читаю ей легкие и веселые стихи. Заскучав на Андронике, мы развлекаемся на Катулле. Взгрустнув от Энния, мы веселимся с Горацием. Утомившись Вергилием, отдыхаем в компании Тибулла. Историков я ей стараюсь не читать – я их ей пересказываю, чтобы было доступнее и разнообразнее. Мифологию мы изучаем с помощью рисунков на вазах, на кубках, на блюдах, на светильниках и иногда, зажегши светильники, пируем «на богах и героях» – на этих блюдах и с этими кубками, сильно разбавленным вином, с фруктами, со сладкими пирогами и печеньями… Я упросил Фабия, тот уговорил Ливию, и нам разрешили заниматься музыкой и немного танцами. Причем Юлия меня об этом не просила – я сам угадал ее желание. Она почти никогда меня ни о чем не просит. Она терпеливо ждет, пока я сам догадаюсь… Но к каждому занятию с ней мне надо тщательно готовиться. А как тут подготовишься, когда… вот, скоро гости заявятся и будут сидеть допоздна?!»

Феликс, оглядев сервировку в триклинии, снова отправился на кухню. И по дороге признался: «Когда меня попросили стать Юлиным учителем, я сначала не хотел и отнекивался. Но Фабий от меня не отставал. Меня дважды приглашали к Ливии. Во второй раз, когда Ливия меня уговаривала, а я отказывался, ссылаясь на занятость в библиотеках и на работу над «Фастами», в экседру вдруг вошел Август, посмотрел на меня и спросил: «А если я попрошу, тоже откажешь?»…Этому человеку я ни в чем не могу отказать! Если вдруг скажет: прыгни со скалы – я тут же, не раздумывая, прыгну… Конечно, я согласился. Но, что называется, скрепя сердце. А теперь… Теперь я так привязался к своей ученице, что ради наших занятий с радостью бросаю другие дела… Она мне как дочь…Ты знаешь, наверно, что у меня теперь не только дочь, но и падчерица, которую я очень люблю… Так вот: она мне дороже обеих».

Тут нас прервали. Пришел первый гость – Помпоний Греции. За ним пожаловали Аттик и Цельс.

«Я, пожалуй, пойду», – сказал я.

Феликс кивнул и меня не удерживал.

XII. – Второй раз, – продолжал Эдий Вардий, – я подкараулил Феликса у Белого дома, когда он из него вышел после урока с Цезаревой внучкой. Я сделал вид, что случайно иду мимо, и Феликс хотел сделать вид, что меня не заметил. Но я так пошел на него, что мы столкнулись.

«Можно я тебя провожу?» – спросил я.

Феликс растерянно оглянулся; его поджидали носилки. И тогда я спросил: «С уроков? Ну, как твоя ученица?»

Феликс тут же ласково на меня посмотрел и предложил мне сесть в его лектику.

И тут же, едва мы тронулись: «Она – умница. Она так внимательна, впитывает каждое мое слово и много запоминает, потому что у нее хорошая память. Она часто просит читать ей мои стихи и говорит, что они ей нравятся намного больше, чем стихи тех поэтов, которых нам предписано изучать. Она не льстит мне – это чистое и искреннее создание вообще льстить не умеет. Ей действительно нравится моя поэзия!.. Она называет меня Учителем. Как когда-то в детстве, когда я ей, Агриппине и Постуму рассказывал сказки и истории про детей. Она часто с теплотой вспоминает об этом времени и говорит, что уже тогда мечтала о том, чтобы именно я с ней занимался. Она утверждает, что никто так интересно не умеет рассказывать, никто никогда не уделял ей так много внимания, как я и тогда, и теперь уделяю… Она со мной необычайно приветлива. Когда я к ней прихожу, она прямо-таки расцветает, как… не знаю, с чем и сравнить этот бутончик, этот цветочек… Но она так ко всем относится. Она радостно и благодарно раскрывается навстречу любому человеку, которого видит: слугам, Марции, Ливии, своей сестре Агриппине, когда та заходит… И тут контраст поразительный, Тутик! Агриппина, чем дальше, тем больше становится похожа на своего отца – не только лицом, но и характером. Резкая и прямая, как… как дротик. Потому что, как дротик, может тебя уколоть – не словом, так взглядом. И зачем колет? Ведь я когда-то и ее развлекал вместе с маленькой Юлией, и она меня называла Учителем. Теперь же, когда мы с ней встречаемся, на Ливиной половине или в саду, она смотрит на меня с каким-то насмешливым прищуром, как иногда смотрела… ее мамаша… И обязательно что-нибудь скажет, короткое, колкое… Какими же разными могут быть дети у одного человека! Цветок и колючка, шелк и деревенская шерсть, мед и горчица… Она на два, нет, даже на три года моложе Юлии, но выглядит старше ее лет на пять».

Мы двигались в сторону Фламиниевой дороги. На Агрипповом поле Феликс велел носильщикам остановиться и сказал: «Тебе лучше здесь сойти. Я еду на виллу, и дома у меня сейчас идет уборка. Извини, Тутик, я не могу тебя пригласить».

Он во второй раз назвал меня Тутиком и нежно выговорил это имя.

Я вышел из лектики, и мы расстались.

XIII. В конце апреля, накануне Флоралий, мне снова удалось поговорить с Феликсом. В храме Аполлона на Палатине поэты читали свои стихи. Август и Ливия на чтении не присутствовали, но был один из консулов – сейчас не вспомню, кто именно: Силиан Нерва или Ноний Аспренат, – был Фабий Максим и другие влиятельные люди. Феликс исполнял роль судьи – и как фламин Аполлона, и как самый знаменитый римский поэт. Соревновалось несколько стихотворцев, в их числе Публий Кар.

Подводя итоги состязанию, Феликс, обращаясь к собравшимся, стал рассуждать о поэзии, цитировать чужие и свои собственные стихотворные восхваления Аполлона. А я следил за Руфиной, его женой, и видел, с каким строгим вниманием она его слушала, как кивала головой, когда он делал паузы, как шевелила губами, когда он читал стихи – так часто ведет себя школьный учитель, когда его любимый ученик выступает на публике…

Победу присудили эпическому поэту Камерину. Знаешь такого?.. Никто его теперь не знает. Но Феликс тогда его назвал лучшим. В своих гекзаметрах он воспевал древнюю Трою, утратившую Гектора… Так вот, когда декламация закончилась и Феликс подвел итог, люди один за другим стали к нему подходить и интересоваться, почему он предпочел Камерина своему другу Публию Кару. А Феликс им всем отвечал: «Хотя бы потому предпочел, чтобы вы меня не обвинили в пристрастии. В следующий раз назначим другого судью, и Кар свое непременно получит».

Я тоже подошел к Феликсу. И тот, усмехнувшись, спросил: «Что, тоже будешь упрекать за Кара?»

«Не буду. Хочу поблагодарить тебя за праздник, который ты нам устроил. Ведь поэзия – солнце, греющее наши души».

Сравнив поэзию с солнцем, я лишь процитировал слова Феликса из его заключительной речи.

Феликс поморщился и ответил: «Ну да, ну да. Только не солнце, а скорее – луна. А та никого никогда не грела».

«А что тогда „солнце“? Что, по-твоему, греет?» – шутливо спросил я.

Феликс глянул на меня с неожиданной серьезностью, подхватил под руку и повлек в дальний угол храма, в сторону от толпившихся людей. И на ухо зашептал: «Та девочка, с которой я занимаюсь, вот она точно – греет! Ты ее когда-нибудь видел вблизи?.. Если вдруг тебе повезет, обрати внимание на ее глаза. Они у нее бархатные, именно – бархатные. Эти глаза будто гладят тебя и согревают… Усталый от всей этой поэзии, от этой весны, в которой я задыхаюсь, я прихожу к ней, грею лицо в ее ласковых взглядах и сам начинаю светиться… Зачем ей поэзия, о которой мы с ней говорим? Она сама по себе, от природы своей выше любой поэзии! Зачем этому чистому и лучистому существу какие-то науки? Они ее только замутняют и затемняют!»

Феликс замолчал. Перед нами стояла его жена, Руфина.

Феликс меня ей представил. Он сказал: «Когда-то мы с этим человеком жили душа в душу. Но потом он меня бросил, уехал на край света».

Сказав это, Феликс приобнял жену и с гордостью объявил: «Меня подобрала эта заботливая женщина. Она меня, недостойного, полюбила из-за своего целомудрия. Несмотря на то что много времени ей приходится проводить подле Ливии, она умудряется содержать и городской дом и поместье в безупречном порядке. Она освободила меня почти от всех хозяйственных забот: рабы, клиенты, подрядчики, разного рода работники – все они только с Руфиной имеют дело, а меня не тревожат. Она ради меня стала глубоким знатоком и тонким ценителем поэзии. Ты бы слышал, как она поет мои стихи, аккомпанируя себе на кифаре! У нее не было учителя музыки; ее учила любовь, лучший из наставников… Она, моя дорогая Руфина, мне не только жена – она для меня и хозяйка, и муза, и друг, самый близкий и самый заботливый».

Любая женщина, я подумал, от таких восхвалений должна была смутиться. Руфина, однако, не смущалась. Она смотрела на меня с тем же строгим вниманием, с которым недавно глядела на мужа, когда он произносил речь и декламировал восхваления Аполлону. И, представь себе, один раз даже кивнула головой.

Второй этап

XIV. – В начале мая, – продолжал Гней Эдий, – заточение Юлии Младшей в Белом доме закончилось. Феликс уже давно упрашивал одновременно Фабия и Ливию, доказывая, что его воспитаннице можно и должно предоставить большую самостоятельность. Ливия вместе с Фабием улучили момент и отправились с ходатайством к Августу. «А ты возьмешь над ней опекунство?» – спросил у Фабия принцепс. «Возьму», – ответил Максим. И Ливия его поддержала: дескать, тоже просит и свидетельствует о безукоризненном поведении внучки Отца Отечества. Август пожал плечами и произнес: «Смотрите». И больше ни слова не прибавил. А Ливия с Фабием истолковали этот ответ как разрешение.

После Лемурий Юлия перебралась в тот дом, в котором когда-то жила со своим мужем, Павлом Эмилием. Дом после казни владельца был конфискован в императорскую казну. А теперь его выдали Юлии Младшей под опеку Фабия Максима. Прислуги в хозяйстве почти не осталось, так как Павловы рабы были либо замучены при пытке, либо отправлены в каменоломни и на дальние виллы. Пришлось приобретать новых слуг. Половину из них оплатил Фабий, половину – Ливия. Юлия в покупке участвовала и выбирала для себя сплошь молодых и красивых, не только женщин, но и мужчин: носильщиков, рассыльного, кравчего и виночерпия. Ливия не возражала, но прибавила к Юлиному приобретению опытного повара, расторопную ключницу средних лет, номенклатора и пожилого привратника.

За юной вдовушкой, как ты понимаешь, по-прежнему сохранялся строгий контроль, – ключница, привратник и номенклатор свое дело знали. Ее часто навещали либо Марция, либо Руфина. Гулять разрешали лишь в закрытых носилках и в ближайших к дому местах: близ портика Ливии, вокруг святилища Минервы и в садах Мецената.

Однако по праздникам разрешили принимать у себя гостей. В большинстве своем то были родственники и свойственники.

Например: сын Марцеллы Старшей Марк Валерий Мессала Барбат с женой своей Домицией Лепидой, которая была дочерью Старшей Антонии. Дочь Старшей Марцеллы, Клавдия Пульхра, не приходила, так как с мужем своим Публием Квинтилием Варом находилась в Германии. Марцеллу Младшую, вдову Юла Антония, близко не подпускали. От Антонии Старшей к Юлии часто наведывался Гней Домиций Агенобарб, сын ее и Луция Домиция, который, как ты помнишь, был одним из ближайших у Августа, а также Домиция Лепида, которую я уже перечислил, и другая Домиция, вышедшая замуж за Гая Пассиена Криспа. И, наконец, от Младшей Антонии, вдовы Друза Старшего и матери Германика – двое еще совсем юных людей: девятнадцатилетняя и еще незамужняя Ливилла и шестнадцатилетний Клавдий; последний редко являлся, ибо с детства страдал многими затяжными болезнями, а когда чувствовал себя более или менее сносно, то его всегда приносили на носилках, и на голове у него был паллиол, особая шапочка, защищавшая от простуды уши и горло.

Те еще посетители. Но были и не родственники. С Друзом, сыном Тиберия, – ему уже было за двадцать – проник в компанию хорошо знакомый нам Аттик Курций, бывший Друзов наставник и друг Феликса.

Из прочих Феликсовых друзей к Юлии стали приглашать Публия Кара, дружившего с младшим Домицием Агенобарбом, и Секста Помпея, всегда приходившего с младшим Барбатом. Когда на носилках и в шапочке приносили Клавдия, его сопровождал Цельс.

Еще одного человека надо упомянуть. Звали его Децим Юний Силан. Двоюродный дед его, Марк Юний Силан, был вторым консулом в девятое консульство Августа; отец его, Гай Юний Силан, был консулом в год Юбилейных игр; старший брат, Кретик Силан, уже был сенатором. Самому же Дециму Юнию в тот год исполнилось тридцать лет, и он был очень красивым мужчиной, которым любовались не только женщины, но и собратья по полу. Этого Силана к Юлии привел его друг Гай Крисп Пассиен.

Один раз даже меня пригласили – нет, конечно, не Феликс, а Кар, который все сильнее ко мне привязывался, наверное потому, что я готов был часами слушать его стихи, его поэму о Геркулесе, а другие избегали этих утомительных декламаций.

XV. Феликс, когда меня в первый раз привели к Юлии – он в качестве наставника и будучи другом опекуна Фабия неизменно участвовал в каждом сборище, в каждой прогулке, – Феликс сделал вид, что не заметил моего появления в доме своей воспитанницы. Он либо скользил по мне невидящим взглядом, либо вообще не смотрел в мою сторону. Но я не чувствовал себя покинутым на произвол судьбы. Аттик со мной приветливо разговаривал в атрии. В триклинии меня заставил возлечь рядом с собой милейший наш Кар. Секст Помпей тоже уделял мне внимание и рекомендовал некоторые блюда – насколько я понял, он играл роль распорядителя пира.

Когда же прием закончился, мы с Секстом и с Публием вышли на улицу и стали дожидаться Феликса. Но так как он долго не выходил, мы, попрощавшись, разошлись, каждый в свою сторону. Я шел к дому и вдруг почувствовал, что за мной кто-то идет в отдалении. Я обернулся и увидел Феликса.

Я замедлил шаг, и Феликс стал меня догонять. Он, как и я, шел в одиночестве и, стало быть, без факелов и фонарей – ночь, впрочем, была лунной, а улицы в этом районе Города чистые и спокойные.

Поравнявшись со мной и по-прежнему как бы меня не видя, в темноту перед собой, куда он глядел, Феликс сказал: «Ее мать уже, наверно, давно потеряла тот солнечный блеск волос и тот белоснежный оттенок лица, которыми она когда-то, при первой нашей встрече, меня ослепила».

Я не ответил. Я решил, что, если Феликс на меня не смотрит, мне неудобно отвечать на его реплику. А вдруг он сам с собой разговаривает, и я напугаю его своим присутствием. Но шаг я прибавил, чтобы идти с ним рядом.

Мы дошли до перекрестка, на котором стояла статуя Тривии и алтарь перед ней, и Феликс, взглянув на небо, задумчиво произнес: «Да, иногда почти вот так… Будто облако наплыло… Лицо затуманивается, и в нем проступают черты… уже не ее, а ее матери… А когда туман рассеивается, я некоторое время не могу отделаться от впечатления… Вчера, нет, третьего дня после вечерних занятий она попросила меня прогуляться к храму Минервы, не в лектике, а в сопровождении двух прогулочных рабов. Хотя это не рекомендуется, я ей не смог отказать… И солнце было так низко, лучи его были какими-то огненно-черными, как будто падали в колодцы, и оттуда выплывали наружу тени… много теней, каких-то искрящихся… Я смотрел на нее и не верил своим глазам. Это была не она!.. Это была та, другая!.. Они вдруг совместились в одном облике…»

Феликс путанно говорил. Я его точно цитирую.

Мы ушли с перекрестка и миновали еще один квартал, приближаясь к портику Ливии. И тут только Феликс повернулся ко мне, остановился и меня остановил, ухватив за одежду.

«Теперь ты ее видел, – сказал он. – Ты ее, конечно же, хорошо рассмотрел. Ты не заметил сходства? Оно тебя не поразило?»

«Да. Они… они в чем-то похожи», – осторожно ответил я.

«Похожи?! – удивленно воскликнул Феликс. – Они словно одно лицо! И та же фигура. И те же движения… Она меня бросила, оставив свою тень, свое подобие… Зачем? Я не знаю…»

Я молчал. И Феликс на меня вдруг рассердился: «Пришел в дом и на меня даже не смотрит, как будто я для него пустое место. Идет по улице и не обернется, будто не чувствует, что я за ним иду… Давний друг! Чуткий Тутик! Ты все растерял среди диких гельветов. Ты сам стал гельветом!.. Ну и иди своей дорогой!»

Выкрикнув это, Феликс повернулся и направился в сторону Капитолия.

Я пошел следом. Но он мне крикнул через плечо: «Нам в разные стороны! Я тебя слишком долго ждал!»

Я ускорил шаг. Но он снова на меня крикнул: «А теперь не жду! Ты мне не нужен!»

Я остановился. Феликс ушел.

XVI. Я стал искать новой встречи с глазу на глаз. Но Феликс либо занимался с внучкой Августа, либо работал у себя на вилле, куда его жена никого не пускала, либо был окружен друзьями и, облепленный ими, продолжал делать вид, что я для него человек, с которым ему не о чем разговаривать.

Благодаря Кару я еще несколько раз побывал у Юлии Младшей и уж постарался хорошенько ее разглядеть.

Да, она была похожа на мать. Но сходство их не было таким поразительным, каким оно представлялось моему любимому другу.

Волосы тоже рыжие, но не огненные, как у матери, а, я бы сказал, солнечно-золотистые. Глаза – не зеленые и не бездонные, какими они часто бывали у Юлии Старшей, а темно-синие и именно бархатные, как пуговки, прикрытые длинными каштановыми ресницами. Лицо – бледное; но у ее матери эта бледность завораживала и пугала, а у дочери – ласкала и очаровывала… Чувствуешь разницу?.. Ну и фигура: у Юлии Младшей она была безупречной, а у Старшей, ты сам помнишь: массивные бедра, коротковатые ноги… Я вот что хочу сказать: внешностью своей Юлия Младшая словно исправила телесные недостатки Юлии Старшей, а достоинства ее, не утратив, как бы смягчила, чтобы они не отпугивали своей вызывающей необычностью. Внешне дочь безусловно превосходила мать. Но внутренне…

Старшая, чтобы про нее ни говорили, и вправду была похожа на сошедшую с неба богиню. – Младшая была даже не статуей, а статуэткой… Такие, из слоновой кости, можно увидеть в лавке на Священной дороге.

Мать была не по-женски умна, а дочь – именно по-женски наивна и, пожалуй, глупа той самой игривой и обаятельной глупостью, которая многих мужчин к себе привлекает, особенно умных и сильных, когда они устают и хотят отдохнуть от своего ума и от своей силы.

Юлия Старшая часто излучала мраморный холод. – Юлия Младшая была со всеми неизменно приветлива, даже со слугами. Когда я впервые заговорил с ней, она на меня так ласково и тепло посмотрела, будто мы с ней с детства были знакомы. А потом так же нежно и радостно стала смотреть на раба, который подливал ей вино…Она, словно бабочка, перепархивала с цветка на цветок, не особенно различая, кто перед ней. Но если этот цветок, то есть человек, начинал говорить ей приятное, Юлия одаривала его такой благодарной, такой лучезарной улыбкой, что, казалось, она ему вовек не забудет. Но едва похвала завершалась, Юлин взгляд перепархивал… Я заинтересовался и решил на себе испытать. Я специально, ни с того, ни с сего, вдруг принялся расхваливать узоры на скатерти, которой покрыт был наш трапезный стол. И тотчас солнечная бабочка на меня опустилась, улыбкой обласкала и взглядом согрела. Но я потом замолчал и нарочно не раскрывал рта, и Юлия на меня ни разу не взглянула. И лишь когда подали десерт и я стал нахваливать фрукты: дескать, на них не видно ни единого пятнышка и, кажется, они только что вышли из-под кисти Парразия – радостное солнышко вновь на меня выглянуло и грело и ласкало, пока я разглагольствовал. Но тут гости заспорили, у кого из художников лучше выходят фрукты, у Парразия или у Павсия, и спорили увлеченно и долго, сосредоточившись друг на друге, на хозяйку забыв обращать внимание. А я, украдкой наблюдая за Юлией, увидел, как она стала тускнеть: сначала будто растаяла улыбка, затем как бы облачко набежало и смыло с лица приветливость… То есть действительно и вне всякого сомнения – очаровательное солнышко! Но греет оно лишь в ответ, лишь того, кто ее греет, ей льстит. Солнышко лишь для себя… Ты понимаешь, о чем я?..

И глаза… Вот они меня действительно поразили. Казалось, свет и тепло излучали ресницы, в то время как сами глаза были и вправду бархатными, недоступными для света, непроницаемыми для взгляда – некая мягкая темно-синяя завеса, за которой лишь боги знают, что там таится. А может, и боги не ведают…

Кстати, хотя Юлия иногда разговаривала, я не запомнил ни одной ее фразы. Все они были какими-то… незапоминающимися.

…В присутствии Ливии я Юлию Младшую ни разу близко не наблюдал. Но люди рассказывали, что Солнышко тут же становилось луной и отражало великий свет, радуясь и гордясь тем, что ей позволено отражать и светиться в присутствии истинного солнца.

XVII. – Но вернемся к Феликсу, – предложил Вардий и продолжал: – Я понял, что в Городе я к нему не пробьюсь, и однажды отправился к нему на виллу, в буквальном смысле неурочно и в самом решительном настроении. К моему удивлению, меня не только сразу же пропустили, но мне показалось, что привратник обрадовался моему появлению. И номенклатор тоже обрадовался. Он сказал: «Хозяин ждет». И зачем-то добавил: «Хозяйки нет дома».

Ждал или не ждал, но тут же велел накрыть стол в башне на крыше.

Мы возлегли, и Феликс впервые после моего возвращения из Гельвеции принялся меня расспрашивать о моем житье-бытье. Он меня очень усердно расспрашивал: казалось, он заранее заготовил вопросы и теперь торопился все их задать, дабы ни один из вопросов не пропустить; при этом мои ответы его не то чтобы совсем не интересовали, но он их слушал, что называется, вполуха, примерно с середины моего ответа, а иногда и с начала, вспоминая свой следующий вопрос. В результате мне иногда дважды или трижды приходилось рассказывать ему одно и то же, ибо, отвечая на один из его вопросов, я предвосхищал следующий, но он его все равно задавал, потому что ответа моего не слышал, а такой вопрос у него был заготовлен.

Так мы общались, пока все вопросы у Феликса не исчерпались. Тогда он замолчал и стал смотреть на меня как-то растерянно.

«Можно теперь я буду тебя расспрашивать?» – спросил я.

Феликс кивнул, и взгляд у него стал как будто испуганным.

«Я давно хотел у тебя спросить…» – начал я. Но Феликс вдруг так резко взмахнул рукой, что опрокинул стоявший перед ним киаф.

«Тут и спрашивать нечего», – сердито сказал он, глядя на пролитое вино.

«Но ты ведь не знаешь…» – Теперь я растерялся.

«Знаю, знаю, – раздраженно ответил Феликс и принялся рукой разгонять лужу на столе, вернее, размазывать ее по скатерти. – Тебя я, Тутик, знаю, как никого другого… И я говорю тебе: ничего подобного!»

Я молчал и ждал продолжения. И Феликс продолжал: «Я смотрю на нее, как смотрят на прелестный цветок, который растет у тебя в саду, утром раскрывается навстречу солнечным лучам, вечером закрывается от ночной прохлады… Этим цветком невозможно не любоваться. За ним можно, за ним нужно ухаживать, чтобы он рос и радовал тебя… Но лучше лишний раз до него не дотрагиваться. Твое прикосновение может повредить его красоту…»

Феликс перестал пачкать скатерть и стал обводить взглядом пинии; с башни, на которой мы полдничали, открывался широкий и живописный вид на окрестности.

«Она мне – словно подарок, – продолжал Феликс, уже не тем раздраженным тоном, каким говорил о цветке, но и не ласковым: – Ее родила и оставила мне женщина, точно такая же, как она. Ничего удивительного, что я иногда к ней испытываю похожие чувства… Но они совершенно другие! Я уже давно другой человек. И ее давно со мной нет… А эта, которая выросла и так на нее похожа…»

Тут Феликс будто случайно наткнулся на меня взглядом и в ужасе прошептал: «Да ты спятил! Она мне в дочки годится! Моя родная дочь на несколько лет ее старше… Ты думаешь, о чем говоришь?!»

Я ничего не говорил и говорить не собирался. Я лишь отметил про себя, что он немного ошибся: Публия была ровесницей Юлии Младшей.

Феликс же, следом за этим испуганным шепотом, громко крикнул слугу и сердито велел ему поменять скатерть.

Раб бросился выполнять приказание, а мы сошли с башни и стали прогуливаться по боковой аллее.

И Феликс, сообщив мне о том, что его жена, Руфина, сейчас сопровождает Ливию в ее поездке к храму Фортуны Перворожденной, принялся в очередной раз расхваливать свою супругу. Чем дольше и радостнее он превозносил жену, тем сильнее во мне утверждалось сомнение в том, что Феликс с Руфиной действительно счастлив.

Он, видимо, почувствовал мое нарождающееся недоверие, потому как еще радостнее завершил свой панегирик: «Эта замечательная женщина так добра ко мне и так со мной терпелива, что однажды, узнав о моих забавах с одной из служанок, – это было давно, сейчас я этим совсем перестал заниматься, – узнав о моих похождениях, она сделала вид, что ничего не заметила и не замечает. Тем самым она пощадила и мои, и свои чувства… Ты представляешь, Тутик, как мне с ней повезло?!»

«Конечно же, представляю. Ты сам себя назвал Феликсом», – ответил я.

Мой друг посмотрел на меня с благодарностью.

Нам сообщили, что скатерть переменили и можно продолжать завтрак.

Но Феликс повел меня к себе в кабинет и там объявил, что прочтет мне поэму, которую еще никому не читал и даже от Руфины скрывает. «Странствие Венеры» – такое у нее название. Усадил меня в кресло, сам сел за стол и стал читать о том, как изначально и параллельно, совместно и неслиянно, неоформленно и безвидно пребывали четыре женских первоначала: Турба, Гея, Морс и Вита Венера… Я тебе об этом когда-то рассказывал. Я эту поэму в прозе пересказал… Но прежде, чем начать читать, Феликс предупредил: «Помнишь? В юности мы с тобой много рассуждали о разных типах любви, о разных ликах Венеры, о различных ее сыновьях-амурах: Фатуме, Фанете, Приапе, Протее, Фаэтоне, Гимене… Вот я и решил эти наши беседы положить на стихи…»

Он прочел мне всю первую книгу, «Первую станцию». И дал мне с собой для прочтения еще четыре «станции»-рукописи, заставив меня поклясться – не богами, нашей с ним дружбой, – что ни одна живая душа этих книг не увидит. Шестого, Гимена, о котором упомянул, он мне не дал.

…Я уходил от Феликса, унося книги его новой поэмы. И думал о том, как сильно он изменился. «На какой он теперь станции? – размышлял я. – Какой Венере теперь служит? Какой новый амур в него вселился и им управляет?»

Тогда, в июне, я еще не слышал от него ни о Венере Оффенде, ни об амуре Ульторе. Но предчувствовал и боялся.

Третий этап

Эдий Вардий продолжал рассказывать:

XVIII. – В начале июля Феликс исчез из Рима. Вместе с ним исчезла Юлия Младшая, половина ее слуг и некоторые из друзей Феликса: Кар, Секст Помпей, Север и Флакк.

Скоро все объяснилось. Внучка Августа отправилась на летний отдых в Байи, в те, которые к югу от Рима, между Неаполем и Мизенским мысом. Байи – место прелестное и, пожалуй, самый модный морской курорт: мраморные дворцы с обширными портиками, глядящими в голубые воды залива; рощи с блистающей листвой, под сенью которых журчат фонтаны и живут бронзовые и мраморные боги; озера, усыпанные разноцветными лодками, днем и ночью оглашаемые музыкой и пением; розы повсюду – в садах, на лугах, лепестки на воде и в бокалах вина; байские багрянки и лукринские устрицы – нет на свете ничего вкуснее, когда они только что выловлены!

Но:

В Байи уехала ты Пенелопой, а вернулась Еленой.

Увы, не ко мне, —

так у Тибулла.

А вот у Проперция:

Только как можно скорей покинь ты развратные Байи:

Многих к разлуке привел берег злокозненный их.

…Место и вправду развратное.

Так зачем туда отправили Юлию, которую в Риме ограничивали и охраняли? – Ливия так решила. Ссылаясь на врачей, она стала убеждать своего мужа, что Юлии необходимы сернистые ванны: они, дескать, лечат от бесплодия; и если Август собирается во второй раз выдать внучку замуж, ее надо заранее к этому готовить, а Байи по всей империи славятся своими целебными минеральными источниками. Цезарь, как мне рассказывали – не важно кто: источник надежный – Август сначала ничего жене не ответил, ушел в кабинет, скоро вернувшись оттуда с «Наукой» Пелигна в руках.

«Послушай, – сказал он и прочел:

Что уж мне говорить о Байях и байских купаньях,

Где от горячих ключей серные дышат пары?

Многие, здесь побывав, уносят сердечные раны:

«Нет, – они говорят, – эта вода не целит!»

А Ливия, мудрейшая из женщин, ему ответила: «Целит, еще как целит. Спроси у Цельса… А с Юлией мы отправим нашего поэта. Пусть он следит за ее поведением. И заодно пусть напишет элегию или оду не о праздном волокитстве и сердечных ранах, а о целебных свойствах горячих ключей».

Август, говорят, усмехнулся и поцеловал Ливию.

Вот Феликса и отправили.

Юлию поселили на вилле, принадлежавшей когда-то Юлию Цезарю. Вилла была просторной и с трех сторон огороженной мощной стеной, – стену возвел не божественный Юлий, а Август, к которому вилла перешла по наследству. Четвертая сторона виллы выходила на залив и, как у Горация, «берег вынесли в море», то есть настлали плиты, насыпали землю, устроили небольшую набережную и купальни. Дышать морским воздухом и прогуливаться можно было, не выходя с территории. Феликса поселили во флигеле, предписав ему ежедневно продолжать занятия со своей ученицей. Он же должен был сопровождать ее на каждое купание в сернистом источнике. Выбрали ближайший источник и не только во время Юлиных купаний, но вообще никого туда не пускали, с июля по сентябрь.

Прогулок по улицам города не совершали. Лишь один раз, с Юлией в закрытом экипаже, в большой компании и в сопровождении многих телохранителей, устроили поездку на Лукринское озеро.

В соседних виллах, по обе стороны от Цезаревой, разместились: справа – Валерий Барбат с Домицией Лепидой, слева – Гней Агенобарб с Луцией Домицией; Ливия уговорила их провести лето в Байях, чтобы «маленькая вдова не грустила» – так она выразилась и так, «маленькой вдовой», часто называла свою внучатую падчерицу.

Сама Ливия лишь раз навестила Юлию, пробыла несколько дней и уехала. Но в Байи по ее поручению наведывались самые разные люди: Фабий Максим с Марцией, Марция без Фабия, но с Руфиной и с Планциной, Антония Старшая с мужем Луцием Агенобарбом, Домиция, сестра Домиции Лепиды, с мужем своим Пассиеном Криспом; несколько раз приезжал и осматривал Юлию новый придворный врач, Цельс Альбинован.

Так что, хотя Юлия и находилась под строгим присмотром, скучать ей не приходилось: утром – горячие источники, потом – увлекательные занятия с Феликсом, после полуденного прандия – освежающий сон, после сна – прогулки по саду с Феликсом же, с соседями-родственниками, с прибывшими из Рима Ливиными эмиссарами, вечером – веселые трапезы, что называется, в узком кругу.

На эти трапезы почти всегда приглашались уже знакомые нам друзья Феликса, успевшие стать и друзьями Юлии, те из них, которые на летние месяцы перебрались в Байи. То были: Публий Кар, приехавший с Гнеем Домицием, Секст Помпей, державшийся Марка Барбата. Вскорости приехал и прилепился к Помпею и к Кару Луций Помпоний Флакк, младший брат Помпония Грецина. Отдельно прибыл, отдельно поселился, но часто приглашался на обеды к Юлии сенатор Корнелий Север.

Аттик ни разу не приехал – он брезговал Байями и их атмосферой.

Брут Байи любил, но из-за каких-то важных дел никак не мог вырваться из Рима.

Почти одновременно с Юлией, тоже в начале июля, в Байи на собственной роскошной либурне приплыл из Остии Децим Силан. Его небольшая, но очень уютная вилла располагалась в нескольких стадиях от Цезарева поместья. Он несколько раз навестил Юлию – раза два-три, не более, – а после исчез, ни с кем не попрощавшись. И либурна его ушла, но не на север, а на юг, в сторону Сицилии. Он, однако, предоставил в услужение Юлии своих рабынь и рабов; услугами их нередко пользовались по различным надобностям, так как собственных слуг у Юлии явно не хватало – половина из них осталась в Риме, чтобы вести городское хозяйство.

XIX. – Мне самому, – продолжал Гней Эдий, – мне удалось вырваться из Рима лишь за несколько дней до праздника Конса, в середине секстилия… Не только у Брута были дела. У меня тоже были. И такие, знаешь ли, вроде бы, небольшие, но неотложные, и одно за другим, причем неожиданно возникали и требовали, чтобы я их решал… Но я их, слава богам, разгреб и отправился в Байи, пока другие заботы не навалились.

В середине секстилия снять виллу в Байях совершенно невероятно. Но в Байях, как я упоминал, был наш общий с Фениксом друг, Публий Кар. Он меня радостно пригласил на свою виллу.

Кар жил весьма далеко от Юлии. Но не это было основным неудобством. Намного сильнее мне докучали навязчивая общительность Кара и его постоянное, неусыпное внимание к Феликсу. На вилле у Юлии он ни на шаг от Феликса не отходил. Когда же мы покидали Цезарево поместье, Публий прямо-таки приклеивался ко мне и заводил разговоры… О чем мы только не разговаривали! Он был готов говорить на любую тему. Когда он уставал от своих рассуждений – такое редко случалось, но иногда боги посылали ему усталость, а мне дарили тишину и молчание – тогда он огорчался, как малый ребенок, и горестно восклицал: «Что ж мы все время молчим! Неужели нам не о чем поговорить друг с другом?!»

Публий Кар был и, я надеюсь, остается замечательным человеком: искренним, со всеми радушным, для наших корыстных времен удивительно бескорыстным. Но я ведь не к Кару приехал! Мне с Феликсом хотелось общаться.

Тем более что я почти сразу заметил: моему любимому другу есть что мне сообщить. Раньше в компаниях он меня словно не замечал. Теперь же часто в доме у Юлии я ловил на себе его взгляды: какие-то не то чтобы призывные, а… как бы их описать?.. Так иногда смотрит человек, который взглядом своим хочет сказать: «Когда мы, наконец, выйдем из-за стола, ты подойди ко мне, я тебе что-то шепну на ухо»… А как ты к нему подойдешь, когда вокруг много народа и к нам прилепился Кар, а возле Кара крутится Флакк?.. Прийти одному к Юлии на виллу, чтобы встретиться с Феликсом? Невозможно. Нас всех приглашают к определенному часу и впускают в главное здание лишь после того, как туда войдут соседи слева и справа: Гней Агенобарб и Луция Домиция, Валерий Барбат и Домиция Лепида.

XX. – Лишь на третий день после моего приезда, – продолжал Вардий, – во время вечерней прогулки после горячих перемен… у них так было заведено: перед десертом вставать из-за стола и прогуливаться по набережной… Мы шли по аллее, и вдруг Феликс исчез. Его почти тут же хватились, но решили, что он первым вышел к морю, и отправились искать его на берегу. Но я успел заметить, как он быстро шагнул в сторону и скрылся за деревом. Я вернулся и его обнаружил. Феликс явно обрадовался моему появлению и заговорил возбужденным шепотом: «Ты зачем ее с собою привез?..»

«Кого я привез?»

«Как только ты появился, так и она стала меня… навещать».

«Кто?» – я действительно не понимал. А Феликс так же возбужденно и радостно продолжал: «Сначала я ничего не видел. Совершенно ничего. Только чувствовал. Это как холодный сквозняк. Представляешь себе?.. И ничего больше: ни звука, ни тени… А потом… когда это было?., вчера, нет, позавчера, нет, вчера, потому что позавчера ты приехал… вчера я, как обычно, диктовал Юлии. И вдруг чувствую: опять холодом потянуло. Я сделал вид, что не замечаю. А потом резко повернулся в ту сторону, откуда сквозило. И в дальнем углу экседры – там всегда полумрак, потому что светильника там не ставят – в этом углу я увидел как будто фигуру. На очень короткое мгновение, потому что от моего взгляда фигура тут же расплылась… Но это была ее фигура. Я успел узнать. Это она наблюдала за нами, пока я не обернулся… Сквозняк еще некоторое время продолжался. А потом исчез… Ты его привез и выпустил на свободу…Что ты так на меня смотришь?…Погоди, я не договорил. Сегодня, в перерыве между занятиями, мы с Юлией вышли подышать морским воздухом. И Юлия меня о чем-то спрашивает, а я не расслышал ее вопроса и прошу повторить. А она говорит: «Что повторить? Я ни слова не произнесла». Она отвернулась от меня и опять о чем-то как будто спросила, а я снова не разобрал. И говорю ей: «Теперь тоже молчала?» А она повернулась уже удивленная: «Я молчу и слушаю чаек. Тебе опять показалось?»… Боги! У нее было такое прекрасное лицо! Она улыбалась солнечной своей улыбкой, краешками губ и двумя ямочками на щеках. И рот ее был сомкнут, когда я снова услышал голос, теперь уже явственно, но непонятно, будто на чужом языке говорили… Я не мог ошибиться. Это был ее голос!

И перестань так смотреть на меня! – воскликнул Феликс. – Ты думаешь, я схожу с ума?.. Не бойся. Тут нет ничего безумного. Сквозняки ты привез из Рима. А голоса… До Регия отсюда рукой подать. Какая-нибудь птица, та же самая чайка, думаю, за день долетит… И пойдем! Давай поскорее вернемся к людям. А то они нас здесь найдут и, увидев твое лицо, решат, что ты точно спятил.

– На всякий случай напомню тебе, что Юлия Старшая, мать Юлии Младшей, тогда уже находилась в городе Регий, возле Мессинского залива, – пояснил Гней Эдий и продолжал:

– Через два дня, когда нашу компанию впустили в Юлин атрий, Феликс, как обычно, выстроил нас друг за другом, дабы приветствовать молодую хозяйку. Первым он поставил Кара, вторым – Флакка, третьим – Помпея, последним – меня. Когда Юлия появилась и Кар принялся ее приветствовать и благодарить за гостеприимство, Феликс отошел в конец очереди и, встав рядом со мной и меня приобняв, зашептал мне на ухо: «Я теперь не только слышу ее голос, но и разбираю слова. Она меня упрекает. Она говорит: «Ты меня разлюбил и на мое место поставил мою дочь. И не потому что она на меня похожа. А потому что ты ее каждый день видишь, а я далеко. И она всегда с тобой ласкова, а я столько страданий тебе причинила. Но ведь настоящая любовь не бывает без страданий. И она никогда не проходит. А если прошла, значит, ты не любил». Она мне это не подряд говорит, как я сейчас тебе, а фраза за фразой, небольшими кусочками. Скажет – и замолчит. А потом снова упрекнет – и умолкнет. И только тогда, когда я смотрю на Юлию… И, поверь мне, я не сумасшедший. Потому что, когда сходят с ума, я знаю, обычно пугаются. А я радуюсь, когда слышу ее голос.

…Тут Феликс замолчал, потому что подошла моя очередь приветствовать Юлию Младшую.

После приветствий нас пригласили в триклиний, и мне предложили место далекое от Феликса, но он часто взглядывал в мою сторону, будто спрашивал: ты понял? ну как тебе? о чем ты сейчас думаешь?

На следующий день я дважды исхитрялся и улучал момент, чтобы оказаться рядом с Феликсом и наедине с ним. И дважды он этими благоприятными моментами не воспользовался: не только ничего не сообщил мне, но удивленно на меня посмотрел: мол, чего тебе от меня надо?..

XXI. – А еще через день, – продолжал Эдий Вардий, – мы всей компанией отправились на Лукринское озеро…Я, кажется, уже упоминал об этой единственной дальней поездке…Ну так я был ее участником.

Юлия с тремя другими женщинами разместились в закрытом ковинусе, сразу за ним следовали две двухместные реды. В первую сели Феликс и Секст Помпей, во вторую – я с  Каром. Мы еще не успели тронуться, когда Помпей, сойдя со своей повозки и подойдя к нашей, попросил меня поменяться с ним местами: он, дескать, хочет по дороге о чем-то переговорить с Публием. Я с радостью пересел к Феликсу. Еще бы: такая прекрасная возможность!

Феликс на этот раз возможность не упустил. Едва мы отправились, мой любимый друг стал мне рассказывать: «Сегодня ночью она мне явилась во сне, и я наконец все сумел высказать. Прежде всего я попытался ей объяснить, что Юлия на нее совершенно не похожа. Потому что на нее, мою Госпожу, никто похож быть не может, ни одна женщина, ни даже дочь ее, ни даже богиня. Потому что она бесподобна, неповторима…Она молча слушала. Но я видел по ее лицу, что она мне не верит. Тогда я сказал: с Юлией я стал заниматься не потому, что меня заставили, а потому что в этой девочке я увидел отсвет той, которую когда-то любил. Если солнца меня лишили, то хотя бы лучиком его я могу любоваться среди мрака моего подземелья? И если я люблю этот лучик, то разве могу разлюбить само солнце? Я лучик потому и люблю, что он мне о солнце напоминает… Потому что, пока я жив, у меня есть память. И в ней я свободен. В ней я Цезарь, я Геркулес, я почти что Юпитер!..Я очень красиво с ней говорил. Намного красивее, чем сейчас пересказываю. И ей, Госпоже, моему призраку, эта красивость, я видел, претила. И тогда я воскликнул: ты говоришь, что заставляла меня много страдать. Но я теперь за эти страдания тебе благодарен! Ты меня закалила. Мне теперь никакие страдания не страшны… И ты права. Любовь бесконечна и необъятна…»

Феликс умолк. Я спросил: «А дальше?»

«Дальше я проснулся, – ответил Феликс. – Вернее… как бы тебе объяснить?.. Я теперь сам не знаю, когда я заснул и когда проснулся. Может, я сейчас сплю, говоря с тобой. И теперь во сне мы зачем-то едем на Лукринское озеро… И призрак моей Госпожи едет впереди нас. И его тоже зовут Юлией».

Феликс опять замолчал. В молчании мы проехали несколько стадий. Я долго колебался, а потом, наконец, решился и спросил у своего друга о том, о чем давно хотел у него спросить: «Не слишком ли много призраков у человека, у которого… который сам себя назвал Феликсом? И у которого такая замечательная жена?»

Я ожидал, что Феликс на меня рассердится или обидится. Он не обиделся и не рассердился. Я ожидал, что он по крайней мере удивится моему вопросу. Он не удивился. Он весело мне улыбнулся и игриво стал отвечать: «Да, Руфина – женщина замечательная. Она меня спасла. Но… Во-первых, теперь меня уже не надо спасать. Во-вторых, я ей за все должен быть благодарен, а это не всегда бывает приятным. В-третьих, она так любит во всем размеренность и порядок, что мы даже… мы даже ласкаем друг друга в строго отведенное для этого время. В-четвертых, я как будто стараюсь ее любить… понимаешь?., и искренне радуюсь, когда я ее люблю, когда у меня получается».

Перечисляя, Феликс загибал на левой руке пальцы, как это почти всегда делают греки и крайне редко – римляне. Он и пятый, большой, палец загнул. Но «в-пятых» не сказал.

Как раз в это время мы выехали на берег Лукринского озера. По озеру плавало несколько прогулочных лодок.

«В-пятых, – наконец произнес Феликс, – смотри, как тихо скользят. Загляденье!.. Но если самому сесть в лодку, прелесть исчезнет. Весла будут скрипеть. Может начать укачивать…»

Вид у меня, наверное, был удивленным. Мой любимый друг сострадающе на меня глянул, обнял меня и сказал: «Не горюй, Тутик. Я тебе дам продолжение моей новой поэмы. Помнишь: о странствиях Венеры? Я еще в Риме закончил новую книгу и озаглавил ее „Гимен“. Об этом сыне Венеры мы с тобой никогда не говорили… Ты прочтешь, и многие твои сомнения, я думаю, сами собой у тебя отпадут» (см. Приложение 1.XXIV–XXVIII).

…На озере мы наняли три большие лодки и катались, с воды любуясь окрестностями.

Но трапезничать на берегу, как всегда делают отдыхающие в этих местах, мы не стали. Укромных уголков на озере нет – вокруг слишком много народа. А когда на тебя со всех сторон глазеют, шепчутся, пальцем показывают – Юлия и Пелигн слишком заметные люди, и никакая охрана не может запретить издали таращиться и судачить – когда ты словно в театре на сцене, кусок в горло не лезет, и хочется побыстрее вернуться домой.

Выйдя из лодок, мы снова расселись по экипажам.

XXII. – Я постарался опять оказаться рядом с Феликсом, – рассказывал Вардий, – но Кар мне не дал: ты, мол, уже с ним ехал, теперь моя очередь.

Мне досталось место рядом с Помпеем.

Когда мы поехали, Секст спросил: «Ну как, удалось посплетничать с Назоном?»…Феликсом и Пелигном только я называл моего друга, другие именовали его Публием или Назоном и редко – Овидием.

«Мы не сплетничали, мы беседовали», – поправил я.

«Сплетничали — не мое слово, – возразил Помпей. – Перед отъездом из Бай Публий сам попросил меня поменяться с тобой местами, чтобы с тобой посплетничать. Так он выразился».

«Спасибо, что выполнил его просьбу, – поблагодарил я и вновь уточнил: – Сплетен, тем не менее, не было. Была беседа».

«О чем, если не секрет?» – спросил Помпей.

«Какие от тебя могут быть секреты!.. О поэзии говорили. О чем еще можно разговаривать с великим поэтом?!»

Помпей помолчал. А потом спросил: «Как ты думаешь, он знает? Или хотя бы догадывается?»

«О чем?»

«О том, что Юлия по ночам развлекается с рабынями, иногда с одной, иногда с двумя».

«Развлекается?…Как это?»

«А так, как когда-то в Митилене, на острове Лесбос, женщины развлекались».

«А Фе… Назон здесь при чем?» – спросил я.

«Ну как это при чем? – глубокомысленно улыбнулся Помпей. – Он ведь не только Юлин учитель. Он ее главный воспитатель и надзиратель. Он за нее отвечает».

«А эти, как ты говоришь, развлечения бедной Юлии тоже запрещены?» – я спросил.

«Нет, не запрещены, пока никто об этом не знает. И козочки ее, вроде бы, умеют держать язычки за зубами… Не ночью. Ночью они ими умело работают… Но, во-первых, Юлия иногда сама не может сдержаться и нежничает со своими сапфочками при посторонних свидетелях».

«Как нежничает?»

«Ну, вдруг подойдет и начнет гладить одну из них, влюбленно заглядывая ей в глаза. Или – недавно мне рассказали – входят в Юлину спальню, а она расчесывает волосы у одной из рабынь… Госпожа рабыню причесывает! И не на Сатурналиях, а в обычный день среди лета».

Я промолчал. Потом спросил: «Нежничает с рабынями – это во-первых. А что-то есть во-вторых?»

«Во-вторых, – охотно отвечал мне Помпей, – есть у нее один молодой раб. Очень красивый. Она сама его купила в Риме. Имя Лисандр. Он из Магнезии, то ли лидийской, то ли карийской – я так и не понял. Он у нее анагност: читает ей греческие стихи, которые дает ей Публий. Так этого Лисандра она тоже иногда употребляет, когда козочек не хватает. Надо сказать, очень изобретательно и предельно осторожно. Ночью – никогда. Только днем и когда вокруг так много людей, что за всеми не уследишь. Находит совершенно неподходящее место и быстро там насыщается, чтобы никто не заметил ее отлучки… Это во-вторых».

«А в-третьих?»

«Ну, если тебе интересно, – ухмыльнулся Помпей, – до твоего приезда здесь, в Байях, крутился известный тебе Децим Силан. Он Юлию несколько раз посетил, а потом уехал, ни с кем не простившись. Но рабыни его чуть не каждый день приходят на Цезареву виллу, чтобы помочь по хозяйству. Так вот: одна из рабынь лицом поразительно похожа на нашего Децима… Они не меньше трех приходят и все хорошо прикрыты одеждой: ни волос не видать, ни ног, только лица и кисти рук… А милый наш Децим, как ты помнишь, ростом невелик, стройный, черты лица нежные, руки – как у девушки…

Секст посерьезнел лицом и заявил: «Ничего не берусь утверждать. Но догадываюсь, что эта рабыня с лицом Силана не зря на кухне крутится. Кухня – удобное место. Рядом несколько кладовок, двери которых можно запереть не только снаружи, но и изнутри. Из той же кухни лестница ведет в погреб… И Юлия часто заходит на кухню, чтобы отдать указания, понаблюдать за приготовлением блюд, выбрать в подвале вино… Она иногда долго его выбирает».

Я не удержался и воскликнул: «Значит, развратница, как и мамаша!»

Помпей посмотрел на меня, как мне показалось, чуть ли не укоризненно.

«Развратница — слишком громкое слово, – возразил он. – Разврат – это когда с радостным упоением, долго и сладострастно, когда сама замужем и любовник женатый. А тут… Как воды торопливо глотнуть, когда жажда замучила. Как бабочки – присели друг на дружку, и скоро их ветер сдул… Это даже не удовольствие. Это удовлетворение».

Я лишь несколько мгновений размышлял и спросил напрямик: «И кому ты все это успел рассказать?»

Помпей даже не удостоил меня взглядом. Он пожал плечами и ответил, глядя в сторону: «Только тебе… А кому я еще могу рассказать?»

«Только мне?!» – настаивал я.

Секст Помпей повернулся ко мне, пристально глянул в глаза и внушительно произнес: «Тот, кому следует знать, уже давно все знает. Более того, предвидел заранее и даже создал условия… – Секст сделал паузу и добавил, уже не внушительно: – Нельзя же годами морить голодом молодую и полную сил женщину. Так она либо заболеет, либо окончательно станет лесбийкой… Или как они там называются у нас на латыни?»

Я стал обдумывать его ответ, и мы долгое время ехали в молчании.

Наконец я спросил: «Ты мне все это рассказал, чтобы я ему передал?»

«Тебя считают ближайшим его другом. Надо его посвящать, не надо – решай сам», – ответил Помпей.

…Я долго не знал, как мне поступить. Но когда все-таки решился предупредить Феликса, Фортуна мне не позволила: меня срочно вызвали в Рим.

Переговорить с моим любимым другом наедине не было ни малейшей возможности: он в наш последний вечер в Байях не отходил от Юлии, Кар – от него, Флакк – от Кара. А тут еще Корнелий Север привязался ко мне и стал рассказывать о новом историческом сочинении, которое он замыслил.

Я с Феликсом только наскоро успел попрощаться и шепнуть ему: «Береги себя. Меня пугают твои призраки».

«А ты не пугайся. Без призраков я намного страшнее», – ответил Пелигн.

Четвертый этап

XXIII. – Он и вправду стал намного страшнее, когда в начале сентября, за день до начала Римских игр, вместе Юлией Младшей вернулся в Рим, – объявил Гней Эдий и продолжал: – Поначалу все было мирно. Юлия часто принимала у себя гостей, и меня приглашали на эти обеды. Число гостей возросло: постоянными посетителями Юлии из друзей Феликса, помимо бывших в Байях Кара, Помпея, Севера и Флакка, стали Аттик, Брут и Греции. На Опалиях в середине месяца Юлия впервые за два года присутствовала на народном молебне в храме Аполлона Палатинского. А после молебна – в доме у Юлии пир, на который Гней Домиций Агенобарб привел своего друга, Луция Виниция, квестора лет тридцати.

На всех нас этот Виниций произвел благоприятное впечатление: образованный, воспитанный, богатый, но не кичливый, родовитый, но не заносчивый. Дед его, Марк Виниций, был консулом еще за два года до Юбилейных игр, и хотя никогда не входил в число «ближайших друзей» принцепса, однако часто играл с Августом в кости – можно сказать, был постоянный партнером Отца Отечества по этой игре; в год смерти Луция Цезаря командовал германскими легионами. Отец Луция Бениция, Публий Виниций, в том же году стал консулом, а ныне назначен проконсулом Азии. Достойное семейство. И сам Луций Виниций был человеком несомненно достойным. Он всем нам понравился.

Но не Феликсу. Феликс уже во второй его приход бросал в сторону Виниция такие взгляды, какие бросают на нечистоты на улице, мимо которых случается проходить: избегаешь смотреть, но приходится, чтобы не наступить и не вляпаться.

В третий раз, когда Виниций пожаловал к Юлии, Феликс, сославшись на срочные дела, отказался от трапезы и ушел.

А в следующий раз – совсем удивительно! Феликс прохаживался по атрию Юлиного дома и не шел в триклиний, где гостям уже подали закуски.

«Аппетит нагуливаешь?» – пошутил я.

«Нет, жду Силана», – сердито ответил мой друг.

«Силана? Зачем он тебе понадобился?»

«Я только с ним могу лечь за стол».

«А без него почему не можешь?»

«Потому что Юлия будет смотреть на эту скотину. А когда придет Децим, она будет смотреть на Децима Силана».

Я, повторяю, сильно тогда удивился. И не столько поведению Феликса, сколько его тону и словам, которые он произнес – никогда до этого мне не доводилось слышать, чтобы Пелигн кого-нибудь из людей называл «скотиной». Во всяком случае, к Луцию Виницию, человеку, как я говорил, благородному и деликатному, такое определение не подходило, ну ни с какой стороны!

«За что ты так на него взъелся?» – хотел спросить я. Но не спросил. Мы вместе дождались Силана и втроем вошли в триклиний.

Юлия и вправду чаще всего смотрела на Силана. Но она и Виниция одаривала своей лучезарной улыбкой. И с Феликсом, своим учителем, была внимательна: часто перепархивала на него нежным взглядом.

XXIV. – Теперь не я к Феликсу – он ко мне приходил, – продолжал Вардий. – Являлся чуть ли не каждый день. Приходил мрачный, рассеянный, молчаливый. Беседы наши не клеились, хотя я очень старался… Ты знаешь, я человек разговорчивый и, если мой собеседник молчит, сам могу соловьем заливаться, развлекая если не его, то себя самого… Но он так мрачно молчал, что это его молчание заглушало мои трели. Иногда мы с ним отправлялись гулять, потому как во время прогулок молчать друг с другом естественнее… Да, кстати, о соловье. Однажды он пришел ко мне с несколькими дощечками и стал читать стихи, которые только что написал. Это была сцена из его «Превращений». В ней описывалась страсть фракийского царя Терея к афинянке Филомеле… Знаешь такое сказание?..

И загорелся Терей, увидевши деву, пылает, —

Словно бы кто подложил огня под седые колосья

Или же лист подпалил и сено сухое в сеннице.

Дева прекрасна лицом. Но царя прирожденная мучит Похоть.

…Меня поразило, с каким злым осуждением, с какой, если хочешь, вдохновенной брезгливостью… да, пожалуй, точно нашел эпитет… он читал про Терея. Особенно, когда произнес:

Вышние боги, увы – как много в груди человека

Тьмы беспросветной!

…Он эту «тьму беспросветную» с трудом процедил сквозь зубы, словно простонал от боли.

А потом сгреб в кучу дощечки, прижал их к груди и, чуть ли не в страхе на меня глядя, воскликнул: «Я этого, Тутик, не понимаю и никогда не смогу понять! Как они, женщины, вроде бы чуткие существа, как они не чувствуют, что им угрожает опасность, что на них ставят силки, что к ним подкрадывается злобный, развратный охотник?!. Прокне и Филомеле, наверное, боги судили. Но другие женщины и девушки…»

Я попытался ответить Феликсу. Но тут же понял, что не стоит зря тратить силы – друг мой меня не слушает.

К этому времени до меня уже дошли слухи, что в Белом доме принято решение подыскать для Юлии Младшей нового мужа. Разные кандидатуры рассматривались. Кандидатура Децима Силана изначально была решительно отвергнута Ливией. На Луции Виниции якобы сошлись и Август, и его мудрая супруга. И чуть ли не сама Ливия однажды попросила Феликса, чтобы он внимательно к Виницию пригляделся: подходит ли он Юлии и не сделает ли ее во второй раз несчастной.

Вот Феликс, похоже, и отвечал своим настроением, своим поведением и своей теперь уже ненавистью к Луцию Виницию, который, вновь повторю, ненависти не заслуживал. К тому же был благополучно женатым.

Гней Эдий ненадолго замолчал. И потом:

XXV. – Через несколько дней Феликс, придя ко мне, принес черновой вариант «Ультора», седьмой книги своей поэмы о Венере… Поскольку я когда-то тебе ее пересказывал (см. Приложение 1.XXIX–XXXII), не стану повторяться и лишь подчеркну: Ультор – это амур-мститель, рожденный от воинственного Марса и оскорбленной Венеры. Любовь, которую он внушает, похожа на пытку. Но чем дольше она продолжается, тем сладостнее становится для того, кто ей подвергается. Сопротивляться Ультору бесполезно, он – неотвратим, как возмездие великих богов, и сами великие боги его страшатся.

Феликс все это мне объяснял и смотрел на меня с ненавистью, будто меня теперь ненавидел.

«Она мне его послала! – восклицал он. – Она долго медлила и вынашивала. А теперь мстит и терзает… У меня голова кругом от этой пляски! Я ее предал. Она из-за меня погибла. Она специально погибла, чтобы мне отомстить… Слышишь, ты?! Говорю тебе: она мне никогда не простит! А если вдруг простит, то я не знаю… не знаю, зачем мне тогда жить на свете. Я прокляну и богов и себя, и тебя!..»

Он очень сбивчиво восклицал, почти бессвязно. И я не мог понять: кто послал?. Венера или Юлия Старшая? Кто перед ним пляшет, мать или дочь? И почему, собственно, пляшет? Я пытался осторожно спросить. Но он на мои вопросы не отвечал и то взахлеб читал отрывки из «Ультора», то отбрасывал в сторону пергамент и, с ненавистью на меня глядя, на меня набрасывался: «Не понимаешь?! До этого все понимал, все чувствовал. А теперь вдруг оглох и ослеп?! – И снова кидался читать из поэмы. И снова наскакивал: – Страшно?! Ну, так и скажи, что боишься. Не за меня – за себя!.. Только не лги! Ты уж и так насквозь изолгался!»

Обругал и ушел.

Но уже на следующее утро – я еще не успел встать с постели – прибежал ко мне, выгнал моего постельничего, уселся на сундук, на котором лежала моя одежда – прямо поверх одежды уселся – и страдальческим голосом: «Тутик, милый! Она на меня всегда смотрела ласково и внимательно. А сейчас смотрит рассеянно и неласково. Иногда словно вообще избегает поднимать взгляд…. Вчера, например, я ей диктовал, и она вроде бы писала, но когда я взял ее дощечку, чтобы проверить, то увидел на ней лишь самое начало диктанта, а дальше – какие-то фигурки, то ли женские, то ли мужские… Она от меня все больше и больше отдаляется… Она иногда улыбается, но я вижу, что делает это лишь из вежливости и, пожалуй, даже из жалости ко мне… Я ее, Тутик, теряю…»

Он замолчал, и видно было, что он ждет от меня ответа.

Я этих самых ответов с десяток в уме перебрал, прежде чем решился сказать. Я сказал: «Осень наступает. Осенью многие женщины становятся рассеянными… Это пройдет. Не переживай».

Феликс посмотрел на меня так, как иногда смотрят дети: они ждали от тебя не просто совета, а хотели, чтобы ты все за них сам решил и сразу устроил, а ты… ты обманул их надежду.

XXVI. – Прошло еще несколько дней, – продолжал Вардий, – и нашу компанию в очередной раз пригласили к Юлии. Насколько это было возможно, я не спускал с нее глаз и следил за тем, как она себя ведет, на кого и как смотрит. Никаких особых изменений в Юлии я не заметил. Она все так же одаривала ласковыми улыбками тех, кто к ней обращался или в разговоре как-то касался ее дома, ее самой; так же перепархивала солнечным мотыльком с человека на человека, никого особенно не выделяя: ни Виниция, ни даже Силана. На Феликса, когда он попадал в ее поле зрения, она смотрела по-прежнему нежно, почтительно и внимательно. Юлия Младшая оставалась Юлией Младшей – такой я поставил диагноз.

Но с Феликсом, вокруг которого теперь крутились не только Кар и Флакк, но также Аттик и Брут, обменяться впечатлениями мне было невозможно. И после обеда у Юлии я сразу же отправился к себе домой, намереваясь пораньше лечь спать, так как на следующий день мне предстояла трудная встреча…Назовем ее деловой и очень ответственной.

Каково же было мое удивление, когда дома у себя я застал… представь себе, да, его, моего Феликса! Он дожидался меня в экседре. Привратник его, естественно, пропустил, так как «фламина Аполлона» было велено пускать ко мне в любое время дня и ночи.

«Ты что, научился летать по воздуху?» – пошутил я. Но тут же пожалел о своем игривом вопросе.

Феликс… как бы мне тебе его описать?., у него был вид человека, который пришел сообщить страшную новость, и новость эта касается не его, а тебя, к которому он пришел, и он заранее сопереживает с тобой ту боль, которую он тебе причинит.

Я сел рядом с ним и тихо спросил: «Что? Что случилось?»

«А ты как будто не понял», – так же тихо ответил Феликс.

«Что? Говори!» – я повысил тон.

«Ты знаешь, ближе тебя у меня никого нет, – каким-то почти похоронным голосом начал Феликс. – Собственно, ты у меня только и есть близкий… Тебя я не могу обманывать. Боги накажут…»

Я ничего не понял. Я спросил: «О чем ты?»

Феликс протянул руку, дотронулся до моей руки и, заглядывая мне в глаза, страдальчески заговорил: «Ты заметил, как она на меня смотрела? Эти глаза, которые все время искали моих глаз и спрашивали, спрашивали о том, о чем только взглядом можно спросить… И руки. Вернее, одна рука, которая без цели бродила по столу и слегка подрагивала… Ты руку разглядел?.. Грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она сдерживает дыхание… И как она бледнела, когда наши взгляды встречались… Видел? Видел?»

Я молчал… Я уже рассказал тебе о том, что я видел на самом деле.

Но Феликс, похоже, не нуждался в моих ответах.

«Вижу, что видел, – горестно произнес Феликс. – Только ты один и мог заметить… Ты еще в Байях, наверно, обо всем догадался. А я тогда врал и тебе, и прежде всего – себе. Я старался тебя избегать, чтобы ты не заставил меня признаться… Но она ведь точно, как призрак. Я ее давно разлюбил. Я ее, наверное, и не любил никогда. А если любил, то как… как предчувствие, как ту, которая родит – и уже родила! – мою Единственную. Ту, которую я в детстве встретил в видении, которую потом во многих женщинах пытался найти… Клянусь тебе, я только теперь понял: Коринна – дочь, а не мать! А ту, которую я звал Госпожой, была призраком и наваждением. Ты, мудрый и чуткий, знал и меня отговаривал. Но я тебя, глупый, не слушал. Я лучшие силы растратил, сжег лучшие чувства… И кто я теперь, когда она мне, наконец, встретилась? Что от меня осталось? Как я могу согреть это нежное, несчастное существо?..»

Я молчал, полагая вопрос риторическим. Но я ошибся.

«Не молчи, – страдая лицом, попросил Феликс. – Ты слишком долго со мной молчал».

Пришлось отвечать. И я начал: «Да, нам с тобой… Тебе сорок девять, а ей – двадцать три. Но это не самое страшное… Ты еще многих можешь согреть, а не только эту… – Я вовремя остановился и продолжал: – Страшнее другое. Тебя поставили охранять внучку Августа. А ты…»

Я строго посмотрел на Феликса и закончил: «Ты влюбился в свою…»

«Влюбился?! – гневно перебил меня Феликс. – Боги нас создали, чтобы мы друг друга нашли. Вот как надо сказать! А ты мне про Августа, про то, что «поставили»… О чем ты?!»

«Хорошо, – сказал я, – скажу о том, что меня больше всего путает…» Но Феликс снова меня перебил.

«Я знал, что ты испугаешься! – радостно вскричал он. – Ты сразу поймешь, что я ее не отдам! Ты прав – не уступлю, как когда-то уступал ее мать сначала Гракху, потом Тиберию, затем Юлу Антонию. Мать была призраком – с ней я мог себе это позволить. С ней не могу – боги не разрешат! Она для меня рождена и только со мной может спастись…»

Феликс чуть помедлил, и я успел вставить: «…или погибнуть».

Феликс схватил меня за обе руки и испуганно теперь прошептал: «Ты и это увидел!.. Тутик, спасибо тебе! Век тебе не забуду!»

«Что ты мне не забудешь? За что мне спасибо?» – удивился я.

А Феликс, пожав мне обе руки, отодвинулся от меня и встал со стула.

«Ты когда уезжаешь?» – вдруг спросил он.

«Не знаю. От меня не зависит… Думаю, что скоро».

«Вот за то и благодарю, что скоро уедешь», – грустно улыбнулся мне Феликс и направился к выходу.

«Погоди!» – крикнул я.

Он остановился возле имплувия – в моем римском доме экседра от атрия ничем не отгорожена, даже занавеси нет – остановился, обернулся ко мне и что-то тихо сказал.

«Не слышу!» – крикнул я, но со стула не встал и к нему не пошел.

Он сам сделал несколько шагов в мою сторону и сказал уже громче: «Мы слишком много знаем друг о друге. Поэтому, когда начинаем говорить, нам приходится лгать… Можно я уйду, Тутик?»

Я медленно встал со стула и пошел его провожать.

На прощание мы не только не обнялись – мы не сказали друг другу «до свидания»…

XXVII. – Больше я его ни разу не видел, – сообщил Гней Эдий Вардий. – Он ко мне больше не заходил, к Юлии меня больше не приглашали. Когда дней через пять мне пришлось уехать из Рима, я не застал Феликса ни в Городе, ни на вилле. Я несколько раз наведывался. Я даже в Юлином доме о нем спрашивал, когда зашел попрощаться с юной вдовой. Она, как всегда, наградила меня своей улыбкой солнечной бабочки… Мне везде отвечали, что Феликса нет и, где он, не знают.

Я уезжал с надеждой, что Юлию Младшую скоро выдадут замуж и она перестанет брать уроки у Феликса.

Аморня 11

Элизий Летей

I. – Я уезжал с надеждой, что Юлию Младшую скоро выдадут замуж, – повторил Вардий и продолжал: – Но скоро после моего возврата в Новиодун до меня дошли слухи, что Луций Виниций якобы отказался разводиться с женой, – он ведь, ты помнишь, был женат. Я эти слухи проверил, и они подтвердились: действительно, наотрез отказался, как его ни уговаривали, и Юлия Младшая по-прежнему оставалась безмужней.

II. В начале следующего года – того самого, в котором окончилась война в Паннонии – я получил послание от Феликса; до этого он ни разу не откликнулся на мои письма, которые я ему отсылал с каждой надежной оказией. Теперь он прислал мне новую часть своей поэмы о странствиях Венеры. Она называлась «Элизий Летей», по имени очередного сына Венеры, которого она родила на Сицилии от Меркурия.

Об этой Венериной станции я тебе тоже рассказывал (см. Приложение 1.XXXIII–XXXV). Помнишь? Венера, превратившись в Венеру Эрицину, стала богиней Смерти-в-Жизни, как ее иногда называют орфики. Птицей ее стал пеликан, который собственной кровью кормит своих детей. Спутницами стали Сирены. Сыночек ее…

Из всех купидонов самый он нежный,

Но тот, кто вкусил его нежность, тянется к смерти,

Ибо грубостей жизни не в силах уж больше терпеть…

Ну и так далее.

Никакой сопроводительной записки к стихам не прилагалось. Лишь в начале свитка, на котором стихи были написаны, рукой Феликса было начертано: «Тутику вместо письма»… Понимай, как хочешь.

Я понял так: амур-Ультор уже покинул Пелигна, и он теперь во власти нового амура, Элизия… А как еще прикажешь понимать?..

Но обращаю твое внимание: стихи об Элизии мне были присланы в начале года. И лишь в конце года произошло то, о чем я сейчас тебе расскажу.

III. Гней Эдий Вардий мне так рассказывал:

– За несколько дней до январских календ мне сообщили, что Феликс… он, наверное, уже перестал быть Феликсом, но как его теперь называть, я не знаю… я получил первое известие о том, что любимый мой друг выслан из Рима. Следом за этим скупым известием из разных источников начали приходить подкрепляющие и дополняющие сведения. Постепенно стала вырисовываться все более подробная картина, и чем подробнее она становилась, тем разноречивее.

Через год в Рим стали поступать стихотворные послания самого Пелигна. Они до сих пор поступают. Пелигн адресует их разным людям, но все они так или иначе, рано или поздно, ко мне попадают – доверенные люди их собирают, переписывают и мне отсылают. Пелигн именует их «письмами» или «скорбными элегиями». Большей частью эти стихи проясняют картину, но иногда как будто еще сильнее запутывают историю.

Я этот клубок долго распутывал. При этом я опирался, во-первых, на рассказы тех людей, которым я доверяю, во-вторых, на стихотворные свидетельства самого Пелигна и, в-третьих, на собственные знания предшествующих событий и обстоятельств и мои представления о том, к чему эти события и обстоятельства могли привести. Сочетая эти три источника, критически их осмысливая и решительно отвергая глупые слухи и грязные измышления, я, как мне думается, преуспел в своем изыскании и клубок почти до конца распутал.

IV. По факту ссылки: Пелигн был сослан личным эдиктом Августа без какого-либо судебного разбирательства, обычного или чрезвычайного.

Это была именно ссылка, а не изгнание, при котором человек лишается гражданских прав и имущества. Пелигн об этом свидетельствует:

Был умерен твой гнев: ты оставил мне жизнь, сохранил мне

Все гражданина права, имени я не лишен,

Не перешло достоянье к другим, и слово указа

Не позволяет мою участь изгнанием звать.

То есть с одной стороны, не самое строгое наказание и, казалось бы, даже легкое и щадящее. Но с другой – местом поселения были назначены Томы, городок на побережье Понта Евксинского, в устье Дуная, за Фракией, за Нижней Мезией, среди диких и вечно воющих даков и гетов. Так далеко на моей памяти еще никого не ссылали.

V. – О постигшем его несчастье Пелигн узнал на Ильве. На этом острове он гостил у Котты Максима, сына Мессалы. И туда, на Ильву, прибыл гонец с Августовым эдиктом.

Некоторые утверждают, что Феликс под строгим конвоем был доставлен в Рим, там его привели к принцепсу, который обрушил на него гневные обвинения…Я имел возможность расспросить самого Котту. Ничего этого не было: ни конвоя, ни встречи с Отцом Отечества. Просто прибыл курьер, вручил Пелигну эдикт Цезаря и строгое предписание немедленно вернуться в Рим, а оттуда в течение суток отбыть в указанное место ссылки.

Котта, как он мне рассказывал, плакал от жалости к своему другу. Но Пелигн об этом иначе вспоминает в послании к Котте Максиму:

Был твой праведный гнев поначалу не менее грозен,

Нежели вызванный мной в том, кого я оскорбил, —

Ибо ты сам говорил, скрепляя слова свои клятвой:

Вышнего Цезаря боль – это ведь боль и твоя.

Но, говорят, когда ты узнал о причинах несчастья,

Сам о поступке моем горько посетовал ты.

Как видишь, иная картина: слезы были потом, а сначала близкий друг его осудил. И даже богов призывал в подтверждение своего «праведного гнева».

Прибыв в Рим, Пелигн стал сжигать свои поэмы. Сначала сжег «Превращения», потом «Странствия Венеры»…Обрати внимание на этот поступок! Нам к нему еще придется вернуться…Зачем он это делал? Поэму о Венере имело смысл жечь – в Риме она была в единственном экземпляре. Но зачем тратить время и жечь многочисленные «Метаморфозы», которые во множестве списков уже давно разошлись по Городу? Сам Феликс на этот вопрос в своих «Тристиях» отвечает:

Так в пылавший костер я бросал неповинные книги,

Плоть от плоти моей – пусть погибают со мной! —

То ли с обиды на Муз, вовлекших меня в преступленье,

То ль оставлять не желал, не обтесав их, стихи.

«То ли… то ли…» – как будто сам не понимал, зачем жег. И до сих пор не знает причины. Или не хочет, не смеет назвать…

Пока он занимался этим почти самосожжением – ведь плоть от плоти моей! – жена его, Руфина, успела послать за Цельсом. Тот успел прибежать и, если верить Пелигну, удержал его от взаправдашнего самоубийства, которое тот якобы собирался совершить после сожжения рукописей.

Сдерживал руки мои, муку им не дал прервать,

– утверждает Феликс в одном из своих недавних «Понтийских писем».

Но я тоже успел: я успел встретиться с Цельсом Альбинованом – он умер в прошлом году, – я его расспросил, и он мне поведал: Назон не только не покушался на свою жизнь, он, увидев у себя в доме Цельса, очень ему обрадовался, перестал жечь стихи и предложил устроить прощальный пир, созвав на него всех близких ему людей. «Ведь я не осужден и не изгнан. В эдикте меня даже ни в чем не обвинили. Мне просто велено на время покинуть Рим и навестить диких даков. Так надо возблагодарить великого Цезаря за его милосердие и пожелать мне безопасного плавания». – Он несколько раз повторил эти слова.

Тотчас были отправлены слуги не только к друзьям, но и к знакомым. Однако откликнулись на приглашение только три человека: Аттик Курций, Публий Кар и Юний Галлион. Другие не явились: ни «ближайшие» Брут и Помпей, ни «близкие» Гигин, Греции, Флакк, Педон и Север, ни «добрые приятели» Фабий, Мессалин и Салан. Из всех них, как мне удалось установить, в Риме тогда отсутствовал лишь Брут-оратор. Остальные либо сослались на неотложные дела, либо вовсе оставили приглашение без ответа.

Феликс, как мне рассказывал покойный Цельс, крайне удивился тому, что гости к нему не пришли.

Если Фортуна добра и тебе улыбается ясно,

Все устремляются вслед за колесницей твоей,

Но разразится гроза – и бегут, узнавать не желая,

Прочь от того, вслед за кем сонмом теснились вчера… —

Это он сейчас пишет и шлет из своих Том. А тогда, по словам Цельса, ругался на слуг, восклицал: «Люди просто не поняли, что завтра я уезжаю и, может, надолго!», сам собирался бежать и приглашать в гости. Но Цельс и трое пришедших его удержали.

Он этим троим до сих пор благодарен, особенно Галлиону, который уже лет двадцать не был для него «близким» и которого, насколько я понял, он и не приглашал; но тот сам пришел попрощаться, узнав о несчастье бывшего приятеля и друга.

Эта бы нам не простилась вина, когда бы ни разу

Не упомянул я в стихах имя твое, Галлион!

Я не забыл, как небесным копьем нанесенные раны

Ты безбоязненно мне влагою слез омывал…

Они, если верить его элегиям, все страдали и плакали:

В горестный час он рыдал – я помню все – не иначе,

Как если б в скорбном огне прах его брата пылал. —

Это о Цельсе.

Я вспоминаю твой взгляд, слова и стенанья,

Слезы, которые ты лил у него на груди. —

Это об Аттике.

Видел, из глаз твоих мне на щеки падали слезы,

Пил я с жадностью их, пил заверенья в любви. —

Это про Кара.

На самом же деле, как мне рассказывал Цельс, никто из них не плакал. Пили и ели за троих – ведь угощений приготовили на дюжину гостей, – острили и друг друга подбадривали, подсмеивались над Руфиной, которая несколько раз пыталась всплакнуть.

К Ларам она между тем, распустив волоса, припадала,

Губы касались, дрожа, стывшей алтарной золы. —

Ничего этого не было. Ну разве что ночью, когда гости разошлись и Пелигна, сильно подвыпившего, слуги с трудом уложили в постель, – он порывался гулять по ночному Риму, прощаться с его «семихолмьем».

А утром:

Трижды ступил на порог и трижды вернулся – казалось,

Ноги в согласье с душой медлили сами идти.

Сколько я раз, простившись, опять разговаривал долго

И, уж совсем уходя, снова своих целовал. —

Об этом мне уже Кар рассказывал. Потому что провожать Пелигна пришли только два человека: он и Аттик. Цельса с утра вызвали к тяжелому больному. Галлион больше не приходил. С кем тут долго разговаривать? Каких своих целовать? Падчерица Елена с мужем была в Африке. Дочь Публия с внуками? Никто не знает, где они в это время находились.

Вот и супруга, вися на плечах уходящего, слезы

Перемешала свои с горечью слов, говоря:

«Нет, не отнимут тебя! Мы вместе отправимся, вместе!

Я за тобою пойду ссыльного ссыльной женой! —

так в «Тристиях». По рассказу же Кара, Руфина все время торопила мужа и объясняла: «Мне надо к Ливии. Мне надо сообщить ей, что ты выполнил приказ и уехал… Я буду просить за тебя. Но мне надо, чтобы ты уже был в дороге. Уезжай побыстрее!»

Как видишь, по-разному сам отъезд его описывается. Кому верить? Я склонен более доверять прозаическим рассказам. Ибо по себе знаю, что, когда начинаешь стихами повествовать о каком-нибудь событии, почти всегда что-нибудь присочинишь; иногда просто для того, чтобы в размер попасть.

Гней Эдий Вардий перевел дух и продолжал:

VI. – Говорю: первое известие о ссылке Пелигна пришло ко мне в Новиодун за несколько дней до январских календ, хотя сослан он был в самом начале декабря, через день после праздника Доброй богини. А в сентябре того же года, по окончании Римских игр, было объявлено об изгнании Юлии Младшей и в конце октября, перед Сулланскими играми, младший брат Юлии, ныне усыновленный Отцом Отечества, Агриппа Постум из Соррента был тайно переведен на остров Планазию. Об изгнании Юлии я узнал в октябре. О Постуме в тот год вообще не услышал… Ты понял? Сначала изгнали Юлию, потом перевели Агриппу и лишь затем сослали Пелигна. Но я специально начал с конца, с Феликса, потому что в той картине, которую я теперь перед тобой рисую, и в том клубке, который пытаюсь распутать, он для меня – фигура центральная и главная нить.

Юлию Младшую судили домашним судом в Белом доме, в присутствии Ливии, двух Антоний, Марцеллы Старшей, двух Домициев Агенобарбов, Луция и Гнея, двух Валериев Барбатов, отца и сына, а из неродственников – Фабия Максима и главного преторианца Сея Страбона. Председательствовал Август. Дед обвинил внучку в прелюбодеянии с Децимом Силаном и, по своему закону о развратниках, сослал Юлию на маленький островок в Адриатике у берегов Апулии; этот островок теперь называют Триммер, а раньше называли Фримет, и всю группу островов – Диомедовы. «А на сколько меня изгоняют?» – спросила Юлия Младшая. Август оставил ее вопрос без ответа. «Сколько слуг могу взять с собой?» – снова спросила осужденная. «Только одну девушку», – ответил принцепс…Мне это Марция потом рассказала, хотя она на суде не присутствовала. И Марция же мне сообщила, что когда Юлию выводили из атрия, она, увидав Марцию, улыбнулась ей своей знаменитой улыбкой, которую я называю «солнечной бабочкой»…В тот же день Юлию в закрытом экипаже вывезли из Рима.

В народе никто о ней не жалел. Вспоминали о том, что она вдова государственного преступника, что мать ее, Юлия Старшая, в свое время пострадала за развратное поведение и, как говорят греки, «на яблоне только яблоки вырастают». Юлию Старшую, как ты помнишь, народ жалел. К участи Юлии Младшей толпа отнеслась равнодушно.

Напоминаю, это случилось в середине сентября.

А в октябре не только без суда, но и безо всякого официального объявления из Соррента на Планазию перевели Агриппу Постума. В Сорренте он жил на вилле и свободно передвигался по городу. На Планазии его поместили в крепость. Об этом переводе народ узнал лишь через полгода, когда в сенате было принято постановление, согласно которому Агриппу было приказано пожизненно держать на Планазии, так как он окончательно утратил рассудок.

Ты что-нибудь понял в этой, с позволения сказать, геометрии?… Да, одна за другой три расправы. Но внешне, по обвинениям, они между собой, вроде бы, не связаны. Юлия осуждена за разврат, Постум – якобы за то, что сошел с ума; Феликсу вообще ничего не предъявили – взяли и сослали.

И с первыми двумя наказаниями тоже, обрати внимание: зачем так сурово наказывать юную незамужнюю вдову за тайную любовную связь с неженатым молодым аристократом Децимом Силаном? Где здесь, собственно говоря, прелюбодеяние? А если все же решили в назидание римской молодежи жестоко наказать двух любовников, то почему внучку Августа с поражением в правах подвергают почти тюремному заключению, а с Силана как с гуся вода – ему дают спокойно уехать из Рима, никто его не преследует, имущество не конфискуют, никто даже не знает, куда Децим удалился и где проживает?

Если Постум действительно сошел с ума, то зачем удалять его на Планазию? Зачем о его удалении принимать сенатское постановление и делать это через полгода после принятия меры?.. Ты скажешь: он же наследник. Ну так лиши его своего великого отцовства и имперского наследства и оставь жить в Риме, как живет в нем Клавдий, сын Друза, тоже полоумный и болезненный!

И, наконец, за что сослали моего несчастного друга, знаменитого поэта, фламина Аполлона, учителя Юлии? И почему, коль скоро это не суровое изгнание, а ссылка без поражения в правах, почему ему, как Дециму Силану, не предоставили возможности самому выбрать место для поселения, отправиться в Афины, или на Родос, или на Самос, или на Лесбос, иль, на худой конец, к нам в гельветский Новиодун или в галльский Лугдун? Почему заслали его в Дакию и с точностью предписали ему Томы, которые уже не край света, а некая земная преисподняя?!

Так воскликнув, Вардий поднял с земли прутик и, присев на корточки, стал писать на песке слова.

Эта часть его рассказа происходила на той самой аллее, которая у него на вилле поднимается по склону холма с востока на запад и на которой располагаются так называемые «станции Венеры». Мы с Гнеем Эдием находились как раз на восьмой станции, возле склепа или грота, внутри которого, если ты помнишь, горел смоляной факел (см. Приложение 1.XXXIII).

Первым Вардий написал слово «заговор».

VII. – Неясность всегда порождает слухи, – стал объяснять Гней Эдий. – И чем сильнее неясность, тем больше слухов и измышлений. Мы сейчас эти слухи кратко рассмотрим, чтобы пустые измышления отбросить, а правдоподобные допущения зафиксировать и накопить.

Заговор. Утверждали и утверждают, что Пелигн участвовал в новом заговоре, который, дескать, готовился против Августа. Но, во-первых, никакого заговора тогда не обнаружили. Во-вторых, будь Феликс в нем замешан, он бы ссылкой не отделался. В-третьих, он во многих своих скорбных элегиях свидетельствует, что ни в мятеже, ни в заговоре никогда не участвовал. Кару он даже так написал:

Я ведь на Цезаря жизнь и не мог никогда покушаться

В жажде весь мир погубить, ибо он Цезарем жив.

…Так что заговор мы решительно исключаем.

Вардий стер слово «заговор» и вместо него написал «преступление».

– Говорили, что он совершил какое-то преступление, и много ему различных преступлений приписывали, вплоть до убийства. Но Феликс и убийство – это даже представить себе невозможно! И я бы сейчас тут же стер это глупое обвинение. Если бы… если бы в одной из элегий, которую Феликс лично мне направил, не было вот каких строк:

Глупостью можно назвать, не иначе, мое преступленье,

Если давать вещам подлинные имена.

Гней Эдий не стер, а зачеркнул слово «преступление» и рядом с ним написал слово «глупость».

– Пойдем дальше, – продолжал рассуждать Эдий Вардий. – Богохульство. Некоторые умники, после того как Пелигна выслали, стали обвинять его в совершении различного рода святотатств, начиная с разглашения таинств и кончая оскорблением особо почитаемых Августом богов, в первую очередь Аполлона и Марса: принцепс, мол, их превозносит, а Феликс в своей поэме унижает их достоинство, описывая их превращения в прелюбодейственных целях…Я тебе так скажу: никакие таинства Пелигн не мог разгласить хотя бы потому, что ни в одно из них не был посвящен. Что же касается «Метаморфоз» – ведь именно о них шла речь, – то Август их навряд ли читал; а если б прочел и действительно разгневался, то непременно объявил бы народу, сам или через сенат, за что он поэта наказывает, чтобы и другим сочинителям впредь было неповадно. Но он этого, как мы видим, не сделал.

Вардий перечеркнул «богохульство» и под ним написал «прелюбодеяние».

– Тут сплетники вконец распоясались! – гневно объявил Гней Эдий. – До того дошли, что стали обвинять Феликса в тайном совокуплении не только с Юлией Младшей, но также с ее матерью, Юлией Старшей, и даже, страшно сказать, с самой добродетельной Ливией! Сколько же грязи в этой клоаке, в плебейских умах!.. Ливию, с твоего позволения, мы вообще оставим в покое. К Юлии Старшей, я проверял, Пелигн ни разу не ездил. С Юлией Младшей?.. Напомню тебе, что ее обвинили в связи с Децимом Силаном, а не со своим учителем.

Вардий с такой яростью принялся стирать «прелюбодеяние», что повредил соседнее «богохульство», и так оно и осталось на песке, наполовину стертое и перечеркнутое.

– Стихи, – успокаиваясь, продолжал Гней Эдий. – Тут нам и слухов не надо. Пелигн сам о своих стихах пишет. Через год после отъезда он отправил Августу стихотворное послание, в котором, в частности, говорится:

Песни – причина того, что я и мое поведенье

Цезарем осуждены из-за «Науки любви».

Ставят в упрек, что я непристойной поэмой

Как бы учителем стал прелюбодейной любви.

Однако тут же замечает:

Но ведь и я не теперь провинился моею поэмой:

Новую муку терплю я не за новую вещь.

…Если действительно за стихи сослал его принцепс, то едва ли за «Науку». За «Науку» он его упрекал еще… дай-ка сосчитать… да, десять лет назад. Теперь ссылать? Это не похоже на Августа. Даже на старого и от болезней своих иногда вспыльчивого и жестокого… Но ежели за стихи, повторяю я свой вопрос, то тогда за какие? И почему перед отъездом, помнишь, Феликс первыми начал сжигать свои «Превращения»? И мне в своей тристии через год написал – я уже вспоминал, сейчас еще раз процитирую:

Так в пылавший костер я бросал неповинные книги,

То ли с обиды на Муз, вовлекших меня в преступленье… —

Музы его вовлекли. И заметь: те самые Музы, которые помогали ему писать «Превращения»!

Вардий рядом со словом «стихи» написал по-гречески «метаморфозы».

– Еще два слова напишем и будем подводить итог, – пообещал Гней Эдий и написал рядом два слова: «видел» и «обидел». И продолжал: – Во многих его тристиях и посланиях говорится о том, что он стал невольным свидетелем какого-то неблаговидного события, чьей-то чужой вины. Мне он писал:

Случай – о нем говорить и опасно, и долго – заставил

Взгляд мой свидетелем стать гнусных и пагубных дел;

Памяти этого дня мой дух боится, как раны…

Мало того, что увидел – он тем, что увидел, каким-то образом обидел Августа. Цезарю написал вскоре после высылки:

Ты за обиды свои в горьких словах отомстил!..

Некоторые эти два слова разделяют, как это делает Корнелий Север, и утверждают, что Феликс видел одно, а обидел другим. Но они проявляют элементарное невнимание: слишком во многих местах у Пелигна – «стихи и проступок», «проступок и стихи», «стихи и оплошность». Стало быть, именно в том, что он видел, заключались и оплошность, и проступок, и преступление, и обида для Августа.

К этому многие злые языки прицепились и стали сочинять, что же на самом деле видел Феликс. Некоторые до того докатились в своем злоязычии и так погрязли в клоаке своих грязных мыслей, что принялись утверждать, будто Феликс случайно застал великого Августа в тот момент, когда тот… Все это так мерзко, что я ни за что не возьмусь повторить! Тем более перед тобой, юным римлянином, едва надевшим взрослую тогу!..

Другие, как, например, Галлион, опираясь на одно место в Пелигновом послании, свои догадки строили на том, что виденное Феликсом касалось добродетельной Ливии. А строки такие:

Раз невзначай увидал Актеон нагую Диану:

Дичью для собственных псов стал из-за этого он.

…Ну, типа того, что Ливия однажды выходила из купальни…

Третьи, которых среди злоязычных догадчиков было большинство, обвиняли Феликса в том, что он был свидетелем, а может быть, и пособником Юлиных шашней с Силаном. Но мы с тобой должны возразить: сводников и пособников тоже положено наказывать по Августову закону, а Феликса не только не тронули, когда осуждали Юлию и Силана, но в ссылку отправили почти через три месяца после скандального происшествия.

Гней Эдий встал в полный рост – до этого он все время сидел на корточках, – поднял вверх указательный палец и объявил:

– О Постуме никто из сплетников ни словом не обмолвился!.. И я, разумеется, обратил на это внимание. Когда о чем-то упорно молчат, иногда именно в этой стороне, как греки говорят, «выпавший зуб прячется».

VIII. – А теперь давай посмотри, что у нас в итоге осталось, – продолжал Вардий, глядя на написанные им слова, но уже не опускаясь на корточки. – Всего три слова. Вернее, пять слов, но два из них как бы дополнительные и поясняющие.

Первое слово – «глупость». На нем Пелигн усердно настаивает.

Второе слово – «стихи». Без стихов поэта не бывает. И если что-то с поэтом случается, Музы всегда виноваты – они ведь его одурманивают, творят над ним превращения… Кстати, мы выяснили, что «Наука любви» здесь ни при чем и, судя по всему, в деле могли быть замешаны «Метаморфозы», по-нашему «Превращения».

И, наконец, третье слово – «видел» и тем, что увидел, обидел Отца Отечества.

Что увидел?

Мне невозможно назвать эту оплошность мою… —

так он Августу пишет. Ему назвать не решается. Но что-то ведь он рассказал Котте Максиму тогда, на Ильве, когда вручили приказ о ссылке!

Проведя тщательный анализ и выделив три ключевых слова – воистину ключевых, потому что их как ключи можно было использовать, – я приступил к расспросам друзей и знакомых Пелигна, – вернее сказать, к их допросу, ибо я их именно допрашивал, по нескольку раз задавая одни и те же вопросы, сопоставляя ответы… ну так, как делает умелый следователь.

IX. Начал я с Секста Помпея. Он чаще других бывал в окружении Юлии. Помпей, этот хитрейший из «замков», долго не хотел открываться. Но потом вынужден был сообщить, что в месяце секстилии Юлию Младшую снова отправили на воды. По-прежнему слева поселили Гнея Агенобарба, а справа – Валерия Барбата и Домицию Лепиду. Из друзей Феликса не было ни Кара, ни Севера, ни Флакка: был только он, Секст Помпей, ну и, разумеется, сам Феликс, который продолжал давать Юлии уроки.

«Случались какие-нибудь нарушения режима?» – спрашивал я. «Ни одного. Юлию, как и прежде, тщательно охраняли», – отвечал Секст. «Силана не видел?» – «Как же не видел, – ухмыльнулся Помпей. – Он в это время тоже был в Байях». – «К Юлии заходил?» – «Несколько раз… Но вместе с другими посетителями». Помпей опять ухмыльнулся.

Я, однако, не купился на эту ухмылку. И стал подробно расспрашивать Секста, в каких конкретно местах находились охранники. Помпей крайне неохотно отвечал на эти мои вопросы. А я, заметив его нежелание, все настойчивее на него наседал. И, наконец, окольными путями выяснил, что с моря за Цезаревой виллой велось довольно-таки слабое наблюдение, так как гостей всегда впускали со стороны улицы и к набережной лодки никогда не причаливали.

Вынужденно признавшись в этом, Помпей опять ухмыльнулся и зачем-то сказал: «У Силана с собой была не только либурна. Были две прогулочные лодки».

Я тут же понял, что этим своим замечанием Секст Помпей пытается отвлечь мое внимание от той маленькой тропинки, которая мне приоткрылась.

X. – Отработав Помпея, я принялся за Котту Максима, – продолжал Эдий Вардий. – Я долго с ним впустую провозился, пока не применил в общем-то незамысловатый, но очень коварный для Котты прием. Я стал упрекать его в том, что тогда, на Ильве, он, вместо того чтобы утешить несчастного Пелигна, набросился на него с обвинениями. «Как у тебя язык повернулся?! Как ты смеешь после этого называть себя его другом?!» – гневно восклицал я.

Котта не переносил, когда его в чем-нибудь упрекали, и тут же начинал возражать и оправдываться. А оправдываясь, терял над собой контроль.

Он и тут выплеснул наружу то, что таил в глубине.

Вот что, по словам Котты, случилось с Пелигном и с Юлией:

В один из вечеров, незадолго до отъезда из Бай, учитель давал урок своей ученице. И вдруг вошел… нет, не Децим Силан, а Агриппа Постум, младший брат Юлии! Он прервал урок и велел подать вино и закуски, чтобы отпраздновать свой приезд. Накрыли в триклинии. Возлегли втроем: Феликс, Постум и Юлия. Слуг выгнали. Разливал вино Феликс. Агриппа пробыл недолго. Объявил, что на следующий день к полудню ему надо быть в Регии.

Когда Феликс на Ильве все это Котте поведал, тот стал возмущаться: «Агриппе было категорически запрещено покидать Соррент! Он оттуда тайно бежал и приплыл к вам в Байи! А ты с ним ужинал и распивал вино!»

«Но я ведь не знал, что он бежал из-под стражи. Он сказал, что его отпустили…»

«Кто отпустил?!»

«Он не сказал кто. Он просто сказал: «отпустили». И добавил, что, повидавшись с сестрой, собирается навестить мать, в Регии».

«Он врал тебе. Он всегда врет! – негодовал Котта. – Как ты, умнейший из нас, не смог догадаться? Тебе оказали честь, доверили Юлию. А ты… Ты повел себя, как… как какая-нибудь сводня!»

«Клянусь тебе: мне в голову не пришло!.. А Юлия вся просияла, когда увидела брата. И я очень обрадовался, что ссылка его наконец закончилась и мы можем вместе, как в старые времена… Мы ведь дружили с Агриппой, он приглашал меня с собой на рыбалку. Я небольшую поэму ему посвятил: о рыбной ловле и о рыбах, которые водятся в наших морях, об их повадках, о способе ловли. Я назвал ее «Галиевтика»…Но даже если сбежал. Кто я такой, чтобы прогонять его от родной сестры, выпроваживать из дома его отца? Ведь он теперь – сын великого Августа!..

Да он бы меня и не послушал. Он был навеселе. Еще до того, как мы легли за стол…»

«А почему ты тут же не сообщил о непрошеном госте? Тому, кому следовало?» – спрашивал Котта. А Феликс в ответ: «Юлия меня попросила никому не рассказывать. А я все ее просьбы всегда выполнял».

«Но слуги ведь видели?!»

«Он приехал на лодке. На нем был дорожный плащ. На голове – капюшон… Его могли не узнать».

«Агриппу не узнать?!.. Ты думаешь, о чем говоришь?!» – бушевал Котта.

«Да, ты прав, – тут же тихо согласился с ним Феликс. – Вот я и подумал: пусть слуги сообщают, а я сделаю так, как Юлия просит».

XI. Гней Эдий перевел дух и продолжал:

– Ну как, прояснилась картина?.. Переговорив с Коттой, я тоже так думал. И, честно говоря, удивлялся жестокости Августа. Постума за самовольное бегство можно и, наверное, нужно было наказать. Но Юлию и Феникса за что? В чем их вина?.. Так я размышлял. И вдруг вспомнил о слове «стихи». Этот ключик у меня еще не работал.

Им я попытался открыть ближайших к Пелигну: Кара, Цельса и Аттика. Сработало на последнем – на Аттике Курции. Я несколько раз заговаривал с ним о стихах, которые в своих элегиях проклинает Назон, и Аттик в ответ пожимал плечами: дескать, не знаю, наверно, «Аморес» или «Наука», какие еще?

И тогда я спросил, вернее, сказал: «Ты не знаешь, так я знаю. Вспомни: Байи, ночь, либурна, человек в плаще с капюшоном…»

Я это проговорил, ни на что не рассчитывая, так сказать, наудачу.

Аттик, сама осторожность, внимательно посмотрел на меня и, грустно улыбнувшись, ответил: «Раз мы оба знаем, зачем говорить».

И тут я снова сказал наугад: «Я одного не знаю: что он им тогда читал».

Аттик снова внимательно на меня посмотрел и, перестав улыбаться, спросил: «А это так важно?»

«Для меня – да, очень важно».

«Ну, скажем, „Метаморфозы“», – сказал Аттик и стал смотреть в сторону.

«А что оттуда?»

«Ну, допустим, „Библиду“, – сказал Аттик, поднял глаза к потолку и прибавил: – Больше я тебе ничего не скажу… Потому что не знаю… И знать не хочу».

«Только одно еще мне скажи, – попросил я, – Феликс сам начал читать? По собственной инициативе?»

Аттик посмотрел на меня так, как смотрят на человека, вдруг ни с того, ни с сего сказавшего глупость. Но произнес ровным тоном, без удивления и без укора: «Разумеется, не сам. Юлия его попросила. А… а тот стал настаивать, требовать. И Феликсу ничего не оставалось… Он сам потом в этом раскаивался. Когда вернулся из Бай… Еще до того, как прислали указ…И прошу тебя: давай прекратим этот разговор!»

Тут Эдий Вардий спросил меня:

– Ты знаешь, кто такая Библида? Тебе известна ее история?.. Дочь царя Милета, основателя древнего города в Карии. Между прочим, внучка самого Аполлона!.. Злосчастная эта Библида влюбилась в своего родного брата, Кавна.

Его не как брата сестра, не как должно, любила.

Не понимая сама, где страстного чувства источник…

Особенно по ночам пылала:

Когда забывается сном безмятежным,

Часто ей снится любовь; сливаются будто бы с братом

Плотски, – краснеет тогда, хоть и в сон погруженная крепкий.

Сон отлетает; молчит она долго, в уме повторяя:

«О, как на постели я вся изомлела!

Как вспоминать хорошо!..»

– Вот что он читал им! Юлии и Постуму! Сестре и брату! Внучке и внуку Августа! – вдруг стал выкрикивать Гней Эдий, яростно выпучив на меня свои круглые глаза.

Но в следующий момент глаза его вернулись в свои орбиты – они, как я не раз отмечал, обладали таким странным свойством: мгновенно выпучиваться и тут же возвращаться в глазницы, в них почти проваливаться, – перестав на меня таращиться, Вардий чуть ли не шепотом продолжал:

XII. – Мне оставалось сделать еще один шаг в моем расследовании. Я снова отправился к Котте Максиму и напрямую спросил: «Зачем Феликс оставил Юлию и Агриппу наедине?»

Котта стал трясти головой и повторять: «Он их не оставлял. Они вместе ужинали. Он их не оставлял. Они были вместе…»

Я прервал его бормотания: «Что ты заладил, как попугай! Я тебя не спрашиваю, оставлял или не оставлял. Я спрашиваю: зачем он их оставил? Он тебе объяснил?»

Котта перестал трясти головой. Котта обиделся на моего «попугая». Котта мне укоризненно возразил: «Я не заладил. Они действительно все время были втроем. Но я ведь, кажется, говорил, что они выгнали слуг, и вино разливал Назон…»

Котта замялся. И я сурово: «И что дальше?!»

«Ну… Может быть, им не хватило вина…»

«Может быть или не хватило? И кто ходил за вином?.. Ты мне только не лги! Я друг ему, такой же, как ты. Нам, друзьям, надо знать правду! Иначе мы не сможем ему помочь»

«Я не лгу, – еще обиженнее сказал Котта. – Я говорю тебе: один раз он выходил за вином».

«По собственной инициативе?»

«Нет. Юлия попросила принести вино, которое было изготовлено в год рождения Постума. А Постум тут же затребовал, чтобы он принес также вино года рождения Юлии. Он сказал: „Мы их смешаем, наши вина, и выпьем за наших двух гениев“… Так мне Назон рассказывал…»

«Это было до того, как он читал стихи, или после?» – наседал я. «Какие стихи? Про стихи он не упоминал», – ответил мне Котта; судя по его удивленному взгляду, ответил искренне.

«И долго он пробыл в погребе?»

«Он не уточнял. Он лишь вскользь сообщил об этой странной просьбе – смешать два сорта вина… Ему было не до деталей. Ведь я его обвинял. А он оправдывался и говорил о той радости, которую он испытал, увидев вместе брата и сестру… Я же тебе об этом уже рассказывал!..»

XIII. Все мне это поведав, Гней Эдий Вардий стал подводить итоги. Он их быстро подвел. Он сказал:

– Сколько времени Пелигн пробыл в погребе? Пользовался ли он при розыске вин услугами рабов или не пользовался? Что в это время делали пьяный и развратный Агриппа Постум и бабочка-Юлия… Сам себе представляй… Неважно, кто и в каких подробностях донес о случившемся Августу – соглядатаев и рассказчиков, как мы видели, вокруг было достаточно.

Лично для меня важны две вещи:

Первая. Август целых три месяца медлил с наказанием Пелигна и наказал его очень легко. Не сомневаюсь, что милостивая Ливия в очередной раз заступилась за Феликса и сделала все, что было в ее силах.

Вторая. Почти за год до этих событий Феликс написал и прислал мне восьмую книгу «Странствий Венеры», ту, в которой, напомню, речь идет о богине Смерти-в-Жизни и о ее сыне, Восьмом Амуре.

Узы его – те пленительно-нежные песни, которые он,

Сочинив, распевает, и ему подпевают Сирены.

Пламя его – вот оно пред тобой, пылающий факел Гермеса,

Усыпляющий души живые и оживляющий души умерших…

То есть он все это задолго предвидел. И Постум, Младшая Юлия, Август были лишь исполнителями того, что ему было предначертано Венерой Фатой, у которой сами Мойры в служанках.

– Теперь, – продолжал Вардий, – он у себя, в Томах, сочиняет «тристии» и «письма с Понта», в которых проклинает себя за «оплошность» и «глупость», жалуется на свое злосчастие и одиночество, винится и оправдывается перед Августом и просит его о прощении и смягчении приговора. Но все это, юный мой друг, одна лишь поэзия. Он теперь во власти амура-Элизия. Что ему делать в Риме? Ему место на краю света, где вода превращается в лед, где луна ярче солнца, где жизнь так тесно соприкасается со смертью, что почти не видно границы. Он этот мир, который не мир, и эту жизнь, которая на жизнь непохожа, теперь воспевает в своих скорбных элегиях. И любит, любит так, как никому из нас любить не дано… Поверь мне. Я слишком хорошо его знаю. Я его самый близкий и преданный друг. Я ему жизнь свою посвятил!

Так мне, Луцию Понтию Пилату, говорил мой наставник и благодетель, Гней Эдий Вардий Тутикан.

Амория 12

Потестат

А я сейчас думаю: «Он в своих знаменитых стихах, посвященных Лицинии (см. Приложение 2), не только ее умершего попугая оплакивал, но словно предвидел и заранее оплакивал свою будущую горькую участь. „Был от природы болтлив“… Разве не себе он поставил диагноз?.. „Завистью сгублен ты был“… Не это ли одно из объяснений его неожиданной опалы?.. „Жадные руки судьбы наилучшее часто уносят“… „Стенай о кончине столь редкостной птицы“… Вне всякого сомнения, среди современных ему поэтов он был и наилучшим, и редкостным, и более чем достойным горьких стенаний».

I. О Феликсе, влюбленном в Юлию Младшую, о его внезапной ссылке, Вардий мне в несколько приемов рассказывал в июне и июле… Напомню тебе год. Консулами тогда были Секст Апулей и Секст Помпей… Как видишь, Помпей славно выслужился перед сильными мира сего: вслед за изгнанием Юлии и высылкой Пелигна он получил пост наместника во Фракии, а через пять лет стал консулом… Стало быть, в консульство двух Секстов, в семьсот шестьдесят седьмом году от основания Города… Все мы помним, что произошло в четырнадцатый день перед сентябрьскими календами?.. Да, нас всех покинул и из полубогов стал богом Гай Юлий Цезарь Октавиан Август.

Не буду вспоминать об этом скорбном событии. О нем столько говорили и до сих пор говорят, и почти все наши историки описали, публикуя свои сочинения или скрывая их, что называется, за семью замками. И если я сейчас начну вспоминать, то, как со мной водится, быстро увлекусь и стану анализировать различные версии его смерти, или гибели, или… Особенно в свете последних событий… Вот видишь, уже почти начал…

Скажу о другом: к нам в Новиодун вести из Рима доходили обычно за пятнадцать, за двадцать дней. А тут пришли всего за четыре дня! И вот каким образом: в десятый день до сентябрьских календ Гней Эдий Вардий пригласил к себе двух городских дуумвиров и других влиятельных людей города и, когда они все собрались, как бы с трудом сдерживая рыдания, но пустив по своим круглым щечкам две крупные и медленные слезы, сообщил о кончине Августа, а потом, стряхнув слезы с лица и благодарно вздохнув, объявил, что принцепсом сената стал Гай Юлий Цезарь Тиберий Клавдий Нерон, наследник божественного Августа и сын добродетельной Ливии.

На следующий день в нашем городском храме утром совершена была тризна по усопшему Цезарю, а вечером были принесены жертвы и воспеты гимны Юпитеру и всем великим богам, дабы они даровали благоденствие Римскому государству, здоровье и благополучие принцепсу Тиберию и матери его Ливии, вдове нового бога.

А еще через день Вардий уехал из Новиодуна, но не на юг, в сторону Рима, а на север, по направлению к Германии.

II. Гней Эдий отсутствовал до октябрьских нон, то есть почти полтора месяца. Так что известия о двух других смертях – гибели Агриппы Постума на Планазии и кончине Юлии Старшей в Регии – достигли нас в его отсутствие.

Юлии тогда был пятьдесят один год, Агриппе – двадцать четыре.

Разного рода слухи почти тут же поползли – много людей тогда двигалось через Лусонну в Германию, и некоторые из них заворачивали к нам в Новиодун…

III. Гней Эдий Вардий, как я уже говорил, вернулся в Новиодун в октябрьские ноны. И на следующий день вызвал меня к себе.

О своей поездке в Германию он мне ничего не рассказывал. Сказал лишь, что путешествовал по Рейну, на корабле и в некоторых местах на лошади. И тут же перешел к моей персоне:

– Как ты знаешь, у меня нет детей. А ты мне – как сын… Скажу более: после того как я надел на тебя взрослую тогу, я тайно от тебя навестил твою мать и сообщил ей о своем желании тебя усыновить. Она онемела. Я решил, что от радости и от благодарности. Но она, когда онемение у нее прошло, сказала: «Нет, это невозможно». Я стал ее успокаивать. Вернее, я думал, что я ее успокаиваю. Я объяснял ей, что человек я весьма влиятельный, что мне ничуть не повредит, если я усыновлю сына «предателя Отечества», что, сделав тебя своим приемным сыном, я тем самым сниму с тебя тот позор, который ты на себе носишь, верну тебе гражданские права, ну и так далее. Она меня очень внимательно слушала и даже кивала в ответ головой. А когда я закончил, снова произнесла: «Нет. Это невозможно». – «Почему?» – удивился я. «Потому что отец его герой, а не предатель», – ответила она, твоя Лусена. «Герой. Конечно, герой. – Я снова стал ее успокаивать. – Но он ведь погиб. А мальчику твоему нужен отец. У нас, в Риме, процедура усыновления часто используется, в том числе и при живых отцах»…Знаешь, что она мне ответила? Она сказала: «Я не римлянка по рождению. У нас в Тартессии, где я родилась, отцов не меняют. Ни живых, ни тем более мертвых. Отцов боги дают, а не ваши подлые законы»…

– Она мне наотрез отказала! Она – мне! – воскликнул Вардий, почему-то с торжеством на меня глядя. Потом усмехнулся и добавил: – Но только усыновлять тебя запретила. В остальном она мне все разрешила с тобой делать. Быть тебе патроном – пожалуйста. Опекуном – никаких возражений.

Это мне сообщив, Гней Эдий повел меня в птичник. Раб подал ему нож, Вардий передал его мне и велел:

– Поймай курицу и отрежь ей голову.

Я никогда до этого не резал куриц. Я в этом честно признался своему патрону и опекуну. А он:

– Знаю, что не резал. Но всегда надо с чего-то начинать. Действуй.

Я быстро представил себе, как я буду «действовать», заранее ужаснулся и ответил:

– Нет, не хочу.

– А ты попробуй!

– Нет, не могу, – сказал я.

– А ты заставь себя!

Я бросил нож, вернее, с силой шмякнул его о землю. И только после этого спросил Вардия:

– Чего ты от меня хочешь?!

Ты знаешь, я человек сдержанный. Но тут я, похоже, рассердился.

Вардий рассмеялся, обнял меня за плечо и вывел из птичника. И пока мы шли от птичника к главному дому, не переставая меня обнимать, объяснял короткими фразами, делая между ними перерывы:

– Я хочу отправить тебя в армию… Отслужив в армии, ты будешь восстановлен в правах… Ты сможешь вернуться в Испанию или продолжать карьеру в Риме… Я тебе устроил небольшую проверку… Я понял, что настоящего солдата из тебя не получится. Как я и предполагал…

Я, как можно вежливее, освободился из Вардиевых объятий и возразил:

– Одно дело резать беззащитную курицу, и совсем другое – убивать врага.

– Значит, человека сможешь убить? – спросил Гней Эдий.

– Человека нет, не смогу. Но врага… германца, который убил моего отца, который, может быть, долго мучил его перед тем, как убить… Это чудовище я не задумываясь убью! С радостью!

– Ну да, ну да, – тут же согласился со мной Вардий и снова обнял меня за плечо.

В доме Гней Эдий вручил мне запечатанные дощечки и стал объяснять:

– Это – мое письмо к твоему будущему начальнику. Зовут его Педон Альбинован. Имя его я тебе несколько раз упоминал, когда рассказывал о Пелигне. Ты найдешь его в Августе Раурике. Послание мое вручишь ему лично… Ты ведь, как я видел, прекрасно сидишь на лошади. Вот и отлично… Педону от меня передашь привет… А чтобы тебе ему приглянуться и войти в доверие, используй три ключика, соблюдай три правила, которые я сейчас тебе сообщу. Правило первое: будь с ним предельно сдержан и никогда и никак не выражай своих чувств, никаких, ни позитивных, ни негативных. Правило второе: старайся с ним больше молчать и очень внимательно слушать. Правило третье: ничему не удивляйся!

Так меня инструктировал Вардий.

Через несколько дней я отправился на север, к границе Германии.

На прощание Вардий меня попросил:

– Не рассказывай никому о том, что я тебе рассказывал о Пелигне. И про меня старайся никому не рассказывать.

Гней Эдий явно волновался: в двух коротких фразах трижды употребить слово «рассказывать» – такого косноязычия с ним на моей памяти до этого не случалось.

IV. Я тогда очень мало о нем знал. Я и сейчас, например, точно не знаю, почему и когда он стал называть себя Эдием Вардием. В Риме он был известен под именем Гней Тутикан. Так к нему и Назон обращался в одном из своих посланий.

Но кое-что мне потом удалось про него узнать и кое о чем самому догадаться. Кратко перескажу:

(1) После отъезда Тиберия на Родос Вардий – тогда еще Тутикан – добился приема у Ливии и стал ее просить, чтобы она помогла ему уберечь Назона от грозящей ему опасности. Ливия, судя по всему, ответила согласием, но выдвинула встречное условие, как греки говорят, «смокву за смокву»: ты станешь одним из ближних адептов Юлии Старшей и обо всех ее похождениях будешь мне лично докладывать, а я тебе обещаю, что возьму твоего поэта под свое покровительство и в случае чего за него заступлюсь. Когда разразился скандал с Юлом и Юлией Старшей, она за Пелигна действительно просила. Август, как мне потом рассказали, сильно разгневался на Назона и собирался уже тогда отправить его в изгнание, причем с поражением в правах и с конфискацией части имущества. Но Ливии удалось уговорить мужа сначала встретиться с Овидием, затем простить несчастного поэта под ее, Ливии, ручательство.

Самому Вардию пришлось покинуть Рим, как мне объяснили, по двум причинам. Во-первых, чтобы на него не пали подозрения в сотрудничестве с Ливией, как они пали на Секста Помпея, освобожденного от наказания. А во-вторых…

(2) Вторая причина была весомее первой: Ливия, проверив в деле «милого Тутика» и уверенная в его верности, ибо в Риме у него оставался заложник, Публий Назон, отправила Гнея Тутикана в Гельвецию, в Новиодун, дабы он там «как паук, распустил широкую сеть, от Рима до Германии, от Галлии до Норика и Паннонии, и в эту сеть ловил туда-сюда летающих мух» (Сеяново выражение), то есть контролировал движение людей и сведений между столицей и легионами, в первую очередь, конечно, германскими.

Как я догадываюсь – именно догадываюсь, – здесь, в Новиодуне, Гней Тутикан сменил имя и стал Гнеем Эдием Вардием.

(3) В консульство Нервы и Аспрената, как мы знаем, Вардий вернулся в Рим. Зачем? Никто мне об этом не рассказывал, ни Север, ни Сеян. Корнелий Север утверждал, что в этом году Ливия начала тайную кампанию по устранению Юлии Младшей и Агриппы Постума. Сеян однажды так выразился: «на старого кругленького паучка захотели внимательнее посмотреть». Но кто именно захотел посмотреть и в какой связи? Был ли он, Вардий, привлечен к охоте на Постума и на старшую внучку дряхлеющего Августа? Хотелось бы думать, что не был. Хотя, как мы с тобой видели, Назон его будто в чем-то подозревал и первое время избегал с ним встречаться. И лишь потом, когда, по описаниям Вардия, поэта «обуял Ультор», не выдержал и стал исповедоваться в своей болезненной страсти… Кому еще из своих друзей он мог в этом признаться?

В любом случае, когда принималось решение об изгнании Юлии Младшей и Постума, Вардия в Риме давно уже не было. Не он, а кто-то другой «заложил» брата с сестричкой.

Почему и на этот раз Ливия не заступилась за Назона? Потому что Вардия не было в Риме и он ее не просил? Потому что побоялась прогневать уже сильно больного и без того гневного на своих родственников мужа? Или вовсе не собиралась заступаться?…Как убеждал меня Корнелий Север, Овидий в Ливиной комбинации по устранению Постума и Юлии играл чуть ли не главную роль.

(4) Назона отправили в Томы, откуда он уже не вернулся. А наш «милый Тутик» еще старательнее стал трудиться сначала на Ливию, потом на Ливию и на Сеяна, которые уже объединили усилия и все свои связи напрягли, выдвигая вперед Тиберия и правдами и неправдами задвигая оставшихся конкурентов, в первую очередь Германика и Агриппину, вторую внучку принцепса. Германик в те годы почти постоянно находился на Рейне… А кто у нас следил за связями Рима с германскими легионами?

Немудрено, что в Новиодуне Гней Эдий Вардий был самым влиятельным человеком. С его-то «паучьей сетью», с его связями ему действительно ничего не стоило вернуть нам с Лусеной дом в Испании, взять опеку над сыном «предателя Отечества», отправить его служить в элитную часть германской армии, в конную разведку!

V. Кстати, когда я прибыл в Августу Раурику, разыскал Педона Альбинована, вручил ему Вардиевы дощечки и, как было мне велено, передал ему устный привет от моего благодетеля, этот Педон, внимательно прочтя послание, еще внимательнее на меня посмотрел и сказал безразличным голосом:

– Ты что-то путаешь, юноша. Никакого Гнея Эдия я не знаю. А тем более Вардия.

Мне так хотелось спросить: «А Гнея Тутикана тоже не знаешь?» Но, вовремя вспомнив о трех правилах, которые мне предписал мой опекун, ничем своего удивления не выразил, вообще никаких чувств не проявил на лице. Я хотел промолчать. Но понял, что в данной ситуации мне что-то нужно сказать. И сказал, опустив голову:

– Извини.

– Бывает, – ответил мне Педон, начальник конных разведчиков.

VI. Они, конечно же, были знакомы, Педон и Вардий. Они, как мы помним, оба входили в «аморию» Кузнечика-Голубка-Пелигна. Они и после его ссылки – и особенно после смерти Августа – должны были поддерживать между собой отношения, так как оба работали на Сеяна и были в одной цепочке его агентов. Эта цепочка, между прочим, называлась не «германской», а «гельветской». То есть можно допустить, что Вардий был в ней центральным звеном – «старый кругленький паучок»; ведь именно от паука обычно расходится паутина, и эта паутина с центром в Новиодуне очень удобно связывала Германию с Римом и Галлию с Нориком и Иллириком.

Мне не удалось узнать наверняка, но я могу предположить, что и «Рыбак» – помнишь? тот загадочный галльский друид, который лечил меня от заикания (см. «Детство Понтия Пилата», 9—11) – он, Гвидген-Гвернген-Гатуатер, тоже был знаком с Гнеем Эдием и был частью цепочки, или паутины.

Когда я еще служил в конной разведке Германика, я стал догадываться, что Рыбак, прогоняя меня от себя, замолвил обо мне словечко не только нашему новому хозяину-гельвету, но и пауку — Эдию Вардию. А тот два года оплетал меня своими увлекательными рассказами вроде бы о любви и о влюбленном поэте, а, в сущности, о Риме, о великом правителе Августе, о добродетельной и милостивой Ливии, о развратной Юлии Старшей, о ее муже Тиберии, который из-за нее претерпел такие страдания, но не пал духом, вернулся в Рим и во власть: стал сначала законным преемником принцепса, а затем – главой Великой Империи и Властителем мира.

Так меня подготовив, привив мне вкус к историческим сочинениям, подробно ознакомив с творчеством лучших римских поэтов – Катулла, Вергилия, Горация, Тибулла, Проперция и, прежде всего, Публия Овидия Назона, – Вардий передал меня Педону Альбиновану. И тот, не допуская меня в опасные сражения, обучал меня хитрым приемам конной разведки и заодно наставлял меня в философии, главным образом в том, что я теперь именую «практическим пифагореизмом».

К Элию Сеяну, всемогущему префекту Претория, я попал уже искушенным и в навыках армейской разведки, и в знании философов и поэтов, и в том, чему меня «Рыбак» научил – в умении видеть невидимое, слышать неслышное, мысли чужие читать и о скрытых чувствах догадываться. Элий Сеян потому и привлек меня к себе, что я не только от природы обладал талантами разведчика, но, как у нас говорят, прошел подготовку… Выходит, я еще в юности, а может быть, в детстве попал в паутину. И из меня стали выращивать паука, который теперь сам плетет сети и ловит в них жертвы…

VII. Ловкий паук – в том смысле, что многих и многое ловит – такой паук не должен быть похож на паука. Гвидген поэтому был рыбаком и друидом. Педон, с помощью собственной паутинки, своих тайных агентов, следивший за Германиком и собиравший о нем информацию, был при этом его самым доверенным лицом и возглавлял его, Германика, конную разведку, поставляя ему ценные сведения о передвижениях германских орд, о происках и засадах противника. Когда же Германик через несколько лет погиб в Сирии – Педон за ним и в Сирию отправился, чтобы ни на шаг не отлучаться, – когда Германика не стало – не будем сейчас вдаваться в подробности его смерти, – Педон вернулся в Рим и открыл философскую школу, по своему направлению пифагорейскую, то есть предосудительную с точки зрения власти и, стало быть, привлекающую к себе… ну да, «мух, которые летают туда-сюда».

Гней Эдий Вардий, как мы с тобой видели, объявил себя «амурологом», посвятил себя Венере и амурам, создал своеобразную теорию Любви и, несмотря на преклонный свой возраст, не брезговал, так сказать, и практикой. Но как я у Педона уже начал догадываться, а, поступив на службу в Когорты, выяснил наверняка, «прокураторы удовольствия» Гнея Эдия были его секретными сотрудниками; с женщинами, которых ему поставляли, Вардию передавалась тайная информация… Помнишь Каллисто, его фалию, которая любой облик могла принять? (см. 7.III). Так вот, как у нас в Службе говорят, она была его главной связной.

VIII. Вардий своим учителем называл Назона. Но, когда я потом попал к Педону и тот, подвергнув меня долгой и строгой проверке, стал посвящать в тайны «практического пифагорейства», мой новый наставник, представь себе, стал объяснять, что в «Тайное Учение» его посвятил не кто иной, как Публий Назон.

Когда же, отслужив в армии и дождавшись декрета о полном восстановлении моих гражданских прав, я прибыл в Рим и после долгих мытарств получил место секретаря у почтенного сенатора Корнелия Севера, тот тоже объявил себя другом Овидия, и к тому же ближайшим.

И все они – Вардий, Педон, Север, а потом великий Элий Сеян, когда он взял меня к себе в Преторианскую гвардию, – все они так по-разному описывали Овидия Назона, что мне часто казалось, что они имеют в виду совершенно разных людей. У Вардия он был Великим Любовником. У Педона – философом-пифагорейцем, которого, кстати сказать, сам Альбинован никогда не называл по имени, а именовал «Амиком». Север убеждал меня в том, что Публий – он так его предпочитал называть, изредка Овидием и никогда Назоном – Публий де тайно возглавил интеллектуальную оппозицию Августовой культурной политике и якобы за это был сослан в Томы, по наущению Ливии, которая его ненавидела пуще, чем Юлию Старшую и ее детишек!

Все трое, Вардий, Педон и Север, не то чтобы пренебрежительно относились к творчеству Пелигна-Амика-Публия, но ставили его стихотворный дар как бы на второе место, воспевая другие его таланты, – каждый на одном таланте сосредоточивался: любовном, или философском, или политическом.

И лишь Сеян, как я уже, кажется, вспоминал, однажды обронил: «Он был величайшим нашим поэтом, Публий Овидий Назон… За это его и сослали»…

IX. Так вот, я не совсем уверен в том, что Вардиев Пелигн – это Назон. Я не уверен, что реальный Публий страдал такой противоречивой любвеобильностью и совершал бесконечные амурные подвиги. И я совсем не уверен, что поэму о странствиях Венеры сочинил Овидий. Не тот стиль, и ритм не тот. «Пелигн» мог сочинить. И, значит…

Поэмка, надо сказать, любопытная. Девять разных амуров. Но… Вардий мне сначала пересказал, а потом дал прочесть в стихах лишь о Фатуме, Фанете, Приапе, Протее, Фаэтоне, Гимене, Ульторе, Элизии Летее… да, о восьми… А кто девятый, последний? Вардий, помнится, сказал, что мне о нем еще рано рассказывать. Но последнюю «станцию» назвал – Рим…

Какой Амур может родиться в Риме?…Я тебе сейчас сам его назову: это – Амур Власти, Потестат или Доминат, оба прозванья подходят. И воистину, он только в Риме мог появиться на свет! И истинно, истинно говорю тебе: чтобы получить вдохновение от этого Властного Амура, надо сперва через восьмого амура пройти, Летея Элизия, и всю свою прежнюю любовь – к женщинам, к родственникам, к детям, к людям вообще – забвенью и смерти предать, самому заглянуть смерти в лицо и ее не страшиться. Ибо, вслед за Великой Богиней вступив в Рим и во власть, ничего и никого, кроме нее, Домины, любить уж нельзя; все другие Любови надо в себе истребить!

Ну вот: вспоминал-вспоминал и додумался… Кто-то мудрый сказал: «Лучшая часть таланта складывается из воспоминаний»… Целый день вспоминал, но вспомнил лишь детство и юность… Но у меня еще несколько дней осталось. Постараюсь выкроить время и продолжить воспоминания в поисках… Чего?…«Лучшей части таланта»?.. До еврейского главного праздника еще несколько дней остается. Я после их «Пасхи» начну действовать.

Приложения

Приложение 1

Странствия Венеры

Окончание[1]

Шестая станция

Венера Диона

Мы остановились напротив весьма странного монумента. Он являл собой кучу булыжников, скрепленных железными цепями.

Лицо у Вардия стало скучным, и скучным голосом Гней Эдий продолжал свой рассказ:

XXIV. – Афины в ту пору назывались Кекропией. Правил Кекропией царь Эгей. Он был бездетным и слезно молил Венеру Уранию подарить ему наследника. Венера снизошла к его просьбам, и от Эфры у Эгея родился сын Тезей. Знаешь такого?.. Вижу, что знаешь… Но сыном Нептуна он не был. Все это сказки…

Радости в народе не было конца. В Кекропии, на скале Эрехтея, которая ныне называется Акрополем, люди возвели храм Венере и поклонялись ей не только как Урании – богине неба, но как богине моря, богине рождения и богине судьбы. Вспомнили даже древнее ее имя – Афродита, учредили праздники и творили ей гекатомбы.

Когда Тезей возмужал, случилось ему отправиться на Крит, в царство Миноса, для борьбы с Минотавром. Венера ему покровительствовала, поплыла вместе с героем, влюбила в него царскую дочь Ариадну, названную в честь нее, критской морской Афродиты, Венеры Венеты.

После этого подвига Тезея слава Урании еще больше возросла.

Но Эгей, как ты знаешь, покончил с собой. Тезей же отправился на север к реке Фермодонту и, против воли Венеры, сошелся с амазонкой Антиопой, от которой родил себе сына Ипполита.

Антиопа не ценила Венеру, поклонялась варварской богине Артемиде Преследовательнице (не путать ее с нашей Дианой), привезла в Кекропию деревянное изображение Охотницы (другое название этой богини) и поставила перед храмом Урании на скале Эрехтея.

Урания все терпела и Антиопу не трогала. Убили ее другие амазонки, которые пошли войной на Кекропию. Тезей женился на Федре и с прежней преданностью стал почитать Венеру Уранию. Но сын его Ипполит, скорбя об умершей матери, кроме злосчастной Охотницы, никаких других богов не признавал.

– Не знаю, что вам рассказывали в школе, – еще более скучным и обиженным тоном продолжал Эдий Вардий, – но злобные греки – и в первую голову богохульный Еврипид – сильно преувеличили вину Венеры в трагедии Ипполита. Гибели юноши она не желала, а лишь хотела показать упрямому Ипполиту, насколько ее власть, власть небесной богини, сильнее власти какой-то волчьей нимфы, насколько любовь могущественнее охоты и травли. Ясным и свежим утром по поручению Венеры ее сын Фаэтон пустил солнечную стрелу в сердце критянки Федры, и та воспылала любовью к своему пасынку. Другая солнечная стрела должна была поразить Ипполита. Но тот на беду свою охотился на Акрокоринфе и там повстречался с братом Фаэтона – Гелием, антиамуром, который, без ведома Венеры, наделил Ипполита безразличием к женщинам и страхом перед любовью…

Федра, как ты знаешь, повесилась, не вынеся позора безответной любви. Ипполита погубил мстящий Венере злопамятный Нептун. Венера постаралась исправить оплошность и упросила Эскулапа воскресить Ипполита и спрятать его в Италии.

Но ситуацией решила воспользоваться Юнона.

Она уже успела стать законной женой Юпитера, но ревновала его ко многим богиням, и прежде других – к Венере. Волоокая Юнона завидовала небесной красоте прекрасной Урании и той чести, которой та пользовалась в Кекропии и ее окрестностях. Юнона ненавидела Венеру за ту помощь, которую та посредством своих сыновей оказывала великим героям: Персею и Язону, Тезею и особенно – Геркулесу.

XXV. В начале месяца секстилия по требованию злокозненной Юноны был созван совет богов. Юнона на нем выступила, рассказала о самоубийстве Федры и гибели Ипполита, обвинила в трагедии Венеру и потребовала либо примерно наказать ее, либо выдать замуж, дабы «от праздности и безделья она не развращала царей и героев» – так она выразилась.

Юнону поддержали злошумный Нептун и ревниво-обиженный Гелиос.

Юпитер, который с раннего детства благосклонно взирал на Венеру и часто прибегал к услугам Приапа и Протея, хотел было заступиться за Уранию. Но вспомнил о своем недавнем романе с Алкменой. И сказал: «Наказывать не будем. А выдать замуж – ну что же, пожалуй… Предлагаю в мужья Аполлона».

«Аполлон не подходит», – заявила Юнона.

«Почему? Он тоже красавец. Славная будет пара», – усмехнулся Юпитер. А Юнона в ответ: «Потому что Венера – древняя богиня. Аполлон же по матери своей – низкого и подлого происхождения».

Царь богов нахмурился и хотел возразить. Но вспомнил о своем недавнем прелюбодеянии с Латоной, о незаконном рождении Аполлона. И, сердито тряхнув головой, утвердил: «Хорошо. Сама решай, за кого ее выдать».

«Уж я-то решу, будь спокоен», – усмехнулась Юнона.

И выдала прекрасную Уранию за своего сына от Юпитера – добродетельного, трудолюбивого, но сутулого, хромоногого и уродливого лицом Вулкана…

Бедная Урания!

Она постаралась и мак растереть с молоком белоснежным,

Не позабыла про мед, выжав из сотов его:

Ибо когда отвели Венеру к постылому мужу,

Это она испила, ставши супругой, питье…

Тошно было красавице в объятиях урода. Но противиться коллективной воле богов Венера не посмела.

Ей и имя пришлось теперь изменить. Ибо ту, которую, пыхтя и потея, трудолюбиво мнет и старательно пашет кузнец закоптелый, – разве можно такую богиню называть Небесной?!. Отныне она стала Дионой, что в переводе с древнего языка пеласгов означает «просто богиня».

XXVI. От их соития произошел Гимен – амур, соединяющий в браки. Что бы о нем ни пели в эпиталамах, он такой же уродец, как его отец. Голова у него лысая и похожая на луковицу, спина горбатая, плечи мощные, но покатые, ноги кривые и разнодлинные. Поэтому на голове он всегда носит войлочную шапку, а тело драпирует в длинное белое платье, дабы скрыть изъяны своей фигуры. И старается поменьше ходить и почаще возлежать на брачном ложе.

Пусть летит на трепещущих крыльях

И золотые несет брачные цепи Амур…

Врет Тибулл! Нет у Гимена крыльев.

Узы его – железные цепи супружества, которыми мужчин приковывают к женщинам, а женщин – к мужчинам, наподобие тех, которые ты видишь на этом памятнике.

Пламя его – огонь на кухне, на котором варят кашу и жарят рыбу.

Стрел у него нет. А есть камни злых слов и булыжники мстительных дел, которыми в минуты ссор и размолвок супруги швыряют друг в друга.

Такой вот сыночек родился у «просто богини» Дионы от Вулкана-Гефеста.

А то, что некоторые поэты его восхваляют, так это они отдают дань Музам – новым прислужницам Венеры, которых приставили к ней на скале Эрехтея, после того как выдали замуж.

Но и тут путаются и врут поэты. Во-первых, те Музы лишь делали вид, что служат Венере, а на самом деле следили за ней и доносили о ее поведении царице Юноне. Во-вторых, то были древние Музы Мелета («опытность»), Мнема («память») и Аойда («песня»), и к нынешним Музам они никакого отношения не имеют. В-третьих, поэзия, которая родилась тогда вокруг Дионы и Гимена, была исключительно брачной, эпиталамической, и к разряду возвышенной поэзии ее никак нельзя отнести…

Вардий замолчал, с тоской во взоре созерцая булыжники и цепи. Но вдруг глаза его вспыхнули каким-то почти красным огнем. И взмахивая перед собой руками, брызгая слюной, то возвышая, то понижая голос, Гней Эдий Вардий заговорил-закричал:

XXVII. – Именно тут явился Марс! Он был великолепен! Стройный, высокий, дерзкий, неистовый!.. Он тоже был сыном Юпитера и Юноны и изредка посещал своих родителей, наведывался на Олимп, а оттуда налетал в Кекропию, навещая своего братца Вулкана, который ковал для него мечи и копья, чеканил щиты, выделывал доспехи… Венера влюбилась в него с первого взгляда!.. Никто не любил его за его кровожадность, за грубое пьянство, за вечные войны, в которых Марс сражался то за одних, то за других, испытывая жгучую радость при виде разграбленных городов и убивающих друг друга людей. Лишь Эрида и Гадес относились к нему благосклонно: Эрида – потому, что была его сестрой и богиней раздоров; Гадесу же – новому богу подземного царства – нравилось, когда к нему во владения прибывали отважные молодые воины, погибшие в марсовых битвах… Едва увидев этого дикого и яростного бога, Венера воспылала страстью и призывно улыбнулась Марсу той самой улыбкой, от которой тотчас светится небо. Но Марс, увлеченный своим великолепием в новых доспехах, на небо не взглянул и даже не заметил Венеры!.. В следующий раз, когда он явился, Венера встретила его в том божественном ожерелье, которое даже каменные сердца разбивает и покоряет. Но Марс тогда прилетал за щитом и, разглядывая щит, ни малейшего внимания на ожерелье не обратил!.. Тогда, в третий раз, Венера подвязала свои одежды поясом Фавония. Помнишь?

Все обаяния в нем заключались;

В нем и любовь и желания, шепот любви, изъясненья…

Пояса Марс не мог не заметить. И яростно вскричал: «Брат! Какая у тебя сногсшибательная девка!»

«Это не девка, а моя жена – Диона, – миролюбиво поправил его Вулкан и посоветовал: – Такую же найдем тебе. Женись на ней. Может, наконец, уймешься».

«Найди. Женюсь», – мрачно ухмыльнулся Марс. А на следующее утро, когда Вулкан отправился в свою кузню на Лемнос, выгнал из братнего дома Муз с младенцем Гименом и овладел Венерой с такой яростью, с которой обычно начинал самые крупные и самые кровавые свои битвы!

Вардий перестал кричать и плеваться и чуть ли не шепотом продолжал:

– Тибулл нам рассказывает:

Учит она, как скользнуть украдкой с мягкого ложа,

Учит она, как ногой на пол беззвучно ступить;

Учит она красноречью кивков незаметных при муже,

Учит искусству скрывать нежные в знаках слова… —

так Венера до сих пор обучает наших женщин. И этим искусством богиня великолепно владела, когда тайно встречалась с Марсом то в Кекропии, то на Эвбее, то во Фракии. Никто не догадывался об их связи…

Но от Солнца куда ты скроешься?

Вардий перестал шептать и вновь заговорил скучным голосом, с потухшим взглядом:

– Вы в школе читали «Одиссею»?.. Ну так ты знаешь. Когда однажды влюбленные слишком долго задержались в постели, вставший из-за горизонта Гелиос подглядел их свидание и тут же обо всем ревниво поведал Вулкану. Тот выковал тонкую, как паутина, но удивительно прочную бронзовую сеть, которую незаметно прикрепил к подножью кровати своей жены. И удалился на Лемнос, объявив, что уезжает надолго. Естественно, Венера тут же кликнула Марса. Оба радостно и свободно предались любви. А утром обнаружили, что лежат опутанные сетью – голые и пойманные, как беспечные птицы или глупые рыбы.

Вулкан вернулся и тут же созвал богов, чтобы показать, как его бесчестят жена и родной брат.

Богини целомудренно остались дома. А боги пришли и потешались, хохоча тем хохотом, который теперь называют «гомерическим». Не смеялся только Меркурий, который, глядя на обнаженную Венеру, тихо признался Аполлону, что он с удовольствием оказался бы на месте Марса, будь сетей хоть втрое больше, и пусть все боги и даже богини хохочут и издеваются.

XXVIII. – Гомер дальше неточно передает. Но я тебе расскажу, – продолжал Вардий, и голос его по мере того, как он говорил, становился уже не скучным, а раздраженным: – С той поры в Кекропии стали еще сильнее унижать Венеру. Когда у нее родилась дочь Гармония, девочку объявили незаконнорожденной и выселили из Кекропии в Беотию, в семивратные Фивы. Мальчик Гимен сам бросил мать и в окружении Муз поселился на горе Геликон.

Царь Тезей перестал чтить Венеру и стал поклоняться новой богине – мужеподобной Афине-Минерве, которая только что родилась якобы из головы Зевса-Юпитера. Сначала ради этой Афины он учредил праздник, назвав его «днем объединения». Затем в ее честь переименовал город, так что Кекропия отныне стала называться Афинами. А следом за этим изгнал Венеру со скалы Эрехтея на рынок, а в храме ее на акрополе поселил новоявленную Минерву и всех афинян заставил ей поклоняться.

Чтобы еще больше унизить Венеру ее и имени «Диона» лишили. Брачной богиней объявили Геру-Юнону, а нашу Венеру стали называть Афродитой Пандемией, то есть Всенародной и Пошлой.

Не вынесла этих оскорблений прекрасная Венера и бежала из Афин.

Помнишь, у Вергилия?

Мать явилась ему навстречу из леса густого,

Девы обличье приняв, надев оружие девы, —

Или спартанки…

Так, приняв облик смертной женщины, на утлом корабле Венера отправилась сначала во Фракию, а оттуда, через Геллеспонт, перебралась в Трою.

Ей верно служили и сопутствовали две Нереиды: Фетида и Эвринома. Амфитрита ей не содействовала, так как к этому времени уже успела стать супругой Нептуна.

Седьмая станция

Венера Оффенда

Мы перешли к следующей «станции», то есть еще далее продвинувшись вверх по аллее, остановились возле бронзовой статуи. Статуя являла собой крылатого и улыбчивого Амура, с колчаном за спиной, с луком в руках и с двумя стрелами, одну из которых он уже наложил на тетиву, а другую держал, прижав к груди подбородком.

XXIX. – Это Ультор, – неожиданно радостным голосом пояснил Вардий. – Седьмой амур, или эрот, которого Венера зачала во Фракии, выносила на Херсонесе и родила в Троаде в начале седьмого месяца – сентября.

В нем все – обман и засада. Видишь, лицо его улыбается. Но Тибулл догадался:

Вечно, желая завлечь, ты с улыбкою ласковой взглянешь,

Но обернешься затем мрачным и злобным, Амур!

Зверским становится его лицо, когда он начинает на тебя охотиться.

Кудри выглядят светлыми, мягкими и нежными. На самом же деле волосы у него темные, прямые и очень жесткие.

Крылья кажутся аккуратными и волнистыми. Но Пелигн недавно увидел:

Встал предо мною Амур с лицом, искаженным печалью,

Перья растрепанных крыл видел воочию я.

На статуе он обнажен. Но к жертвам своим отправляется в кроваво-красном облачении. Ибо, рожденный от воинственного Марса и обиженной Венеры, это амур-мститель.

Почти все поэты называют его жестоким и мятежным. Еще Катулл обличил его злотворную природу:

Ты, о безжалостный бог, поражающий сердце безумьем…

Вардий вытянул вперед указательный палец, ткнул мне им сначала в сердце, потом в лоб и еще радостнее продолжал:

– Сети его – волокна кровоточащих нервов.

Огонь, которым он поражает, – «тайное, отравленное пламя», как назвал его Вергилий.

Лук у него – не рогатка, как у Приапа, и не вихревая праща, из которой Фаэтон пускает свои солнечные стрелы. У Ультора настоящий, изогнутый лук из рога гиперборейского оленя. И жгучие стрелы, если верить Горацию, он точит на кровавом бруске.

Любовь его – пытка, огненная и мучительная. Но пытка эта чем дольше продолжается и чем больше отнимает у тебя силы, тем сладостнее и вожделеннее становится. Тибулл это однажды испытал и воспел:

Израненный, год уж лежу я,

Сам раздуваю болезнь, – муки отрада моя.

Любовь эта сводит с ума. Но ей невозможно сопротивляться, как можно противиться любви Приапа, Протея и даже Фаэтона. Ибо чем сильнее ты сопротивляешься Мстителю-Ультору… Нет, лучше пусть вместо меня говорит Пелигн:

Я замечал, что пламя сильней, коль факел колеблешь, —

А перестань колебать – и замирает огонь.

Так же Амур: сильней и свирепей он гонит строптивых,

Нежели тех, кто всегда служит покорно ему.

Прекрасно сказано! А мы с тобой добавим: Ультору недостаточно служить – с ним надо сходить с ума, отбрасывая благоразумие, отрекаясь от добродетели, попирая привычки, обычаи, законы!.. Потому что, если не отбросишь и не отречешься, Ультор еще сильнее будет тебя мучить и гнать!

Ибо Ультор – сам закон, приговор и возмездье! За те раны, то унижение, то святотатство, которые ты нанес и совершил в отношении Любви. И когда ты подчиняешься этому закону, когда склоняешься перед приговором и принимаешь возмездие, внутри тебя совершается жертвоприношение, ты проходишь очищение, возрождаешься к новой жизни и возвышаешься до новой судьбы!

Тут Гней Эдий Вардий насмешливо на меня глянул, проказливо ухмыльнулся и заговорил каким-то детским, визгливым и капризным голосочком:

XXX. – Едва этот мальчонка появился на свет, как тут же заявил мамаше: «Я не прощу тех обид, которые тебе нанесли. Для этого я родился». И, взмыв к небесам, подстрелил Гелиоса… Знаешь эту историю?.. Ну так я тебе расскажу: Гелиос так втрескался в нимфу Левкофоою, что вообще перестал смотреть на землю, – только на нимфу глядел, а та бегала от солнечного бога, как от козловонючего сатира.

Венера лишь укоризненно покачала головой, но ни слова не сказала сыночку. А тот полетел в Афины к Тезею и ранил его своей жгучей стрелой. Тезей влюбился в Елену. И сам знаешь, что из этого вышло… Не знаешь? Ну и не надо тебе знать…

Венера тогда помрачнела. А Ультор-амур объявил: «Сейчас полечу и проткну проклятую Юнону». – «Не надо, – сказала Венера. – Вот тебе яблоко. Передай своей тетке Эриде. Всех богов пригласили на свадьбу к Пелею и моей нереиде Фетиде. А ее не позвали. Эрида знает, что делать».

Помнишь, что было?.. Да, на этом золотом яблоке Эрида написала: «Прекраснейшей» и, по древнему обычаю, бросила им в невесту. И тотчас среди богинь вспыхнул раздор. Мудрая Минерва сказала: «Это яблоко не может принадлежать Фетиде, потому что она вышла замуж за смертного». Царственная Юнона изрекла: «Тебе, Минерва, оно также не может предназначаться, так как безмужняя дева не может быть самой прекрасной».

Отправились к Юпитеру. А тот утвердил, главой помавая: «В Трою ступайте к Парису. Ему поручаю решить сомнения ваши».

Ну а Парис, едва он узрел этот плод, разглядел в нем яблоко тех Гелиад, что когда-то служили Венере. И, рассердившись, воскликнул: «Зачем вы схватили чужое! Верните богине Венере то, что ей подарил Гелиос и чем лишь она право имеет владеть!»

Вновь переходя на прозу и понижая тон, Вардий заговорил коротко и несколько сбивчиво:

– Венера Париса отблагодарила. С ее помощью он соблазнил и похитил Елену. Началась Троянская война, в которой много обид потерпели Юнона и Минерва, Нептун и Вулкан, много погибло микенцев, аргосцев, спартанцев, афинян…

Она, Венера, опять изменилась. Прислуживали ей ныне Эриннии – богини мщения. И самые могущественные из них – Аллекто, Мегера и Тисифона, дочери Ночи. От этих Эринний родилась, между прочим, трагедия – мстительный, вычурный и невысокого качества род поэзии… Имя тоже пришлось поменять. Ахейцы прозвали Венеру Андрофоной («Мужеубийца»), троянцы – Стратоникидой, потому что они верили, что именно она приносит им победы в бою. Некоторые римляне называют ее, как и ее сына, Мстительницей. Но мне больше по душе имя Оффенда, Венера Обиженная…

Вардий замолчал. Потом пристально глянул мне в глаза и сказал почти шепотом:

XXXI. – Туг, в Троаде, на горе Иде, произошло событие, пожалуй, самое великое в истории человечества. Дело было еще до начала Троянской войны.

Мать как-то раз целовал мальчуган, опоясанный тулом,

И выступавшей стрелой ей нечаянно грудь поцарапал.

Ранена, сына рукой отстранила богиня; однако

Рана была глубока, обманулась сначала Венера.

Смертным пленилась богиня…

Влюбилась она в прекрасного Анхиза, царя дарданов и внука Ила. Однажды ночью, когда он спал в пастушьем шалаше на горе Иде, Венера посетила его в обличье фригийской принцессы, облаченной в ярко-красное одеяние, и возлегла с ним на ложе, устланное шкурами львов и медведей. Всю ночь над ними убаюкивающе жужжали пчелы… От этой любви у Венеры родился единственный из смертных сыновей, от крови которого произошли Юл Асканий, Ромул и Рем, божественный Юлий Цезарь и всесильный величеством Август…

– Не верь никому! – истошно вдруг закричал Гней Эдий и брызнул в меня слюной. – Если будут другое рассказывать, не верь и не смей никогда! Поранилась Венера не случайно, а по воле всемогущей Судьбы, которой сама была изначально и всегда заключала в себе свою судьбоносную сущность! В ту ночь, когда зачала Энея и грядущее мужество Рима, великое солнце вместе с нежной луной сияло над миром! И не Венера Обиженная, а Венера Родительница, Венера Морская, Венера Небесная вынашивала великий свой плод! И родив Энея, вскармливала его и воспитывала, прогнав от себя Анхиза, к которому с той первой, единственной ночи утратила всяческий интерес! То было не наказание от Юпитера, как утверждают некоторые невежды, а дар, бесценный дар людям и богам! Ибо кто больше Энея, Ромула, Цезаря и Августа своими бессмертными подвигами прославил и род людской, и великих богов во главе с Юпитером и Юноной! Кто больше их?! Я тебя спрашиваю!

– Никто, – поспешил твердо ответить я.

Гневно на меня взирая, Вардий вдруг мгновенно переменился в лице, растерянно ухмыльнулся, хихикнул и грустно проговорил:

– Ну да, ну да…

И продолжал спокойно рассказывать:

XXXII. – Но та древняя война, как ты знаешь, закончилась поражением троянцев. В Трое нельзя было больше оставаться. Поэтому вместе с Энеем, престарелым Анхизом и маленьким Юлом Асканием отправились на запад. Эней на кораблях поплыл, а Венера полетела на колеснице, запряженной белыми лебедями, которых ей подарил подружившийся с ней Аполлон… Родившийся, как ты знаешь, на Делосе, Аполлон тогда еще не успел обосноваться в Дельфах и пребывал в Малой Азии, в Дидимах, возле древнего Милета. К Венере он был благосклонен, но не желал портить отношений с ее тогдашним любовником Марсом и опасался стрел амура Ультора, от которых тоже однажды пострадал, влюбившись в Дафну… Но эта история лишняя для нашего рассказа…

Восьмая станция

Венера Эрицина

Гней Эдий Вардий устало махнул рукой и пошел вверх по аллее.

Мы остановились возле искусственного сооружения из темных каменных глыб, по форме напоминавшего склеп или грот.

XXXIII. – Я, наверное, утомил тебя своим долгим рассказом, – сказал Вардий. – Но на предпоследнюю станцию я должен тебе хотя бы указать… Предпоследняя станция – остров Сицилия, на который Венера прибыла в начале октября – восьмого месяца древнего года.

Гней Эдий картинно воздел руку, царственно указывая на вход в грот, или склеп, и объявил:

– На Сицилии находится главный вход в подземное царство. Его оставил после себя Плутон, когда воровал у Юпитера его дочь Прозерпину. Здесь, на Сицилии, в Аид в разное время нисходили Геркулес, Тезей, Одиссей и Эней… Мы тоже войдем.

И вошел через узкий вход. А я последовал за ним.

Внутри склепа, или грота, горел смоляной факел, и больше ничего не было.

Вардий дал мне немного осмотреться и вкрадчивым голосом продолжал:

– На Сицилии с некоторых пор поселился Меркурий, которого греки называют Гермесом… Помнишь? Когда Вулкан заставил смеяться богов над Венерой и Марсом, один лишь Меркурий нашел в своей душе слова оправдания и утешения. Венера Оффенда не забыла его благородства и в знак благодарности отдалась ему здесь, на Сицилии, при свете факела, пропитанного смолами подземного мира.

От соединения с этим богом-проводником Венера в восьмой раз преобразилась. Она стала богиней Смерти-в-Жизни, как ее называют некоторые орфики, вместе с возлюбленным своим стала гостить у Плутона – бога подземного царства, подружилась с женой его Прозерпиной. И греки эту новую Венеру стали именовать Эпитимбией («могильной»), а римляне Венатилией («подземной, родниковой»). Некоторые считают ее Либитиной, но они ошибаются, так как Либитина – не Венера, а Юнона. А правильнее всего называть эту новую Венеру – Венера Эрицина, ибо так величают ее знающие поэты, и на горе Эрике в Сицилии у нее главный храм и самое известное в мире святилище.

Птицей ее отныне стал пеликан – удивительное пернатое создание, которое кормит своих детей собственной кровью.

Спутницы ее – Сирены, женщины-птицы, которые уже давно не могут летать, так как постоянно выдергивают из своих крыльев перья, чтобы украсить им головы. Они очаровывают сладким пением,

на светлом сидя лугу; а на этом лугу человечьи кости белеют.

Они поют о смерти и к смерти влекут.

И этим песням с детства обучился сын Венеры и Меркурия.

XXXV. – Этого восьмого амура, – продолжал Эдий Вардий, – некоторые греки именуют Гермафродитом – дескать, от Гермеса и Афродиты родился. Но ежели так рассуждать, Аполлона надо называть Зевсолатоном, а Вакха – Зевсосемелом… Другие зовут его Дафнисом. Третьи зовут Люцифером.

Это крылатый эрот. Но крыльев его не увидишь, так они часто трепещут. Волосы у него светлые, но будто седые. Вечно он в сером плаще и плащ никогда не снимает.

Из всех купидонов самый он нежный. Но тот, кто вкусил его нежности, тянется к смерти, ибо грубостей жизни не в силах уж больше терпеть.

Узы его – те пленительно-нежные песни, которые он, сочинив, распевает, и ему подпевают Сирены.

Пламя его – вот оно пред тобой, пылающий факел Гермеса, усыпляющий души живые и оживляющий души умерших. Стрелы его – та любовь, которая нас убивает…

Вардий замолчал и поник головой. А затем вынул факел из подставки, повернулся ко мне и стал освещать факелом мое лицо, вглядываясь мне в глаза.

– Насколько я сейчас могу разглядеть, – тревожным шепотом заговорил он, – тебе такая любовь не угрожает. Потому что ты, как и я, любишь жизнь и не стремишься к бессмертию… Но некоторые жизнь не любят, потому что она для них слишком мучительна. К таким людям Венера Эрицина посылает своего сицилийского сыночка, и они, влюбляясь, жаждут и ждут не плотских наслаждений, не поиска и обретения себя, не головокружительных взлетов небесных и не тихих семейных радостей, а… Как бы это точнее сказать, потому что мне эта любовь незнакома… Пусть лучше Тибулл скажет!

Ты мне, Венера, пролей свет Елисейских полей,

Где без конца хороводы звенят и в порхании резвом

Сладостно песни поют горлышки тонкие птиц;

Юноши тешатся там, играя средь девушек нежных,

И поединки меж них вечно заводит Амур.

Тот, кто любил и был унесен прожорливой смертью,

Там на венчанных кудрях миртовый носит убор…

Они смерти вместе с любимой хотят, потому что смерть им видится прекраснее жизни. И любовь их возвышеннее, чище и свободнее жизни…

Как я понимаю, именно такой любовью был охвачен Орфей, влюбившийся в Евридику. И он, который, спустившись в Аид, божественными песнями пленил Прозерпину и заставил плакать Плутона, когда шел назад и вел за собой любимую – помнишь? – обернулся… Не потому что не мог удержаться. А потому что в Аиде и в смерти увидел свою любовь еще более великой и прекрасной и не посмел унизить ее возвратом к пошлости и унижениям жизни… Евридика вернулась к Плутону. Через год Орфей последовал за ней…

Для таких людей, договорившись с Плутоном, Венера Эрицина создала в Аиде Обитель Блаженных, так называемые Поля Елисейские, управлять ими поставив своего восьмого сына, которого я называю амуром Элизием Летеем. Ибо перед тем как вкусить блаженство, они пьют из Леты, отвергаясь от жизни и ее страданий.

Вардий вернул факел на место. Взял меня за руку и вывел из грота.

Мы оба зажмурились от яркого солнечного света.

XXXVI. – Я все тебе рассказал. Пора подводить итоги, – объявил мне Гней Эдий Вардий.

Я счел возможным возразить своему спутнику:

– Грот с факелом, ты сказал, предпоследняя станция. Значит, должна быть последняя. Где она?

Вардий внимательно на меня посмотрел. Затем усмехнулся, махнул рукой в сторону виллы, до которой по аллее оставалось примерно с полстадии, и ответил:

– Последняя станция – Рим. Но тебе о ней еще рано рассказывать.

И стал подводить итоги:

– Вывод первый, – сказал Вардий и своей кругленькой ручкой взял меня за руку. – Многие боги странствовали, Либер например. Но более других богов странствовала великая Венера. А посему, с одной стороны, она вроде бы бездомна, а с другой – везде своя и у себя дома: в Элладе и в Азии, в Ахайе и в Троаде, на Кипре, на Крите, на Наксосе, на Сицилии и, конечно же, в Италии. И так же, как Венера, странствуют некоторые влюбленные, минуя различные станции, как на наших имперских дорогах. Их деяния иногда называют приключениями. Но правильнее именовать их странствиями.

– Вывод второй, – продолжал Эдий Вардий, пухлой рукой своей стиснув мою руку. – Венера самая древняя из богинь: она старше Юпитера, древнее Сатурна, изначальнее Неба-Урана и предвечнее Геи-Земли и Моря-Океана. И в то же время она самая юная из богинь, ибо посредством любви сохраняет свою юность.

– Вывод третий, – говорил Гней Эдий Вардий и левой круглой и мягкой рукой стал поглаживать мою руку, которую держал в правой своей руке. – На разных станциях Венера, как ты помнишь, принимала различные облики. На Кифере она Фата, на Кипре – Лунария, в Библе – Паренс, на Крите – Венета, в Коринфе – Урания, в Афинах – Диона, в Трое – Оффенда, на Сицилии – Эрицина. Но, преображаясь, меняя имена и приобретая новые качества, она все прежние свои свойства сохраняла, в возрастающем многообразии укрепляя единство. Так что, явившись нам, скажем, Лунной богиней, она в любой момент может обернуться Солнечной и Небесной, из Земнородной Родительницы может стать Морской, из покорной Брачной превратиться в разгневанную Мстительницу и загробную Эрицину. И в вечной своей глубине всегда пребудет богиней нашей судьбы, милый мой мальчик.

Гней Эдий отпустил мою руку, сладенько улыбнулся и правой рукой стал поглаживать мне щеку, продолжая итожить:

– В-четвертых, она самая независимая и самая свободная из богинь. Мужа Вулкана она давно покинула, и он никогда не требовал ее возвращения. Многочисленные возлюбленные Венеры мужьями ее никогда себя не считали. Но те из них, которые еще остались во вселенной – Фавоний, Гелиос, Марс и Меркурий, – по первой просьбе прекрасной богини готовы предстать перед ней, исполнить желание, выполнить поручение и удалиться, едва их присутствие станет ей в тягость. Даже Вулкана она иногда призывает, и муж хромоногий, в надежде на сладостные дары, вприпрыжку летит ковать доспехи, чеканить украшения или строить дома… Не веришь? Прочти «Энеиду» Вергилия, восьмую песнь…

В-пятых, в своем многолюбии она, Венера, не менее чистая, чем Диана или Минерва, ибо после каждого соития отправляется в Пафос, на Кипр, и там, купаясь в море, возвращает себе первоначальную девственность и лунную чистоту.

Эдий Вардий обеими руками мягко и влажно взял меня за щеки и за подбородок.

– Милый мой юноша, – продолжал он, – Венера – самая многодетная из богинь. Фатум, которого она родила на Кифере, не может без нее жить, ибо изначально с ней слит. Фанет, которого, как ты помнишь, украли на Кипре, прилетает к матери, едва подует восточный ветер. Проказник Приап вечно крутится у нее под ногами, и без его уда не рожают ни земля, ни животные, ни люди. Протей несколько отдален от матери, потому что живет на своем Фаросе, но он постоянно следит за Венерой и ее деяниями, изучает и анализирует. За ней постоянно следуют Фаэтон и Ультор, и первый воспламеняет и возносит к небесам, а второй мстит и ранит гордецов и ослушников. Элизий Летей дарит бессмертие. Лишь с Гименом, брачным амуром, у Венеры натянутые отношения, потому что он предпочитает служить Юноне. И вовсе никаких отношений нет у Венеры с Гелием, которому великая богиня не может простить Ипполита.

Гней Вардий перестал держать меня за лицо и, вглядываясь мне в глаза, обеими руками стал гладить мне волосы.

– Вывод седьмой, – сладко продолжал он. – Если ты служишь Венере, то можешь рассчитывать на помощь всех ее многочисленных спутниц: Ор, Харит, Нереид, Гелиад, Муз, Эринний, Сирен и Мойр, которые были с ней изначально. Они ведь никогда не оставляли свою госпожу. И по первому ее требованию могут оказать тебе содействие или, напротив, навредить тебе, если ты прогневаешь великую богиню.

Тут Вардий обхватил меня за шею, прижал к себе и жарко и мокро зашептал на ухо:

– Ибо власть ее всемирна, всесильна и непреодолима. Пелигн это прекрасно описал в своих «Превращениях»:

Горние все и Юпитер-отец, и боги морские

Власть твою знают, и тот, в чьей власти боги морские.

Тартар тобой покорен…

И еще точнее выразил в «Фастах»:

Право, достойна она полновластно править всем миром,

И никому из богов власти такой не дано:

Правит она небеса, и землю, и отчие воды,

При появленье своем все подчиняя себе.

Вардий вдруг порывисто оттолкнул меня от себя, так что я с трудом удержался на ногах, и, в яростном восторге на меня глядя, принялся восклицать, в такт восклицаниям взмахивая то правой, то левой рукой:

– И, наконец, девятый и самый главный вывод! Венера – слишком великая богиня, чтобы снисходить до смертных людей! И поэтому она посылает к нам амуров! Они имеют над нами власть! Но власть эта разная, потому что разные амуры. И, стало быть, каждому амуру надо поклоняться и каждого амура трепетно чтить! Потому что сразу не догадаешься, какой амур тебе послан. И один или несколько за тебя принялись!.. Ты понял меня, юноша?! Ты услышал меня, юный мой друг?!

На эти два последних восклицания я, разумеется, поспешил ответить, что да, услышал и понял.

А Гней Эдий Вардий мгновенно утратил свой восторг, нахмурился и пробурчал:

– Ну ладно. Мне пора в виноградник. Ступай домой. О следующей нашей встрече я тебя заранее извещу.

Приложение 2

Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Книга вторая

VI.

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

В грудь, благочестья полны, пернатые, крыльями бейте,

Щечки царапайте в кровь твердым кривым коготком!

Перья взъерошьте свои; как волосы, в горе их рвите;

Сами пойте взамен траурной длинной трубы.

Что, Филомела, пенять на злодейство фракийца-тирана?

Много уж лет утекло, жалобе смолкнуть пора.

Лучше горюй и стенай о кончине столь редкостной птицы!

Пусть глубоко ты скорбишь, – это давнишняя скорбь.

Все вы, которым дано по струям воздушным носиться,

Плачьте! – и первая ты, горлинка: друг он тебе.

Рядом вы прожили жизнь в неизменном взаимном согласье,

Ваша осталась по гроб долгая верность крепка.

Чем молодой был фокидец Пилад для аргосца Ореста,

Тем же была, попугай, горлинка в жизни твоей.

Что твоя верность, увы? Что редкая перьев окраска,

Голос, который умел всяческий звук перенять?

То, что, едва подарен, ты моей госпоже полюбился?

Слава пернатых, и ты все-таки мертвый лежишь…

Перьями крыльев затмить ты хрупкие мог изумруды,

Клюва пунцового цвет желтый шафран оттенял.

Не было птицы нигде, чтобы голосу так подражала.

Как ты, слова говоря, славно картавить умел!

Завистью сгублен ты был – ты ссор затевать не пытался.

Был от природы болтлив, мир безмятежный любил…

Вот перепелки – не то; постоянно друг с другом дерутся, —

И потому, может быть, долог бывает их век.

Сыт ты бывал пустяком. Порой из любви к разговорам,

Хоть изобилен был корм, не успевал поклевать.

Был тебе пищей орех или мак, погружающий в дрему,

Жажду привык утолять ты ключевою водой.

Ястреб прожорливый жив, и кругами высоко парящий

Коршун и галка жива, что накликают дожди;

Да и ворона, чей вид нестерпим щитоносной Минерве, —

Может она, говорят, девять столетий прожить.

А попугай-говорун погиб, человеческой речи

Отображение, дар крайних пределов земли.

Жадные руки судьбы наилучшее часто уносят,

Худшее в мире всегда полностью жизнь проживет.

Видел презренный Терсит погребальный костер Филакийца;

Пеплом стал Гектор-герой – братья остались в живых…

Что вспоминать, как богов за тебя умоляла хозяйка

В страхе? Неистовый Нот в море моленья унес…

День седьмой наступил, за собой не привел он восьмого, —

Прялка пуста, и сучить нечего Парке твоей.

Но не застыли слова в коченеющей птичьей гортани,

Он, уже чувствуя смерть, молвил: «Коринна, прости!..»

Под Елисейским холмом есть падубов темная роща;

Вечно на влажной земле там зелена мурава.

Там добродетельных птиц – хоть верить и трудно! – обитель;

Птицам зловещим туда вход, говорят, запрещен.

Чистые лебеди там на широких пасутся просторах;

Феникс, в мире один, там же, бессмертный, живет;

Там распускает свой хвост и пышная птица Юноны;

Страстный целуется там голубь с голубкой своей.

Принятый в общество их, попугай в тех рощах приютных

Всех добродетельных птиц речью пленяет своей…

А над костями его – небольшой бугорочек, по росту,

С маленьким камнем; на нем вырезан маленький стих:

«Сколь был я дорог моей госпоже – по надгробию видно.

Речью владел я людской, что недоступно для птиц».

Перевод С. Шервинского

Сладкие весенние баккуроты

Роман-предварение

Ему удалось все-таки разобрать, что записанное представляет собою несвязную цепь каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических отрывков. Кое-что Пилат прочел: «Смерти нет… Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты…»

М. А. Булгаков. Мастер и Маргарита

I. «И был вечер»

(Книга Бытия 1:5)

Глава 1

Весной перед закатом

Первый час вечера

Закат не был жарким – он был необычайным.

Два человека сидели на горе под старой маслиной перед лицом заката. Один был необыкновенно красив, другой – поразительно уродлив.

Уродливый был весь освещен солнцем. Другой же сидел ближе к маслине, и тень от ствола наполовину закрывала его лицо. Но и по освещенной половине можно было заключить, что человек этот красив и даже очень красив.

Урод смотрел на солнце, и оно отражалось в его белесых, влажных глазах навыкате, словно в двух маленьких зеркалах. А когда он осторожно поворачивал глаза вправо или влево, в белках прорисовывались то спускающаяся вниз дорога, то одинокая маслина, то городская стена с башнями, то Храм. И взгляд он переводил очень медленно и бережно, как бы боясь разрушить возникающие в его глазах отражения.

Молчали. Затем уродливый шумно вдохнул и взволнованно выдохнул из себя:

– Какая красота!

Красавец и бровью не повел. Левый его глаз хоть и был направлен в сторону солнца, однако был словно задернут шторкой. Человек смотрел в глубину себя, а шторка на глазах служила для того, чтобы никто не мешал ему разглядывать свои мысли.

– Я много видел закатов, – неуверенно и в то же время вдохновенно продолжал уродец. – Ты знаешь, я люблю ими любоваться… Но такого я никогда не видел!

И снова красавец не ответил. И лицо его оставалось неподвижным.

Урод вздохнул и решил взглянуть на товарища, медленно развернув к нему плечи. Шею он не мог повернуть, так как ее просто не было. Голова его держалась прямо на плечах, а подбородок упирался в грудь. И потому он смотрел на людей всегда исподлобья. И так же исподлобья, но нежно и бережно он глянул на красавца и снова отвернул от него плечи и голову, подставив закату покатый лоб и взгляд утопив в солнце.

Поразительная тишина окружала сидящих на горе.

Прошло не менее минуты, прежде чем красавец произнес:

– Закат как закат. Что в нем необычного?

Красавец повернул наконец голову. Вторая половина его лица вышла из тени, и красота явилась теперь вполне – редкостной красоты лицо с поразительно правильными и соразмерными чертами, словно лицо создавалось по лучшим художественным образцам. Ни малейшего недостатка.

Завеса с глаз красавца спала, и на собеседника устремился внимательный и грустный взор.

Урод сперва смутился, потом виновато и благодарно улыбнулся и сказал:

– Обычно, когда солнце садится, света становится все меньше и меньше. Небо грустнеет и выцветает. Сумрак наползает на землю… А тут… Смотри, какое яркое и радостное небо! Город искрится и сверкает, как при восходе! И вокруг нас такая ясность, такая четкость! Видна каждая травинка, каждая веточка на маслине…

Урод взмахнул короткими руками, как бы пытаясь обнять ими и маслину, и Город за оврагом, и солнце над крышей Храма. Он призывал своего собеседника оглянуться вокруг и восхититься этой непривычной красотой. Но серые и чистые, изысканного разреза глаза не последовали призыву: красавец молча посмотрел на говорившего, и шторки вновь опустились на глаза.

– А тишина какая! – вдруг почти прошептал урод. – Я раньше сюда пришел. Толпы паломников шумно спускались по дороге. Город внизу гудел. В Храме ревели животные. И трубы кричали так, словно трубачи стояли у меня за спиной… И вдруг все стихло. Словно уши нам залепили воском.

– Время настало. Люди угомонились, – задумчиво произнес красавец.

– Да где ж угомонились?! – воскликнул урод и тут же перешел на шепот: – Вон, видишь, двое мужчин ставят шалаш. А женщина ходит вокруг них и размахивает руками. Она явно недовольна и кричит. А мы не слышим ни единого звука… Или, вон, осел ходит вокруг жернова. До этого сада не больше двух стадий. Я его знаю. И жернов там обычно издает громкий, противный звук, от которого у меня всегда мурашки бегут по телу…

– Просто ветер дует в другую сторону.

– Но нет ведь никакого ветра! Разве ты чувствуешь ветер?

– Здесь, наверху, нет. А там, внизу, дует ветер и относит звуки.

– Да где ж он там дует? Смотри, как застыли под нами деревья. Ни одна веточка не шелохнется.

– Да, похоже, и внизу ветра нет, – задумчиво согласился красавец и тут только отвел взгляд от щеки собеседника, чтобы посмотреть наконец на деревья, на осла и на паломников, сооружающих хижину.

– Нет ветра! И звуков нет! И странно все это, Иуда! – радостно воскликнул уродец.

Иуда посмотрел на него и улыбнулся. Казалось бы, улыбка должна была украсить его прекрасное лицо, но она скорее нарушила что-то в этой совершенной красоте.

– Один звук я слышу, – сказал Иуда. – Похоже, это Кедрон. Слышишь? Журчит внизу около моста. Там много больших камней.

– Это не Кедрон. Это вообще не звук реки. Это какая-то тихая и светлая мелодия. Только непонятно, откуда она к нам доносится…

– Грустный звук.

– Нет, радостный и чистый.

Иуда перестал улыбаться. И вдруг спросил:

– Ты что-то хотел сказать мне, Филипп?

Уродец вздрогнул и втянул голову в плечи.

Помолчали. Потом Филипп взволнованно произнес:

– Помнишь того молодого начальника, который принимал нас в Вифаваре? До того как подойти к Учителю, он долго беседовал со мной. О вечной жизни меня расспрашивал. Почему он именно ко мне обратился, я так и не понял: ведь иудейские начальники обычно беседуют с Иаковом или с тобой… Ну я, как мог, постарался исследовать с ним вопрос и разъяснить, что Благой Учитель…

– «Благ только Бог», – перебил Иуда.

– Да, так его поправил Иисус, – поспешно согласился Филипп. – Но, видишь ли, я сам называл Учителя Благим, и молодой начальник обратился к Нему так, как я Его называл… – Филипп сокрушенно вздохнул.

– Дело не в том, как он назвал Иисуса, – возразил Иуда. – Дело в том, что молодой начальник был богат. Иисус потребовал от него, чтобы он раздал свое богатство нищим. А начальнику стало жалко… Очень трудно, Филипп, принести в жертву то, что ты ценишь больше всего на свете.

Филипп сперва обиженно посмотрел на Иуду, а затем виновато сказал:

– Он потом подошел ко мне, этот начальник, и признался, что с радостью отказался бы от своего богатства, если б кто-нибудь объяснил ему, зачем нужно все раздавать нищим… Я попытался ему объяснить и не смог. Потому что мысли мои еще были разрозненны, представления еще не сложились в стройную систему…

Филипп с надеждой посмотрел на Иуду. Но красавец отвернулся, подставил лицо заходящему солнцу и закрыл глаза.

– Прости. Я мешаю тебе сосредоточиться, – еще более виновато произнес Филипп.

Солнечные блики вдруг запрыгали на длинных ресницах красавца. Если человек может смеяться одними закрытыми глазами, то именно так смеялся сейчас Иуда.

– Милый философ, – без малейшего намека на иронию произнес ласковый голос, – мы редко с тобой беседуем, но мне всегда нравятся твои рассуждения. Тем более когда они складываются в стройную систему.

Филипп встревоженно покосился на Иуду, глаза его засуетились еще сильнее.

– Говори, – настаивал проникновенный голос. – Я буду молчать и слушать. Мне очень интересно, что тебе сегодня открылось.

Тут какие-то птицы, похожие на голубей, выпорхнули из куста и полетели над оврагом. Вернее, сперва одна птица шумно выпорхнула и, призывно крича, полетела к реке, за ней другая, хлопая крыльями, устремилась в сторону Храма, а третья поднялась над землей совсем бесшумно и скоро исчезла в солнечном раструбе.

– Все дело в Красоте. И именно Красота спасет мир. Потому что это не только Красота, – следя за их полетом, взволнованно и сбивчиво начал Филипп и продолжал: – Обычно, когда я смотрю на закат, он подавляет меня. Я любуюсь им, я глаз от него не могу оторвать, но он словно прижимает меня к земле, мне становится грустно и одиноко. Но сегодня у меня совершенно другие ощущения. Потому что я встретился наконец с другим закатом и с другой красотой. И эта красота не подавляет, а возвышает. Даже я, урод, чувствую себя красивым. Даже когда сижу с таким действительно красивым человеком, как ты, Иуда.

Иуда никак не откликнулся на этот комплимент, и лицо его не выразило никаких эмоций. А Филипп радостно объявил:

– Начну с Красоты!.. Это ведь не случайно, что Он родился в Галилее. В Назарете жил, а потом переселился в Капернаум, который еще красивее Назарета и, на мой взгляд, самый красивый город во всей Палестине. Именно там, среди красоты природы, должен был явиться Он, Красота Воплощенная!.. Помнишь, в Ефраиме мы спорили о том, куда Он пойдет дальше. Мы с Андреем полагали – в Десятиградие и дальше в Кесарию к язычникам. Даже Петр не знал. И только Иоанн догадался: в Иерусалим! На Пасху! А Зилот объявил, что ни за что не пустит Его в Иерусалим и силой задержит, если Он не послушается… Ты понимаешь, о чем я говорю? Он выбрал самый красивый праздник! И самое прекрасное время года – цветущую весну!..

– Смотри дальше, – возбужденно продолжал Филипп, хотя Иуда никуда не смотрел и глаза его были закрыты. – Из Ефраима в Город ведет прямая и скорая дорога. Но Он зачем-то пошел обходным путем и сперва направился в сторону Иерихона. Зачем, спрашивается? Я исследовал этот вопрос и долго не мог на него ответить. Пока мы не подошли к Иерихону. Ты помнишь, Иуда, какая удивительная красота нас встретила, словно вылилась нам навстречу и обняла нас?! Этот пальмовый лес, через который мы проходили. Бальзамовая роща, запах которой мне до сих пор удается сохранить в памяти. Вот я только сказал о ней – и чувствую, как ароматы разлились вокруг нас в воздухе на многие километры… А замечательные розовые сады! И паломники, которые выстроились вдоль дороги, чтобы встретить Его и нас. Как прекрасны были их лица!.. Ведь Он специально выбрал этот путь, чтобы мы двигались среди красоты, и красота эта все возрастала и возрастала на наших глазах, как бы свидетельствуя о том, что Он хочет нам сказать.

А какая поразительная красота ждала нас в Вифании! Когда Симон и Лазарь вышли встречать нас к самому краю пустыни. Завидев их издали, я сперва решил, что это вдохновенные пророки идут нам навстречу. Они надели на себя лучшие свои одежды. И как прекрасны были их лица: мужественное, торжественное лицо Симона и юное радостное лицо Лазаря.

А ведь два года назад мы видели другого Симона. Помнишь? Когда он пришел к нам в Галилею, одежда у него была разорвана, волосы на голове и бровях почти все вылезли, на губах выступали струпья, один зуб выпал изо рта, когда он заговорил диким хриплым голосом. Когда он протянул к нам руки, похожие на птичьи когти, они все были в язвах и сочились гноем. А лицо! Оно так вздулось буграми и настолько потеряло человеческий облик, что Симон стал похож на льва или сатира. И одна из женщин, помнишь, закричала от ужаса и спряталась за спиной у Зилота…

– Я помню. Это была Иоанна. И спряталась она за спиной Андрея, потому что у него самая широкая спина, – вдруг подал голос Иуда и открыл глаза.

Но уже ничто не могло сбить Филиппа, и он радостно продолжал:

– Ужас! Я до сих пор не могу вспомнить его без содрогания. Бедный человек. Сколько страданий он перенес… А теперь так странно слышать, когда некоторые называют его Симоном Прокаженным. Теперь он больше похож на первосвященника… А Лазарь! Ты когда-нибудь видел его таким красивым, каким он предстал перед нами вчера и каким он был сегодня? Когда я вошел в горницу и увидел его рядом с Учителем, я сперва подумал, что это Иоанн. Потому что он стал красивее всех нас. Нет, твоей красоты он, конечно, не достиг, – поспешно добавил Филипп. – Среди нас ты самый красивый. Иногда мне кажется, что красотой лица и тела ты превосходишь…

– Не надо о моей красоте. Мне это неприятно, – ласково, но твердо попросил Иуда.

– Прости, хорошо, не буду, прости, – быстро пробубнил Филипп и радостно продолжал: – Я хочу сказать, что Он не только исцеляет людей, не только воскрешает из мертвых, – Он им возвращает красоту! И эта красота становится все более чистой и яркой! Чем дольше мы остаемся с Ним, тем сильнее преображаемся даже внешне…

То ли ветер подул со стороны оврага, то ли что-то иное произошло в окружающей природе, но до слуха собеседников стали доноситься звуки: журчание воды в Кедроне, голоса паломников, остановившихся на мосту через поток. Но выше по склону горы люди продолжали строить шалаш, осел тяжело вращал жернов, и их по-прежнему не было слышно.

– А утром сегодня, когда Он въезжал в Иерусалим и мы следовали за Ним, – продолжал Филипп. – Вот здесь, где мы сейчас сидим, я остановился, пораженный величием зрелища. Снизу шли празднично одетые люди с прекрасными и светлыми лицами. Они снимали с себя плащи, покрывали их ветвями и устилали нам путь. Они так радостно пели, так славили Его и благодарили Бога. И еще радостнее пели те, которые шли за Ним и спускались с горы. Сотни, нет, тысячи людей! И помнишь, когда два этих людских потока встретились у Гефсиманского сада, который Он так любит и где мы так часто отдыхаем, когда одна прекрасная волна встретилась с другой, когда пение троекратно усилилось, то радость и благодарность захлестнули нас так, что мы слились в единое целое, в море любви и красоты! Я тогда подумал, что пир, который мы все так ждем, уже начался. Потому что Красота уже встретилась со Светом.

– А фарисеи? – вдруг задумчиво спросил Иуда.

– Какие фарисеи?

– Ну, помнишь, перед самыми городскими воротами к Иисусу подошли фарисеи и попросили, чтобы Он заставил народ замолчать. А Иисус ответил им…

– Да не помню я никаких фарисеев! – испуганно и даже раздраженно воскликнул Филипп. – И пожалуйста, не сбивай меня с мысли! Иначе я не смогу изложить тебе то, что мне сегодня открылось. Я ведь для того и описываю все, что ты сам видел, чтобы в этом описании выделить и исследовать вместе с тобой… – Филипп запнулся, тряхнул головой. – Итак, Красота возрастает и охватывает весь мир. Об этом мы уже сказали с тобой. А теперь будем говорить о Свете!

– Я где-то читал или мне рассказывал кто-то из раввинов, – переведя дух, продолжал Филипп, – я слышал, одним словом, что, когда придет Мессия, свет солнца изменится и луна будет светить иначе. Это изменение света я наблюдал и раньше. Помнишь, когда возле моей Вифсаиды мы поднялись на гору и Учитель сотворил чудо – накормил пять тысяч голодных? Я уже тогда обратил внимание, что, как только стали умножаться хлеба и рыбы, какой-то особенный свет вдруг пролился на нас. И цвет одежд у людей стал необычайным! И трава вдруг стала непривычно зеленой – такой удивительно зеленой травы я никогда до этого не видел!..

– Погоди, не прерывай меня, – попросил Филипп, хотя его собеседник не сделал к тому ни малейшей попытки. – Я говорю, я и раньше замечал это усиление света и обострение цветов. Но это было эпизодически. Теперь же, как только мы выступили из Ефраима, свет стал нарастать и изменяться постоянно. Он становится, несомненно, все ярче и ярче. Он светит нам все более радостно. Он так отчетливо освещает все вокруг, что, если внимательно смотреть, выделяется каждый камень, каждая веточка обретает свой собственный силуэт и каждая травинка выглядит самостоятельно. Этот яркий свет, однако, не жаркий. Ты не заметил, что, когда мы вышли из Иерихона и пошли через пустыню, солнце не жгло нас и не мучило, как это всегда бывает на иерихонской дороге? И сегодня утром вот отсюда, где мы сидим, я, затаив дыхание, любовался Городом и долго смотрел на крышу Храма, не понимая, что с ней произошло и почему она меня так привлекает. Пока не понял, что в это время дня на нее невозможно смотреть – она так блестит на солнце, что глаза слезятся и слепнут… Город сегодня сверкал и искрился, но в этом ярком, радостном и отчетливом свете не было ничего ослепительного… Помнишь, однажды Учитель рассказал нам притчу, как девы вышли встречать жениха и взяли с собой светильники?.. Знаешь, Иуда, у меня такое ощущение, что весь мир, вся природа вышли встречать нас со своими брачными светильниками. И солнце – один из этих светильников.

– Красиво говоришь, философ, – похвалил Иуда и, подняв голову, добавил: – А прямо над нашими головами скоро зажгут луну. И три вечерние звезды сегодня и вправду какие-то слишком яркие.

– Ты тоже видишь, – благодарно прошептал Филипп. – Но, милый Иуда, я теперь знаю, что за этим видимым нами солнцем скрывается иной источник света, который еще ярче освещает нашу жизнь, который светит нам даже во тьме, указуя путь и благословляя наши мысли. Ты никогда не замечал, что словно некое невидимое солнце освещает какие-то дни в нашей жизни, а другие тонут во мраке. Эти освещенные дни, эти моменты и мгновения так ярко и отчетливо подсвечены, что видишь каждую деталь, каждую черточку, каждое чувство свое заново переживаешь и слышишь каждый звук, и даже запахи всплывают в памяти, и вкус вина или воды и хлеба ощущаешь на языке?.. А целые месяцы и даже годы жизни проваливаются куда-то в бездну, потому что они этим радостным и ласковым светом не освещены и памяти не заслуживают… Я, например, до сих пор помню вкус того вина, которым Учитель угостил нас на свадьбе в Кане. Потому что Он не только превратил воду в вино, но наполнил это вино тем светом, который сильнее и радостнее и солнца, и луны и ярче всех светильников на свете… Помнишь, в тот день, когда Он воскресил Лазаря, небо было затянуто тучами. Но когда отодвинули камень и Лазарь вышел из могилы – еще в саване, спеленатый по рукам и ногам, – вдруг яркий и радостный свет вспыхнул и разлился вокруг. Но я специально тогда посмотрел на небо: по-прежнему его закрывали тяжелые и плотные облака. А свет сиял!.. Ты ведь тоже видел, Иуда?

– Нет, не видел, – задумчиво ответил Иуда, внимательно разглядывая Филиппа. – Я тогда о другом думал.

– Не видел? – повторил Филипп, и глаза его снова забеспокоились, взгляд стал метаться от лица Иуды на солнце, от солнца к крыше Храма и вниз к темнеющей долине. – Я видел, а ты нет?.. Как же так?.. Свет этот нельзя было не заметить… Он был таким теплым, таким ласковым… Сегодня, когда мы вступали в Город, нам светил тот же самый свет. Только намного ярче и прекраснее! И мне показалось, что я тоже… Как бы это лучше сказать?… Мне показалось, что я тоже как бы воскресаю от смерти и саван падает с меня, с лица снимают бинты, руки и ноги освобождают, а за спиной вырастают крылья, чтобы лететь, лететь…

Тут беспокойные глаза Филиппа в очередной раз наскочили на лицо Иуды, замерли на нем, и Филипп вдруг спросил:

– А ты не заметил, что в последнее время Он исцеляет главным образом слепых? Сегодня в Храме исцелил нескольких. Позавчера в Иерихоне вернул зрение Вартимею и его товарищу.

– Сегодня в Храме были не только слепцы. Были и другие больные, – уточнил Иуда, отворачиваясь от Филиппа. Но тот реплики его не расслышал:

– Когда мы вышли из Иерихона и стали подниматься по дороге, я подошел к Вартимею и познакомился с ним. Он мне очень любопытную вещь рассказал. Еще до того, как Учитель вернул ему зрение, он уже видел свет! И первый раз вспыхнуло что-то вдруг перед его невидящими глазами, когда он услышал, что Учитель приходил на праздник Кущей и исцелил в Городе слепорожденного. С тех пор он каждый день выходил на дорогу и ждал в полной уверенности, что Учитель пройдет мимо и обязательно исцелит его. «Ведь вспыхнул же однажды свет в моей темноте», – говорил он. А в самый день исцеления, когда он со своим товарищем – до сих пор не знаю, как его зовут, – ранним утром по обыкновению уселся перед воротами, то во мраке его слепоты вдруг засветился какой-то далекий огонек. Огонек этот постепенно приближался, и от него во все стороны разливалось ласковое сияние. С каждой минутой сияние все усиливалось, и наконец из глубины возник человеческий силуэт, который медленно приближался к нему. И он уже знал, что это Тот, который исцелил иерусалимского слепого и теперь идет его спасать. Люди, зрячие люди, которые стояли вокруг него, еще не видели Учителя, а он уже чувствовал и верил… И это видение исчезло именно тогда, когда толпа зашумела: «Идет, идет!!!» И Вартимей что есть мочи закричал: «Помилуй нас, сын Давидов!..» И даже сбросил с себя одежду, чтобы быстрее бежать к Нему!

– Насколько я помню, – заметил Иуда, – Иисус исцелил этих слепцов, когда мы уже выходили из Иерихона.

– Может быть. Я не помню. Может быть, они шли за нами через весь Город. Но главное для меня сейчас то, что он увидел, еще не видя Его! Свет этот, о котором я говорю, привлек его к Учителю. А Учитель потом прикоснулся к его глазам, чтобы он прозрел и мог видеть окружающую красоту… Красота соединилась со Светом! А ты видел, как вчера вечером светилось лицо Марии? – вдруг спросил Иуду Филипп.

– Какой Марии?

– Марии Клеоповой, Марфиной сестры, которая вчера вечером помазала Ему голову… От нее исходило какое-то особое сияние. Очень похожее на то, что я видел тогда, когда мы ходили на север. Помнишь, на горе Ермон, когда Учитель оставил нас на поляне, а сам, взяв с собой Петра и двух Зеведитов, ушел наверх помолиться? И долго они отсутствовали. И что там было, я до сих пор не могу ни у кого узнать. Но вернулись они оттуда просветленными. Какой-то удивительный свет лился у них из глаз и словно освещал все вокруг. У Петра и Иакова это довольно скоро прошло. Но Иоанн… Представь себе, Иуда, во время холодных вечеров я несколько раз замечал, что, когда я стою или сижу рядом с Иоанном, мне тепло и как будто ветер не дует. А когда он заговаривает со мной, у меня иногда появляется ощущение, что кто-то поднес светильник к моему лицу и свет от него проникает мне в глаза, проливается вниз и вширь и словно освещает мне душу… Так всегда бывает, когда наш Благой Учитель на меня смотрит…

– И лицо Марии Клеоповой так же светилось? – вдруг перебил его Иуда. Он отвернулся от заката и теперь в упор и тяжело смотрел на Филиппа.

– Почти так же. И в ее глазах были в этот момент и свет, и красота, и удивительная нежность, и… почему-то страдание, как мне показалось. – Филипп исподлобья глянул на Иуду и вдруг улыбнулся широкой уродливой улыбкой лягушки: – Вот ты на меня сейчас смотришь. И свет у тебя есть в глазах, и красота конечно же. Но нежности я не чувствую.

Едва он это сказал, снизу донесся неприятный, шершавый звук как раз с того места, где осел в саду вращал каменный жернов. Иуда досадливо поморщился. Но его собеседник звука не заметил и продолжал:

– Итак, красота освещает, а свет приносит то, что Платон называл благом. Потому что именно он, Учитель Иисус, заключил и объединил в себе и Красоту, и Свет, и Благо. В одном теле, в одной душе и в одном духе… Неясно? Изволь, приведу пример. Возьмем того же Вартимея, которого Он исцелил в Иерихоне. Обычно во время исцелений я смотрел на людей, которых Он исцелял, чтобы видеть их радость, их преображение… Но тут я специально смотрел на Учителя, и только на Него. Вартимей уже долго кричал: «Помилуй нас, сын Давидов!» Люди пытались заставить его замолчать. А я ни на кого не обращал внимания, только на Иисуса смотрел, потому что знал, что скоро Он прервет свою беседу с теми, кто шел рядом с Ним, остановится – и произойдет чудо. Поэтому я ничего не пропустил и все видел с самого начала и в точной последовательности. Он действительно вдруг остановился, и Его лицо чудесным образом изменилось. Что в нем произошло, я затрудняюсь описать, но, одним словом, передо мной стоял человек, красивее которого нет и никогда не было. Потом Он попросил, чтобы к Нему подвели слепцов. И пока они сбивчиво объясняли Ему, что они от Него хотят, я видел, как в Его глазах появился и нарастал этот удивительный свет, которым, как рассказывают, светились глаза великих пророков Моисея, Илии, Елисея и от которого все освещается вокруг… А потом Он поднял руки и прикоснулся ими сперва к глазам Вартимея, а потом к глазам его несчастного товарища, который, словно немой, стоял рядом, ничего не говоря и ни о чем не прося. И в этих руках, дорогой мой Иуда, в них все тогда заключилось: нежность матери, ласкающей своего ребенка, какая-то первозданная красота, из которой родился наш мир. Они светились, Его руки! И чудо произошло уже тогда, когда Он их поднял. Потому что от прикосновения таких рук любые, самые слепые глаза должны открыться и прозреть. И чудом бы было, если бы не прозрели!.. Тут именно соединились и Красота, и Свет, который Он подарил Вартимею, и Любовь, которую Он к нему испытывал… Не только я – Иаков также обратил внимание на Его чудесные руки. А Петр и Андрей потом утверждали, что Учитель вовсе не прикасался к глазам слепцов, а исцелил их одним лишь словом… Странно, они как будто не видели ни рук, ни глаз, ни лица Его…

Филипп обратился к Иуде и увидел, что во всем теле его собеседника появилось настороженное напряжение. От заката Иуда отвернулся и теперь всматривался в синие тени, лежавшие позади старой маслины. Из этих теней выступила светлая фигура, которая медленно приближалась к сидевшим. И когда она, представ перед закатом, вполне осветилась, стало видно, что пришел юноша, почти мальчик, и мальчик этот красив, но красота его уступает красоте Иуды: черты лица какие-то мелкие, рот меньше, чем нужно, а губы по-женски припухлые.

– Я не помешал вам? – тихо и осторожно спросил пришедший.

– Как ты можешь помешать?! – воскликнул Иуда, но слишком поспешно и чересчур громко. И еще неестественнее прибавил: – Мы тут беседуем с Филиппом. Обсуждаем события прошедшего дня. Садись между нами. Только хорошенько подоткни под себя плащ, потому что земля постепенно холодеет.

Иуда быстро отодвинулся в сторону, освобождая место между собой и Филиппом. Но пришедший, поблагодарив, скромно сел с краю, слева от Филиппа и дальше других от маслины.

Лицо его еще лучше осветилось, и теперь стало заметно, что он давно уже не мальчик, а молодят его глаза – ясные, нежные, такие чистые, какие бывают только у маленьких детей. Глаза эти настолько выделялись на его лице, что все остальные черты как бы отступали в тень, мельчали перед ними и тушевались. Глаза так светились, что трудно было определить их цвет: серые? зеленые? голубые? Они были доверчиво открыты и радостно распахнуты перед людьми; и шторок на них нет, как в умных глазах Иуды, – смотри в них сколько захочешь и грейся в лучах их, если удастся заглянуть и пробиться сквозь ласковый свет.

Филипп повернулся к юноше и посмотрел на него с восторженным умилением.

Иуда задумчиво погладил левой рукой то место, на которое не сел юноша. При этом тело Иуды еще больше напряглось, а лежавшая на колене правая рука слегка дрогнула.

– Нет, вижу, что помешал вам, – после некоторого молчания произнес юноша, однако не виновато, а как бы удивленно и даже укоризненно.

– Да бог с тобой, Иоанн! – воскликнул Филипп. Глаза его снова стали кататься из стороны в сторону, как будто он взглядом пытался поймать потерянную мысль или фразу, на которой остановился. – Я тут пытался кое-что разъяснить Иуде. Я пытался обосновать, что красота только тогда станет Истинной Красотой, когда объединится со Светом и исполнится Благом… то есть Любовью… Я понял, что Царство, о котором все говорят и которого ожидают, это Царство Света, и Света прежде всего… Я в этом окончательно убедился, когда Он, Учитель и Христос, говорил в Храме с пришедшими к Нему греками. Помнишь, когда Он поднял голову к небу и просил у Бога прославить Его имя? Я собственными глазами видел, как в вышине – не на западе, не за Верхним городом, где в тот момент было солнце, – а прямо над Его головой вспыхнул свет, который тут же пролился на нас и осветил…

– Ты свет видел? – быстро спросил Иоанн.

– Да, свет. Очень яркий! Свет, который явился в ответ на Его просьбу… А ты разве не видел? – Филипп удивленно обернулся к Иоанну, но Иоанн молчал, а в лучистом его взгляде ничего прочесть Филиппу не удалось. – Да, я видел свет, – обиженно повторил Филипп. – И все должны были видеть, потому что не видеть его было невозможно! А после этого я слышал Его слова. Он сказал, что надо жить и ходить в свете, потому что тот, кто света не видит и в нем не ходит, будет вечно окружен тьмой. И дороги в Царство никогда не отыщет. А тот, кто верит в Свет, станет Сыном Света… И говорил Он это не только грекам, но и нам – всем, кто стоял тогда вокруг Него. И это были Его последние слова. С этими словами он вышел со Двора язычников. И мы пошли сюда, в Вифанию… Я это очень хорошо помню! – решительно объявил Филипп, но, повернувшись к Иоанну и встретившись с ним взглядом, добавил почти шепотом: – Мне даже показалось, что, когда Он говорил эти слова о свете, Он смотрел на меня. Так же ласково и понимающе, как ты сейчас на меня смотришь.

Иоанн молчал. А нарушил тишину Иуда. Тяжело глядя на Филиппа, он заговорил красивым своим голосом:

– Ты конец Его речи привел. Но начал Он не со света. Он говорил о зерне, о пшеничном зерне, о том, что если не бросить его в землю, если его не посеять, то никакого урожая не будет. Чтобы принести урожай, зерно должно умереть… А потом Он сказал, что надо ненавидеть свою душу и только так можно ее спасти. А тот, кто любит свою душу, погубит ее и не войдет в Царство небесное…

– О, это я тебе сейчас объясню! – радостно перебил его Филипп. – Я эти слова тоже слышал и хорошо их запомнил. Но ты немного неточно процитировал Учителя. Он сказал: «Любящий душу свою в мире сем». В мире сем — вот ключ к разгадке. Потому что у обычных людей, которые живут в нашем мире, души темные. Они лишены света, о котором Он говорил, и потому им трудно, а может быть, и невозможно будет обрести жизнь вечную. Эти темные, неосвещенные свои души люди должны возненавидеть. И тогда свет в них войдет, исполнив красотой и любовью.

– Да, Филипп, в мире сем, – согласился Иуда. Он смотрел на Филиппа, но часто бросал короткие и настороженные взгляды в сторону Иоанна. И взгляды эти были намного выразительнее тех пристальных и холодных, которыми он оделял Филиппа. – Надо быть рядом с Иисусом, надо верить в Него, и тогда Он пошлет нам красоту, и свет, и любовь. Иисус нам все даст. А что мы Ему дадим? Как с Ним расплатимся за те бесценные и вечные сокровища, которые Он нам беспрестанно дарит?.. Погоди, Филипп, я знаю, что ты собираешься мне возразить. Дар – это всегда безвозмездно. Вера – великая вещь. Так все говорят. Но я с ними не могу согласиться. Потому что в этом мире за все надо платить. И чем сильнее любишь, тем дороже надо расплачиваться. Бескорыстный дар требует еще большего бескорыстия с твоей стороны. Мне кажется, нужно прежде всего понять, какого ответного благодарного дара Он от нас ожидает и что нам Ему преподнести, чем пожертвовать, чтобы в этом подарке в высшей мере, с наибольшей щедростью и бескорыстием отразились наша любовь, наша вера и наша благодарность? Он любит тебя и дарит тебе вечную жизнь. А чем ты за эту вечность можешь с Ним рассчитаться? Что тебе дороже всего на свете? Ты знаешь, Филипп? Ты должен знать. Потому что, если ты человек благодарный, и действительно любящий, и истинно верующий в Иисуса, то именно это, самое любимое свое, самое сокровенное, самое бесценное для тебя, о чем сейчас ты, может быть, даже и не догадываешься, – именно это ты должен поднести и протянуть Иисусу, ни о чем другом больше не думая, жертвы своей не жалея и никого не боясь! Любящий человек дарит то, что больше всего ждет от него его любимый. И прежде всего дарит самого себя! И в этом – его высший расчет, его красота, и свет, и, наверно, бессмертие!

Пока Иуда говорил, Иоанн глядел ему в глаза так, как умеют только хорошие врачи и маленькие дети. Но стоило Иуде замолчать, как Иоанн его ласково и неожиданно спросил:

– А Марию ты зачем упрекнул, Иуда?

Иуда сразу опустил глаза и ничего не ответил.

– Какую Марию? Когда? – не понял Филипп и сперва развернулся всем телом к Иоанну, а затем – к Иуде.

Тут снизу донеслось сначала женское пение, а следом за ним раздраженный мужской голос.

Трое сидевших под маслиной посмотрели вниз по склону горы и увидели, что паломники уже закончили строительство шалаша, что женщина теперь поет, а мужчина упрекает ее в праздности и требует от нее ужина. Лишь некоторые слова достигали вершины горы, но их было вполне достаточно, чтобы понять, что происходит.

– Я не упрекал ее, – сказал Иуда, не отрывая взгляда от долины. – Я просто сказал, что масло это можно было продать за большие деньги, а деньги раздать нищим.

– Вы о Марии Клеоповой говорите? Которая вчера помазала Учителя? – стал догадываться Филипп, но на него не обращали внимания.

– А ты что, не помнишь, как было дело? – лукаво улыбнувшись, спросил Иуда, по-прежнему не глядя на Иоанна. – Ты же присутствовал и сам видел… Когда Мария появилась с сосудом, то первой на нее рассердилась Магдалина. Она сразу догадалась, зачем Мария выходила и зачем вернулась с сосудом. Черная Мария даже руку протянула, чтобы посмотреть, какой сосуд принесла Мария Белая и какая на нем этикетка. Но та отшатнулась в сторону, направилась к Иисусу и, встав перед ним на колени, стала лить ему на голову масло и гладить волосы, втирая в них нард… И тут Симон Прокаженный, который возлежал рядом с Иисусом, довольно громко спросил: «Зачем, сестра? Я ведь уже помазал Его, когда Он входил в дом». Но Мария не ответила, обошла ложе и подобравшись к ногам Иисуса, стала и на ноги лить масло. А потом сбросила платок, выдернула заколку одним коротким движением и…

Иуда чуть приподнял красивые брови, осторожно покачал головой и с легкой усмешкой продолжал, глядя в овраг:

– Ты не видел лица Магдалины? Занятное было зрелище. Когда она увидела, что Мария своими волосами вытирает ноги Иисусу, лицо ее побелело… Оно и так-то у нее белое при черных ее волосах. А теперь еще белее стало. И на этом белом фоне сверкали, прыгали, кричали, шипели и буравили бедную Марию адские ее глаза! Истинно говорю вам, что все семь бесов, которые некогда сидели в ней, теперь словно опять вселились в нее. Точно – бес гнева. Точно – бес ревности, которая похожа на гнев. Бес зависти, которая похожа на ревность… Сколько я насчитал бесов? Всего трех? Но там и другие были. И я не стану их перечислять, потому что все это – женские бесы, и нам, мужчинам, их не различить.

– Не любишь ты Магдалину, – тихо и медленно произнес Иоанн, но в голосе его не было ни малейшего осуждения, а только ласковая грусть.

– Я всех стараюсь любить, как велит нам Иисус, – просто и уже без смущения ответил Иуда, отвернулся от оврага и теперь смотрел в глаза Иоанну. – Ты говоришь: я упрекнул!.. Ее почти все успели до меня попрекнуть. И пожалуй, больше других упрекали те, кто молчал и не произнес ни слова. Только один Филипп смотрел на нее с восторгом и обожанием… Ладно, Филипп, не вздрагивай и глаза на меня не таращи… Когда она вдруг разбила сосуд и днище его отлетело к ногам Петра, он тут же поднял его и сказал: «Зачем разбивать, когда в нем еще осталось масло?» Симон Прокаженный сказал: «Иисус не гость здесь – он здесь хозяин. И сосуды бить не положено». Тут Иаков потребовал, чтобы ему сказали, откуда Мария взяла этот флакон. Ему передали ярлык. Но сперва его схватил Фома и тут же прочел, что во флаконе нардовое масло высшей пробы и стоит оно не менее трехсот динариев. Иаков ужаснулся и стал объяснять Матфею, что на эти деньги можно было бы накормить целую прорву нищих и еще множество хороших дел сделать. А потом обиженно посмотрел на меня и сердито прошептал: «А ты куда смотришь, Иуда? Это ведь из твоего ящика флакон. Что ты молчишь? Скажи нам что-нибудь…» Ну я и сказал Марии, что это – большая трата, потому что на эти деньги… И сказал я это почти шутя, потому что все уже высказались. Потому что Иаков велел мне сказать. И потому что флакон с нардовым маслом действительно был из нашего общинного ящика…

Иоанн молчал, ласково и грустно продолжая вглядываться в глаза Иуде. Филипп же решил вставить словечко:

– А я не заметил! Я и замечания твоего не слышал, Иуда! Я действительно тогда любовался Марией. Я глаз от нее не мог оторвать! Я никогда не видел ее такой красивой! Она вся светилась изнутри! Она была словно в божественном исступлении…

– Нет! Погоди! – с раздражением перебил его Иуда. – Когда мы только вошли в горницу и стали размещаться на ложах, Мария сидела какая-то потухшая и пустая. Она даже забыла поприветствовать Иисуса. Смотрела на него то ли с болью, то ли со страхом. И только когда Марфа несколько раз толкнула ее в бок, она отошла от стены, подошла к Иисусу и слегка ему поклонилась… А после подошла ко мне и спросила: «Иуда, где твой ящик?» Я сказал, что оставил его в прихожей…

– Вот тут и странность! – вдруг воскликнул Иуда и, как Иоанн заглядывал ему в глаза, так и он, Иуда, принялся теперь заглядывать в глаза Иоанна. Два взгляда встретились, один – ласковый и ясный, другой – тревожный и раненый.

– Мария – женщина не бедная, – отрывисто продолжал Иуда. – У нее есть собственные благовония. Она ими редко пользуется, но они у нее есть. И еще больше благовоний у ее сестры, Марфы. Но она почему-то направилась к моему ящику… Там тоже много флаконов – женщины жертвуют. Для них это самое дорогое. И некоторые флаконы действительно дорого стоят….У меня, например, до сих пор хранится то масло, которым Сусанна собиралась помазать своего Наума, но Иисус его воскресил, и Сусанна пожертвовала сосуд в общину… Я тогда еще не носил ящика. С ним ходил Иаков… Когда монеты кончаются, Иаков дает мне команду, и я эти сосуды продаю. Но в отношении Сусанниного сосуда Иаков распорядился, чтобы я его не трогал – пусть он сохраняется в память о Наумовом воскрешении.

– И этот Сусаннин сосуд позавчера взяла Мария? – загадочно спросил Иоанн.

– Нет, представь себе! – воскликнул Иуда, но шепотом. – Она взяла другой. Тот, который пожертвовала одна женщина из Вифавары. Помнишь, матери приходили с младенцами, чтобы Иисус возложил на них руки и благословил? Их было много, и Иисус долго с ними возился, потому что некоторых детей он брал на руки, а с несколькими даже играл… Так вот, среди пришедших была женщина. Она стояла чуть в стороне и к Иисусу не приближалась, потому что ребенка у нее не было. Она никого с собой не принесла. Я тогда обратил на нее внимание. Мне вдруг показалось, что у этой женщины только что умер ребенок и она никак не может поверить, что это произошло, и вместе со всеми пришла за благословением, стоит и не понимает, куда же делось ее дитя… Повторяю: мне это только показалось. Я ни на чем не настаиваю!.. А когда Иисус всех детей благословил и матери с младенцами пошли со двора, эта женщина тоже пошла следом за ними. Но в воротах вдруг остановилась, оглянулась… Нас много стояло подле Иисуса. Тебя, помнится, не было. Были два Симона, был твой брат, кто-то еще из первых – кажется, Матфей – и человек десять из просто учеников, в их числе и Наум Воскрешенный… И стало быть, остановившись в воротах, женщина эта стала разглядывать наши лица. На Петра посмотрела. Потом на Иакова. А потом словно в забытьи двинулась к Науму. Но, не дойдя до него нескольких шагов, вдруг повернулась, увидела меня и с радостной улыбкой ко мне подбежала. Она ничего мне не сказала. Вручила флакон и поспешила догнать матерей с младенцами… Потом ко мне подошел Иаков и взял у меня алебастр. Он долго вертел его в руках, подносил к носу горлышко, внимательно изучал ярлык, а потом объяснил мне, что это очень дорогое нардовое миро, что, судя по запаху и по этикетке, оно не местного производства и даже не из Тарса, а скорее всего – из Парфии или даже из Индии. «Это очень дорогое пожертвование», – повторил твой брат…

– И ты не рассказывал об этом масле Марии? – спросил Иоанн, больше не всматриваясь в глаза Иуде, а глядя на ветви старой маслины и сквозь них на темнеющий восток, в сторону Вифании, Иерихона и лежащей за Иорданом Вифавары.

– С какой стати? Нет, конечно же не рассказывал! – вдруг напрягся Иуда и с раздражением продолжал: – Говорят тебе: мы только что вошли. Нас сразу пригласили на ложе. Мария ко мне не подходила. То есть она подошла только для того, чтобы спросить, где я оставил ящик. А после сразу вышла в прихожую. И уже через минуту явилась вся сияющая… А в ящике было несколько флаконов. И Сусаннин флакон намного привлекательней. Он ведь из горного хрусталя…

– Она подготовила Господа… Она сберегла этот сосуд на день Его погребения, – сказал Иоанн, и взгляд его был так далек, что невозможно было определить, куда он направлен.

Иуда уже рассердился:

– Еще раз повторяю: это не ее был сосуд! Она стащила его из моего… из нашего ящика!

– Это не мои слова. – Взгляд Иоанна вернулся и ласково окутал лицо Иуды. – Когда своим замечанием ты смутил Марию, Иисус Христос произнес эти слова. А я их только тебе напомнил.

– Я этих слов не слышал!

– Он тихо сказал. И мне показалось, что совсем не грустно, а радостно.

– Подготовила? К чему? К смерти?! – зло и испуганно спросил Иуда.

Но тут подал голос Филипп, о котором уже давно забыли:

– Какая смерть?! Вы не расслышали. Учитель говорил о скором своем преображении!

Солнечный шар спустился к самому Храму и, едва коснувшись его крыши, пустил через овраг огненную волну. Ослепленные золотым блеском, Филипп заслонился рукой, Иуда прищурился, Иоанн закрыл глаза.

Быстро соскальзывая по золотому куполу, солнце уходило с Масличной горы.

Но оно еще вовсю светило на западной стороне Города, над дворцом Ирода и у Яффских ворот.

Глава 2

У Яффских ворот

Второй час вечера

С Масличной горы солнце уже ушло, скрывшись за Храмом. Но с западной стороны Города его ничто не заслоняло. За долиной, вдали, над морем, висели светлые радужные облака, и в эти облака готовился опуститься багровый шар.

Прощаясь с Городом, солнечные лучи с особым уважением окутывали и обнимали Храмовую гору. Но достаточно ярко были пока освещены и западные городские ворота: Рыбные возле крепости Антония; так называемые Древние, через которые вел путь в местечко Гогальта, где располагался хорошо известный Холм черепов; хуже были освещены Ефраимовы ворота, потому что в этом месте стена делала изгиб и поворачивала на север, лицом к Самарии. Но далее стена под прямым углом опять разворачивалась к западу, и потому находившиеся на этом развороте, прямо под дворцом Ирода, ворота были освещены ярче остальных. Одни называли эти ворота Яффскими, другие – Хевронскими, но почти все старики называли их Воротами долины.

Несмотря на то что начался уже второй час вечера и настало время для отдыха и вечерней трапезы, по обеим дорогам – Яффской, уходящей на северо-запад, и той, которая с развилки поворачивала круто на юг и шла в сторону Вифлеема, Хеврона и Газы, – двигались группы паломников. По Вифлеемской дороге к Городу приближался целый караван – не менее ста человек с дюжиной ослов и несколькими верблюдами. Дойдя до Змеиного пруда, караван этот, правда, остановился, и женщины стали спускаться с ослов, а мужчины, уложив верблюдов, принялись снимать с них полосатые шатры. Но остальные богомольцы продолжали путь к Яффским воротам и, дойдя до развилки дорог, уже там начинали петь, и дальше пели все громче и громче, с молитвой и с радостью проходя в ворота и вступая в Город.

На западной стороне было мало растительности и почти не встречалось источников воды. Намного удобнее было разбивать шатры и устраивать шалаши в северных и восточных предместьях, на Масличной горе – особенно приятно.

Шумно и звонко было под сводами ворот, когда через них проходили паломники. Но паломники двигались стайками, между ними была дистанция и был временной разрыв. И в этих перерывах людского движения и праздничной музыки в Воротах долины наступала гулкая тишина и какой-то прозрачный покой, освещенный призрачными лучами заходящего солнца.

Три человека стояли в воротах. Судя по виду, господин и двое слуг. Слуги были одеты просто и буднично. Господин же обращал на себя внимание своим одеянием. Плечи его покрывала дорогая пурпуровая мантия, но не темно-красная, а фиолетовая с красноватым отливом. Мантия была широкой и такой длинной, что накрывала обувь и касалась земли. Сшита она была из одного куска и из такой мягкой ткани, что до нее хотелось дотронуться, дабы кончиками пальцев ощутить эту ласкающую мягкость и оценить изысканную роскошь. Золотистый пояс так хитро подпоясывал эту мантию, что в нескольких местах из-под нее выглядывал хитон. Он был настолько ослепительно-белым, изнеженно тонким, не льняным, а из чистейшей пробы виссона, моднейшего египетского хлопка, что просто грех было не выставить его напоказ. Голову господина окутывал агал – сетка, которая придерживала волосы на темени, а далее они ниспадали на шею и плечи. И видно было, что человек этот гордится своими волосами и потому редко носит тюрбан, чалму или кеффих.

На вид господину было не более двадцати пяти лет. И, судя по тому, что ни на лбу, ни на руке он не носил тефиллинов, а на мантии не виднелось бахромы, и кистей не было ни на плече, ни на подоле, человек этот не страдал подчеркнутой религиозностью и, скажем, к фарисеям его никак нельзя было отнести. Саддукей – почти наверняка. Несомненно – из богатых. Из тех, кого называют молодыми и ранними.

Сей господинчик, судя по всему, в чем-то усердно распекал своих служителей: пожилого и молодого. Но в гулких воротах слышны были лишь отдельные слова: про коршунов и орла, про галок и какого-то повара.

Затем нарядному начальнику, похоже, надоело допрашивать своих подчиненных. Он с раздражением выставил вперед руку и принялся рассматривать золотой перстень на правой руке. Солидный был перстень, червонного золота и, видимо, старый. Он сверкал в закатных лучах синими и белыми огнями, как сверкают только брильянты.

В ворота в это время вошла очередная стайка паломников: человек десять мужчин, четыре женщины и два осла. Люди не пели, но, увидев нарядного господина, вдруг остановились и принялись ему кланяться, а одна женщина зачем-то спрыгнула с осла, и неудачно: нога у нее подвернулась, и женщина упала на мостовую.

Начальнику это не понравилось. Он угрюмо кивнул в ответ на приветствия, повернулся лицом к заходящему солнцу и вышел из ворот, а его собеседники последовали за ним. Длинная мантия мешала молодому человеку идти, поэтому он ее приподнял, как женщина подбирает подол. Стали видны сандалии – модные, греческие, со множеством ремешков и тонкой подошвой.

Они отошли от ворот чуть влево, шагов на десять, не более, в сторону Змеиного пруда. Начальник встал лицом к воротам, слуги – спиной. Но солнечные лучи щекотали левый глаз начальника. А посему он развернулся спиной к солнцу, а его спутникам пришлось прижаться спиной к стене и смотреть в заходящее солнце, чтобы быть лицом к господину.

Еще одна волна паломников нахлынула на Яффские ворота, подошвами простучала, копытами процокола и голосами прозвенела сквозь гулкий их коридор. А когда звуки прокатились сквозь стену и затихли вдали, из жерла ворот выступила еще одна фигура, одинокая и молчаливая.

Это был человек лет шестидесяти. На голове у него был сделанный из белого платка тюрбан. Мантия тоже была белой, похожей на ефуд левитов. Но это был не ефуд, а талиф, обшитый каймой и голубой лентой. Материал дорогой, но не броский. И сделан был плащ из цельного куска, а не сшит из двух. Хитон из-под него не выглядывал даже при ходьбе. Тефеллинов этот человек не носил. Но кисти были накручены по всем правилам: четыре нити проходили через четыре угла верхней одежды и сходились в восемь; одна кисть была длиннее остальных, и можно было поспорить, что она семь раз обмотана вокруг остальных нитей, а потом – еще восемь раз, а затем – одиннадцать и после – тринадцать – по требованиям Закона и как символ пяти священных книг.

И если молодой господин, стоявший у стены, хотел и старался показать, что он начальник над людьми, то этот, вновь появившийся, не хотел и тем более не старался, а, напротив, своим одеянием и рассеянным видом как бы подчеркивал, что он – человек частный и вышел погулять перед едой и полюбоваться закатом.

С мудрой улыбкой на лице он смотрел на запад, в сторону облаков и садящегося в них солнца, то закрывая глаза, то вновь открывая их. Затем взгляд его мечтательно переместился на юг, в сторону каравана богомольцев, которые остановились было возле Змеиного пруда, но теперь стали собирать полосатые шатры и вновь грузить их на верблюдов. Понимающе усмехнувшись, пожилой лишь скользнул глазами по стене и вновь обратил их в сторону дороги и заката.

И этого мимолетного скольжения оказалось достаточно, чтобы молодой господин мгновенно преобразился: он перестал беседовать со слугами, вдруг сделался как бы ниже ростом. Даже мантия его стала не такой уж длинной и широкой – то ли он ее подобрал и прижал к телу, то ли она сама подобралась и прижалась.

Оставив своих спутников, молодой господин направился к Яффским воротам, внешне вроде бы неторопливо, но с какой-то внутренней поспешностью и суетой в движениях. И, сделав несколько шагов, крикнул:

– Уважаемый Натан, приветствую тебя!

А еще через несколько шагов решил свое приветствие повторить и видоизменить:

– Приветствую достопочтенного Натана и желаю радости и благоденствия!

Достопочтенный Натан удивленно обернулся и рукой заслонил глаза от солнца, от которого он до этого не заслонялся и от которого не нужно было заслоняться, так как оно уже не слепило. Он не ответил на приветствие, пока молодой начальник шел к нему. А когда тот приблизился, вместо приветствия ласково спросил:

– Аристарх? Ты что тут делаешь?

Молодой человек сперва низко поклонился пожилому, а потом ответил:

– Да вот прогуливаюсь… Закат сегодня очень красивый. – Произнеся эту фразу, Аристарх сразу же стал смотреть на закат.

– Да, вечер прекрасный. Солнце такое ласковое. Воздух удивительно прозрачный.

Говоря это, Натан сперва насмешливо покосился на слуг, оставшихся стоять возле стены, потом перевел взгляд на молодого Аристарха.

– Вчера прошел дождь, – услужливо подсказал тот.

– Дождь? – удивленно произнес Натан, но в его глазах не было ни малейшего удивления. – Что-то я не припомню. И сегодня дождя не было.

Аристарх смутился и стал теребить перстень на руке.

– А что ты так нарядился? – еще ласковее спросил Натан.

Аристарх еще больше смутился:

– А разве достопочтенному Натану неизвестно?

– Мне многое известно, молодой человек, – отечески улыбнулся ему пожилой начальник. – Мне известно, например, что, когда человек выходит просто погулять, он так не наряжается. Зачем привлекать внимание? На стражников своих посмотри. Они правильно одеты и похожи на обычных слуг.

Натан многозначительно замолчал.

– Во-первых, праздник, преподобный Натан, – начал оправдываться Аристарх. – Во-вторых, меня сегодня вызвали во дворец первосвященника. Вызвал меня достопочтенный Амос. Но когда я пришел во дворец, меня повели к самому… – При этом слове то ли дыхание у Аристарха перехватило, то ли ему очень захотелось, чтобы при этом слове у него перехватило дыхание. – Он сам дал мне инструкции. Он велел, чтобы я…

Аристарх замолчал. А Натан положил ему руку на плечо и доверительно спросил:

– Ну, и как идет движение? Если я не ошибаюсь, у вас это так называется.

Похоже, молодой человек на короткое время испытал некоторые сомнения. Тогда Натан убрал руку с плеча Аристарха. Лицо преподобного перестало улыбаться и стало официальным.

– Мы свои люди, Аристарх. Мне по моей должности надо знать все и обо всем докладывать синедриону. Не ты один служишь первосвященнику.

Аристарх все еще медлил. Затем он обернулся к двум слугам-стражникам, которых он оставил у стены и которые старательно делали вид, что не смотрят в сторону Натана и Аристарха, а тщательно наблюдают за Яффской дорогой.

– Идите на развилку! И как только… Понятно?! Сразу бегите ко мне! – крикнул им Аристарх, а затем повернулся к Натану и стал докладывать радостно и ответственно: – Если позволит преподобный Натан, начну со вчерашнего дня, то есть с субботы. В начале девятого часа дня орел в сопровождении двадцати коршунов вылетел из своего главного гнезда. И тотчас из Кесарии выехал первый гонец, который, естественно, опередил движение, из Антипатриды повернул на Аримафею и к вечеру был уже в Городе. Орел прибыл в Антипатриду около шести часов, то есть в полдень. Там он остановился на отдых. А когда снова вылетел, второй гонец поскакал в Город. Опять-таки через Аримафею. И там, в Аримафее, на всякий случай орла дожидался третий. В прошлом году на праздник Кущей, как, может быть, помнит преподобный Натан, орел использовал именно эту короткую дорогу… Но теперь он не поехал через Аримафею, а направился в Лидду. Там его ждал четвертый. Но четвертый вчера не прибыл, потому что из Лидды орел полетел к морю, в Иоппию, где и заночевал.

– А у кого наместник остановился в Яффе, нам неизвестно? – быстро спросил Натан.

– Четвертый, который прибыл сегодня днем, потому что вчера вечером последовал за наместником, виноват, за орлом, в Иоппию, докладывал лично Святейшему… Да простит меня преподобный Натан…

– Понял, не знаешь, – перебил его собеседник и ласково попросил: – Аристарх, заканчивай ты с этими орлами и коршунами. Называй вещи обычными именами. А ко мне обращайся запросто – отец Натан. К чему нам фарисейские церемонии?

– Слушаюсь. Теперь, когда преподобный разрешил мне… Слушаюсь, отец Натан, – поправился Аристарх и продолжал: – Я не знаю, у кого наместник остановился в Иоппии. Но мне известно, что он покинул Иоппию в четвертом часу и около пяти остановился в Лидде на второй завтрак.

– И ты опять не знаешь, у кого он остановился?

– Не знаю, отец Натан… Но из Лидды он выехал в полдень. Об этом нам сообщил пятый гонец. В Эммаус он прибыл в девять часов дня. И тут же в Город поскакал с сообщением шестой вестовой.

– Я смотрю, он не торопится. И едет, как всегда, в жаркое время дня, – заметил Натан.

– Совершенно верно. Он едет то рысью, то шагом. Жара его не смущает. Вернее, для него намного важнее сладко поспать, вкусно позавтракать… В Эммаусе он остановился на обед… И тут я знаю, у кого он остановился! – просияв лицом, доложил Аристарх.

– У кого же?

Подтянув мантию, Аристарх почти на цыпочках приблизился к Натану и некоторое время что-то шептал ему на ухо.

– Узнаю Пилата, – с усмешкой проговорил Натан и спросил: – Он до сих пор в Эммаусе?

– Как только он начнет собираться в путь, седьмой поскачет галопом. Этого последнего гонца мы ждем с минуты на минуту. Как только он прискачет, Святейший выйдет из дворца… Отец Натан ведь тоже будет в свите первосвященника? – с радостной участливостью вдруг спросил Аристарх.

– Нет, нет, отца Натана там ни в коем случае не будет, – рассмеялся священник и, пристально глянув на Аристарха, добавил: – Я, признаться, вообще не понимаю, зачем надо встречать человека, который все делает для того, чтобы его не встречали?

Под пристальным взглядом Натана Аристарх сперва опустил глаза, а затем поднял их как бы в растерянности и с опаской.

– Разве преподобный Натан не знает?.. – осторожно начал Аристарх и замолчал.

– Чего не знает преподобный Натан? – строго спросил священник, хотя видно было, что он с трудом сдерживает улыбку.

– Я, может быть, глупость сейчас скажу, – начал Аристарх, – но я не первый раз встречаю… присутствую при встрече наместника… Когда он видит, что его встречают, несмотря на всю неожиданность его приезда, то на лице у него всегда бывает досада, а в глазах…

– Что такое?

– Я, может быть, ошибаюсь… Но мне каждый раз кажется, что он страшно доволен, что его встречают, что первосвященник и другие члены Великого синедриона оказывают ему такой почет, несмотря на его показное нежелание… – Аристарх замолчал.

– А ты наблюдательный молодой человек, – медленно и задумчиво проговорил Натан и, усмехнувшись, прибавил: – Думаю, он подражает.

– Подражает? Кому? – насторожился Аристарх.

– Августу. Кесарю Августу… Рассказывают, что тот имел обыкновение въезжать в Город ночью, чтобы никого не тревожить… Но Августа действительно никто не встречал. А если не встретить Пилата… Он не только обидится, но и, пожалуй, решит, что против него составлен заговор. Эти заговоры ему повсюду мерещатся… Правильно делает Иосиф Каиафа, что встречает его с целой делегацией. Тем самым он насыщает его тщеславие и усмиряет его подозрительность.

Аристарх теперь уже с искренней опаской посмотрел на своего собеседника.

– Все войска прибыли? – вдруг спросил Натан.

– Да, две когорты. Себастийцы пришли в последний день недели перед субботой. А позавчера под вечер подошли кесарийцы.

– Изображения кесаря со штандартов сняли?

– Они вошли в Город вообще без штандартов. Кесарийцы их оставили в Эммаусе, себастийцы – в Ефраиме.

– Да, трудно управлять народом, если ты не понимаешь его психологии и не уважаешь его обычаев, – помолчав, грустно произнес Натан.

– Преподобный… Отец Натан, ты имеешь в виду дело со значками? – спросил Аристарх.

Натан молчал, задумчиво глядя на молодого собеседника. И тот, похоже, воспринял его взгляд как предложение высказать свою точку зрения.

– Это было давно, – заговорил Аристарх. – Отец Натан должен помнить, что наместник тогда только вступил в должность. С нашими законами и обычаями он еще не успел познакомиться. И ему, должно быть, очень странным казалось, что он, римский префект и прокуратор, не может вступить в Город со знаменами, с которыми они, римляне, повсюду передвигаются, которые почитают своей святыней и за которые жизнь готовы отдать…

– Как это, не знал законов и обычаев? – ласково, но насмешливо возразил Натан. – Или у него не было советников? Или его предшественник, Валерий Грат, который десять лет правил Иудеей, не ввел его в курс дела и не объяснил ему хотя бы самые основные правила поведения? Или его главный советник, Корнелий Максим, который, можно сказать, родился и вырос в Палестине и который знает законы в таких тонкостях и деталях, что многие наши книжники ему уступают, – он что, я спрашиваю, не объяснил Пилату, что со времен Колония согласились и постановили, что римские штандарты должны оставаться за пределами Святого Города, потому что иудейская религия запрещает всяческие изображения?.. Все он знал, милый Аристарх. И потому ввел войска со знаменами не днем, а ночью, чтобы народ не видел этого святотатства.

– Но он человек молодой. Сейчас ему лет тридцать. А тогда было двадцать семь или двадцать шесть.

– Во-первых, он старше. Скоро ему исполнится тридцать три года. И стало быть, префектом он стал почти в тридцатилетием возрасте. А во-вторых, когда тебя назначают на столь ответственную должность, молодость уже не может служить оправданием.

– Оправданием – конечно, нет. Но объяснением, объяснением может служить!.. И потом, насколько я знаю, в последний год правления Валерия Грата значки на римских знаменах изменили: орлов оставили, но с другой стороны к ним прикрепили изображение кесаря. А теперь представь себе, отец Натан, молодой и очень гордый римлянин, который только что стал префектом и, как бога, чтит своего повелителя и императора, как он может, как посмеет снять со знамен его изображение?! Ведь тем самым он нанесет ему оскорбление… Закон об оскорблении величия! У них есть такой закон, и они его боятся больше, чем мы Закона Моисея.

Натан с колючим любопытством посмотрел на Аристарха, но продолжал возражать ему по-прежнему ласково и как бы с усталостью:

– Грат снимал значки. Руф снимал значки. Марк Амбивий поступал так же… Об этом давно и официально договорились. И это не подпадало и никак не подпадает под закон об оскорблении величия.

– Да, поначалу совершил ошибку, – вздохнул Аристарх. – Но потом взял и исправил.

– «Взял и исправил». Это ты славно сказал, Аристарх… Но сперва тысячи людей пешком отправились в Кесарию, не только из Иерусалима, но со всей Иудеи, из Галилеи и Переи, словно паломники… Шли несколько дней. А потом еще неделю на коленях стояли на площади перед его дворцом, умоляли убрать изображения и не осквернять наши единственные святыни – Город и Храм. Среди них были и преподобный Наум, и авва Ицхак, и много других достойных людей. Или так надо было унижать их?.. А он «взял и исправил». То есть на шестой день окружил народ солдатами и объявил, что всех перебьет, если они не перестанут шуметь и не уберутся подобру-поздорову. И тогда преподобный Наум разодрал на себе верхнюю одежду и обнажил шею. И авва Ицхак подошел к возвышению, на котором сидел Пилат, встал на колени и голову положил на камни, как на плаху палача. И вся площадь бросилась на землю и подставила шеи, готовая скорее умереть, чем допустить наглое издевательство над людьми и надругательство над святынями!

– Ты тоже там был, отец Натан? – испуганно спросил Аристарх.

– Не был. Тогда была моя череда. И мы с моими братьями-священниками должны были трудиться в Храме, денно и нощно молясь и принося жертвы, моля Всесильного и Милосердного простить нам наши грехи, предотвратить кровопролитие и образумить римского самодура… Но мне потом много и в деталях рассказывали, как весь народ готов был умереть за Господа. И сколько жестокой решимости, сколько злобы было в лице Пилата. И как изменилось это лицо, когда правитель увидел и оценил наконец нашу веру, наше бесстрашие и преданность Богу!

Гнев вспыхнул в глазах Натана, но тут же погас, и с прежней ласковой и усталой улыбкой священник сказал:

– В то же утро Пилат отправил конников в Город. И уже к вечеру штандарты со значками были возвращены в Кесарию…

– Да, это была крупная ошибка. Но он ведь осознал… Он ведь подчинился, – после некоторого молчания неуверенно произнес Аристарх.

– И начал строить водопровод, – грустно вздохнул Натан.

Слово «водопровод» точно всколыхнуло Аристарха.

– Ну, тут совсем другое дело! – пылко заговорил он. – Тут даже скорее обратная картина. И если отец Натан мне позволит… У нас ведь доверительная беседа… Отец Натан меня отечески наставляет, и, если я правильно понял, я также могу высказать свою точку зрения. А старшие учителя меня, если надо, поправят! Во-первых, водопровод очень нужен Городу. Сколько мы знаем случаев из истории, когда люди страдали от отсутствия воды, особенно во время осад. Во-вторых, водопровод нужен Храму. Во время праздников, когда приносятся тысячи жертв, всегда не хватает воды для очищения. Не мне об этом рассказывать отцу Натану, главному священнику первой череды. Очень нужна хорошая и чистая вода!

– Больше всего нам нужен покой, – сказал главный священник, но так тихо, что Аристарх счел возможным не заметить этого замечания и доказательно продолжал:

– В-третьих, говорят, что наместник Понтий Пилат знает толк в строительстве водопроводов. Он пригласил опытных архитекторов и мастеров по водоснабжению. Они тщательно проверили и рассчитали запасы воды. Строили по лучшим римским образцам, а римские водопроводы, по моему мнению, – такое же чудо света, как египетские пирамиды или храм Дианы Эфесской. В-четвертых, деньги на строительство были выданы по решению синедриона и из корвана, то есть той части сокровищницы, которая не может использоваться для священных целей… Мало ли что болтала чернь. Мы, храмовые служители, прекрасно знаем, откуда взялись эти деньги.

Тут Аристарх призывно посмотрел на Натана. Но что-то во взгляде священника смутило молодого начальника, потому что он вдруг растерял свою доказательность и с досадой признался:

– С этим народом очень трудно разговаривать. Они ничего не желают слушать. У них на все готовый ответ, и чем он бредовее, тем больше они уверены в своей правоте. А тут еще к нашей голытьбе примкнула разная сволочь из Галилеи. Они-то и возмутили толпу. И есть у меня мощное подозрение, что за всем этим делом, как всегда, скрывались фарисеи, которые и наших возмутили, и галилеян к ним подослали, и всю эту нечисть направили на водопровод и на римского наместника.

Аристарх вновь покосился на Натана. Но тот, приветливо улыбаясь, хранил молчание.

– Они сами начали! – с пущей досадой проговорил Аристарх. – Сперва они напали на строителей. Оскорбляли их. Называли римскими прихвостнями. Заставили немедленно прекратить все работы. Многих покалечили. Несколько рабочих погибли. Затем громадной толпой отправились в преторий. Они вопили, бранились, размахивали палками. Я сам при этом присутствовал, потому что почтенный Амос поднял по тревоге всех начальников стражи, всех храмовых солдат и даже слуг, как только услышал о начинающихся беспорядках. Пилат к ним вышел. Спокойный, какой-то даже торжественный. С ним было не более десяти человек охраны. Он сел в судейское кресло. А эта обезумевшая толпа, руководимая галилейской сволочью, его окружила, орала, трясла кулаками и размахивала палками. Он просил их успокоиться, но куда там! Они еще громче стали кричать. А некоторые – они явно были из Галилеи и явно провокаторы – подбежали к Пилату и стали обзывать его, оскорблять, угрожать, что ворвутся во дворец Ирода, что никакие солдаты их не остановят… И что в такой ситуации должен делать римский наместник и префект Иудеи?! Я стоял довольно близко и видел, что он не только оскорблен – он напуган! Они угрожали преторию. Они угрожали лично ему! Они угрожали Риму за то, что он хотел напоить их чистой и свежей водой!! И на то, чтобы принять решение, у Пилата были считаные минуты!!!

– Ну да, – согласно закивал головой Натан, – в считаные минуты он принял решение вызвать примерно когорту солдат, переодеть их в одежду простолюдинов, так ловко рассеять их по толпе, чтобы на каждого солдата приходилось по три безоружных человека… И все это, как ты говоришь, в считаные минуты?.. Наивный человек! Пилат заранее знал, что готовится возмущение. Я думаю, что, когда толпа направилась к Навозным воротам, где в то время шло основное строительство, уже тогда в этой толпе была по меньшей мере центурия переодетых солдат, а может быть, даже манипула. Вторая переодетая манипула влилась в толпу, когда смутьяны из Нижнего города поднялись в Верхний. И третья манипула добавилась к ним, когда они бросились на площадь перед преторием… Спокойный и даже торжественный вышел… Еще бы, он все заранее предусмотрел! Теперь оставалось только изобразить на лице сначала удивление, потом страх, а затем молча подать условный сигнал.

– Но он не хотел кровопролития, – сказал Аристарх. – Он выдал солдатам только кнуты и дубинки. Они их спрятали под одежду…

– Он выдал им также кинжалы. А у тех, что стояли ближе к возвышению, были даже мечи, – сказал Натан.

– Но он не велел применять оружие. Он приказал бить крикунов кнутами и вытеснять их с площади… Оружие – это так, на крайний случай, – неуверенно уже возражал Аристарх. – Но мятежники тоже были вооружены палками. Некоторые держали в руках камни… Возникла давка… – Аристарх обрадовался найденному слову и радостно воскликнул: – Давка, отец Натан! Одни кинулись в одну сторону, другие – в другую. Падали, не успевали встать, топтали друг друга… Они сами себя растоптали в этой жуткой давке. Сами начали и сами же были за это наказаны!

– Давку эту Пилат тоже предвидел, – грустно улыбнулся Натан. – Для этого и переодел солдат, чтобы не было понятно, кто – свой, кто – чужой… Он и тебя вычислил, Аристарх.

– Меня? Как это?!

– Он заранее рассчитал, что люди потом будут говорить: «Наместник не виноват, он хотел успокоить народ, а люди погибли от дерзкого возмущения и страшной давки, которой Господь покарал их за грехи…» Десятки убитых и сотни раненых и искалеченных. И сами виноваты! А Пилат был спокойным и торжественным…

Больше Аристарх не стал возражать. Он испуганно смотрел на священника, и к его испугу примешались теперь недоверие и подозрение.

– Я очень уважаю твоего отца, – вдруг признался Натан и заговорил ласковым, успокаивающим тоном: – К тебе я тоже отношусь с искренней симпатией. Я знаю, что в храмовой страже ты отвечаешь за борьбу против антиримских настроений. Я тоже с ними борюсь. Потому что во всей внешней политике синедриона сие есть главная наша задача: чтить великого кесаря, дружить с Римом, от которого мы полностью зависим и который является единственным гарантом нашей безопасности, нашего благосостояния и сохранения наших священных законов. Я не против Рима выступаю, боже упаси! Я в нашей доверительной и, надеюсь, совершенно конфиденциальной беседе делаю замечание префекту Иудеи, Луцию Понтию Пилату, который, на мой взгляд, римскую политику проводит плохо и тем самым лишь усиливает, провоцирует и разжигает антиримские настроения в иудейском народе.

– Пилат жесток, – продолжал Натан. – А иудеями нельзя управлять с помощью жестокости. Мне известно, что ни одного своего раба Пилат не отпустил на свободу, хотя в Риме уже давно мода на вольноотпущенников и многие вольноотпущенники занимают высокие посты в империи. Он и нас считает за своих рабов, а это очень грубая политическая ошибка, потому что иудеи – самый свободолюбивый народ в мире. Он жесток с нами, потому что он нас ненавидит и не скрывает этого. С самого начала своего правления он настроил против себя фарисеев, и это очень большая глупость с его стороны. Он презирает синедрион, и первосвященники и старейшины давно уже ощутили на себе его презрение. Он даже с Антипой Галилейским успел рассориться, Иродом Антипой, этим римским прихвостнем и римской подстилкой… Все это ты знаешь не хуже моего, потому что, несмотря на свою молодость, ты человек чуткий и сообразительный. А раз так, то ответь мне вот на какой вопрос: почему наместник, который одну за другой совершает грубые и непростительные для руководителя ошибки, до сих пор остается у власти? Почему его до сих пор не сместили с должности и с позором не отослали в Рим?

– Может быть, потому что в Риме неизвестно о его… ну, о том, что тут у нас происходит?

Натан усмехнулся:

– Запомни, молодой человек, что в Риме всегда и решительно все известно. Притом в таких деталях, которые нам и неведомы.

– Значит, его ценит император.

Натан покачал головой:

– Интересно ты борешься с антиримскими настроениями. Ты утверждаешь, что великий кесарь терпит на ответственном посту никудышного начальника и, стало быть, плохо управляет своей собственной провинцией?

– Ты меня неправильно понял, отец Натан, – твердо и с некоторым вызовом ответил Аристарх. – Я хотел сказать, что за спиной Пилата стоит какой-то очень мощный и влиятельный человек. И если это не император – а ты мне только что убедительно доказал, что это не кесарь Тиберий, – значит, это…

– Кто?

– Я знаю, что Пилат женат на Клавдии Прокуле. Прокулы – мощное семейство. По крайней мере, так говорят.

– Согласен. Влиятельная семейка, и род могущественный. Но, видишь ли, молодой человек, Пилат женился на Клавдии уже после того, как стал правителем Иудеи и успел совершить две грубые ошибки.

– Ты хочешь сказать, ты намекаешь… – Аристарх не решился договорить и вопросительно покосился на Натана.

Солнце уже начало опускаться в облака, висевшие на западе над морем. Натан повернулся к закату и сощурился на ласковые лучи, как кот на сметану.

– В политике, молодой человек, надо быть осторожным. Но, когда беседуешь с друзьями, когда анализируешь факты и сопоставляешь события, тут не надо бояться, надо говорить начистоту и стараться проникнуть в самую суть явлений… Я не намекаю. Я рассуждаю вместе с тобой и все более прихожу к выводу, что за спиной Пилата при тех безобразиях, которые он здесь творит, может стоять только один человек. И если мы назовем этого человека Элием Сеяном, все вроде бы сразу встанет на место и объяснится. Пилат нагл и жесток, потому что его поддерживает Сеян. Пилат ненавидит иудеев, потому что их так же ненавидит Сеян. Лет десять назад он их выслал из Рима и продолжает преследовать повсюду, где следуют Закону Моисея и верят в единого Бога.

– Начальник гвардии – крайне могущественный человек, – согласился Аристарх. – Но, насколько мне известно, те иудеи, о которых ты говоришь, были высланы из Рима указом сената. И Пилата назначить к нам мог только великий кесарь, и он в любой момент может его отозвать, придать суду за злоупотребления и даже казнить. И никакие советники, даже могущественный начальник императорской гвардии…

– Очень правильно рассуждаешь, – проговорил Натан и еще вожделеннее сощурился на последние лучи заходящего солнца. – И далеко пойдешь во славу своих сородичей! Это я тебе обещаю как полномочный слуга синедриона и ревностный служитель Господа Бога!.. Но седьмого гонца мы с тобой, похоже, прозевали!

– Быть такого не может, отец Натан, – спокойно ответил Аристарх, пристально глядя в лицо начальнику внешних сношений.

– А кто там скачет, если не сам Понтий Пилат? – улыбнулся Натан и махнул рукой в сторону заката.

И точно: перед тем как сесть в облака, солнце словно послало Городу прощальный воздушный поцелуй – с запада к развилке двинулся клубок света, в котором все яснее можно было различить группу всадников.

– Мимо нас седьмой никак не мог проскочить. Это исключено, – вновь совершенно спокойно повторил Аристарх и лишь затем посмотрел в сторону дороги.

Широкой рысью дойдя до развилки дорог, всадники перешли на шаг, чтобы успокоить лошадей перед въездом в ворота.

– Это не Пилат. Это – Эпикур, его повар, – доложил начальник по борьбе с антиримскими настроениями.

– Семь… Восемь… Десять… Десять солдат! – насчитал Натан. – А он бережет своего повара!

– Так точно. Он без него никуда не ездит. В распорядке движения Эпикур всегда находится в авангарде. Примерно за час он прибывает в пункт остановки и начинает готовить еду для наместника. Но прислуживают за столом другие. То есть, как только Эпикур приготовит трапезу, он сразу отправляется в путь и движется к следующему месту привала…

– Десять отборных воинов вокруг одного раба! – не мог успокоиться Натан. – Сразу видно, хозяин – гурман и очень серьезно относится к своим застольям.

– Да, сейчас на дорогах полно разбойников. Но, как мне известно, из этой десятки Эпикура охраняют лишь пятеро, а остальные исполняют роль разведчиков: если что-то вдруг привлечет их внимание и насторожит, один из всадников тут же возвращается назад, к основному движению, и докладывает о своих подозрениях.

– С этой стороны разбойников мало. Они в основном орудуют на Иерихонской дороге, – задумчиво уточнил пожилой священник.

– Отец Натан, как всегда, прав. Но никогда не знаешь, где тебя подстерегает опасность. Поэтому охрана нужна на всех дорогах, – ответил Аристарх.

Пока всадники двигались от развилки до стены Города, Натан и Аристарх молча их разглядывали. Но когда кавалькада исчезла в жерле ворот, Натан обернулся к собеседнику и попросил:

– Расскажи мне теперь об Иисусе.

– Об Иисусе? – не то чтобы удивился, а скорее снова насторожился Аристарх.

– Да-да, о нем. И все, что тебе известно.

– Но мне о нем очень мало известно. Отец Натан должен знать намного больше моего.

– А ты расскажи, что ты знаешь. А мы потом сопоставим информацию, подумаем…

– Мне, правда, почти ничего неизвестно, – сказал Аристарх. – Знаю только, что поймали его люди, переодетые в одежду храмовых стражников.

– Значит, вы поймали?

– Нет, храмовая стража в этом деле не участвовала. И позавчера, когда стало известно о его захвате, досточтимый Амос вызвал к себе всех начальников и долго расспрашивал, кому и что может быть известно.

– Позавчера? В субботу схватили. Старый прием… А где обнаружили?

– Говорят, где-то в районе Масличной горы. Говорят, Иисус был в одежде паломника.

– Ловко. Поймать неуловимого! Арестовать в костюмах храмовых стражников!.. Только один человек мог придумать и провести такую операцию.

– Кто?

– А сам ты не догадываешься?

– Думаю, римляне. Служба безопасности. Кто еще мог?

Священник сперва брезгливо поморщился, а затем, грустно вздохнув, произнес:

– Бедный Ицхак. Авва Ицхак, которого мы все так уважаем и так жалеем…

Аристарх решил тоже вздохнуть и тоже грустно.

– А что говорят в народе по поводу этого ареста? – спросил Натан.

– Вообще-то это не по моей специальности…

– Что, римлян не ругают?

– Нет. Потому что никто не догадывается, что это сделали римляне.

– А что говорят?

– Во-первых, все действительно жалеют преподобного авву Ицхака. Во-вторых, последними словами поносят предателей и говорят, что Бог их накажет, если раньше этого не сделают люди, особенно зилоты, которые, как тебе известно, преклоняются перед Иисусом, почитают за своего и называют национальным героем – Иисусом Мстителем. В-третьих, почти все говорят, что Иисуса Варавву нельзя считать разбойником, потому что он не убил ни одного человека. Он только грабил, и только иродиан, вернее, отбирал у них имущество, которое, дескать, они сами награбили и отняли у народа. И все, что отбирал, Варавва раздавал нищим и вдовам… Сегодня в Городе появилось много таких, с позволения сказать, свидетелей, которые на каждом углу кричат о том, как Варавва их облагодетельствовал, как он кормил нищих, устраивая им пиры и раздавая одежды, как помог вдовам выбраться из нищеты, даря им деньги, серьги и кольца. Я сам видел одну женщину, которая, собрав вокруг себя толпу зевак, показывала им сосуд с благовониями и говорила, что его ей подарил сам Варавва и что она сейчас пойдет и продаст его, а на вырученные деньги накормит своих голодных детей, отпразднует Пасху и еще два месяца будет жить безбедно… Я пошел за стражниками, встретил двоих и велел им на всякий случай задержать болтливую женщину. Но они как-то странно на меня посмотрели и, дойдя до угла, пошли совсем в другом направлении, а не в том, в котором я им указал… Еще говорят, что Варавва даже боролся с настоящими разбойниками, защищая от них мирных жителей и караваны паломников. Но и разбойников он не убивал, а отпускал на свободу, взяв с них слово, что впредь они будут нападать только на иродиан. И если, дескать, они привезут ему голову Ирода Антипы или Иродиады, то он им заплатит какую-то баснословную сумму денег… Но про головы сейчас стараются не вспоминать. Потому что все надеются, что Иисуса Мстителя, то есть Варавву, обязательно отпустят в пятницу, перед Пасхой. Потому что другие арестованные и уже приговоренные к смертной казни – те настоящие преступники и убийцы. А кого-то надо отпускать. Вот Варавву и отпустят. И Пилат, как все знают, давно уже в ссоре с тетрархом Иродом Антипой.

– А правду говорят, что Иисус, сын аввы Ицхака, до того, как стать разбойником Вараввой, был учеником Иоанна, того самого, сына священника Захарии, который очищал людей в Иордане, которого потом арестовал Ирод Антипа и которому он отрубил голову? Представляешь, о ком я говорю? Этого Иоанна теперь многие почитают за пророка. А Иисус, говорят, был его учеником.

– Так он потому и нападает на иродиан, что хочет отомстить Ироду Антипе за смерть своего учителя. Так, по крайней мере, говорят. И это только усиливает популярность Вараввы. Чернь молится о его спасении. Зилоты и сикарии ради него готовы всем перерезать глотки. К нему и фарисеи относятся с сочувствием и утверждают, что он, дескать, человек правильный и благочестивый, а сбил его с пути истины сначала Иоанн, сын Захарии, а затем смерть наставника временно помрачила ему разум, но сердце и душа его остались чистыми и преданными Господу. Ну, а как к нему относятся в синедрионе, ты сам знаешь, отец Натан.

– И как относятся?

– Ты же сам только что сказал: «бедный Ицхак, которого мы так уважаем…» Все жалеют преподобного Камгифа, скорбят об участи его сына… Я почти уверен, что в пятницу Пилату придется отпустить именно его…

– А где его содержат? – поинтересовался Натан.

– Этого никто не знает, – улыбнулся Аристарх, и почему-то радостно. – Разумеется, не в нашей тюрьме. Думаю, что и не в крепости Антония. Его где-то прячут. И все его сторонники понимают, что сейчас его отыскать невозможно…

Аристарх замолчал и вопросительно смотрел на Натана. А тот глядел в сторону дороги, несколько раз задумчиво кивнув головой, словно соглашаясь со своими мыслями.

Похоже, Аристарх понял, что говорить больше не о чем и беседа окончена.

Но священник не уходил. Молчание, по-видимому, становилось для разговорчивого молодого человека все более тягостным. И он сказал первое, что в этот момент пришло ему в голову:

– А вчера в Город пришел другой Иисус.

Натан даже головы не повернул в его сторону.

– Этого Иисуса недели две назад на малом синедрионе объявили в розыск. А он сам приперся. За ним шло человек сто галилеян. И здесь его встречали местные почитатели. Говорят, что некоторые даже постилали свои одежды под ноги его осла.

– Кто-кто пришел? Кого встречали? – рассеянно переспросил священник.

– Еще один Иисус. Его называют Назореем, хотя никакой он не назорей, а просто из города Назарета.

– Ну и с какой стати ты о нем вспомнил? Потому что он тоже Иисус? – Натан наконец посмотрел на своего собеседника, но во взгляде его впервые появилось некоторое раздражение.

– Да нет… Я так просто сказал… Хотел тебе доложить, – растерялся Аристарх. – Просто странно: человека объявили в розыск, ему угрожает серьезное обвинение, а он вдруг сам является и, более того, устраивает себе шумную церемонию встречи.

– Пасха приближается, – снова приветливо и грустно улыбнулся Натан. – Великий праздник Пасхи. Все живое движется теперь к Иерусалиму… Видишь, даже неуловимого Иисуса, сына Ицхака, схватили в шатре паломника на Масличной горе! Не мог отказать себе в удовольствии и попался в лапы Максима…

– Да уж… – согласно вздохнул и тоже грустно закивал головой Аристарх.

– А этот другой Иисус что, ругает римлян? – спросил Натан как бы на всякий случай.

– Нет-нет. В этом пока не замечен. Но несколько раз выступал в Храме с какими-то странными речами. Мы его считали сумасшедшим. Но говорят, что он исцеляет людей, даже прокаженных. А теперь о нем поползли слухи, что якобы одного человека он воскресил из мертвых.

– Да что ты говоришь?! – рассмеялся священник. – Мертвого воскресил? Какой молодец!

Начальник по борьбе с антиримскими настроениями настороженно покосился на главного священника первой череды и напомнил:

– Однако малый синедрион объявил его в розыск. Сам первосвященник велел схватить его и примерно наказать в соответствии с нашими законами.

– За что? – спросил Натан и часто заморгал глазами, словно в них попала соринка.

– За то, что этот Назарей смущает народ. За то, что пытается объявить себя Мессией… Кстати, против него особенно настойчиво свидетельствуют фарисеи.

– Фарисеи против? Значит, наш человек, – серьезным тоном произнес священник, но глазами продолжал моргать. Потом закрыл пальцем левый глаз, правым насмешливо глянул на Аристарха и сказал: – Спасибо за беседу. Прогулка моя окончена. Хочу сегодня пораньше лечь спать.

Натан развернулся и направился в сторону ворот.

Аристарх проводил его внимательным и почтительным взглядом.

Потом мимо Аристарха прошел караван с двумя верблюдами, который останавливался возле Змеиного пруда, а теперь, похоже, искал более удобное место для ночлега.

Минут через пять Аристарх увидел, что от развилки к нему бегут двое стражников – пожилой Афронг и юный Малх. Они не успели пробежать и тридцати шагов, как из лучистых западных облаков вынырнул всадник.

Аристарх расправил складки свой мантии, края ее опустил как можно ниже, чтобы они закрывали сандалии, и принял горделивую позу.

Но всадник не заметил молодого начальника. Не переходя на рысь и лишь слегка сократив галоп перед воротами, седьмой долгожданный гонец ворвался в Город.

Аристарх огорчился. Но к нему уже подбегали его подчиненные. И тогда он обратил свой взор – суровый и деловитый – в небо.

В небе парила большая птица, более всего похожая на орла. Сперва она описывала круги над долиной. Затем птицу словно сдуло и отодвинуло на восток, и она стала кружить над Городом. Потом и от Города ее снесло, и она кружила в небе над Кедронским ущельем и над Масличной горой.

Центром ее кружения была одинокая смоковница, росшая недалеко от дороги – той самой, которая вела от Виффагии к вершине Масличной горы.

Глава 3

Под смоковницей

Третий час вечера

Большая и одинокая смоковница, которую орел избрал центром своего кружения в сумеречном небе, росла возле дороги на восточном склоне Масличной горы. Вдоль дороги, ведущей от Виффагии к Городу, росло много смоковниц и маслин. Но неподалеку от вершины Масличной горы справа от дороги начинался колючий кустарник, в одном месте которого был проход. Если путник сходил с дороги и проходил сквозь этот проход, то шагов через двадцать упирался в большую одинокую смоковницу. А дальше пути уже не было, потому что сразу за деревом неожиданно спускался крутой овраг. Так вот над этой одинокой смоковницей и кружил орел, лишь изредка взмахивая крыльями, но не теряя высоты. На западе он пролетал над Кедроном, на юге – над садами Гефсимании, а на востоке – то ли над Виффагией, то ли над Вифанией, то ли где-то посредине между ними.

Солнце уже скрылось в облаках над долиной, но луна еще не показалась, хотя наверняка встала уже из Мертвого моря и теперь поднималась по небосклону, чтобы вскарабкаться над отрогами Иерихонской пустыни и явиться наконец Масличной горе. И вот, одно светило ушло, другое еще не выступило, но свет от обоих, пурпурный с запада и золотой с востока, уже соприкоснулся на фиолетовом небе, и пурпур приветствовал золото, уступая место и передавая вахту.

Перед деревом на коленях сидел человек без бороды и без усов, но не римлянин, так как одет был в иудейскую одежду и лицо у него было далеко не римское. На молящегося этот человек не был похож, так как он не стоял на коленях, а сидел на них, откинувшись на пятки, и губы его ничего не шептали и не просили. Лицо его было совершенно бесстрастным, настолько бесстрастным, что все черты его – щеки, нос, подбородок, уши и даже лоб, – казалось, не только замерли, но стерлись и расплылись в какую-то плоскую маску. Пустыми были глаза, но взгляд их устремлен был на ветви смоковницы и в то же время как бы сквозь них. И в этой пустой устремленности еще меньше было жизни. Улыбка застыла на его лице, точнее, как бы примерзла к нему со стороны, потому что в отдельности ни губы, ни глаза не улыбались.

Странный человек сидел на коленях под странным деревом, потому что все ветки на нем были покрыты крупными зелеными листьями, хотя до лета было еще далеко и все росшие вдоль дороги смоковницы только еще начинали одеваться в мелкую, клейкую листву.

За спиной у человека, шагах в десяти от него, скрестив на груди руки, стоял Филипп. Тело его было неподвижным, но выпуклые влажные глаза бегали из стороны в сторону и сверкали в надвигающейся темноте. Ноздри широкого курносого носа раздувались, отчего морщилась переносица, и на большом покатом лбу то возникала, то исчезала продольная складка. Зубы покусывали то нижнюю, то верхнюю губу, топорща усы и выпячивая вперед густую курчавую бороду. Видно было, что Филипп переполнен чувствами и они вот-вот взорвут его изнутри.

Сидевший под деревом не мог видеть Филиппа. Но вот он стал перебирать пальцами левой руки, затем правая рука начала слегка оглаживать колено, потом чуть сгорбилась спина, и вслед за этим медленный голос произнес:

– Филипп?.. Если ты хочешь мне что-то сказать, то говори. А если нет – зачем стоишь у меня за спиной?

Филипп рванулся с места, подбежал к смоковнице и встал сбоку.

– Я тебе помешал? Прости меня. Я просто шел мимо… Помешал, конечно? – радостно тараторил Филипп.

– Когда я правильно сосредоточен, никто мне помешать не может, – отвечал ему сидевший под деревом. Он очень осторожно произносил слова, словно боялся потерять свою отрешенную улыбку. Взгляд его уже начал терять первозданную пустоту, и, чтобы избежать резкой перемены, человек бережно прикрыл глаза.

– Нет, помешал, я вижу! Ты молился, а я приперся и помешал. Прости меня, Толмид! – сокрушенно и еще более радостно бормотал Филипп.

– Повторяю, никто и ничто мне помешать не может, – не открывая глаз, продолжал тот, кого Филипп назвал Толмидом. – Я уже заканчивал. Я стал выходить из сосредоточения. И тут вдруг почувствовал: идут по дороге твои желания. Потом они свернули сюда и встали у меня спиной. Стоят и кричат мне в спину.

– Как ты догадался?! – торжествующе воскликнул Филипп. – Я действительно искал тебя. Потому что очень хочется рассказать тебе, именно с тобой поделиться…

– Говори, философ, – разрешил Толмид и впервые посмотрел на Филиппа.

И Филипп стал рассказывать.

Сперва он сообщил о том, что именно сегодня его разрозненные представления вдруг слились в единую и очень последовательную картину – так он выразился.

Затем он стал пересказывать то, что два часа назад пытался объяснить Иуде. О том, дескать, что именно Красота спасет мир. Но для этого она должна сначала соединиться со Светом, а потом проникнуться Добром и Любовью.

Филипп говорил взволнованно и увлеченно. А Толмид смотрел ему прямо в глаза пристальным, холодным взглядом, и холод был чистым и прозрачным, и не было в нем ни осуждения, ни одобрения, а потому холод этот иногда казался почти что теплым.

Два раза Толмид пытался прервать друга. И сначала попросил его: «Ты долго говоришь. Короче не можешь?» Филипп радостно согласился, но, стараясь говорить короче, стал рассуждать еще длиннее и подробнее. Второй раз Толмид заметил: «Ты мне уже об этом рассказывал. Что же тут нового?» И лучше бы он не делал этого замечания, потому что Филипп, вместо того чтобы кратко обрисовать новизну своих построений, вернулся в начало рассказа и стал повторять то, что он уже говорил, все выдавая за новое и только теперь ему якобы открывшееся.

Толмид решил больше не делать замечаний. И лишь когда в десятый, наверное, раз Филипп заговорил о том, как Красота уже наполнила мир и вот-вот должна его спасти, Толмид не выдержал и спросил:

– Скажи, а болезнь тоже прекрасна?

– Смотря, какая болезнь, – не растерялся Филипп. – Бывают болезни, которые очищают человека. И претерпев эту болезнь, пройдя через связанные с нею страдания, человек…

– И старость прекрасна? – не дослушал Толмид.

– Старость тоже бывает разной. И человек, который прожил красивую жизнь, которому удалось наполнить ее светом и любовью…

– Значит, и смерть прекрасна? – спросил Толмид.

Филипп, который, рассуждая, смотрел то в небо, то на зеленую смоковницу, теперь исподлобья влажно глянул на собеседника и ласково сказал:

– Я не о том говорю, друг мой, что в жизни нашей…

– А я говорю о смерти, – перебил Толмид.

– Представь себе, и смерть бывает прекрасной! – вдруг упрямо и радостно воскликнул Филипп. – Иоанн мне рассказывал, что когда они с Петром и Иаковом вошли вслед за Учителем в горницу, в которой лежала мертвая дочь Иаира, то девочка поразила их своим видом: она была такой спокойной, торжественной, юной и прекрасной…

– А люди захотели, чтобы она вернулась к жизни. Учитель воскресил девочку, чтобы нарушить ее покой и вернуть к страданиям жизни, – перебил Толмид.

Филипп вздохнул, втянул голову в плечи и, помолчав, сказал:

– Опять ты за старое… Не хочешь ты меня понимать. И видеть Красоты и Света не хочешь.

– Не хочу, – признался Толмид. – Зачем себя обманывать? Красота не может спасти мир. Потому что ее слишком мало. Потому что она недолговечна. Какой красивый был сегодня закат. Но солнце село. И где теперь твоя красота?

– А ночь, которая наступает, разве она не прекрасна?

– Ночь спокойна. И спокойна она потому, что в ней мало света.

– В ней есть свет. Но это другой Свет. И тоже прекрасный… И не надо лукавить, Толмид. Я давно и хорошо тебя знаю. Сколько раз я видел, как ты часами сидишь и любуешься цветами. Ты намного больше, чем я, способен ценить Красоту.

– Я не любуюсь. Я смотрю на них и думаю о недолговечности. Цветок распустится, чтобы завянуть. Солнце взойдет, чтобы скрыться за тучами. Красота мимолетна. Радость обманчива. Уродство и страдания постоянны. Помнишь, в Книге Проповедника: «Знаю я все дела, которые делаются под солнцем, и все они – суета и томления духа!..» Суету можно назвать уродством, а томление духа – страданием.

– Знаю я твои истины! – с досадой взмахнул рукой Филипп.

– Не знаешь, – спокойно возразил Толмид. – Потому что, если б действительно знал, иначе бы рассуждал и не цеплялся за призраки. В нашей жизни постоянно только страдание. В страдании мы рождаемся и в страдании умираем. Мы пьем, чтобы не страдать от жажды. Мы едим, чтобы не страдать от голода. Мы тянемся к свету, потому что страдаем и слепнем в темноте. Всю жизнь мы пытаемся наших страданий избежать и от этого страдаем еще больше. «Потому что дни наши – скорби и труды наши – беспокойство; даже ночью сердца наши не знают покоя!»

– Неужто мы никогда не радуемся? Разве когда мы утоляем голод или жажду…

– Мы радуемся, что не страдаем и чтобы снова начать страдать. – Толмид то ли совсем не умел слушать собеседника, то ли так хорошо умел его слушать, что ему не надо было выслушивать его до конца. – И очень многие радуются, когда страдают другие, и эту свою радость называют состраданием. И мудрые, такие, как ты, Филипп, страдают намного чаще и больнее, чем глупые и слепые. Потому что «в большой мудрости больше печали, и кто умножает знания, умножает скорбь». Потому что «сердце мудрых – в доме плача, а сердце глупых – в доме веселья».

– Я знаю Книгу Проповедника. Это – мудрая книга, но в ней очень много грустного…

– Это веселая книга, потому что она искренне рассказывает нам о нашей жизни. К тому же Проповедник о многом умалчивает. Он, например, не говорит о том, что мы не только сами страдаем, но и других постоянно заставляем страдать. С матери нашей начинаем, которая рожает нас в муках. И дальше не останавливаемся. Из зависти, от гнева, а иногда даже по любви мы причиняем мучения окружающим нас людям. А если очень немногие из нас поймут и научатся не причинять страдания людям, то мучить животных мы будем все равно: мы ведь едим их мясо, убиваем их, чтобы принести жертву – как будто Богу может быть радостно от этой крови, боли, криков и стонов… Помнишь, у Проповедника: «Одно дыхание на всех, и нет у человека преимущества перед скотом»?

– Ну, ты-то мяса не ешь вообще, – улыбнулся Филипп. Но Толмид как будто его не слышал:

– Сегодня утром, помнишь? Они бросали ветки под ноги ослу, на котором ехал Учитель… Зачем было калечить столько деревьев? Чтобы выразить свою любовь и радость? Приветствовать Красоту и Свет?.. Кто им сказал, что деревья не чувствуют боли? Чувствуют. Я знаю. Я долго работал садовником.

– Ветки не многие ломали, – попытался заступиться Филипп. – Большинство резало траву и постилало Ему под ноги.

– Трава тоже чувствует боль, – сказал Толмид. – А мы ходим по ней и даже не задумываемся, что причиняем страдания.

– Ну, этак рассуждая… – начал Филипп. Но закончил за него его собеседник:

– Этак рассуждая, мы должны признать, что больше всего страданий мы причиняем тем, кто мал и совершенно беззащитен.

Немного помолчали.

Потом Филипп сказал:

– А избавиться от страданий можно только тогда, когда откажешься от своих желаний… Я знаю, это твоя вторая истина.

– Это – третья истина. Вторая говорит о причине страданий.

– Хорошо, пусть будет третья.

– Возьми, например, Иакова и Иоанна, братьев Зеведеевых, – продолжал Толмид. – В них уже давно поселилось желание быть ближе всего к Учителю. Учитель пошел им навстречу. Он взял их с собой, когда исцелил от смерти дочь Иаира. Он возвел их на гору Ермон, где, как ты помнишь, никто из нас, кроме Петра, не был и где произошло некое чудо, о котором они до сих пор не смеют рассказывать. Он дважды удовлетворил их желание. И что же? Своей славой они никак не могут насытиться, близостью к Нему никак не могут напиться. Им надо быть самыми первыми, чтобы даже Петр отошел в сторону.

– Ты имеешь в виду тот случай, который произошел вчера, нет, позавчера? Когда Саломия попросила Учителя, чтобы на Пиру ее сыновья сидели справа и слева от Иисуса?

– Неважно, кто просил. Я самой просьбы не слышал. Одни говорят, что братья просили, другие – что за них просила их мать. Неважно. Я видел глаза Иакова. В них были голод и жажда. И душа его страдала… Помнишь, у Проповедника: «Все труды человека – для тела его, а душа его не насыщается»? Так и ты, Филипп, давно уже говоришь о Красоте, но душа твоя этими разговорами никак не может насытиться.

Филипп нахмурился и посмотрел на собеседника если не с обидой, то с разочарованием. А Толмид продолжал:

– Ты можешь так привязаться к своей Красоте, так заболеть ею, что не сможешь от нее избавиться, когда вдруг увидишь, что Красота исчезла, пропала, словно мираж, а впереди тебя – только страдание, боль и унижение. И, испугавшись, отвернешься от Истины и останешься один в пустыне в обнимку со своей призрачной Красотой.

– Это невозможно, – радостно возразил Филипп. – Красота – она и есть Истина.

– Вот видишь, ты уже не в состоянии с ней расстаться. Потому что желание превратилось в болезнь, а болезнь стала грехом.

– Красота греховна? Стремление к Красоте – грех?! – еще радостнее воскликнул Филипп. – Ты думаешь, о чем говоришь?! Я, по крайней мере, ни разу не слышал, чтобы Учитель утверждал подобное.

– Все может стать грехом, если желание будет слишком сильным, – невозмутимо отвечал Толмид.

– Все? Даже любовь?!

– Я уже сказал: все. Любовь – самый мучительный из грехов, если ты любишь то, что приковывает тебя к этому миру. От жадности, зависти, ненависти – от них намного легче избавиться, чем от призрачной любви.

– Призрачная любовь. Это надо будет запомнить. Это любопытно… Ты мне очень интересную мысль подарил. – До этого Филипп стоял, а теперь сел рядом с Толмидом, но не на колени, как тот, а поджав под себя ноги. – Ну, а дальше, как я помню, мы вступаем в царство третьей истины, которая гласит: чтобы избавиться от страданий, надо избавиться от желаний.

– Ты правильно помнишь, – сказал Толмид, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на перемещения в пространстве своего собеседника.

– «И обратился я, чтобы внушить сердцу моему отречься от всего труда, которым я трудился под солнцем».

– Ты правильно цитируешь.

– Когда-то я тоже любил эту книгу, – грустно улыбнулся Филипп. – Я знал ее наизусть, как и ты. Но потом… Потом я из нее вырос.

– Я тоже вырос из нее.

– Я сказал «вырос» в значении «перерос», – уточнил Филипп. – А ты продолжаешь расти из Екклесиаста, как ветвистое дерево: из первой ветки растет вторая, из второй – третья… И вроде правильно все растет. В мире нашем действительно много страданий и уродства, и происходят они главным образом от наших же собственных неправильных желаний, которые, да, очень скоро становятся болезнью и грехом… Все так, друг мой. Но конечный вывод, третья твоя истина, вернее, третье правило – с ним я никак не могу согласиться. То есть логически все верно, на практике же… Мы не можем отказаться от своих желаний, потому что все мы из желаний состоим. И мир весь состоит из желаний. Даже камень, если его поднять, а потом отпустить, обязательно упадет на землю. Потому что даже у камня есть желание – покоиться на чем-то твердом, а не висеть в воздухе… Понимаешь, отказаться от желаний – значит отказаться от самого себя.

– На самом деле нам не от чего отказываться, – сказал Толмид.

– То есть?

Толмид молчал и теперь смотрел на листья. Филипп тоже посмотрел на листья и увидел, что они шевелятся.

– Что значит «нам не от чего отказываться»? – повторил Филипп.

– Нельзя отказаться от того, чего нет… То, что ты называешь «нашим миром», на самом деле есть только обман, и можно сказать, что его нет вовсе.

Похоже, Филипп и с этой точкой зрения своего друга был знаком. Потому что он закивал головой; вернее, затряс тучным телом, так как шеи у него почти не было и, когда он хотел кивнуть головой, именно тело его кивало, и особенно выпирающий во все стороны живот. А возразил Филипп как бы на всякий случай:

– И небо над нами тоже обман?

– В Законе написано, что небо есть «твердь небесная», – скучно и покорно начал отвечать Толмид. – Но разве оно похоже на твердь? Сколько раз люди поднимались в гору, но никакой тверди не видели… У нас горы низкие, хотя мы считаем их высокими. Но в Индии, говорят, есть очень высокие горы. И люди, которые поднимались на них, рассказывают, что, чем дальше восходишь, тем больше понимаешь, что небо – обман и нет никакой тверди…

Филипп сначала снисходительно улыбнулся, а потом откинулся назад, чтобы посмотреть на небо.

Там лунное золото уже успело соединиться с солнечной красной окалиной, и множество звезд появилось, похожих на сыпь или на осадок, за которым действительно меркло и исчезало небо.

– А твоя любимая смоковница тоже обман? – спросил Филипп, продолжая разглядывать небо.

– Конечно. Смотри, сколько на ней листьев. И ни одного плода. Я проверял – ни одного… И видишь, листья шевелятся, а ветра нет, – добавил Толмид.

Филипп посмотрел на дерево, и листья вдруг перестали шевелиться.

Филипп рассмеялся:

– Ты выбрал очень удачное время, чтобы рассуждать об иллюзорности мира. Надо отдать тебе должное.

– Мир всегда нас обманывает. В любое время суток, – сказал Толмид.

– А те смоковницы, которые растут при дороге. На них нет таких больших листьев. Но на некоторых из деревьев уже появились баккуроты… Они тоже – обман и призраки?

– А ты их видишь отсюда?

– Я видел их, когда искал тебя. Один баккурот я сорвал и попробовал. Сладкий. Весенний.

– То было в прошлом. А сейчас ты не видишь и не чувствуешь. Значит – обман, или сон, или может быть сном и обманом.

Филипп перестал улыбаться и серьезно посмотрел на собеседника:

– Вот это интересно. Нельзя ли поподробнее об этой теории?

– Теории бывают у философов. Ты философ – у тебя много теорий. А я человек простой. Я вижу и чувствую и только об этом говорю.

– Ну-ну. И что ты сейчас видишь и чувствуешь?

– Ты говоришь, что человек должен прежде всего познать самого себя, – сказал Толмид. – И вот я смотрю на себя и вижу, что наполовину я состою из воспоминаний: того, что я видел, слышал, чувствовал, о чем я думал. А на другую половину я состою из ожиданий: мы кончим говорить и пойдем в Вифанию, я расстелю свою циновку и засну, и мне будут сниться сны, а утром встанет солнце, Учитель позовет нас, и мы пойдем в Город. Я думаю об этом, я вижу свою циновку, я ощущаю, какая она шершавая, я сны свои угадываю и даже нюхаю запахи утра… Наполовину, говорю тебе, я – в прошлом, а другой половиной – в будущем. Но прошлого ведь уже нет. А будущее еще не наступило. И где же я настоящий?

– Ну, это я слышал. Это, между прочим, известная философская теория, которая трактует…

– «Теория», «трактует», – перебил Толмид. – Ты знаешь ее. Потому что она понравилась тебе, ты ее взял и поселил внутрь себя. И кроме нее в тебе живут многие другие теории. Их выдумали другие люди, но ты их присвоил, и они теперь и тебя «трактуют», потому что ты из них состоишь. И так – все люди. Даже я, который пытается избавиться от чужого, как я могу прогнать из себя слова Учителя? Я не могу забыть слова Проповедника, которые словно сами по себе всплывают во мне, и я начинаю говорить его словами, жить его чувствами, видеть его глазами… Мать и отец научили меня говорить, учителя научили думать… А сам-то я где? Разве я придумал свой собственный язык? Нет, каждое слово во мне чужое. Я повторяю слова за другими людьми и обманываю себя, когда считаю их своими собственными. Но словами я выражаю свои мысли… Значит, и мыслей своих у меня нет и быть не может.

– Похоже на Платона. Он много писал о мнениях… Ты и Платона читал, Толмид?

– Платона я не читал. Мне и без Платона грустно заглядывать внутрь себя.

– Но чувства – твои! – воскликнул Филипп, протянул руку и принялся бережно гладить плечо друга. – Чувствуешь? Это твои ощущения и твои чувства.

– Чувства у людей постоянно меняются. Сейчас я чувствую одно, через мгновение – другое. Приходят и уходят. И сами по себе живут. Это – как ручей. Что-то всплывает, а что-то уходит на дно. Струи текут, но капель в них не видишь. Сидишь и смотришь, не в силах остановить… И кто умеет задержать радость? Кто способен утопить горе?.. И где в этом течении тысячи чувств истинный ты?

Филипп убрал руку и перестал гладить Толмида. А тот вдруг сказал:

– Помнишь, в Капернауме Учитель поставил перед нами сына Петра и сказал, что все мы должны уподобиться этому мальчику? А иначе, дескать, не видать нам Царства Небесного. И многие начали спорить о том, что Он имел в виду… А мне так кажется: в ребенке меньше обмана, потому что он не знает жизни, и ему труднее обмануть других людей. В нем больше искренности, потому что к себе он относится несерьезно, самопознанием не занимается и, значит, себя не теряет. В ребенке больше радости, потому что нет в нем мудрости… В нем больше, чем в нас, чистоты, потому что он еще не успел так привязаться к себе и к своим желаниям, чтобы они стали болезнью и грехом… Дух у него нищий – поэтому он ближе к Небесному Царству. Сердце у него чистое – поэтому он лучше видит Бога… И конечно, нам надо брать с него пример. И, став как ребенок, увеличивать в себе искренность, радость и чистоту. Тогда с каждым днем мы будем все больше и больше умаляться, пока наконец не достигнем своей первозданной чистоты, и радости, и искренности, которые действительно были в нас тогда, когда мы еще не родились, не появились еще в этом злом и лживом мире.

Сказав это, Толмид повернулся к Филиппу. И видимо, что-то поменялось в освещении, потому что лицо его уже не казалось стертым: ожили черты его, во взгляде появился торжествующий блеск, а над переносицей между бровями вдруг выступило небольшое, но яркое родимое пятно.

Филипп вскочил – довольно ловко и быстро при своей грузности. Он сделал несколько шагов в сторону, туда, где чернели кусты и светилась дорога, затем вернулся, взмахнул короткими руками, с шумом соединил ладони, переплел пальцы и, тряся перед собой этим сдвоенным кулаком, заговорил возбужденно:

– Мы не раз говорили об этом. Ты знаешь, я никогда не соглашался с тобой. Но мне было трудно тебе возражать, потому что ты… ты мудрый человек, Толмид. Но сегодня мне многое открылось. И некоторые твои тезисы позволили мне увидеть то, что я до этого не видел… В общем, прошу тебя: выслушай меня и не перебивай, потому что иначе я собьюсь и утрачу последовательность… Ведь все это пока, так сказать, черновой вариант. То есть могут быть некоторые неточности, несоответствия. Я потом их уберу и исправлю…

Сделав очередной оборот, выпуклые влажные глаза Филиппа наткнулись на Толмида и испуганно остановились.

– Ты просил меня не перебивать. Я слушаю и молчу, – сказал Толмид.

– Понимаешь, я согласен с тобой! – выкрикнул Филипп и почти шепотом повторил: – Я с тобой согласен… Мир, в котором мы с тобой живем, действительно обманчив, он в каком-то смысле призрачен, он бывает жестоким, и в нем очень много страдания. Но тут очень важно понять: почему и в каком смысле. Да, мир наш обманчив, но это – не чистый обман, а скорее маленькая и частичная правда. Да, он уродлив, но это не абсолютное уродство, а утраченная красота. В нем не столько зла, сколько мало добра. Он, может быть, и страдает, но не потому, что он есть одно страдание, а потому, что в нем уменьшилась радость. Греки это движение называют «катабасис», что обычно переводится как «нисхождение». Но мне больше нравится «убывание». Да, да – разделение и убывание… И вот, смотри, как это происходит.

С этими словами Филипп снова опустился на землю рядом с Толмидом, нервно отбросил несколько камней, с силой разгладил поверхность, взял в руки веточку и аккуратно принялся чертить на песке какие-то круги. Было достаточно светло для того, чтобы Толмид мог разглядеть его рисунки. Но Толмид смотрел на Филиппа, и Филипп начал излагать свою теорию.

– В Книге Бытия, как ты знаешь, описаны шесть дней творения. Но до этих шести дней были еще два. Вернее, это были не дни, а то, что было до этих шести дней и до начала всякого времени, до начала самого Начала. Помнишь? «В начале сотворил Бог…» И вот, до этого Начала существовало нечто, которое некоторые философы называют Плеромой, то есть Полнотой. И я это так же буду называть, хотя никакое название тут не годится. Ибо ты прав, Толмид: все наши слова – лишь призраки истинной мысли. Перед лицом Плеромы призраки тем более беспомощны. Но у нас с тобой кроме этих слов-призраков больше нет ничего в запасе. А потому позволь мне Это называть Плеромой.

В Плероме соединялись друг с другом четыре первоначала, которыми все исчерпывается, а именно: Знание, Благо, Свет и Красота. Они соединены были предвечно и неразделимо, это была единая, четырехликая Суть, существовавшая до всякого начала.

Так было до Начала. А когда наступило Начало, началось разделение и убывание. Некоторые называют это эманацией.

Первым из Плеромы выделилось Знание. Как это произошло, я не могу объяснить. Как Ева произошла от Адама, так и Знание, возможно, выделилось из Плеромы и стало называться Мудростью, или Софией по-гречески. София выделилась и образовала то, что некоторые называют Эоном. И так возник Первый Эон. И Мудрость-София отныне стала пребывать отдельно от Блага, Света и Красоты.

Последние, однако, не утратили своей связи и стали Богом. Некоторые философы называют Его Первым Архонтом. Иудеи, насколько я понимаю, называют Элохимом. Можно и Зевсом Его назвать, как делают иные эллины, но это конечно же совершенно особый Зевс – Нерожденный, Вечный, Всесильный, Вездесущий. Бог этот так велик, что мы никогда не найдем для него имени. И может быть, правильно поступили иудеи, что дали Ему имя во множественном числе – ведь когда-то «Элохим» означало «боги». Но Бог этот един, и у Него три лика.

У этого Бога уже есть свое царство. Я буду называть его Царством Небесным.

Триединое первоначало Добро – Свет – Красота имеет и свойства триединые, так что дух, душа и тело там пребывают в триединстве, но духовность, как высшее из свойств, конечно, главенствует. Вот почему Царство это преимущественно духовное. И не только никакой телесности там быть не может, но и всякое пространство не существует.

Филипп настороженно покосился на Толмида. Но тот молча созерцал круги, начертанные на земле его собеседником. А посему, начертив новый круг, Филипп более уверенно продолжал заумничать:

– Второе разделение произошло так: Благо, постепенно ослабленное тем, что от него отделилось Знание, покинуло Свет и Красоту и образовало собой отдельный Эон, второй по счету. И как после первого разделения Знание стало Мудростью, так и Благо стало Добром, потому что истинное Знание может быть только в Плероме, а истинное Благо – только в Царстве Небесном, в отдельности же они – Мудрость и Добро. И стало быть, Первый Эон – Эон Мудрости, а Второй Эон – Эон Духовного Добра.

Соответственно и Бог изменился. Вернее сказать, убавилось и поменялось Его имя. Мы, иудеи, стали называть Его Яхве. Но некоторые называют Вторым Архонтом, греки иногда называют Дионисом. Его можно считать Сыном Божьим, но с тем условием, что Сын Божий – тоже Бог, и Бог величайший, хотя Первый Архонт, или Элохим, превышает Его своей полнотой и ликов у Него больше.

Возникло новое царство, которое я предлагаю называть Царством Божьим.

Душевность и телесность – таковы его первородные качества. И душевность господствует над телесностью, как Свет царствует над Красотой.

И вот, начался уже Первый день, о котором говорит Книга Бытия. «В начале сотворил Бог небо и землю…» То есть с Неба Он начал, и Небо – это ангелы, которые в первую очередь души, а тела их состоят исключительно из света. Небо и ангелы были первыми. Земля же, как ты помнишь, была пуста, была тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: «Да будет свет…» И как только Он это сказал, произошло уже третье разделение.

Потому что, как книга подчеркивает, Бог «отделил свет»… Стало быть, возник теперь уже Третий Эон – Эон отделившегося света, который по причине своего отделения перестал быть изначальным, мудрым и духовным Светом, а стал светом скорее душевным и ангельским, которым, по рассказам пророков, светились являвшиеся им ангелы… И этот свет я иногда вижу в глазах у Иоанна Зеведита. И им почти всегда наполнены глаза Учителя…

– Дух Святой! – воскликнул Филипп, словно испугавшись, что Толмид наконец прервет его. – Дух Святой сотворил наш мир, носясь над бездной! И можно называть Его Демиургом, потому что он прежде всего – Творец. Можно, как делают некоторые, называть Его Аполлоном, потому что весь он пронизан светом. Он – тоже Бог, но Бог как бы третьей степени, потому что явился после третьего разделения.

Создал Он Царство Человеческое, потому что все, что творил Он в течение оставшихся пяти дней, все это многообразие – воду и сушу, семя и зелень, солнце и звезды, птиц и животных – создал Он для человека и человеком все увенчал.

Но в Царстве Человеческом, как мы теперь понимаем, из первоначал только одна Красота осталась, потому что три других первоначала ее покинули. Поэтому мир наш первоначально красив. И самый мудрый из народов – греки – это осознали, назвав его космосом, то есть красотой, которая создает, организует, упорядочивает и украшает все вокруг.

Толмид оторвался от кругов на земле и смотрел теперь на Филиппа. Но тот не заметил на себе взгляда.

– И самым прекрасным в этом мире, – все более возбуждаясь, продолжал Филипп, – был Человек, которого сотворил Бог в саду Эдемском. Он был умным, ибо сумел дать имена всем окружавшим его живым существам. Он был духовным, потому что с Богом говорил так, как мы сейчас с тобой разговариваем. Он был светло-душевным, так как никому не причинял зла. Бесконечно счастливым и беспредельно радостным был он, живя в прекрасном саду, который насадил для него Бог. Думаю, никто из людей с тех пор никогда не был так счастлив и так радостен. Но господствующим свойством первого человека была телесность. Она настолько переполняла его, что произошло четвертое разделение. Человек, единый и прекрасный, словно разделился и распался на две половинки, и первой половинкой стал Адам, а второй – Ева. Совершенный человек отныне перестал существовать, а на свет появились люди: мужчина и женщина. Оба были все еще прекрасны, но телесность их возросла, потому что тел стало двое. И тут, похоже, впервые появились желания, о которых ты говоришь и которые нельзя вполне удовлетворить, потому что у разных людей желания разные. И тут началось уже не медленное и постепенное отступление от первоначальной Полноты, а стремительное и все убыстряющееся падение к призрачности и страданию. Плоть этих двоих была такой жадной, что сперва проявилась неблагодарность, за ней последовали ложь и обман, потом родилась в них похоть, похоть породила зависть, зависть привела к гневу, гнев толкнул на убийство… И чем глубже падали, тем больше слепли и глохли к Красоте, Свету и Добру, все меньше понимали самих себя и свои желания, так что в конце концов заговорили на разных языках и забыли тот единственный для всех людей язык, на котором можно разговаривать с Богом… То есть, находясь на самом дне пропасти, решили строить башню, чтобы стать наравне с Богом…

Филипп, смотревший до этого на круги и в землю, поднял глаза на Толмида и увидел, что тот отвернулся и смотрит в сторону кустов и дороги.

И в стриженый затылок своего бесстрастного друга Филипп радостно и завершающе воскликнул:

– Ты понял, милый Толмид?! Мы оба с тобой правы! Меж нами нет противоречий! Мы смотрим на мир из бездны. И в бездне, в которой оказалось человечество, да, очень мало красоты и слишком много уродства. Да, люди страдают. Да, страдают они от своих желаний, которые в большинстве своем греховны. Но Истина не в освобождении от желаний! Истина в том, что мы пали на дно грязной, уродливой, темной, греховной и мучительной пропасти и это свое бедственное положение, эту свою нищету и свое ничтожество по-прежнему называем миром, и даже Миром Божьим! Не мир нас обманывает – мы сами лжем и лжем святотатственно! Глядя во Тьму, мы забыли о Свете. От долгих страданий мы разучились радоваться. Потеряв истинных себя, мы не желаем обрести себя вновь: от призраков отвернуться, Светом исполниться, Любовью проникнуться и устремиться вверх – из бездны к Благу и Знанию!

Толмид молчал и смотрел в сторону дороги. В проеме кустов появилась высокая и стройная фигура.

– Нам надо не отказываться от желаний, а возрождать и воспитывать в себе те желания, которые влекут нас к Красоте и Свету! – вдохновенно продолжал Филипп. – И прежде всего постараться вспомнить тот язык, на котором некогда человек разговаривал с самим Богом. Ведь мы забыли его, милый Толмид! Шум и гомон земной суеты заглушили для нас ангельские звуки. Тьма непроглядная съела и стерла радостные буквицы небесных скрижалей. Но что-то должно было в нас остаться! Пусть малые крохи, горчичные зернышки, пусть отзвуки слабые и брезжащий лучик надежды… Пусть все разделилось, а мы соберем воедино. Мы зернышки эти отыщем, очистим от грязи, согреем на солнце, с любовью взлелеем…

– Ты уже стихами заговорил, – отозвался наконец Толмид.

Стройная фигура между тем, помедлив в проеме, отделилась от кустов и двинулась в сторону сидевших под деревом. Что за человек возник и приближался, пока трудно было определить, но по стати его, по легким и плавным движениям, по царственной походке видно было, что человек этот возвышен и благообразен.

– «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся», – торжественно произнес Филипп и, усмехнувшись, добавил: – Учитель наш тоже иногда говорит стихами, чтобы легче было понять и прочнее запомнить… Изволь. Подведу итог в прозе. Истину надо алкать и жаждать, а это, поверь мне, очень сильные чувства и страстные желания… А ты предлагаешь от всех желаний отказаться.

– Ты привел только одно «блаженство». Но есть и другие. Например: «блаженны чистые сердцем». Или: «блаженны нищие духом». Что ты про них скажешь?

– О! Это очень просто! – тут же откликнулся Филипп. – Я тебе сейчас в нескольких словах объясню…

Филипп замолчал, потому что вдруг заметил подходившего к ним человека.

– Я не помешал вам, друзья? – прекрасным голосом, обаятельно улыбнувшись, ласково спросил поразительно красивый человек.

Человеком этим был Иуда.

Филипп сперва виновато забегал и засуетился глазами, а потом воскликнул чересчур порывисто:

– Ну как ты можешь помешать! Нет, конечно! Очень хорошо, что пришел. Садись с нами!

– Добрый вечер, Нафанаил, – сказал Иуда, обращаясь к Толмиду.

Толмид не ответил, но на пришедшего посмотрел так, как ни разу до этого не взглянул на Филиппа: он как бы созерцал его, как люди, задумавшись, созерцают распустившиеся цветы или цветущие деревья.

Затем из пазухи над поясом Толмид достал глиняную миску и сказал:

– Мир тебе, Иуда. У тебя не найдется воды?

Глава 4

Царство Покоя

Первый час второй стражи

Толмид достал из-за пояса миску и спросил:

– У тебя не найдется воды?

Луна не дошла еще до Виффагии, но свет ее уже проник на поляну перед смоковницей, окутал лицо Толмида. И в раннем лунном свете лицо его стало еще менее выразительным: ничего не выделялось на этом лице, все было каким-то усредненным, неприметным. Даже глаза были бесцветными и матовыми.

Иуда отыскал на земле травянистый клочок, затем присел на корточки и предусмотрительно провел рукой по траве – не пыльно ли? Потом аккуратно подобрал талиф и бережно сел. И лишь тогда ответил Толмиду:

– К сожалению, я не ношу с собой воды.

– У меня есть вода, – порывисто признался Филипп.

Лицо его являло прямую противоположность лицу Толмида. Не только глаза его были большие и выпуклые с редким свойством отражать окружающее пространство, но и губы были полные и красные, нос – курносый и маленький, лоб – покатый, но очень широкий и мощный, щеки – пухлые, желтоватые и немного обвисшие. И все это, казалось, само по себе жило, по-своему о себе заявляло… Стоило одной черте прийти в движение, как тут же другие вступали с ней в спор. Скажем, губы могли улыбаться, а глаза пугались, лоб не разглаживался, а морщился, причем морщины со лба переходили даже на лысину, щеки бледнели, нос пыхтел. И в общем смятении неизменно участвовала борода, принимая сторону то одной части лица, то другой, нападая на рот или штурмуя щеки. И чем чаще ее оглаживал Филипп, тем больше она своевольничала.

– Дать тебе? У меня есть вода… Вот! Я недавно набрал. Чистая, вкусная. Из источника на вершине. – Филипп протянул деревянную флягу.

Толмид взял ее, открыл пробку, подставил миску и стал наполнять ее водой.

Скоро вода полилась через край. Но Толмид не обращал внимания, продолжая лить воду.

– Что ты делаешь? – спросил Иуда.

Лицо его было прекрасно. Мало того, что оно было поразительно пропорциональным, мало того, что при этой образцовой соразмерности каждая часть лица являла собой словно отдельное произведение искусства, Иуда еще умел в нужный момент выделять нужную ему черту: вдруг так подчеркивал глаза, что от их изысканного разреза, зеленого таинственного цвета нельзя было оторваться. Или, скажем, чуть раздувал ноздри, и тогда не было ничего прекраснее его точеного и мужественного носа. Или, например, так хмурил лоб, что он проникался породой и блистал интеллектом. Кожа у него на лице была чистой и свежей, но не изнеженной, рот – благородно очерченным. Видимо, поэтому он не носил усов, а русая бородка у него была такой аккуратной, так украшала лицо, что многие его знакомые пытались было стричь свои бороды «под Иуду», но никогда не достигали даже отдаленного подобия.

– Что ты делаешь? – повторил Иуда и чуть приподнял брови, так что теперь именно они, длинные и яркие, стали самой привлекательной частью его лица.

Толмид перестал лить воду. Переполненную чашу он оставил в левой руке, а правой протянул флягу Филиппу. Филипп принял ее, поднял с земли пробку, закупорил сосуд и, грустно усмехнувшись, пояснил Иуде:

– Это он нарочно.

– Нарочно льет воду через край? – спросил Иуда.

– Он, видимо, хочет сказать, что я так переполнен своими теориями, что со мной бесполезно разговаривать… Я так это понимаю.

– А ему не нравятся твои теории? – спросил Иуда.

– Я только что изложил ему одну теорию. И видимо, так он мне принялся отвечать.

– Ты часто пьешь, – заговорил Толмид, держа перед собой чашу и чуть покачивая ею, отчего вода перекатывалась через край и сползала по стенкам сосуда. – Ты много нервничаешь. Поэтому потеешь. И тебе постоянно хочется пить.

Филипп втянул голову в плечи и молчал, ожидая, что будет сказано вслед за этим.

– Ты говоришь: надо очиститься, – продолжал Толмид. – А где в нас главная грязь, ты знаешь? Вдруг то, что тебе кажется самым чистым, самым красивым, самым светлым в тебе, на самом деле – главный твой грех и самый грязный обман?

Филипп молчал, глядя на миску в руках Толмида. Туда же молча смотрел Иуда.

– Ты говоришь: надо выбираться из бездны. А где верх и где низ, ты знаешь? Гору от пропасти можешь отличить? Вон, видишь, за деревом – обрыв. И где тут твое первоначало: пропасть в горе или гора в пропасти?

Филипп покосился на Иуду, а тот взглянул на Филиппа.

– Ты говоришь: надо вспомнить язык, на котором человек говорил с Богом. А эти твои плеромы, эоны, царства – тебе кто о них рассказал? Учитель? Или ты сам все выдумал?

– Плерома, эон – не Его слова. Но в книгах Закона, у пророков, у некоторых мудрых греков…

– Греков давай выплеснем. Они действительно настолько мудры, что никогда у них не поймешь, правду они говорят или лгут. И так красиво разглагольствуют, что заслушаешься иногда, и верить начнешь, и надеяться. Обрадуешься, как ребенок. Но, оставшись наедине с собой, потом никак не можешь понять, а что такого умного и справедливого они тебе рассказали, что ты так обрадовался… Выплеснем греков, – повторил Толмид и наклонил миску, так что треть воды из нее вылилась на землю.

– Пророков тоже давай выльем, потому что я их плохо знаю, – сказал Толмид и еще одну треть вылил из чаши.

– Закон придется оставить, потому что нас с детства ему обучали. Даже тебя, Филипп, хотя ты больше грек, чем еврей. По-гречески ты говоришь, как на родном языке. И мать у тебя гречанка. И имя у тебя греческое.

– У меня отец – чистокровный еврей, хотя у него тоже греческое имя. И обрезан я был на восьмой день, по Закону.

– Вот я и оставил Закон Моисея, потому что все мы в нем родились и в нем выросли, – глядя на чашу, успокоил его Толмид.

Но Филипп не пожелал успокаиваться:

– Среди нас, если разобраться, только Иуда может считать себя чистокровным евреем. Кстати, он единственный из Иудеи. Отец и мать его здесь родились. И деды и бабушки – тоже потомственные жители этой страны. Я прав, Иуда?

Иуда не успел ответить, так как Толмид тихо и спокойно произнес:

– Филипп!

И было что-то в его голосе или тоне, что помешало Иуде ответить, а Филиппа заставило замолчать и повернуться лицом к Толмиду.

– Я долго тебя слушал. Теперь моя очередь говорить, – объявил Толмид Нафанаил и продолжал: – Я не умею, как ты, строить теории. Я не умею говорить длинными монологами. Но я тебе расскажу, как я сам искал тот язык, на котором можно говорить об Истине… Ты видел сад моего отца. Он большой и требует ухода. И первое слово, которое я выучил, было «труд». Отец с детства приучил меня работать в саду. Я помогал отцу, я помогал его работникам и скоро сам научился ухаживать за смоковницами, за оливами и другими деревьями, которые росли и растут в нашем саду. Ты знаешь, я люблю деревья и растения, и они чувствуют, что я их люблю и знаю.

Кроме меня, у отца больше нет детей. Он меня держал при себе и очень рад был тому, что я не выхожу из сада, не слоняюсь по улицам, не играю и не дерусь с мальчишками. Отец, мать, работники, деревья – вот все, что я знал лет до десяти.

А в десять лет – ты помнишь, я тебе об этом уже рассказывал? – я выучил сразу три слова. Однажды, придя в сад, я увидел там человека. Он был старый и больной. Он лежал под деревом и не мог встать на ноги, таким он был слабым. Не знаю, как он добрался до нашего сада, как его пропустил сторож, который всегда наш сад охраняет. Видимо, Бог его привел и пропустил незамеченным, чтобы я с ним встретился…

Старик этот плакал, протягивал ко мне руки и просил сорвать для него несколько плодов, потому что иначе он умрет от голода.

Я не только сорвал для него смоквы и груши. Я сбегал домой, принес для него хлеба и овощей, мяса и вина… Ты знаешь, мой отец – зажиточный человек, и мы всегда жили в достатке… Я снял верхнюю одежду, постелил на земле, усадил на нее старика и стал его кормить, поднося ему вино, ломая хлеб на мелкие кусочки и пережевывая для него мясо, потому что у старика почти не было зубов. Я ухаживал за ним так, как никто, наверное, о нем не заботился… – Толмид замолчал.

Филипп вздохнул и сказал:

– Я знаю. Я помню эту историю.

– И какие слова ты выучил? – спросил Иуда.

– Слова были: «болезнь», «старость» и… «смерть», – отвечал Толмид. – Потому что, поев и поблагодарив меня за гостеприимство, старик встал на ноги, прошел несколько шагов до ворот, упал на землю и больше не поднялся. Потому что он умер… Отец потом объяснил мне, что, когда человек долго не ест, ему нельзя сразу давать много пищи… Впрочем, никто меня не винил. Наоборот, все меня хвалили за то, что я «проявил милосердие» – так это, кажется, называется среди людей и в Законе. Человек этот, дескать, так или иначе должен был умереть, потому что был стар и тяжело болен, а я, честь мне и хвала, приютил его перед смертью и устроил ему, так сказать, последний пир… Я тогда впервые убежал из дома, – продолжал Толмид. – Я пошел вниз по реке и дошел почти до Иордана… Я помню, на дороге возле реки росла смоковница… Теперь ее уже нет – засохла или срубили… Я обнял ее ствол, упал на колени и долго плакал от горя, запоминая новые и страшные для меня тогда слова: «болезнь», «старость», «смерть». Выплакав свое, я вернулся в Вифавару. Мать мне сказала: «В жизни много страданий, мой мальчик, и ты в этом не виноват». И вот я еще одно слово выучил – «страдание». Но слова «ложь» я тогда еще не знал и потому не понял, что меня обманывают и что это я убил старика, накормив его из сострадания.

– «Убил» – громко сказано, – не удержался Филипп. – Правильнее было бы сказать «нечаянно ускорил его смерть».

Толмид, который до этого все время смотрел на чашку, которую держал в руке, посмотрел теперь на Филиппа, а потом перевел взгляд на Иуду и продолжал:

– Отец сам учил меня читать и писать. Я быстро научился грамоте, но больше любил слушать, как читает отец. Потому что он не только читал, но и толковал для меня книги Закона. Там было много разных слов, и эти слова отец мне пытался доходчиво объяснить… Книгу Проповедника он мне, разумеется, не читал. С ней я познакомился, когда уже самостоятельно стал ходить по субботам в синагогу. Там тогда учительствовал авва Аггей. Он и сейчас здравствует и наставляет, и мы его встречали в Вифаваре – помнишь? Отец того юноши, который хотел пойти с нами, но его богатство ему помешало… Именно Аггей дал мне Книгу Проповедника, сказав, что это мудрейшая из книг, которые ему известны.

Книга эта, – продолжил Толмид, – настолько захватила меня, что я выучил ее наизусть. «Суета», «томление духа», «забота» – эти великие слова мне все объяснили и на многие вопросы ответили. Так много всего окружало меня, но все это, оказывается, было «суетой» – какое короткое и точное слово. «Томление духа» – все то, что с детства было во мне: мои чувства, моя радость, страдания, сомнения мои. «Забота»… Помнишь? «Видел я эту заботу, которую Бог дал сынам человеческим, чтобы они упражнялись в том…» Покой – вот что надо искать в жизни, к чему должен стремиться действительно мудрый человек. Ибо, «лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа». И еще, если помнишь: «Все сделал Бог прекрасным в свое время и вложил покой в сердце человека…» Но как найти этот Покой, которым Господь наделил каждого человека, но которого в моем сердце не было, я не знал. А Книга Проповедника на этот самый главный в жизни вопрос почему-то не отвечала.

Толмид замолчал, а потом попросил у Филиппа:

– Дай мне твою флягу.

– Не дам, – тихо ответил урод. – У меня осталось мало воды. А ты нальешь и опять выльешь.

– Ты знаешь, отец мой по происхождению сириец, – продолжал Толмид, непонятно к кому обращаясь и ни на кого не глядя. – Почти сирийцем был его отец, мой дед, который жил не в Вифаваре, а в Гадаре. И уж точно сирийцем был мой прадед, дед отца, который вообще жил в Дамаске. И в городе нашем много сирийцев. И лишь немногие, как мой дед и отец, обрезались и живут в Законе, а обычно сирийцы язычествуют и поклоняются неизвестно каким богам.

Отец мой – его правильно называть Фолмеем, а не Фоломеем, как зовут его евреи, и не Толмеем, как называют его греки – больше торгует с сирийцами, чем с иудеями. С сирийцами приятнее иметь дело, потому что они не так придирчивы и не так жадны. Торговцы говорят, что у моего отца лучшие фрукты в Вифаваре и одни из лучших во всей Перее. Ну и, понятное дело, обидно бывает, когда предлагаешь хороший товар, за который стоит заплатить хорошие деньги, а иудей начинает морщить нос и корчить рожи, словно его привели в отхожее место… Одним словом, отец предпочитает сбывать товар сирийцам. И потому в нашем доме всегда их полно.

И вот забрел к нам один сириец откуда-то очень издалека. Сам он утверждал, что пришел к нам из Антиохии, но, по его рассказам, выходило, что в Антиохию он прибыл из Вавилона, а в Вавилон пришел то ли из Восточной Парфии, то ли даже из Бактрии. Странный был человек. Говорил, что он купец и ищет какой-то особый сорт смокв, которые, дескать, нигде не растут, но он слышал, что их обязательно должны выращивать где-то в низовьях Иордана, то ли на правом, то ли на левом берегу. Но при этом довольно плохо разбирался не только в смоквах, но и в других плодовых деревьях. Однако отцу он понравился, потому что очень увлекательно рассказывал о дальних восточных странах, в которые его забрасывала судьба.

Он и мне одну историю рассказал… В центре нашего сада, возле колодца, растет большая смоковница. Я ее тебе показывал, Филипп. Помнишь, ты пытался обхватить ее ствол руками, но руки твои не сошлись?.. Она и тогда была такой же большой и высокой, и тень от нее была настолько широкой, что после полудня почти целиком накрывала колодец. У этой смоковницы в полдень я молился в прохладе и одиночестве. Я взял молитву, которую пели у нас в синагоге. Я лишь немного заменил слова, и молитва стала звучать так: «Обрати нас, Отец, к Твоему закону; покойно приблизь нас, о Царь, во услужение Тебе, прими нас в покое в Твое присутствие. Блажен будь, о Господи, Который дарует покой тем, кто ищет и просит…» Так я молился каждый день, но покоя не находил… Так вот, сириец смотрел на меня издали, а когда я молиться перестал, уселся рядом и стал рассказывать про индийского учителя, которого он называл Пробужденным. Сперва он был принцем и жил в великолепном саду. Но в сад этот сначала зашел больной человек, потом принц встретил в саду старика, а затем мимо сада пронесли носилки с покойником. «У тебя, – вдруг сказал он, – была одна встреча, а у Пробужденного – целых три». И странное дело: я ведь не рассказывал ему о том больном старике, которого я накормил до смерти. И отец мой потом божился, что ничего подобно не рассказывал этому сирийцу. Но до сих пор помню, как он сказал: «У тебя была одна встреча, а у принца – целых три». После этого принц ушел из своего замечательного сада и сел под дерево, которое очень было похоже на мою смоковницу. И вот под деревом явились ему четыре истины. Первая – что жизнь состоит из страданий. Вторая – что страдания происходят от наших желаний. Третья – что страдания можно прекратить, отказавшись от желаний. А четвертая… сириец сказал, что есть восемь путей подавить в себе желания, и эти восемь путей Пробужденный назвал четвертой истиной.

Как выяснилось, всех восьми путей сириец не знал. Но тут же начал обучать меня первому пути, который он назвал «правильным сосредоточением»…

– Этому «правильному сосредоточению», – продолжал Толмид, – сириец учил меня три дня, пока был с нами. Потом он исчез. И, надо сказать, вовремя, потому что на следующий день к нам пришли солдаты. Они сказали, что разыскивают парфянского шпиона и что похожий на него человек несколько дней находится у нас в доме. Но отец сказал им: этот человек ушел. И тогда они забрали отца. Но на следующий день отпустили. Потому что, в чем же был виноват мой отец, который пользовался большим уважением в городе, с властями дружил и царю всегда посылал к праздникам лучшие гранаты – Антипа их обожает и знает, что лучше моего отца никто не умеет их выращивать…

А я так думаю: едва ли этот сириец был шпионом. Шпионы не обучают «правильному сосредоточению». Но и купцом он, конечно, не был. В перерывах между нашими занятиями он как-то сообщил мне, что Пробужденный – то есть тот индийский учитель, о котором у нас все время шла речь, – давно умер, вернее, как он сказал, «пробудился от жизни и покинул наш мир». Но он обязательно должен снова родиться. И, по некоторым расчетам, должен родиться где-то на западе от Индии. И якобы несколько лет назад, когда еще жив был Ирод Великий, он уже родился – «снова воплотился», сказал сириец – чуть ли не у нас, в Иудее, но скрылся от людей на каком-то озере. Об этом, дескать, и в книгах написано, и звезды об этом говорят, и какие-то люди из Парфии и из других мест даже приходили в Палестину и видели мальчика или юношу, очень похожего на Пробужденного… Так что, я думаю, мой сириец тоже приходил, чтобы попытаться найти его…

Толмид замолчал. Но губы его продолжали шевелиться, хотя слов никаких не было слышно. А когда губы перестали шевелиться, голос Толмида вновь зазвучал и весьма внятно стал выговаривать:

– Я «ушел под смоковницу» – это были новые слова, которым научил меня сириец и которые я положил на сердце. Раньше я молился под ней, шептал и иногда выкрикивал слова, глядя в небо. А теперь я молчал и так научился сосредоточиваться, что ничего вокруг себя не видел. Я смотрел в точку, и точка эта как бы поглощала меня, впитывала в себя, так что сам я переставал существовать… Этому сириец хорошо научил меня… Опустошать дух и очищать сердце я уже тогда научился. Но… понимаешь, когда я возвращался, когда я приходил в себя или к себе – не знаю, как правильнее сказать, – все мои желания прибегали назад и с такой силой на меня набрасывались, что я стал страдать намного сильнее, чем мучился до того, как познакомился с сирийцем…

Толмид замолчал, и губы его уже больше не шевелились.

– А как ты попал к ессеям? – спросил Филипп.

– Я уже рассказывал тебе. Не один раз, – жестким голосом отвечал Толмид, и в глазах его на мгновение сверкнул холодный огонь.

– Ты мне очень мало о них рассказывал, – сказал Филипп.

– А нечего рассказывать. За все время ни одного нового слова не выучил. Потому что нет у них новых слов – одни только ритуалы.

– Они тебя, похоже, обидели? – спросил Иуда.

Толмид не ответил.

– Послушай, говорят, что именно ессеи стремятся к Покою – они его провозгласили главной своей целью. Они борются со страстями и все время очищаются от них, – сказал Иуда.

Толмид сурово и пристально посмотрел сначала на Иуду, а потом на Филиппа и спросил:

– Мне кто-нибудь даст воды?

Филипп дернул плечами и протянул ему флягу.

Толмид сперва налил в миску немного воды, а потом сказал:

– Очистил меня Иоанн. Когда я вошел в реку и он своей сильной и грубой рукой взял меня за голову и трижды окунул в воду, вся моя прежняя грязь из меня выплеснулась. И он мне указал на нее и сказал: это твой грех, от него надо отречься.

Толмид поднял чашу с водой, развернул ее в сторону смоковницы, отвел руку к плечу, а плечо отодвинул назад, словно замахиваясь, так что Филипп и Иуда быстро перевели взгляд на ствол дерева, чтобы увидеть, как об него с силой ударится вода.

Но Толмид вернул назад руку и спросил:

– Хочешь пить, Филипп?

– Нет. Сейчас нет. Спасибо.

– Тогда я выпью. Не возражаешь? – спросил Толмид и принялся медленно пить из чаши.

– Ну вот, выпил свои грехи, – заметил Иуда, когда миска опустела.

– Это не грехи. Это вода, которую мне дал Филипп. Чистая и вкусная, – сказал Толмид.

И сразу заговорил Филипп:

– Я помню. Нас вместе крестили. Мы с тобой тогда и познакомились. Нас было человек двадцать. Но я обратил внимание именно на тебя. Когда Иоанн велел нам войти в воду, лицо твое страдало. Было такое ощущение, что ты входишь не в воду, а в огонь. И все вокруг тебя исповедовали свои грехи, отрекались от них. А ты молчал и морщился, словно от боли. Но потом, когда Иоанн подошел к тебе и совершил над тобой крещение, ты весь преобразился: лицо твое стало прекрасным, как у ребенка, глаза засияли радостью и покоем.

– Радостью и покоем? – переспросил Толмид и слегка покачал головой. – В Покое нет никаких чувств. Покой не может быть радостным.

– Может, представь себе! Потому что именно радость и покой я видел на твоем лице, когда ты вышел из Иордана. Помнишь, я помог тебе одеться? Потому что ты был как бы в забытьи, а ветер дул довольно холодный, и я побоялся, что ты простудишься.

– Не помню, – сказал Толмид. – Но точно помню, что покоя во мне тогда не было. Я впервые ощутил покой, когда меня позвал к себе Учитель.

– Это я тебя привел к Учителю! – обрадованно воскликнул Филипп. – Учитель сперва ко мне подошел и пригласил следовать за Ним. А я Ему сказал: можно я друга позову? Потому что мы с тобой сразу подружились и несколько дней ходили вместе. Я и дома у тебя был, в Вифаваре. А потом мы вернулись к реке, потому что все тогда ждали человека, о котором говорил Креститель. Помнишь? Он говорил про Учителя, что ремни у Него на сандалиях недостоин расстегнуть. И мы с тобой решили дождаться, потому что верили Иоанну и чувствовали, что вот-вот… Неужели не помнишь?

– Не помню. Мне кажется, как только я вышел на берег, ко мне сразу же подошел Иисус.

– Говорю тебе: несколько дней прошло. А потом, когда Учитель разрешил мне и я побежал за тобой, ты ведь сначала не хотел идти. Ты спросил: откуда он? Я сказал: из Назарета. А ты махнул на меня рукой: из Галилеи не может прийти истинный учитель. А я закричал: ты пойди со мной и только взгляни на Него! Сразу увидишь и все поймешь!

– Не помню.

– Не может быть! – испугался Филипп. – Ты что, хочешь сказать нам, что забыл о своей первой встрече с Иисусом?! Ведь как только я привел тебя к Нему и ты Его увидел, ты сразу же назвал Его Сыном Божьим! Ты первым из нас узнал Его – задолго до Петра.

– Не я – Его, Он меня узнал, – сказал Толмид. – И это я буду помнить и в этой жизни, и в следующей, если она у меня будет… Он подошел ко мне и сказал: «Вот истинный израильтянин, в котором нет лжи». И я удивился, потому что это были слова моей матери, она меня так часто называла – истинным израильтянином, так как многие звали меня сирийцем. И она же всем говорила, что я никогда не вру… «Откуда ты это знаешь?» – спросил я Его. А Он мне ответил: «Я видел тебя под смоковницей».

Толмид замолчал и шумно задышал, долго вдыхая и с силой выдыхая, то ли успокаивая себе, то ли прочищая легкие. А Филипп повернулся к Иуде и стал ему объяснять:

– Действительно, Он сказал, что видел его под смоковницей до того, как я привел его к Нему. И я, честно говоря, до сих пор не понимаю, что Он имел в виду.

– Он видел меня под смоковницей! – громко произнес Толмид. – Он видел, как я накормил голодного старика. Он видел, как я плакал у смоковницы возле реки. Он видел, как я в полдень молился у колодца. Он видел, как я учился сосредоточению, чтобы получить покой. Он все видел. И с первого взгляда узнал меня. Всю мою жизнь. Все мои желания. Он видел, слышал и знал, что я давно Его жду, что не могу без Него жить, потому что только Он может дать мне покой и освободить от страданий… Я много слов сейчас говорю, чтобы описать мои ощущения. А он сказал только одну фразу: «Я видел тебя под смоковницей». И все стало ясно… И я тут же сказал Ему, что и я о Нем кое-что знаю. Что Он – сын царя и сам Царь над миром, потому что Он – Господин Покоя.

– Он немного не так ответил Иисусу. Он назвал Его Сыном Божьим и Царем над Израилем, – объяснял Филипп.

– И как только я это сказал, я сразу почувствовал, что на меня надвигается Покой. Он словно вышел из Иисуса, двинулся мне навстречу, обтек, окутал и стал наполнять. А я стал в него погружаться, как в воду. Но Иоанн… Иоанн с силой меня в воду запихивал, как будто хотел утопить. А тот покой, который показал мне Учитель… Нет, описать это невозможно. Я растворялся в нем, как соль в воде, когда соль становится водой, а вода – солью… Но Он лишь на мгновение показал мне Покой и тут же забрал обратно. И сказал: «Истинно говорю, что отныне вы будете видеть Покой и он будет приходить к вам».

– Нет! Не так было! – возбужденно воскликнул Филипп и даже пытался вскочить на ноги, но Иуда удержал его, схватив за рукав. – Он не так сказал, и я это прекрасно помню. Иисус сказал: «Теперь небо будет для вас открытым, и будете видеть, как ангелы нисходят к Сыну Человеческому и восходят от Него!» Ни слова у него не было о твоем покое. Речь шла о нисходящих и восходящих. То есть как раз о том, что я пытаюсь тебе объяснить, а ты называешь это пустыми теориями.

Толмид молчал.

Иуда успокаивающе улыбался Филиппу. А тот, словно оправдываясь, еще громче воскликнул:

– Не было там покоя! И я не один был при этом разговоре! Нас было… раз, два, три… С Филиппом, которого я привел, нас было четверо, не считая Учителя. Да, четверо… Петр, Андрей, я…

Толмид хранил молчание. А Иуда перестал улыбаться, глаза его вдруг сделались грустными, утратив изумрудный свой блеск.

– Дай человеку договорить. Мне кажется, он самое главное нам не сказал и хочет сейчас рассказать, – сказал Иуда.

– Он только мне показал Покой, – через некоторое время заговорил Толмид. – А тебе не показал, потому что ты его не ищешь. Но разве не говорит Он все время о том, о чем я пытаюсь?.. Он говорит, что надо отказаться от желаний. По крайней мере, двум желаниям, двум господам, которые живут в нас, нельзя служить. Разве не слышал?.. Он учит: «Не надо заботиться». Лилии полевые разве заботятся о своей одежде? И как совершенна одежда, в которую Господь их одевает! И ни к чему нельзя привязываться в этом мире, потому что каждое сильное желание может стать грехом, а грех ведет к твоим и чужим страданиям. Даже к жизни нельзя привязываться… Помнишь, как Он сказал: «Кто любит жизнь свою, тот ее потеряет»? А еще Он внушал: «Кто мертвых хоронит, сам мертвым становится. Привязанный к красоте от женщин измучается. Влюбленный в свет от солнца ослепнет. Любящий любить сильнее возненавидит».

– Он этого не говорил, – покачал головой Филипп.

– Говорил, но ты не слышал, – ответил Толмид. – Потому что первое из восьми правил, которые Он нам предписал, гласит: «Царство Небесное тому принадлежит, у кого дух нищий…» В твоем же духе, сильном и умном, столько разных теорий толпится и так они у тебя спорят и кричат, что сам ты себя, Филипп, боюсь, часто не слышишь… Правило второе: «Лишь чистые сердцем Бога увидят…» Прекрасное у тебя сердце – светлое, любящее. Но если оно такое, как может быть оно чистым? Можно ли в эти драгоценные мехи, пропитанные греческой мудростью, вливать новое вино? Забродит и разорвет. И вижу, давно уже бродит и разрывает тебя…

Филипп не сразу нашелся с ответом. А Толмид сразу же продолжил:

– Пойми ты, Совершенный Учитель – не такой человек, как мы с тобой. И слова Его – совершенно особые. Нам кажется, Он об одном говорит, а Он говорит о другом и совсем не о том, что мы слышим. Потому что нет у нас ушей, чтобы слышать молчание; чистого сердца нет, чтобы понять и увидеть; духа нищего нет, чтобы впитать и запомнить… У Него совершенное сознание. Мы молчим – Он нас слышит. Мы думаем – он читает наши мысли. Мы себя еще не успели спросить, а Он на вопрос уже отвечает. Потому что нет в Нем страстей и томления духа.

– Ну, если эдак утверждать, – рассердился Филипп, – что Он говорит одно, а надо понимать другое, если приписывать Ему то, что ты сам хочешь услышать, так можно черт знает до чего договориться!

– Не надо договариваться. Надо молчать и наблюдать за Ним издали. Смотреть, как Он молится, как уходит в Покой, а Покой вступает в Него… Тут главное – ничего не желать, все выкинуть из себя и обо всем забыть. Чтобы только Он был перед твоими глазами, Он и Его встреча с Покоем… Нет, описать это невозможно, потому что наши слова самые жалкие и подлые лжесвидетели… Однажды, когда Он был на горе, а я созерцал Его издали, я вдруг увидел, что у Него ото лба, из центра между бровями, идет как бы луч, который освещает и наш мир, и все другие миры, прошлое, настоящее и будущее всех людей и существ.

– Ну вот договорился! Люцифером каким-то изобразил! – воскликнул Филипп, вроде бы в ужасе, но со слишком заметной радостью.

– Почему Люцифером? – невозмутимо спросил Толмид. – У меня тоже, когда удается предельно сосредоточиться и приблизиться к Покою, у меня тоже возникает ощущение, что откуда-то отсюда, между бровей, возникает таинственный луч, похожий на сгусток мрака, и луч этот освещает всю мою жизнь, в которой нет разделений на радость и боль, ненависть и любовь… Помнишь, как во время посольства у меня исцелился первый больной?.. Он, кажется, не мог ходить…

– Ходить не мог?! – взревел Филипп еще радостнее. – Он бегал и прыгал. И три человека держали его, чтобы он не набросился на нас и не покусал, как бешеная собака. Он был бесноватым. А ты прочел над ним молитву. И бес тут же из него выскочил.

– Я не читал молитвы. Когда я читал молитвы, у меня ничего не получалось. И в первое время, когда к нам приводили больных, ты их лечил, Филипп. Твои молитвы действовали. Но с этим, как ты говоришь, бесноватым ты не мог справиться.

– Не мог, совершенно верно! А ты пришел мне на помощь и сразу выгнал беса!

– Никого я не выгонял. И помогать тебе не собирался. Я вдруг представил себе Учителя. Я очень живо увидел, как Он в молчании сидит на горе и вокруг Него Покой.

– Не знаю, что он там себе представлял! – Филипп схватил Иуду за руку и жарко шептал ему на ухо. – Но как только он подошел к больному, тот сразу перестал бесноваться, упал на землю и встать уже не мог! И мне пришлось несколько раз прочесть над ним молитву, которую дал нам Учитель, после чего он встал и спокойно ушел. А люди окружили нас! Глаза их сияли! Особенно радовались и благодарили нас женщины…

– Он скоро уйдет, – вдруг сказал Толмид. – Он не от мира сего. И Истина Его не от мира. Царство Его – Царство Покоя. И, может быть, оно похоже на ту Плерому, о которой так красиво рассуждает Филипп… Но боюсь, оно совсем на нее не похоже.

– Они устроили для нас пир! – продолжал восклицать Филипп. – А этот герой дня, этот отшельник, который своим Покоем победил мою Красоту, представляешь, вдруг убежал в горы! А они приготовили горницу, накрыли столы…

Иуда вдруг выдернул свою руку из рук Филиппа. На какое-то мгновение прекрасное лицо его вдруг исказилось, причем все черты разом словно треснули пополам, расползлись, друг на друга наскочили и обезобразились.

– Ты можешь хоть немного помолчать, Филипп! – прошипел Иуда.

Но в следующее мгновение искаженное и почти уродливое лицо вернуло свое прежнее благообразие. И с ласковым участием, с трепетной нежностью, с чуткой надеждой Иуда спросил у Толмида:

– Кто уйдет? Иисус? Как это – уйдет?

– Он давно об этом говорит. В Его глазах уже появилось то, что люди называют одиночеством. Но это – не одиночество. Это то выражение, которое всегда появляется у Него перед встречей с Покоем. С этим выражением он вышел из Ефраима. И позавчера, в Вифании, Мария услышала, поняла и помазала Его к Покою, а мы не услышали и стали упрекать.

– И когда Он уйдет, ты знаешь? – спросил Иуда.

– Думаю, очень скоро. Вчера в Храме Он сказал, что уже пришло время Ему прославиться. А потом заговорил о зерне, которое бросают в землю, и оно умирает.

– Он умрет?

– Он не может умереть, потому что смерти для Него нет. Он уйдет в Покой. И нас заберет с собой. Тех, кто слышит Его и видит.

– И как это произойдет, ты догадываешься?

– Он устроит последний пир. И на этом пире очистит, рассадит, причастит хлебом и чашей.

– Как это?.. Что значит «рассадит», «причастит»?

– Сначала очистит — то есть в последний раз призовет нас избавиться от страстей и желаний. Филиппу, может быть, поможет освободиться от его привязанности к Красоте.

Затем рассадит, – монотонно и устало продолжал Толмид. – Я так понимаю: мы жили еще до того, как родились, и, может быть, много раз жили. И в прежних жизнях тоже были желания, тоже были грехи, которые накопились, наполнили нас и перетекли в ту жизнь, которой мы теперь живем и мучаемся. Человек страдает за все свои прежние грехи и привязанности, а не только за те, которые он накопил, родившись в последний раз… Так вот, очистив нас настолько, насколько мы позволим Ему себя очистить, Учитель рассадит нас за столом и разделит на тех, кто уже сейчас сможет пойти за Ним, и на тех, кто пока еще не может. И ближе к себе посадит тех, кто очистился и готов. А может быть, наоборот – дальше от себя посадит, потому что они меньше других нуждаются в Его помощи, потому как уже оставили жизнь, познали Истину и собрались в путь.

И всех нас соединит хлебом — то есть покажет, что все едино и нет никаких разделений. Нет красоты и уродства. Нет мудрости и глупости. Нет старого и нового. Нет болезни и нет здоровья. Нет любви и нет ненависти. Нет смерти, потому что нет жизни.

Наконец, всех причастит чашей. То есть все мы умрем. Но некоторые уйдут в Покой или в то, что Он иногда называет Жизнью Вечной, в которой уже нет ни жизни, ни смерти. А другие умрут, чтобы вновь родиться и мучиться в колесе страданий, на котором они распяты от самого начала мира.

Толмид замолчал. А Иуда сперва бережно и виновато покосился на Филиппа, а затем спросил у Толмида:

– Откуда тебе это известно?

– Я просто научился сосредоточиваться и заглядывать в прежние свои жизни, – отвечал Толмид. – И Совершенный об этом говорил, когда беседовал с Никодимом о рождении свыше. Тот, кто родится свыше, никогда уже не умрет, потому что он уже никогда не родится. Он уйдет в Покой и сам станет совершенным.

– Таким же совершенным, как Иисус?

– Подобным Ему. И может быть, да, таким же.

– А ты разве слышал, как Иисус беседовал с Никодимом? – спросил Иуда.

– Не слышал.

– Откуда же знаешь?

– Мне Иоанн рассказывал, сын Зеведея.

– Но Иоанна там тоже не было, – уверенно сказал Иуда.

– Значит, кто-то рассказал Иоанну, Иоанн пересказал мне… И разве обязательно надо присутствовать, чтобы знать и слышать?

– А ты что все время молчишь? – вдруг ласково спросил Иуда, обращаясь к Филиппу.

Филипп насупленно молчал.

– Ты на меня обиделся? – Иуда улыбнулся, медленно и осторожно, словно боялся поспешной улыбкой испортить красоту своего лица. – Ты же слышал, что нет на самом деле ни любви, ни ненависти. Стало быть, не на что обижаться.

– Любви и ненависти нет в Покое, – поправил его Толмид. – А в нашем мире есть и любовь, и ненависть. И тот, кто сильно умеет любить, сильно умеет ненавидеть. И обычно сильнее ненавидит того, кого до этого больше других любил. Я не прав, Филипп?

Иуда перестал улыбаться.

Филипп же расхохотался:

– Ну, раз ко мне обращаются с вопросами, значит, мне опять разрешено говорить. И вот что я вам скажу, дорогие друзья мои. Толмид обвиняет меня в том, что я, дескать, философ и только и делаю, что сочиняю различные теории. А сам такую теорию нафантазировал, нагородил и нагромоздил!

– То, о чем я говорил, – не теория, а путь, которым надо идти и которым идет Учитель, – возразил Толмид.

– Вот-вот, – сотрясаясь толстым животом и выпучивая глаза, продолжал веселиться Филипп. – Вот именно – путь! И на этом пути выясняется, что Иисус, наш Благой Учитель, – лишь новое воплощение какого-то индийского принца, который много веков назад ушел в Покой, где нет ни рождения, ни смерти, а потом вдруг решил вновь родиться, видимо для того, чтобы наставить нашего Толмида на путь истинный и забрать его с собой в Покой, потому что нам с тобой, Иуда…

– Я никогда не говорил, – перебил его Толмид, – что Иисус и тот Пробужденный, который жил в Индии, – одно и то же лицо. Это – великая тайна. И нам о ней нельзя рассуждать.

– Понял, Иуда?! – воскликнул Филипп. – Нам с тобой рассуждать ни в коем случае нельзя! Потому что мы с тобой слишком привязаны к красоте здешнего мира, я – потому что урод, ты – потому что сам красоту эту олицетворяешь!.. А ты разве не привязался к своему Покою?! – вдруг набросился Филипп на Толмида. – Ты так в него вцепился, так возлюбил Покой в себе и себя в Покое, что куда уж мне с моей Красотой!..

– К Покою нельзя привязаться, потому что его нет в нашем мире, – невозмутимо возразил Толмид.

– Ну вот! Я же говорю! – вскричал Филипп и, обернувшись к Иуде, торжествующе выкатил на него глаза. – Никакими аргументами, никакой силой эту его теорию теперь из него не вырвешь. И вот, он вспоминает и иногда рассказывает мне о том, что в какой-то из его прежних жизней было с ним в Индии, или в Египте, или еще где-то. А то, что в этой жизни к Иисусу привел его я и что Учитель первым призвал меня… Вернее, до меня были Петр и Андрей… Об этом он не помнит! И я рассказал ему о беседе Учителя с Никодимом, потому что Иоанн Зеведит, который при этой беседе присутствовал, сперва пересказал ее мне, а я в свою очередь поделился со своим другом Толмидом. И, ясное дело, совсем иначе ему пересказал, потому что Благой Учитель говорил о рождении свыше как о Рождении в Красоте и Свете…

Филипп вдруг замолчал, ибо что-то в зеленом взгляде Иуды прервало его красноречие.

– Что ты так не меня смотришь?

– Беседа Иисуса с Никодимом происходила в моем доме, – тихо ответил Иуда. – Иоанна там не было. И быть не могло, потому что в ту Пасху только три ученика следовали за Иисусом: ты, Нафанаил и я. Мы жили у меня. Но в ту ночь я попросил вас переночевать в другом месте, потому что Никодим потребовал, чтобы никто, кроме меня, при этой встрече не присутствовал.

– Прости, я, наверно, запамятовал… Действительно, Иоанна тогда не было с нами.

– Я пересказал беседу Иоанну, а потом многие стали о ней рассказывать, будто сами были свидетелями, – грустно произнес Иуда и добавил: – Кстати говоря, первым Иисус призвал не Петра и даже не Андрея. Крестившись в Иордане, Он перешел на правый берег и пошел в сторону пустыни. И за Ним пошел я, потому что Он позвал меня взглядом… Так что первым Иисус призвал меня… Лишь через сорок дней Он призвал Андрея. Андрей позвал Петра. Петр привел тебя…

– Меня никто не приводил к Учителю, – возразил Филипп. – Он сам меня нашел. Я и не знал тогда Петра. И с Андреем мы познакомились, когда вместе пошли в Кану… А почему ты никогда нам об этом не рассказывал? О том, что первым последовал за Учителем?

Иуда не ответил. Он смотрел на луну, которая в это время всплыла наконец на востоке – медленная, непривычно большая, круглая и похожая на золотой щит, который осветили несколько факелов.

Глава 5

Приехал

Второй час второй стражи

Щит луны, прикрепленный к черному бархатному небу над Масличной горой, сверкал в невидимых лучах недавно ушедшего солнца, заливая желтым вычурным светом и Город, и Храм, и долину к западу от него. Но сама западная стена от Рыбных до Навозных ворот пребывала еще в лунной тени.

Фиолетовый мрак окутывал Яффские ворота. Но даже во мраке угадывалось людское движение. Что-то перемещалось, кружило, стучало и шуршало в воротах. То и дело из мрака в сторону лунного света, который начинался с развилки Хевронской и Яффской дорог, выдвигались людские фигуры: то стражники в легком облачении с мечами, но без копий, то люди в богатых одеждах. Сделав несколько шагов в сторону долины, они поворачивали и вновь углублялись во мрак, теряя очертания, но лишь усиливая ощущение движения в воротах и в непосредственной близости от них.

На развилке стояли ярко освещенные луной храмовые стражники в высоких тюрбанах и с копьями. Когда на дороге показывались паломники, стражники поднимали копья, прижимая их горизонтально к груди, так что острия смотрели на юг, а древки – на север, подходили к паломникам, что-то говорили им, и после этого люди либо сворачивали на Хевронскую дорогу и шли в сторону Змеиного пруда, либо сходили с дороги и по бездорожью направлялись к водоему Езекии и Ефраимовым воротам. Ясно было, что стражники воспрещают им идти к Яффским воротам и заставляют входить в Город иным путем.

Впрочем, ввиду позднего часа паломников было немного. Сперва подошла пешая группа человек из десяти, затем появился караван с десятью ослами. Те, что с ослами, повернули на юг, а пешие покорно побрели по камням на север и скоро пропали за поворотом стены.

Из мрака Яффских ворот тогда вышел молодой человек в фиолетовой мантии и быстрым шагом, подобрав длинный подол, направился к развилке. Это был Аристарх – начальник отдела по борьбе с антиримскими настроениями.

Следом за ним из сумрака на свет выступил человек лет шестидесяти в белом тюрбане и белом талифе с кистями – отец Натан, священник первой череды и министр внешних сношений. Но он не пошел за Аристархом, а, сделав несколько шагов, остановился.

Скоро к нему подошли и встали рядом еще два человека. Один не то чтобы низкорослый, но очень широкий и плотный, почти квадратный, с такой же почти квадратной головой и небрежно одетый. Другой – статный, величавый, одетый в виссон и порфиру, причем пурпурный цвет его мантии был заметен и выделялся даже в слабом лунном свете.

Следом за этими двумя тотчас же выдвинулись из мрака ворот еще несколько. Они растеклись полукругом и угрожающе замерли так, как умеют выдвигаться и замирать только охранники. Уже по этому можно было уверенно заключить, что один из двоих – первосвященник, и, пожалуй, тот, кто в порфире и в виссоне.

Все трое молча стояли друг подле друга, глядя на запад, а со стороны развилки на них медленно наползал лунный свет.

Он почти добрался до ног стоявшего чуть впереди отца Натана, когда стражники на развилке вдруг подхватили копья и бросились бежать в сторону ворот, а за ними устремился было Аристарх, но чуть не упал, забыв подобрать полы своей мантии. Слышно было, как он сперва выкрикнул проклятие, а затем, задрав подол почти до колен, вприпрыжку кинулся догонять бежавших.

Авва Натан радостно улыбнулся и посмотрел на квадратного господина. А тот обернулся на охранников. Одного его взгляда было достаточно, чтобы те свернули свой полукруг и исчезли во мраке ворот. Ни один меч не брякнул.

Но когда стражники с копьями, пробежав мимо стоявших, добрались до ворот, шума и стука в гулких воротах было достаточно.

– Едут! – подбегая, объявил запыхавшийся Аристарх.

Никто ему не ответил. На него даже не посмотрели.

Первосвященник взял под руку широкого и плотного начальника и стал прогуливаться с ним вдоль стены: десяток шагов в одну сторону и десяток шагов – в другую. За ними шел Натан, а следом – Аристарх. Когда двое поворачивали, Натан с Аристархом расступались и пропускали их, а потом сперва шел Натан, а Аристарх замыкал шествие.

И все хранили молчание.

Развилка была на пригорке. Дорога на запад примерно стадию шла ровно, а затем ныряла в низину. И эта низина с развилки была видна, а от ворот – не просматривалась. Так что гулявшие вдоль стены заметили всадников, когда те вынырнули из-за бугра и оказались почти у самой развилки.

Ехали короткой рысью, а на развилке, сократив коней, предусмотрительно перевели их в шаг. Лошади были германские: густогривые, коротконогие и очень выносливые. Всадников было три ряда: по три человека в ряду, то есть девять человек в общей сложности. Судя по посадке – отборные кавалеристы. Судя по доспехам, перьям на шлемах и львиным мордам на груди – римляне. Всадники переднего ряда, а также всадники с боков в руках держали горящие факелы.

Сразу же обращал на себя внимание всадник, ехавший в середине конного квадрата. Во-первых, он был на голову выше остальных кавалеристов. Во-вторых, львиные морды его доспехов были серебряными, а не медными, как у его попутчиков, и перья на шлеме были орлиные, и гребень шлема был густо ими утыкан. В-третьих, на нем единственном был багряный плащ офицера. Наконец, казалось, что семь факелов горят лишь для того, чтобы освещать его мужественное лицо и его доблестную фигуру, так как равнина и дорога были ярко освещены луной, и в этом желтом сиянии свет факелов был тускл и напрасен.

Гулявшие вдоль стены, похоже, не заметили кавалькаду. Во всяком случае, едва римляне показались на развилке, первосвященник и его свита в очередной раз развернулись и направились в сторону Навозных ворот, но с таким расчетом, чтобы вернуться и оказаться возле Яффских ворот именно в тот момент, когда туда подъедут всадники. Молчавший до этого первосвященник вдруг начал о чем-то оживленно беседовать с квадратным своим спутником, и их примеру тотчас же последовали отец Натан и Аристарх.

Казалось, первосвященник так увлекся беседой, что конников заметил в самый последний момент и, если бы передний ряд вовремя не остановился, прямо-таки угодил бы под копыта лошадей.

Вздрогнув от неожиданности, первосвященник резко оттолкнул от себя широкоплечего, воздел руки к небу и воскликнул:

– О, Господи! Как ты меня напугал!

Голос у первосвященника был редкостный – бархатный, глубокий и проникновенный бас. Такой даже у актеров редко услышишь. И фразу свою первосвященник произнес не на арамейском или греческом, а на латыни. И так составил фразу, что было непонятно, к кому он обращается: к Господу Богу или к господину, который вдруг приехал и так его напугал.

Никто из римлян ему не ответил. Всадники переднего ряда обернулись и бросили вопросительные взгляды на своего рослого начальника. Тот в свою очередь покосился на воина, который был у него с правой стороны.

И именно к этому правому воину во втором ряду обратился теперь первосвященник, торжественно произнеся:

– Приветствую тебя, владыка! Желаю здравствовать и добро пожаловать в Священный Город!

Тот, на которого смотрели и к которому обратился первосвященник, одет был в солдатские доспехи, и меч у него был простой, и бляшки на портупее были медными. И выглядел он моложе своих товарищей – лет двадцать пять ему можно было дать, никак не более того. Лишь опытный взгляд по некоторым признакам мог определить, что этот юнец держится в седле, пожалуй, лучше своих спутников: прямая и расслабленная спина, локти красиво прижаты к телу, повод в постоянном контакте со ртом лошади, носок смотрит вверх, а пятка – вниз. По внешнему же виду он походил на ординарца центуриона или префекта конницы, того рослого, бывалого и мужественного командира, который находился в центре кавалькады.

В ответ на приветствие первосвященника лицо этого якобы ординарца капризно скривилось. Юный римлянин сперва прищурился, затем поднял брови так сильно, что шлем сдвинулся к затылку, вытянул вперед руку с факелом, словно хотел получше разглядеть стоявших перед ним пешеходов, и на ломаном греческом воскликнул:

– Аристарх? Это ты? Ты что тут делаешь, радетельник римлян?

Тот, кого он первым заметил и к кому обратился, просиял весь от радости, рванулся вперед из-за спины отца Натана и хотел было что-то сказать, но вовремя спохватился, испуганно посмотрел на первосвященника и закрыл рот.

А римский солдат продолжал разглядывать иудеев и восклицать удивленно и радостно, но с той же капризной миной на лице:

– И ты, Натан? Какое… – Римлянин замялся, подыскивая нужное греческое слово, а потом произнес то, что отыскалось: – Какое столкновение!

Отец Натан тут же выступил вперед и поклонился.

– И рядом к тебе… Точно! Самый саган! Амос – начальник храмовной стражи, – продолжал узнавать людей и коверкать греческий язык капризный юноша.

Квадратный Амос также поклонился отрывисто и сурово. А всадник вдруг перестал щуриться, морщить лицо и тихо сказал, на этот раз по-латыни:

– Не может быть. Иосиф. Сам первосвященник иудейский стоит у меня на пути.

Юный римлянин улыбнулся. И очень милой была его улыбка, от которой на щеках появились две ямочки.

– Это я, Пилат. А вместе со мной отец Амос и отец Натан. Ты не ошибся. И все мы тебя приветствуем и очень рады тебя видеть, – сказал Иосиф Каиафа, первосвященник Храма.

Пилат, продолжая симпатично улыбаться, сначала передал факел рослому центуриону, затем долгим взглядом окинул Город; с любопытством оглядел Яффские ворота, возвел очи к возвышавшемуся над ними дворцу Ирода Великого, скользнул глазами вдоль городской стены сперва направо, затем налево и лишь тогда произнес по-гречески:

– Я всех вас также приветствую.

Эту фразу префект произнес без единой ошибки, с отменным выговором и произношением.

И тут же римские всадники, словно по команде, ударили кулаками в щитки на груди и выбросили руки в приветственном жесте.

Пилат перестал улыбаться и обиженно спросил по-латыни:

– Значит, встречаете?

– Боже упаси! – удивленно воскликнул первосвященник. – Мы гуляли. Вечер прекрасный. Беседовали. И вот, случайно встретили тебя.

Каиафа говорил на латыни почти без акцента. Но фразы строил короткие.

– Прогуливались и беседовали? На ночь глядя?

– Прогулка перед сном – дело полезное.

– И часто ты так прогуливаешься в ночи с начальником храмовой стражи, с Натаном и Аристархом? – спросил Пилат.

– Врачи советуют прогуливаться как можно чаще.

– У Яффских ворот? В пыли, которую поднимают караваны паломников? Вместо того чтобы выйти из дому и гулять вдоль Кедрона или перейти через реку и прогуливаться в зелени прекрасных садов… Как зовут шарлатана, который рекомендовал тебе, Иосиф, избрать для прогулки такой идиотский маршрут?.. И вырядиться так не он ли тебе посоветовал?

Первосвященник медлил с ответом. И тотчас выступил вперед отец Натан, который на греческом принялся объяснять Пилату:

– Сегодня был удивительной красоты закат. А с восточной стороны Города им трудно любоваться. К тому же у первосвященника были дела в Верхнем городе…

Иосиф Каиафа не дал Натану договорить.

– Мы не встречали тебя, Пилат. Мы знаем, что ты – очень добродетельный и скромный человек и не любишь, когда тебя встречают. Потому что тебе кажется, что ты беспокоишь и тревожить людей, хотя на самом деле ты никого не тревожишь и не беспокоишь. Мы уважаем и всегда уважали твои чувства, Пилат. Но мы очень рады, что случайно встретили тебя и можем проводить до дворца. И просим тебя, нет, требуем, чтобы ты тоже уважал наши искренние чувства к тебе.

В эту маленькую речь первосвященник вложил всю красоту и проникновение своего бархатного голоса, словно любуясь его регистрами и с гордостью выговаривая давно написанные и заученные слова.

Пилат поморщился, но тут же превратил искривленную ухмылку сперва в радостную усмешку, а затем в лучезарную улыбку.

Никто и опомниться не успел, как юный префект соскочил с лошади: привычно и легко, как театральный гимнаст, умело и ловко, как опытный наездник, не звякнув мечом и почти не подняв пыли, когда сапоги его ударились о землю.

То ли от неожиданности, то ли по другой какой причине, но первосвященник поспешно отступил назад, а когда Пилат царственно поднял и протянул ему руку, сперва сделал еще несколько шагов назад, замер в нерешительности, а потом с некой обреченностью во взгляде выступил вперед и пожал протянутую руку.

Пилат, продолжая улыбаться, задержал рукопожатие, с ног до головы оглядел Каиафу и восхищенно произнес:

– Хорош ты, первосвященник! Хорош и великолепен! И сколько, интересно, стоит твое одеяние?

– Оно дорого стоит, – ответно улыбнулся Каиафа. – Но оно принадлежит Храму, а не мне.

– А Храм принадлежит твоему тестю? – улыбался Пилат.

– Храм принадлежит Богу! – ответил первосвященник, и улыбка исчезла с его лица.

Пилат отпустил руку Каиафы и, сняв шлем, передал его одному из всадников, тому, кто уже принял под уздцы его лошадь.

Теперь римлянина можно было вполне разглядеть. Он был белокур. Лоб у него был большой и красивый, глаза – голубые, нос – обыкновенный и не такой, какой принято называть римским. В лице его, казалось, не было ничего особенного и обращающего на себя внимание, однако оно сразу же запоминалось, и перепутать его было невозможно.

Без шлема Его Императорского Величества префект Иудеи выглядел еще моложавее – наивным и капризным юношей.

– Ну что же, раз хотите провожать – провожайте, – сказал Пилат и направился в сторону ворот.

Рядом с ним, стараясь не отставать, пошел Каиафа. Следом за ним, выстроившись в ряд, – Амос, Натан и Аристарх, а позади них – римские кавалеристы с горящими факелами.

Первые трое всадников хотели было обогнать Пилата и поехать впереди, но префект обернулся к ним, покачал головой, и солдаты тотчас вернулись в строй.

– Как доехал? Надеюсь, все было благополучно? – участливо спросил первосвященник.

Пилат ему не ответил. И они молча вступили в темные и гулкие Яффские ворота. А когда вышли из ворот и пошли по непривычно пустынной улице, Пилат сказал:

– Закатом, говоришь, любовались? У меня в Кесарии закаты намного лучше. Потому что солнце садится в море. И нет этой уродливой пустыни, которая тянется, тянется одна и та же…

Пилат замолчал, улыбчиво глядя на первосвященника. Тот выждал, не продолжит ли префект оборванную фразу. А потом как бы отечески и наставительно возразил на греческом, чтобы не испытывать затруднения в подборе слов:

– Пустыня по-своему прекрасна. На закате – особенно. К тому же, правду сказать, ту местность, через которую пролегал твой путь, неправильно называть пустыней. Настоящие пустыни начинаются к югу и к востоку от Города. Там – действительно пустыни…

– Вся Иудея – сплошная пустыня, – по-латыни возразил Пилат. – К востоку, к западу – какая разница. Голо и пусто. Тоскливо, Иосиф. Камни, похожие на овец, и овцы, похожие на камни. И пыль, пыль. Люди цвета пыли, грязные и немые. И солнце, словно в дыму. Что тут может быть красивого?

Каиафа сперва внимательно посмотрел в лицо Пилату, а затем снисходительно потупил взгляд:

– Не обижайся, Иосиф. Ты сам виноват: приучил меня доверять тебе и говорить с тобой искренне. Я очень ценю за это наши отношения. Ибо искренность между политиками – вещь дорогая и редкая. Не так ли?

– Спасибо за твои слова, Пилат, – откликнулся первосвященник. – Наши чувства взаимны. И оба мы знаем об этом.

– Нет, есть симпатичные места, – сказал Пилат. – К Кесарии я привык, и мне там даже нравится. На берегу Иордана я знаю несколько уголков, где можно развеяться и отдохнуть душой. Сядешь под пальмой с блюдом свежих фиников и с чашей хорошего вина… В Галилее красиво! Зелень свежая. Множество ярких птиц. Озеро очень живописное, особенно западный его берег… Но я редко бываю в Галилее. И, мягко говоря, по мало приятным поводам.

Каиафа согласно закивал головой.

– Но ехать по Иудее, ты прости меня, сущая тоска, – сказал Пилат и рассмеялся. – Иногда даже хочется, чтобы кто-нибудь напал, например, разбойник какой-нибудь выскочил со своей бандой. Ну, чтобы стряхнуть с себя тоску, развеяться и вспомнить молодость!

– Бог с тобой! – укоризненно воскликнул первосвященник. – Никогда не говори так! Накличешь беду… Я давно хотел тебя упрекнуть. Ездишь с горсткой людей. А вдруг, упаси господь, и вправду на разбойников наткнешься?!

– Но они сначала на Лонгина набросятся! – радостно воскликнул Пилат и так, похоже, увлекся, что перешел на греческий и забыл, что на этом языке ему надо коверкать слова. – Мы ведь эти переодевания затеяли для того, чтобы Лонгина приняли за меня, а меня – за одного из его охранников.

– Если они нападут слева, твой центурион и другие всадники тебя в первый момент прикроют. А если они нападут справа? Они прежде всего убьют тебя.

– И ты думаешь, что я, римский всадник, который два года прослужил в Германии и сражался с самыми свирепыми воинами в мире, дам себя убить каким-то вшивым… прости, жалкому сброду, который никогда не видел настоящей войны и вооружен ржавыми ножами и сухими палками? Да каждый воин из моей охраны перебьет с десяток этих вонючих бродяг и останется без единой царапины!

Каиафа с высоты своего роста посмотрел на молодого человека не то чтобы высокомерно, а с ласковым сожалением.

– Не сердись, Пилат. Ты сам только что напомнил об искренности наших отношений. И вот совершенно искренне, ни в коем случае не желая тебя обидеть, я тебе говорю: твои рассуждения, твоя охрана и весь этот маскарад, который вы устраиваете, – ребячество и непростительная для императорского магистрата беспечность! Банды разбойников достигают иногда ста человек. Многие отменно вооружены, и притом римским оружием… Если тебе самому не дорога твоя жизнь, то подумай, что значит она для Иудеи, для Рима, который послал тебя защищать и оберегать нашу страну, Священный наш Город, а не бравировать своей храбростью и щеголять беззаботностью. Вспомни, как несколько лет назад какой-то сумасшедший крестьянин одним ударом ножа зарезал римского наместника… забыл его имя…

– Пизона имеешь в виду? Претора Ближней Испании Луция Пизона? Так он же дурак, этот Пизон. Он был без охраны. Да и было это в Испании! А здесь не Испания. Здесь даже зарезать не умеют! Даже если грудь подставишь – промахнутся или нож сломают.

Пилат настолько развеселился, что обхватил рукой первосвященника за талию и попытался прижать к себе. И снова Каиафа сперва инстинктивно хотел отстраниться, но в следующее мгновение опомнился и разрешил себя обнять. А потом ответил уверенно и даже сурово:

– Еще раз прости меня за прямоту. Но я не могу с тобой согласиться. И в этом вопросе никогда с тобой не соглашусь.

В чем именно первосвященник был не согласен с префектом, он не уточнил. Но Пилат перестал его обнимать и, обаятельно улыбнувшись, примирительно сказал:

– Ну ладно, ладно. Возможно, ты прав, и надо учесть твои замечания. Хотя… Судя по той информации, которую я имею, мы с тобой, похоже, переловили всех разбойников. Остался один Варавва. Но он, мне докладывали, не нападает на римлян.

Каиафа сперва с грустным выражением на лице оправил свою мантию, распрямляя образовавшиеся складки, затем огладил белый головной плат, ниспадавший ему на плечи, а потом как-то странно посмотрел на префекта и спросил:

– Варавва остался? Ты имеешь в виду его банду?

– Его банду. И его самого.

– Его самого? Что ты хочешь этим сказать?

– Что я хочу сказать? – удивился Пилат. – Я хочу сказать, что он у них предводитель. Вот я и говорю: Варавва и его банда – они остались, потому что их никак не могут поймать.

Каиафа даже остановился. Выразительно глянув на Пилата, он сначала улыбнулся и кивнул головой, как улыбаются и кивают учтивые люди в ответ на неудачную шутку. Но, бросив еще один взгляд на префекта, еще более пристальный и выразительный, первосвященник разочарованно произнес:

– Варавву арестовали. Вечером в субботу… Ты разве не знаешь?

Ни тени удивления не появилось на лице Пилата. Префект продолжал обаятельно улыбаться, лишь ямочки исчезли у него на щеках и в глазах на мгновение вспыхнули колючие искорки.

– Арестовали, говоришь? В субботу? Вот видишь, теперь и неуловимого Варавву поймали, и некого теперь бояться, – игриво ответил Пилат и рассмеялся.

Разговор этот случился уже на площади, в двух шагах от входа в преторий.

Луна уже выглянула из-за Масличной горы, поднялась и зависла между Храмом и Конскими воротами. В ярком желтом свете Пилат увидел, как по углам площади, а также возле Генафских и Ефраимовых ворот прячутся храмовые стражники: сами они были почти не видны, но шлемы их притягивали к себе лунные лучи и то и дело сверкали из укрытия.

Пилат сделал серьезное лицо и сказал:

– Ты, кстати, тоже ходишь без охраны, Иосиф. Или у тебя нет врагов?

– У всякого честного человека есть и должны быть враги, – степенно отвечал первосвященник. – Но стража мне не нужна, ибо я пребываю под охраной Господа Бога. В Святом Городе – особенно.

Пилат улыбнулся и сказал по-латыни, словно к самому себе обращаясь:

– Странный человек. На одного своего Бога надеется. А меня, у которого множество богов и богинь, заставляет ездить в окружении конной охраны. Кто его учил математике?

А потом добавил по-гречески, нежно глядя на первосвященника:

– Спасибо, что проводил, Иосиф. Завтра жду тебя в наше обычное время. – И тут же встревоженно добавил: – Ведь завтра еще можно нам встретиться? До праздника еще далеко?

Задумчиво глядя на Пилата, Каиафа произнес на хорошей латыни:

– Прощай, владыка. Завтра, как обычно, буду у тебя с докладом. А теперь позволь пожелать тебе спокойной ночи и приятных сновидений.

– Пока-пока, – махнул рукой префект и направился к входу во дворец, сопровождаемый кавалькадой из девяти лошадей и восьми всадников.

Глава 6

Вошел

Шестой час вечера

Словно приколоченный к фиолетовой тверди неба, над Храмом сверкал огромный и круглый щит луны. Казалось, его сделали из того дешевого и слишком желтого золота, которое в изобилии привозят из Аравии. Эта маревая желтизна струилась над крышами Храма, не касаясь их и не проливаясь на террасы. Она лишь слегка просачивалась сверху в портики Хасмонейского дворца, обтекала колонны и статуи ипподрома и всей своей мощью обрушивалась на площадь перед дворцом Ирода Великого. Будто для того этот лунный щит водрузили и зажгли, чтобы он освещал каждый камень на площади, упирался в зубчатую стену, заставляя ее, и без того громоздкую, еще сильнее расползаться вширь и ввысь.

Слева и справа в стене были ворота, а в центре – массивная кованая дверь, к которой вела широкая каменная лестница.

Как только Пилат пошел к лестнице, центурион и двое всадников соскочили с лошадей, гулко ударив сапогами о гладкую булыжную мостовую, и поспешили за префектом.

Стоило Пилату ступить на лестницу, как открылись левые ворота, оттуда выскочили солдаты и побежали к всадникам.

Легко и молодецки подпрыгивая на каждой ступени, префект взбежал по лестнице. И не успела его нога коснуться последней, двенадцатой, ступени, как дверь в стене открылась и пропустила внутрь его и трех охранников.

На иудеев, оставшихся стоять на площади, никто не оглянулся.

Пятеро кавалеристов тоже спешились, отдали своих лошадей выбежавшим из левых ворот солдатам, а сами направились к лестнице и встали так: двое – по краям нижней ступени, один – в центре шестой ступени и еще двое – на верхней площадке возле двери, причем один из верхних потянул за кольцо и затворил дверь.

По ту сторону двери луны не было, так как ее заслоняла дворцовая стена. На двух треножниках в чашах горел огонь. И в свете этого огня лицо Пилата сразу же изменилось: голубые глаза стали будто черными, на лбу появились морщины, и от этих морщин скривилось и словно постарело все лицо. Давешний молодой человек, почти юноша, превратился в зрелого мужа, усталого и властного. Юноши, когда устают, никогда властными не выглядят, а этому властность придавала именно усталость.

Заслонившись рукой от светильников, Пилат сделал несколько шагов в сторону мраморной лестницы. Сапоги его захрустели по гравиевой дорожке. Откуда-то сбоку тут же раздался ответный хруст, и из темноты выступила высокая сутуловатая фигура в сандалиях и греческом гиматии без капюшона. По виду человек был похож на садовника. Но, судя по тому, как замерли и вытянулись возле двери при его появлении центурион и двое охранников, это вряд ли был садовник.

– Привет, – устало улыбнулся ему Пилат.

Пришедший не ответил префекту, а вместо этого обнял его за плечи и даже прижал к себе.

Когда объятия закончились, Пилат обернулся к охранникам и едва кивнул головой куда-то налево. Те мгновенно растворились в темноте за левым светильником. А Пилат с встречавшим его медленно направились в сторону мраморной лестницы, ведущей на террасы дворцового сада.

– Благополучно добрался? – на чистейшей и немного старомодной латыни спросил человек в греческом плаще.

– Спасибо, Максим. Если есть что-то приятное в моих приездах в Иерусалим, так это дорога. Знаешь почему?

– Потому что, когда сидишь в седле, не надо писать отчеты.

– Ты мысли мои читаешь?! – с деланным удивлением спросил Пилат.

– Нет, я просто давно тебя знаю.

– И тебе, Максим, все обо мне известно?

– Слава Аполлону, не все. Все знать о своем начальнике, во-первых, опасно. А во-вторых… – Максим замолчал.

– А во-вторых? – напомнил Пилат и остановился.

– Во-вторых, все знать о таком человеке, как ты, просто невозможно, – ответил Максим и тоже остановился.

Они уже достаточно отошли от светильников, но еще не добрались до залитого луной пространства сада, и потому лица их были не видны. Пилат повернулся к своему собеседнику, а Максим скорее даже немного отвернулся от него в сторону.

– Грамотно рассуждаешь, – насмешливо произнес Пилат.

– На моей должности иначе нельзя. Если станешь неграмотно рассуждать… – Максим опять не закончил.

– Что будет?

– Ты возьмешь себе другого начальника службы безопасности. – Теперь и в голосе Максима прозвучала ироническая нотка.

– Другого начальника службы безопасности? Ну, это уже неграмотное рассуждение. Потому что ты незаменим, Корнелий Максим. На своей должности ты совершенно незаменим и прекрасно об этом знаешь.

– Все люди заменимы. Незаменим только император Тиберий, да пошлют ему боги долгую жизнь и всеобщий мир на земле.

Пилат сперва оглянулся по сторонам, а затем спросил с некоторым раздражением:

– Насчет Тиберия я не понял?

– Что ты не понял, Луций? – спокойно спросил Максим, называя префекта по его первому, личному имени.

– Я что, в ответ на твое славословие тоже должен теперь…

– Ты должен прежде всего отдохнуть с дороги, – поспешно возразил Максим и добавил: – Ты, похоже, все-таки устал и утратил обычное для тебя чувство юмора.

Пилат засмеялся и продолжил путь к лестнице. Максим пошел за ним. Походка у него была странной: он, словно театральный мим, сильно выворачивал ступни и шел вразвалку, дольше чем нужно задерживая вес на одной ноге, так что сутулые плечи и все тело покачивались из стороны в сторону.

– Кстати, о чувстве юмора, – сказал Пилат. – Это твои люди поймали Варавву?

– Откуда знаешь? Каиафа меня опередил?

– Максим, ты ведь не иудей. Не надо отвечать мне вопросом на вопрос.

– Иисуса Варавву вообще-то арестовали храмовые стражники.

– Эти шелудивые бездельники блохи на себе поймать не могут… Я тебя спрашиваю: твои люди схватили Варавву?

– Мои, Пилат, если так тебе будет спокойнее.

– Я так и понял… А как тебе удалось? Его ведь все считали неуловимым.

– Неуловимыми бывают те, которых никто не ловит… Я решил его задержать. Разработал план. Дал соответствующие указания службе, и она провела операцию. Стоит ли говорить о такой чепухе… Ты лучше расскажи о последних новостях из Рима.

– О Риме потом. На чем ты взял Варавву?

– На женщине.

– Так примитивно?

– Я же говорю: все примитивно, и не стоит рассказывать. Три старых, как мир, принципа. И первый принцип – женщина.

– Действительно примитивно, – уже огорченно повторил Пилат. А Максим равнодушно прибавил:

– Но не та женщина, которую любишь, а та, которую ненавидишь.

Казалось, Максим ждал дальнейших расспросов. Но Пилат молчал.

Они дошли до лестницы и стали подниматься по ее широким мраморным ступеням между живыми стенами из розовых кустов на нижнюю террасу сада к ротонде с фонтаном, постепенно выходя из тени дворцовой стены и вступая в царство лунного света.

– Здесь даже розы не пахнут, – сказал Пилат. – Ты знаешь, как я люблю их запах. Он защищает меня от иудейского зловония…

– Они с утра готовились к твоей встрече, – сказал Максим. – Сперва прискакал гонец из Иоппии, затем – из Лидды, потом два гонца – из Эммауса. Они следили за каждым твоим шагом, чтобы не пропустить момента.

– Я видел всех их лазутчиков. Они ничего не умеют делать незаметно. Я даже хотел приказать Лонгину схватить одного из них: ну, дескать, подозрительная личность и в целях безопасности… Но потом передумал.

– Как всегда, правильно и логично поступил. Зачем без нужды тревожить их муравейник?

– Я логики их как раз не понимаю. Я не хочу, чтобы меня встречали, – они меня встречают. Я протягиваю этому Каиафе руку – он от меня отшатывается, как от прокаженного. Ты бы видел его лицо, Максим, когда мы поднимались на площадь и я обнял его за талию!

– За талию? Первосвященника? Накануне светлого праздника Пасхи? – невозмутимо не столько спрашивал, сколько констатировал начальник службы безопасности. – Не переживай. У Каиафы на каждый день заготовлено одно, а то и несколько одеяний на тот случай, если ты решишь обнять его за талию… Не сомневаюсь, что он уже снял оскверненное тобой одеяние и отдал чистильщикам, которых у него целый штат… И рукопожатие твое он скоро смоет. Думаю, трех вод ему хватит…

– А мне как от них отмыться? – грустно вздохнул Пилат. – От них, кстати, всегда плохо пахнет. То ли они, несмотря на свои очищения, плохо моются, то ли кожа у них вонючая… Помню, однажды мне привели одну еврейку. Внешне она была хоть куда. И на ложе… Клянусь Венерой, я редко когда встречал такое постельное мастерство!.. Но от запаха ее я долго не мог отделаться, хотя встреча наша происходила в бане: мы парились в калдарии, затем плавали в фригидарии, несколько раз заходили в тепидарий… В Кесарии было дело… И ванны я велел надушить. И ложе опрыскали. Но три дня после нее у меня болела голова. Спасали меня только розовые лепестки. По совету одного моего знакомого я повесил на шею мешочек с лепестками… Это было еще до того, как я женился на Клавдии и привез ее в Иудею. Не смотри на меня укоризненно, – прибавил Пилат, хотя именно в этот момент Максим повернулся к нему затылком и стал смотреть в сторону казарм.

– Ванну тебе приготовили. Такую, как ты любишь. Я проследил, – ответил начальник службы безопасности.

– С лепестками? – капризно спросил Пилат и вдруг улыбнулся обаятельной своей улыбкой с ямочками.

Они уже были в лунном сиянии на нижней террасе возле ротонды с поющим фонтаном, и лица их были теперь прекрасно видны, особенно когда они поворачивались друг к другу.

– Ты ночевал в Иоппии? А почему не в Лидде? – спросил Корнелий Афраний Максим, отворачиваясь от казарм и обращая лицо к Луцию Понтию Пилату.

На вид Максиму было лет сорок пять, и был он похож на грека, точнее, на Аристотеля. Но не на того Аристотеля, который с бородой, а на Аристотеля без бороды, с большими, чуть оттопыренными ушами, со стрижкой под горшок, с широким носом, длинным ртом с постоянно поджатыми губами; с морщинами на лбу, которые сходились к переносице, вернее, от переносицы выскакивали на лоб и разбегались к ушам и под челку. Но руки у него были тонкие, а пальцы длинные с удивительной красоты ногтями, похожими на продолговатые виноградины – того сорта, который растет только на Родосе и только в Линде.

Эти пальцы он сейчас поднес к своему лицу и оглаживал подбородок, точно там была борода, хотя никакой бороды не было, а лицо было чисто выбрито.

– А ты где ночевал, Максим? – продолжая улыбаться, спросил Пилат.

– Я ночевал здесь, во дворце, – отвечал Максим.

Волосы у него были пепельного цвета, а глаза – неопределенного цвета и большие. Глаз он никогда не щурил, никакого лукавства во взгляде не было, зато была грусть и какая-то давно накопившаяся усталость – не столько от жизни, сколько от самого себя и собственных мыслей. И этими большими, грустными и усталыми глазами он теперь медленно разглядывал Пилата, как живописец, который готовится написать портрет и хочет подсмотреть и запечатлеть в памяти каждую черточку, каждое выражение.

– Во флигеле Агриппы? – спросил Пилат.

– Нет, во флигеле Августа.

– Но я ведь просил ночевать в моем флигеле?

– Твой флигель готовили к твоему приезду.

– Ночью готовили?

– До позднего вечера. А я захотел лечь спать пораньше.

– Ну, а я, вместо того чтобы ночевать в Лидде, решил переночевать в Иоппии, – ласково сказал Пилат и перестал улыбаться.

Пилат зашел в ротонду, подставил правую руку под струю фонтана, сперва пальцами вниз, затем ладонью. Потом то же самое проделал с левой рукой. Потом стал тереть ладонью о ладонь.

– Не совсем так это делается, – заметил Максим. – Сперва держишь кисть пальцами вверх, а потом вниз. И ладони очищаются не друг о дружку, а каждую ладонь сжатым кулаком противоположной руки. Вот так. – Максим показал, как это делают иудеи.

– Ты все их ритуалы знаешь? – усмехнулся Пилат.

– Службе многое приходится подмечать и запоминать. Ведь никогда не знаешь, что может пригодиться в следующую минуту.

– Три принципа, говоришь? – вдруг сказал Пилат. – Первый, как я понял, женщина. Та, которую ненавидишь… Ты пообещал ему Иродиаду?

Начальник службы безопасности перестал разглядывать Пилата и стал смотреть на струйку фонтана.

– Иродиаду, – сам себе подтвердил Пилат. – И как ты ее Варавве посулил?

Максим заговорил скучным голосом, как школьник, который не в первый раз отвечает давно заученный и надоевший урок:

– Варавве попалась служанка Иродиады, некая Агриппина, очень доверенное ее лицо, которая руководит утренним и вечерним туалетом царицы.

– Попалась? Она что, без охраны была?

– В тот раз она была без охраны, так как выполняла весьма тайное поручение своей госпожи.

– Настоящая Агриппина? Не поддельная?

– Варавве челядь Антипы известна не хуже, чем службе. Агриппину он знает в лицо… Разумеется, настоящая Агриппина ему попалась случайно.

– И пообещала за свое освобождение голову госпожи?

– Не совсем так. Девушка от ужаса и слова не могла вымолвить. Но при ней нашли письмо, в котором Иродиада назначала свидание своему возлюбленному, некоему Филолаю из свиты Ирода Антипы. Тот в данный момент находился в Иерихоне, и этим письмом царица вызывала его…

– У Иродиады действительно есть любовник? – перебил Пилат.

– У каждой женщины может появиться тайный возлюбленный. Это логично, потому что заложено в природе вещей… Наши жены, разумеется, составляют исключение.

– Тогда Варавва стал охотиться за Филолаем?

– Ты правильно понял второй принцип: если не знаешь, где логово зверя, сделай из зверя охотника и вымани наружу. Выследить Варавву в пещерах никому не удавалось. Служба могла бы вычислить, но зачем столько усилий! Проще и логичнее, чтобы он сам стал охотиться за моими людьми. Он сам их хватал и тащил к себе в пещеры. И скоро у него накопилось четверо отборных мужчин. Как говорят в Конторе, произошло внедрение под видом пленных… Ты же знаешь, что Варавва никого не убивает: он грабит свои жертвы, некоторых сечет плетьми, мстя за Иоанна Крестителя, а потом отпускает на свободу. Но этих четверых он вынужден был в нарушение обычая задержать у себя, так как, выпустив их на свободу, он не смог бы провести операцию по захвату Иродиады… Одним словом, зверь стал охотником и забыл о безопасности своего убежища.

– И эти четверо действительно были из окружения Ирода Антипы?

– Двое – из ближайшего его окружения и наши давние агенты, а другие – сотрудники Конторы, часто мелькавшие в Махероне, дворце Ирода, и в его выездах. К тому же Антипа часто меняет охрану, что существенно облегчает для нас внедрение.

– Ну ясно, – сказал Пилат и вышел из мраморной беседки.

Меж розовых кустов они продолжили подъем по лестнице от нижней террасы к верхней.

– И дорого тебе обошлась операция с Вараввой? – спросил Пилат.

– Почти бесплатно, – ответил Максим, глядя себе под ноги. – Своих тайных агентов служба так и так оплачивает. Немного денег понадобилось на дополнительные расходы. Но они были взяты из суммы, предназначенной для борьбы с государственными преступниками. Мы ее давно не использовали…

Максим посмотрел в сторону и спросил:

– Тебе представить подробную смету по этому делу?

Вместо ответа Пилат спросил:

– А как идут наши с тобой монетки?

– Прекрасно идут, – ответил Максим и снова стал смотреть себе по ноги. – Ты правильно рассчитал. Торговцы в Иерусалиме берут их так же охотно, как и по всей Иудее. Они очень удобны для мелкой сдачи. Среди бедняков твои бронзовые монеты уже получили широкое хождение.

– Наши монеты, – подчеркнул Пилат. – Мы их вместе с тобой сочинили.

– Идея была твоя, – возразил Максим. – Я лишь предложил выпустить монеты мелким достоинством, чтобы они быстро распространились среди простого народа.

– А синедрион? – спросил Пилат. – Никто из фарисеев не задавал вопросов? Ты ведь уже неделю здесь находишься.

– Десять дней… Лично мне никто вопросов не задавал. Но Контора докладывает следующее: фарисеи сразу же обратили внимание, что, в отличие от монет Валерия Грата с их безобидной зеленью – лилиями, ветками, срезанной лозой, – на новых полукадранах Понтия Пилата появились некие подозрительные предметы…

– Это они назвали их «подозрительными»?

– Да, именно такое слово несколько раз было озвучено в донесениях. Фарисеи лишь заподозрили неладное, но пока ничего не могут нам предъявить, так как монетки маленькие и на них не так-то просто различить жезл авгура и священный сосуд для возлияний. Тем более что жезл похож на морского конька, а на обороте монет сохранены прежние, безвредные для них символы: ячменные колоски, венок с ягодками…

– А по поводу имени «Цезарь» тоже не было протестов? – спросил Пилат.

– А против чего им протестовать? – спросил Максим и опять стал смотреть в ту сторону, где поверх розовых кустов виднелось здание казармы.

– Против того, что на монетах Грата имя Цезаря было начертано в сокращении, а я велел начертать его полностью – Тиберий Цезарь – и святым именем окружить священный литуус.

– Жезл они, повторяю, пока не распознали. А имя великого цезаря римский префект может писать так, как считает нужным. Тут нет никаких противоречий с достигнутыми договоренностями… Шипение, конечно, раздается. И в Храме они твою монету не принимают и никогда не примут. Но формальных поводов для протеста у них нет.

– Пока нет, – уточнил Пилат. – Думаю, что скоро какой-нибудь законник или умник из фарисеев распознает и литуус, и симпулум. И тогда они поднимут вонь. Но будет уже поздно. Весь этот фанатичный сброд, эта суеверная чернь, наглая, убогая и нищая, с их жалким богом, который за всю историю их существования приносит им одни несчастья, – все они будут держать в руках, прятать в кошельках и хранить в сундуках великие символы римской власти – жезл и сосуд, с помощью которых Божественный Юлий завоевал полмира, Божественный Август покорил оставшуюся Вселенную и спас ее, установив всеобщий мир и процветание для тех народов, которые способны оценить величие Рима, готовы встать на его Путь, следовать его Истине и прославлять эту Вечную Жизнь!

Лицо Пилата вдруг просияло, серые глаза наполнились лихорадочным блеском, злоба и торжество зазвучали в голосе.

Максим обернулся к нему и принялся с интересом рассматривать Пилата, лицо в особенности, и в первую очередь глаза и рот, рот и глаза.

Видно было, что начальник тайной службы хочет о чем-то спросить префекта Иудеи, но пока не решается. И чувствовалось, что вопрос этот никак не связан с пламенной тирадой Пилата, а связан с чем-то другим.

Они поднялись на верхнюю террасу. Она еще ярче, чем нижняя, сияла под луной. С южной стороны ее окаймляли кипарисы, с северной – финиковые пальмы на толстых слоновьих ногах, которые в лунном свете казались еще толще и звероподобнее. К западу от верхней террасы была крытая колоннада, соединявшая два флигеля дворца: южный, названный в честь Августа, и северный – в честь его друга Марка Агриппы. Колоннада была утверждена на мраморных глыбах, образующих как бы балкон, к которому вела лестница из двенадцати ступеней. Вверху лестницу сторожили два мраморных льва. Внизу же стояли: с правой стороны широкая каменная скамья, за которой росли магнолии, а с левой – белая статуя не то бога, не то человека, вокруг которой, как бы обнимая и защищая ее, росли гранатовые деревья. Чуть поодаль от статуи виднелся одинокий куст, так густо усыпанный розами, что, казалось, ветки его вот-вот должны сломаться под непомерной тяжестью цветов.

Взойдя на террасу и остановившись взглядом на пальмах, Пилат капризно скривил рот и громко сказал:

– Я ведь просил убрать эти чудища. Я велел вместо них посадить кипарисы, как с другой стороны террасы.

– Лично я этого распоряжения не слышал, – ответил Максим. – Мне известно, что твой садовник, Сократ, собирался произвести подобную замену, но Перикл, твой секретарь, этому воспротивился. Он утверждает, что ты в прошлый приезд действительно распорядился убрать пальмы, но потом сам же отменил свое решение, сказав, что пусть уродство и несоответствие деревьев символизируют уродство и несоответствие Иерусалима. Перикл даже показал мне табличку, на которой были записаны эти якобы твои слова. Ввиду сего было принято решение оставить все как есть до тех пор, пока не удастся получить у тебя дополнительных разъяснений по этому вопросу.

Не глядя на Максима, Пилат наморщил лоб, хотел что-то возразить, но тут его взгляд наткнулся на куст, отягощенный розами. И тотчас морщины исчезли со лба, а на лице появилась обаятельная улыбка.

Пилат направился к розовому кусту, остановился перед ним и принялся нюхать цветы, бережно дотрагиваясь до них пальцами, касаясь их то носом, то губами, словно целуя.

– Ну, внедрил четверых плюс эту… Агриппину, – вдруг сказал Пилат. – Но у него ведь, как я слышал, была великолепная охрана. Преданнейшие ему люди. Такие же фанатики. И некоторые, говорят, из бывших учеников этого безумного пророка, которого называют Крестителем и которому по требованию Иродиады Ирод Антипа отрубил голову.

Вопрос не имел никакого отношения ни к монетам, ни к пальмам, ни тем более к розам, которые с видимым наслаждением нюхал префект.

Но Корнелий Максим ничуть не удивился этому скачку мысли своего начальника и с готовностью ответил на замечание:

– Тут в действие был приведен третий принцип, о котором ты, конечно, уже давно догадался.

– Твои молодцы нейтрализовали охрану?

– Совершенно верно. Ты очень правильное слово употребил. Конторе, как и было запланировано, удалось посеять в Варавве подозрения в лояльности его верных охранников. Он их сам нейтрализовал и доверился нашим людям, потому что уже не мог устоять от соблазна захватить Иродиаду.

– Нельзя ли поподробнее, – не то попросил, не то приказал Пилат.

– Зачем обременять тебя деталями? Тем более на ночь глядя. Завтра утром, если прикажешь, я представлю тебе письменный отчет об операции, приложив подробную схему наших действий.

– Не надо никакого отчета, – сказал Пилат и резко отдернул лицо от розового куста, словно уколовшись о шип. – Расскажи сейчас и кратко, как ты умеешь.

– Ну, если в двух словах… – Максим отвернулся, но не в сторону казарм, которые теперь закрывали кипарисы, а в сторону финиковых пальм, росших с противоположной стороны. – Кратко, как ты просишь, дело можно представить следующим образом. Филолай, якобы любовник Иродиады, сразу же заявил о своей готовности сотрудничать с разбойниками: дескать, он боится, что Антипа его заподозрит и устранит, да и старая Иродиада ему, молодому человеку, давно уже наскучила. Ему не поверили. До тех пор пока не поймали его друга, Бафилла, который отправился на розыски пропавшего Филолая. Бафилл слово в слово подтвердил легенду Филолая и тоже согласился сотрудничать в обмен на собственную безопасность и безопасность своих родственников. Агриппина была с самого начала готова на все. То есть трое людей, знающих, между прочим, все входы и выходы в Махерон, готовы были либо провести разбойников в крепость, либо выманить из нее Иродиаду в сопровождении немногих охранников, так как дело-то тайное и многих людей в свои блудливые шашни царица не посвящала.

– И Варавва клюнул на эту удочку?

– Нет, не клюнул. Но тут был пойман один из ближних охранников Антипы, некий Авталион, который заявил разбойникам, что умрет, но ничего не расскажет. Варавва пообещал выколоть ему глаза и отрезать язык. И тогда тот признался, что послан за исчезнувшей Агриппиной, что в четверг Ирод собирается уехать с сотней всадников на несколько дней из Махерона в Филадельфию. Стало быть, царица ожидает Филолая в крепости в пятницу.

– Не слишком ли гладко все складывалось?

– Верное наблюдение. Для профессионала – да, слишком гладко и настораживает. Но план был рассчитан на Варавву. А он все больше убеждался в том, что сам иудейский бог посылает ему в руки убийцу Крестителя. Охранники Вараввы тоже разделились во мнениях: одни считали, что это ловушка, а другие кричали, что ни в коем случае нельзя упускать случая… Тем более что утром в четверг Антипа в сопровождении сотни воинов действительно отъехал из Махерона в сторону Филадельфии. А под вечер в районе Кумрана разбойники захватили группу иродиан, которые окольными путями пробирались через пустыню в Геродиум. Их, как обычно, ограбили и почти голыми отпустили в пустыню, дав на всех один бурдюк с водой. Но их главного, похожего на охранника Антипы, доставили к Варавве. Этот человек по имени Антигон был четвертым агентом в операции. Увидев среди пленников Агриппину, Филолая и Авталиона, он стал обвинять их в измене, кинулся на одного из них, пытаясь задушить. А когда его скрутили и оттащили в сторону, в неистовстве стал проклинать изменников и разбойника Варавву. И как бы между прочим выкрикнул, что теперь у царя есть свои люди среди разбойников и потому скоро всех разбойников переловят и распнут на крестах. Тут один из охранников Вараввы выхватил нож, собираясь зарезать Антигона, но его вовремя обезоружили.

– И этот разбойник, как я понимаю, тоже работал на тебя? – спросил Пилат.

– Да, он, пожалуй, лучше остальных сработал. Но нашим агентом он не был. Просто логические рассуждения привели нас к тому что кто-то из людей Вараввы обязательно должен возмутиться таким оскорблением в свой адрес.

– И Варавва стал подозревать свою собственную охрану?

– Да, так и произошло.

– И еще больше укрепился в желании схватить Иродиаду?

– Совершенно верно.

– И в пятницу решил отправиться в Махерон, взяв с собой небольшой отряд?

– Взял троих самых преданных. А также Агриппину, Филолая и Бафилла.

– А возле Махерона их поджидала засада?

– Засады их поджидали в трех различных местах. Ведь захватывая наших людей, они волей-неволей обнаруживали свое местонахождение. Уже в среду мы знали, что они прячутся в пещерах недалеко от Вифавары, возле Мертвого моря, со стороны Махерона.

– А вы их не брали, чтобы не устраивать напрасного кровопролития?

– Точно так.

– И в первой же засаде, на которую они наткнулись…

– До засады они не добрались. Филолай и Бафилл сами обезоружили и убили троих разбойников, а Варавву скрутили.

– Варавва что, не связал им рук?

– Сотрудники службы и со связанными руками могут справиться с поставленной перед ними задачей. Но ты и здесь прав: руки у Филолая и Бафилла были свободными. Варавва посчитал, что они запятнали себя участием в прелюбодеянии царицы и побоятся гнева Антипы, если…

– А Варавве не пришло в голову, что он имеет дело не с продажными дуболомами Ирода Антипы, а с самой службой безопасности префекта Иудеи? – спросил Пилат.

Максим повернулся к Пилату и по своему обыкновению стал внимательно разглядывать лицо собеседника, в данном случае особое внимание сосредоточив на его волосах.

– У Вараввы сложилось впечатление, разумеется весьма ошибочное и превратное, что римляне не собираются его ловить, что они ему чуть ли не симпатизируют… Нет, службы он не опасался.

Пилат никак не отреагировал на это заявление. Он вышел из ротонды и направился к лестнице, ведущей на балкон. И на ходу равнодушно спросил:

– А те двое, которые остались у разбойников? Что с ними сделали, когда узнали, что Варавву схватили?

– Судьба их неизвестна, – ответил Максим.

Пилат кивнул головой и вступил на лестницу.

– Но есть основания предполагать, что оба они живы. К тому же один из них предупреждал разбойников, что их предводителю готовится ловушка, – прибавил начальник службы безопасности, следуя за префектом Иудеи.

Пройдя между двух каменных львов, они вступили в колоннаду, которая соединяла два крыла, а точнее сказать, два дворца Ирода Великого – настолько разными были эти флигели.

Оба были из мрамора, но левый, Августов флигель представлял собой причудливое нагромождение крыш, которые всегда блестели – и сейчас под луной, и днем под солнцем. И даже когда было пасмурно или шел дождь, крыши эти лучились и сверкали, словно подсвеченные изнутри. Со времен префекта Колония в Августовом флигеле размещался собственно преторий, где в дневные часы находились сотрудники префекта и сам префект Иудеи проводил официальные встречи и приемы.

Правый, Агриппов корпус имел простую единую крышу, а над фронтоном и по бокам крыши торчали позолоченные статуи. Они сразу же обращали на себя внимание тем, что зачем-то простирали руки к небу и были возмутительно безглазыми. При любом освещении, особенно при луне, душа смотрящего на них с земли человека тотчас возмущалась их вопиющей к небесам слепотой. В этом флигеле находились личные покои префекта Иудеи, когда случалось ему приезжать в Иерусалим.

Два этих архитектурных чуда (или чудища – люди по-разному их называли) соединяла крытая колоннада, расчлененная на три портика. В глубокой нише среднего портика стояла белая мраморная статуя женщины со склоненной головой. Статуя была не только поразительно скорбной, но и абсолютно нагой. Одни говорили, что это мать Ирода Великого, другие – его любимая жена Мариамна, потому что мать свою он вряд ли изобразил бы обнаженной.

В лунном свете колонны выглядели желтыми, при свете дня – розовыми, в сумерках – разноцветными. Таковы были свойства мрамора, который Ирод привез откуда-то издалека специально для колоннады. Капители же всех колонн были коринфскими.

Потолки в портиках поражали своей высотой. Ночью их невозможно было рассмотреть, но чувствовалось, что они выкрашены золотой краской.

Полы в колоннаде были выложены превосходной мозаикой, причем в каждом портике преобладал какой-то один камень. В рисунке левого, который был ближе других к официальному преторию, господствовал агат. В правом, который примыкал к покоям префекта, доминировала ляпис-лазурь. А в центральном портике, где стояла статуя, царило такое многообразие кладки, что даже рисунок невозможно было определить. В лунном свете казалось, что на полу начертаны таинственные письмена, которые постоянно меняются. Казалось, что именно лунный свет то наносит их, то стирает на гигантской доске, натертой каменным воском.

И в каждом портике был свой фонтан. И в каждом – разный. И каждый выводил свою особенную мелодию. Один выпускал тонкую струйку, которая ломалась в воздухе и падала вниз многими мелкими капельками, ударяя о чашу, как мягкие молоточки бьют по струнам цимбала, извлекая из него похожие, но разные звуки. Другой фонтан образовывал над трубкой круглую и широкую водяную тарелку, которая, казалось, совсем не роняла капель, но звенела, как две струны, если их одновременно захватить смычком. Третий фонтан…

До третьего фонтана Пилат с Максимом не дошли, остановившись в центральном портике с фонтаном-тарелкой и скорбной белой статуей в глубокой нише.

Пилат задрал голову и стал разглядывать потолочные своды.

Максим задумчиво смотрел на тарелку фонтана и вдруг сказал:

– Под потолком появилось новое гнездо.

– Чье? – быстро спросил Пилат.

– Какое-то странное.

– Ласточкино, наверное. У них уже тут два гнезда. И я категорически запретил их трогать.

– Нет, это гнездо не ласточки. По виду похоже на голубиное. Но кладки в нем нет. И голубей возле него не видели.

– И это гнездо не трогать. Раз кто-то соорудил его, значит, скоро объявится хозяин, – сказал Пилат и вдруг озабоченно посмотрел на Максима.

– Ясно, – сказал Максим, глядя на фонтан.

– Я, знаешь, о чем хотел тебя попросить, – начал Пилат. – Скоро приедет Клавдия…

– Мы ждем госпожу двенадцатого нисана. Сроки не изменились? – быстро спросил Максим.

– Сегодня десятое? Ну да, стало быть, двенадцатое послезавтра… Ее приездом занимаются, во-первых, ее собственные люди. Во-вторых, я подключил к делу Перикла и Лонгина. И все же, Максим, мне бы хотелось… Ты ведь знаешь, она ни разу не была в Иерусалиме. Но давно сюда просилась. Ей хотелось побывать на одном из больших праздников. Я ей почти два года отказывал, но в этом году обещал… Короче, она приезжает. – Пилат растерянно замолчал.

А Максим отвернулся от фонтана и укоризненно посмотрел прямо в глаза префекту:

– Приезд уважаемой Клавдии у меня давно на контроле. Служба будет самым внимательным образом следить за передвижением твоей жены, за ее безопасностью, за тем, чтобы в Городе ей было удобно и спокойно. Неужели ты думаешь…

– Я ничего не думаю! – нервно перебил его Пилат. – Я просто хотел тебя попросить… Понимаешь, она очень интересуется Иудеей. Она серьезно изучает ее обычаи, религию. Ты знаешь, она из тех добродетельных женщин, которых сейчас мало осталось в Риме. Она набожна и ко всем богам относится с уважением… Тут нет ничего предосудительного! Она соблюдает приоритеты, и разумеется, гении цезарей и главные отечественные боги стоят у нее на первом месте. Она свято блюдет их культы, празднует все, что положено праздновать… И если ее вдруг заинтересовал иудейский бог…

Пилат опять замолчал, а взгляд Максима сместился с глаз префекта на его левое ухо, которое он принялся изучать и оценивать.

Пилат повернулся к нагой статуе в нише и почти сердито спросил:

– Что ты так на меня смотришь?

– Я не могу понять, зачем ты мне рассказываешь о своей жене. Как будто я не знаю эту во всех отношениях замечательную женщину, – после некоторого молчания ответил начальник службы безопасности. – Я также не могу пока понять и твоей просьбы.

– Я прошу, чтобы ты, опираясь на свои опыт и знание людей, подыскал моей Клавдии какую-нибудь достойную компанию, которая, с одной стороны, удовлетворила бы ее интерес, показала ей Город, сводила в Храм… Но, разумеется, не тогда, когда начнется главное кровопролитие! Клавдия ни в коем случае не должна этого видеть, потому что даже я, римлянин и солдат, с трудом переношу эту варварскую бойню, красный от крови Кедрон! – гневно воскликнул Пилат и снова повернулся к Максиму.

А тот, потеряв интерес к уху Пилата, теперь разглядывал его кавалерийские сапоги. И так как Пилат к сказанному ничего не прибавил, Максим позволил себе заметить:

– Я все продумал, и теперь осталось получить твое одобрение. Мы ожидаем уважаемую Клавдию двенадцатого к полудню. Она отдохнет с дороги, а вечером ей можно будет показать Храм: там будут прекрасные песнопения и сравнительно немного народу. Тринадцатого, когда в Храме начнут резать ягнят, можно будет провести уважаемую Клавдию по Городу, но не подводить слишком близко к Храму. Четырнадцатого же, когда будут совершаться основные жертвоприношения, когда по всему Городу будет стоять рев, а Кедрон, как ты говоришь, покраснеет, я предлагаю вывезти нашу дорогую гостью за Город, лучше всего на Масличную гору. Вид оттуда великолепный, можно устроить полуденную трапезу в тени деревьев – уверен, супруге твоей понравится. В любом случае, в этот день милостивой Клавдии нечего делать в Иерусалиме.

– Хороший план. А…

– Теперь о сопровождении, – не дал задать вопрос Максим. – По протоколу женой префекта должна заниматься жена первосвященника. Каиафа уже засылал ко мне Натана, и тот дал понять, что Ревекка, жена первосвященника, готова взять на себя эту обязанность, несмотря на предпраздничные приготовления…

– Ой, не хотелось бы, – поморщился Пилат. – Постой! А откуда им известно о приезде Клавдии? Я велел держать это в секрете.

– В Иудее слухи распространяются быстрее звука. Тем более если засекречивать то или иное событие… И разве у твоей жены в Кесарии нет ни одной подружки из местных?

Пилат еще сильнее скривил лицо и решительно сказал:

– Ревекка мне не походит.

– Я так и подумал. И видимо, так же подумал Марцелл, потому что он очень рассчитывает на то, что в главные сопровождающие уважаемая Клавдия изберет его жену, Юнию.

– Жена легата? А разве она знает Иерусалим?

– Насколько может знать Город римлянка.

– Да ну ее. Она болтушка. И слишком молода, чтобы руководить моей женой. И Клавдия меня просила, чтобы ее сопровождала непременно иудейка.

– Тогда две кандидатуры осмелюсь тебе предложить, – сказал Максим. – Либо жену нашего Иосифа, который из Аримафеи, либо жену Никодима.

– Но Никодим – фарисей.

– Во-первых, он фарисей очень умеренный. Во-вторых, он человек правильный во всех смыслах. В-третьих, насколько я знаю дорогую Клавдию, жена Никодима должна ей понравиться: она достаточно молода, обаятельна, не назойлива, прекрасно владеет предметом, который интересует нашу высокую гостю.

– И говорит по-латыни?

– Ни слова не говорит. И им непременно понадобится переводчица. Я ее уже подобрал. Она из Конторы. Так мне будет спокойнее.

– Если я тебя правильно понял, ты склоняешься к жене Никодима? – спросил Пилат.

– Склоняюсь. Однако…

– Что «однако»?

– Ты не боишься, что если мы откажемся от услуг жены первосвященника и возьмем в сопровождающие жену Никодима, то в синедрионе могут возникнуть…

– А мне плевать на синедрион и на то, что там может возникнуть! – вдруг радостно воскликнул Пилат.

Затем посерьезнел лицом и сказал:

– Хорошо, я подумаю. Время терпит.

Потом снова радостно улыбнулся и спросил:

– А все-таки зачем ты поймал Варавву?

И тотчас начальник службы безопасности ответил на вопрос, как будто он вовсе не был для него неожиданным, и он его давно ждал, и вместе с этим вопросом ожидал, что они наконец перестанут на ночь глядя говорить о второстепенном и третьестепенном и заговорят о важном и безотлагательном.

– Мне вдруг показалось, что его надо поймать именно сейчас, – сказал Максим.

– Почему?

– Мне подумалось, что, может быть, пришло время положить конец слухам о том, что этот Варавва чуть ли не тайный агент римлян, что Понтий Пилат самолично велел ему терроризировать тетрарха Антипу, грабить его людей и всем показывать отрубленную голову пророка Иоанна. Мне почудилось, что очень сподручно будет тебе перед праздником Пасхи подарить Антипе схваченного Варавву, его ночной кошмар и дневной ужас, и помириться с тетрархом, с которым у тебя, как все знают, очень сложные отношения.

Пилат хотя и улыбался, но смотрел на Максима почти зловеще: прямо-таки ввинчивал взгляд в щеку начальнику службы безопасности, которую тот ему подставил.

– Подумалось… Почудилось… А что, если тебе действительно померещилось, Максим? И ты в своем рвении не только не угодил мне, а допустил серьезную политическую ошибку? – тихо спросил префект Иудеи.

– Ошибку в чем? – Максим поднял глаза. Взгляды их встретились.

– В том, что арестовал Варавву.

– Тогда нет никакой ошибки, потому что я его не арестовывал.

– Не понял.

– Многие видели, что Варавву, прозванного Неуловимым Мстителем, арестовали стражники синедриона. Иисус прибыл в Гефсиманию под видом богомольца, разбил там шатер. Там его и поймали.

– Да что ты говоришь! – шепотом воскликнул Пилат.

– Я говорю то, что все теперь знают в Иерусалиме.

– Значит, Неуловимого поймал старый толстяк Амос?

– Не знаю. Может быть, он руководил операцией.

– И сам Амос уж точно не знает, как ему это удалось.

– Вполне может быть.

– И где содержат Варавву тоже никому неизвестно?

– Разумеется, неизвестно. И не станет известным до тех пор, пока я не пойму, правильным ли был этот арест или ошибочным. Потому что поймать Варавву было достаточно сложно, а сбежать он может в любое мгновение.

Тут Пилат закрыл глаза, передыхая от тяжелого взгляда Максима, затем почесал рукой в затылке, открыл глаза и, одарив собеседника всем обаянием своей улыбки, произнес:

– Слава великим богам, что ты мой сторонник и помощник. Потому что, будь ты мне врагом, Максим… С твоим опытом, твоим умом, твоим поразительным чутьем…

Похоже, Пилат ожидал, что начальник службы безопасности улыбнется ему в ответ. Но тот и не думал улыбаться, а, пристально глядя в глаза префекта, грустно сказал:

– Запомни, Луций. Я не могу изменить тебе, а ты не имеешь права не доверять мне. В нынешней обстановке лучше сразу вскрыть себе вены. Мы слишком многое знаем друг о друге.

– Ты полагаешь? – Пилат едва заметно поднял бровь.

– Я уверен, – ответил Максим и стал смотреть на фонтан.

– Прости, дорогой Корнелий, – тут же виноватым тоном сказал Пилат. – Вчера вечером в Иоппии у меня была очень важная и содержательная встреча. Но я специально тебе о ней не рассказываю, потому что рассказывать надо подробно и на свежую голову. Завтра с утра я в деталях тебе все расскажу, мы обсудим и посоветуемся… А что касается доверия, то тебе я доверяю больше, чем самому себе. Потому что ты умнее меня, последовательнее и, главное, честнее.

Максим молчал.

– И с Вараввой ты великолепно угадал. Прекрасный подарок на Пасху. Тем более в такой замечательной упаковке, что на ней можно сделать любую поздравительную надпись.

– Любую. Какую захочешь, – согласился Максим и впервые за вечер улыбнулся. Улыбка у него была простой и естественной. Она ничего не содержала дополнительного. Ничто не сверкало в глазах, не таилось в припухших веках, не угадывалось в складках рта. Было видно, что человек лишь просто улыбнулся.

Префект Иудеи Луций Понтий Пилат взял под руку начальника службы безопасности Корнелия Афрания Максима, и оба они двинулись в сторону правого портика. Но не успели они сделать и нескольких шагов, как из-за колонны слева от них, угрожающе вскрикнув, шумно и тяжело взлетела какая-то большая ночная птица и устремилась навстречу луне. Сперва она пролетела над садом, затем над площадью, ипподромом и дворцом Хасмонеев, а далее – над Храмом, над Золотыми воротами, над Кедроном – в сторону Гефсимании и к вершине Масличной горы.

II. «Ночь ночи открывает»

(Псалтырь 18:3)

Глава 7

Истина и Ложь

Полночь

Перелетев через вершину Масличной горы, филин опустился на краю Иерихонской дороги, между Виффагией и Вифанией. Там он обычно ловил полевых мышей, в это время ночи особенно часто перебегавших через дорогу.

Луна, сдвинувшись к юго-востоку, светила ярко и косо. Куст, под которым устроился филин, был надежно задрапирован в собственную бархатистую тень. Филин видел все, а его с противоположной стороны дороги ни одно живое существо не могло заметить.

Сперва две человеческие тени проплыли по щебенке мимо затаившегося охотника, а затем в молчании медленно прошли два человека. Один был высок, строен, ступал грациозно, легко и бесшумно, а другой шагал тяжело, пыхтел, громко хрустел сандалиями и по виду был человеком грузным и кряжистым. Первого звали Иудой из Иерусалима, второго – Филиппом из Вифсаиды.

Филина они, разумеется, не заметили, а он проводил их долгим, одновременно испуганным и злобным взглядом.

На развилке, где от широкой, гравиевой дороги, ведущей на Иерихон, ответвлялась песчаная дорога, вводившая в Вифанию, в пространном треугольнике, образуемом этим разветвлением, росли финиковые пальмы. И вот, в глубине рощицы светился какой-то странный огонек, тени какие-то не то двигались, не то дрожали под луной, и голос какой-то высокий и резкий, то ли человеческий, то ли птичий, не то бормотал, не то клекотал в тишине ночи.

Филипп и Иуда остановились.

– Бьюсь об заклад, это Фаддей. Вывел на полночную проповедь своих адептов, – сказал Филипп.

– Иуда Иаковлев? – переспросил Иуда Искариот и предложил: – Давай послушаем, о чем они говорят.

– Ты что, никогда не слышал Фаддея? – усмехнулся Филипп. – Во-первых, говорит один он. А во-вторых, он витийствует о том же, о чем всегда: о борьбе добра и зла, об истине и лжи, о злых силах, которые особенно свирепствуют в полночь… Хочешь, я сам перескажу его лекцию? Слово в слово.

– Я хочу послушать его. Давай я останусь, а ты иди спать, – предложил Иуда.

– Нет-нет, я с тобой. Я тоже, пожалуй, послушаю, – словно испугался Филипп и, тяжело вздохнув, прибавил: – Спать совершенно не хочется. Как будто и ночи не наступило…

– Только давай зайдем слева, против луны, чтобы никто нас не заметил, – серьезно сказал Иуда, а потом улыбнулся Филиппу: – Если он увидит тебя, он тут же прервет свою, как ты говоришь, лекцию… Он глубоко уважает тебя и всегда смущается в твоем присутствии.

– Я буду тих, как змея, и нем, как рыба, – ответил Филипп и сверкнул под луной своими выпученными влажными глазами.

Они еще немного прошли по Иерихонской дороге, а затем свернули в рощицу и осторожно подкрались к тому месту, где горел странный огонек и колебались людские тени. Встав за деревом, они стали наблюдать и слушать.

Под пальмами собралось человек пятнадцать. Тот, который стоял в центре, резко выделялся из группы. Он был ниже остальных ростом и весьма хрупкого, даже тщедушного телосложения. Лицо его почти полностью было скрыто черной бородой, так как волосы росли не только на подбородке и вокруг рта, но совершенно закрывали губы и щеки. Вверху его борода соединялась с такими же черными и густыми волосами, которые наползали ему на брови, а сбоку и сзади спускались на плечи, словно войлочный шлем. И трудно было сказать, где кончалась борода и начинались собственно волосы. В этих зарослях даже нос был едва виден, зато торчали из них большие, круглые глаза с поразительно черными зрачками и непривычно белыми белками. Эти глаза сейчас светились в темноте.

Сразу же обращало на себя внимание и одеяние этого человечка. Талиф был ярко-полосатым, а между широкими полосами на белом фоне были рассыпаны желтые не то пятна, не то звезды. И словно специально талиф не имел пояса и был широко распахнут, чтобы все могли разглядеть нижнюю белую рубаху со странным воротом: его правая часть была выше и толще левой. Создавалось впечатление, что в эту правую часть зашит какой-то плотный и пухлый предмет.

Но особенно бросался в глаза пояс, которым была подпоясана нижняя рубаха. Он был трижды обвязан вокруг талии так, чтобы каждая полоса в три пальца толщиной ложилась не друг на друга, а тремя отдельными витками и чтобы на поясе непременно было два узла – один сзади, а другой спереди.

Из-за сплошной бороды при лунном обманчивом свете невозможно было определить возраст человека. Но голос его был молодым и каким-то скрипуче-возбужденным.

Напротив говорящего на нескольких плоских камнях, собранных вместе и уложенных в виде маленькой платформы, стоял полупрозрачный сосуд, а в нем горел огонек, питаемый двумя брусками и множеством мелких щепок. Судя по распространявшемуся вокруг запаху, топливо было ароматическим, похожим на сандаловое, к которому еще добавили ладана, но такого, который почти совсем не давал дыма.

Люди разместились так: Фаддей стоял лицом на восток, две фигуры расположились сбоку от него лицом на юг, а остальные стояли напротив Фаддея лицом на запад. И сразу же чувствовалось, что двое по левую руку от Фаддея – это его постоянные спутники, или «адепты», как назвал их Филипп, а люди напротив него – простые слушатели, может быть, даже случайные богомольцы, которых Фаддей завлек своим разговором в рощу.

С южной стороны людей не было. Но по правую руку от Фаддея, глядя на север, сидела собака. Морда у нее была вытянутой и острой, шерсть всклокочена, как у бездомной. Но при этом собака была чисто вымыта и даже расчесана, а на глазах были белые светящиеся бельма, которые неоспоримо свидетельствовали о том, что животное слепо и ничего не видит. И, однако, слепая собака сразу же заметила, что к месту проповеди тихо подошли и скрылись за пальмой двое новых людей. Сперва у нее поднялись уши, потом пришел в движение короткий хвост, а затем, словно в улыбке, чуть оскалилась острая морда.

Из слушателей никто пришедших не заметил – все были поглощены беседой с Фаддеем, вернее, его «лекцией».

– Откуда мне это известно, вы спрашиваете? – воскликнул Фаддей и сверкнул глазами в сторону стоявших против него богомольцев, хотя видно было, что никто ему этого вопроса не задавал и слушатели его пребывают в немой растерянности.

– Они спрашивают, откуда мне это известно, – радостно сообщил Фаддей, оборачиваясь к двум своим спутникам.

И один из них – высокий и плечистый детина – сурово глянул на богомольцев и строго сказал:

– Учителю многое известно.

– Но они, Хамон, спрашивают, откуда известно? – выкрикнул Фаддей и поднял вверх указательный палец с необычайно длинным ногтем.

Детина, которого звали Хамоном, нахмурился и вопросительно покосился на своего соседа – человека среднего роста, который, однако, на голову был выше Фаддея. Тот несколько раз кивнул головой, а потом глубокомысленно произнес:

– Есть множество книг на свете… – Вместо того чтобы закончить фразу, он еще раз кивнул головой.

– И первейшая из книг, Биннуй, – книга Закона Моисея, – изрек Фаддей, и черные его глаза еще ярче вспыхнули в лунном свете.

Наступило молчание. И кто-то из слушателей, видимо отягощенный этим, решил подать голос:

– Того, о чем ты нам рассказывал, нет в Законе.

– А ты внимательно слушал Закон?! – радостно встрепенулся Фаддей, и борода его запрыгала, наскакивая на рот и на глаза.

– Как все. Когда раввин в синагоге…

– И самое начало помнишь, про Сотворение?

– Кто ж не помнит…

– А если внимательно слушал и помнишь, зачем утверждаешь ложь?! – еще радостнее воскликнул Фаддей.

Тут уже полное молчание наступило на поляне между пальмами. А Фаддей изрек:

– Истинно говорю вам: никогда не выступал я против Закона. И то, что я начал рассказывать, я сейчас повторю, на Закон опираясь. А Биннуй, мой друг и товарищ, – тут Фаддей длинным ногтем своим указал на второго спутника, – который знает Закон, как шему, будет слушать меня и спрашивать, если что-то не поймет или что-то ему покажется неправильным.

Фаддей замолчал и сперва посмотрел на огонь, затем на своего друга Биннуя. А тот достал из кармана на поясе несколько стружек и аккуратно поместил их в сосуд с огоньком, почти не потревожив пламени.

– «В начале сотворил Бог небо и землю». Первая строчка Закона, – начал Фаддей и спросил: – О чем она вам говорит?

Все молчали.

– Что вы в ней слышите? Что в ней видите?

И снова Фаддею ответило молчание.

– А я так вижу и понимаю. Небо Первого дня – это не то небо, которое мы видим у себя над головой, которое было сотворено во Второй день и испорчено в начале Смешения. Небо Первого дня – это мир идеальный, мир благой, мир Мысли Божьей. И в небе этом поместился и пребывал Господь Мудрости – и шесть его ликов, которыми Он к нам обращен, шесть атрибутов, как скажут нам эллины, а именно: Благая Мысль, Лучшая Истина, Избранная Власть, Святое Благочестие, а также Целостность и Бессмертие. Их сотворил Бог Мудрости в Первый день. И в Книге Моисея они называются небом, а пророк Исайя называет их серафимами. И что мы можем о них сказать? – спросил Фаддей и посмотрел на Биннуя.

– О них немногое известно, учитель, – ответил тот. – Но можно о них сказать, что по природе своей они огненные, что у них шесть крыльев…

– Нет-нет, не забегай вперед, – радостно перебил его Фаддей. – В Первый день, когда Господь Мудрости создал их, не было у них крыльев, и огненность свою они не сразу получили. Сперва они были как мысли Божии об Истине, которую, как говорит апостол Филипп, можно назвать также Благом, и Любовью, и Порядком. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною…» – продолжал Фаддей. – Видите? Уже во втором стихе Моисей указывает нам на Злого Духа. Бездна – это он. И тьма – это он. И пустота – это он. И можно называть его сатаной, как делают иудеи, или дьяволом, как греки, или вслед за парфянами нарекать Ариманом. Имя неважно. Важно для нас то, что он не был сотворен и пребывал изначально, как и Господь Мудрости. Таясь в бездне, растекаясь во тьме, он заключал в себе ложь, ненависть, богохульство, анархию и смерть, которые еще не выплеснулись из бездны и таились в ней, подобные злым мыслям. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Таков третий стих. О нем что мы можем сказать? – спросил Фаддей. А Биннуй ответил:

– Я так полагаю, что Господь создал тогда Священный Огонь, который осветил Вселенную.

– Вселенной тогда еще не было, – поправил Фаддей. – Но свет этот действительно был прообразом Благого Огня. И прежде всего осветил он Небо Господне. И именно тогда великие серафимы, которых первыми создал Господь, воспылали огнем и пламенем просветились… «И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы…» То есть уже тогда, в Первый день творения, небо ангельское было отделено от бездны, в которой таился Злой Дух. И Свет разделил их в мыслях, так как все тогда было мысленным, или идеальным. Благой Мыслью Господь Мудрости наш мир задумал и мыслью создал небо ангельское. Благим Словом сотворил Свет. Благим Делом стал творить тот мир, который мы называем материальным. Но это было уже на Второй день, с которого началась эра Творения и к которому мы сейчас перейдем… Скажи мне, Биннуй, я пока ничего не нарушил в изложении Закона Моисея?

– Никак нет, учитель. Ты просто разъяснил нам то, что никогда не разъясняют раввины.

– Правильно понимаешь, – одобрил Фаддей и продолжил проповедь: – «И создал Бог твердь. И назвал твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй». Как надо понимать это слово?

– Надо понимать, что это было прекрасное небо, а не то, которое мы видим сегодня, – ответил Биннуй.

– Правильно, – согласился Фаддей. – Но к этому надо добавить, что это материальное небо было твердо в своей благости, в своем порядке, в истине и справедливости. И те, которых вы называете серафимами, получили теперь шесть крыльев. Что про эти крылья говорит нам Исайя?

– Насколько я помню, учитель, – отвечал Биннуй, – с помощью двух крыльев они летают, двумя другими закрывают свои лица, считая себя недостойными взирать на Господа, а третьей парой прикрывают ноги, недостойные того, чтобы Господь взирал на них.

– Они достойны, поверьте мне! – воскликнул Фаддей, и зрачки его перестали сверкать, а белки глаз исполнились грустью. – Они это делают из скромности и благочиния, ибо они высшие духовные существа и ближе всего к Господу Мудрости… А кого сотворил Бог во Второй день?

– Про это не сказано у Моисея. Зато у него говорится про воду, которую Бог отделил… – начал Биннуй, но Фаддей его перебил:

– А я истинно говорю вам, что во Второй день Господь сотворил тех, кого вы называете херувимами, а некоторые парфяне называют их заступниками. Они сотворены были для того, чтобы окружать Бога, осенять Его, Ему предстоять, отражать Его славу и защищать ее. У них два лика: один лик – человеческий, другой – животный. И если серафимы только огненны, то херувимы и огненны, и воздушны. И если серафимов можно уподобить мыслям Божьим, то херувимы – слова Господа, изречения Его, которые побуждают творить и действовать.

– Третий день можно считать критическим, – продолжал Фаддей. – И прежде всего Господь создал ангелов, которых язычники до сих пор почитают за богов. Ангелы еще более материальны, чем серафимы и херувимы, и по внешнему виду совсем уже похожи на людей. Хотя тела их не костные, как у нас, а эфирные и огненности и воздушности в них достаточно, хотя не так много, если их сравнивать с серафимами и херувимами.

Ангелов очень много. Но я перечислю только главных из них, которые с тех пор руководят ангельскими воинствами и которых поэтому называют архангелами. Первым Бог сотворил того ангела, который ближе других пребывает к божественным мыслям и замыслам. Это – ангел-вестник, ангел-учитель и ангел-просветитель людей. В Парфии его называют Рашну, в Греции – Гермесом, у нас, в Палестине, – Гавриилом. Вторым сотворил Он ангела-защитника, ангела-воина, который лучше других понимает и исполняет Слово Божие. В Парфии он – Митра, в Греции – Аполлон, а иудеи называют его Михаилом. Третьим воинством руководит Сраоша, или Асклепий, или Рафаил. Он ближе всего к Делу Господню и ближе всего к людям.

Таковы три великих архангела, которые по Мысли Божией, по Слову Его действуют и управляют миром, но прежде всего о человеке пекутся.

Тогда же за твердью небесной, по ту ее сторону, Господь создал рай, в котором разместил ангельское свое воинство. И там же сотворил и поместил Бог бессмертных духов человеческих, до того как сотворил первого человека, следом за которым и другие люди родились и воплотились. И мой дух там был создан и пребывал, и твой, Биннуй, и твой, Хамон.

Верзила Хамон, стоявший слева от Фаддея, вздрогнул от упоминания своего имени и словно со страху спросил:

– А где Господь тогда пребывал? Тоже в раю?

– Господь вездесущ. Он везде пребывает, – ответил Фаддей и продолжил: – Сотворением ангелов Третий день только начался. И вот, сотворив их, Господь создал благие воды и приступил к их организации. Воды он разделил на две части: одну поместил под твердью небесной, чтоб вниз проливалась и орошала, другую же преобразовал в великое море. Парфяне называют его Воурукаша.

Посреди великого моря сотворил Господь сушу и назвал ее землею. А в центре ее воздвиг великую гору – истинную и единственную Им сотворенную. Парфяне называют ее Харой, греки – Олимпом, у нас для нее нет названия. Великая река стекает с этой горы и впадает в море, которое омывает сушу со всех четырех сторон.

На вершине великой горы Господь создал и возжег священный огонь, истинный, чистейший, благодатнейший…

Фаддей замолчал и взглянул на луну. И в это мгновение, то ли от лунного света, которым прониклись его зрачки, то ли по другой какой причине, черные глаза его расширились, как у кошки, и засверкали радостным блеском. И он взволнованно приказал:

– Укрепи огонь, Биннуй. Ибо я перехожу к злому и страшному.

Биннуй опустил в сосуд с огнем еще несколько щепок. Но Фаддей укоризненно покачал головой, и тогда к щепкам Биннуй добавил две сандаловые палочки.

А Фаддей продолжил:

– Моисей жалеет нас и свидетельствует: «И был вечер, и было утро: день третий». Но между вечером и утром всегда бывает ночь, о которой Моисей умалчивает. И в эту Третью ночь в глубине бездны и в середине тьмы пробудился Злой Дух, который до этого бездействовал и никак не проявлял себя. Священный огонь жизни, зажженный на вершине Великой Горы и проникший во все уголки Вселенной, прервал его черный сон и возмутил его злые очи, когда он их открыл. Он увидел, что прошло уже три дня, и за эти три дня Господь Мудрости сотворил и славу свою, и воинство ангельское, и свет, и небо и землю, и зелень – плоть жизни, и священный огонь, для Злого Духа особенно ненавистный.

Я, помнится, уже говорил вам, что этот Злой Дух сродни Богу. Некоторые умники даже считают, что он чуть ли не брат Господу Мудрости. Все это – тайна великая, о которой человеку не стоит рассуждать. Избравший путь Истины одно должен знать твердо: он бог лишь для тех, кто провозгласил его богом и избрал путь лжи и смерти. Для праведных людей он лишь Злой Дух. И даже если он брат Господу Мудрости, то во всем ему уступает. Он – зол, а Господь – благ и милосерден. Он – вечен, но не бессмертен, потому что его вечности в конце веков непременно наступит конец. Он ужасно силен, но он не всесилен. Он вездесущ лишь в границах сотворенного мира. Он чудовищно умен, мысли серафимов читает и слышит слова херувимов, но замыслы Господа Мудрости ему недоступны.

Он нестерпимо завистлив. Обозрев творения Божии и красоту Истины, он в ярости и гневе ринулся тоже творить. Глядя на святых серафимов, Злой Дух решил создать их подобие и породил свою шестерку с черными крыльями и злобными лицами. О них я вам расскажу подробнее, потому что беспечные иудеи хуже их себе представляют, чем осторожные парфяне. Но в нашем языке для них тоже есть имена, и я их назову, пока горит огонь и отгоняет тьму.

Бог, как вы помните, сотворил Благую Мысль. Ненавидя ее, Злой Дух породил из себя Злую Мысль, которая воплотилась в могущественного дьявола, имя которому Насу. Но можно называть его Веельзевулом. Спаситель однажды назвал этого первенца Злого Духа сатаною, который в злобе замыслов своих не многим ему уступает. Этот дьявол губит бессмертный дух человека, который у каждого есть, но не каждому удается его сберечь.

Завидуя Лучшей Истине – второму из божественных серафимов, – Злой Дух породил Ложь и дьявола лжи, которого точнее называть по-парфянски Друкх, потому что в языке их это слово означает не только «ложь», но также «хаос», «беззаконие», «несправедливость» и «беспредел». Вы можете называть его Люцифером. Он весь из злого огня состоит и призван загрязнять Священный Огонь и всякую душу лишать жизненной силы.

Третье порождение Злого Духа – Злая Власть, или Ярость, как называют его парфяне. А вы можете называть этого дьявола Велиалом, духом небытия, разрушения, который обольщает человека и толкает его к преступлению. Он губит в человеке прежде всего разум.

Хулитель – четвертое злое порождение. В мире он портит землю, насылая на нее засуху. В человеке же старается убить веру и открыть дорогу греху. Внешне он похож на гигантского змея, которого в Парфии называют Апаошей, а у нас Левиафаном.

Вритра, или Азазель, – пятое злое порождение. Он оскверняет благие воды, запруживая реки и не давая им течь в соответствии с Истиной, а в человеке он тщится обезобразить и погубить прежде всего тело, обучая мужчин войне, а женщин – блуду. Парфяне видят в нем змея, иудеи – козла, который живет в пустыне.

И наконец Гибель – последнее порождение Злого Духа, которое он противопоставил серафиму Бессмертия. Знающие иудеи называют этого дьявола Самаэлем и рассказывают про него, что он когда-то хотел похитить душу у самого Моисея. Парфяне же именуют его злобным Асто-Видатом, который еще при рождении каждому человеку надевает на шею петлю…

Радостные чувства так сильно переполнили душу Фаддея, что он как будто захлебнулся и закашлялся. А откашлявшись, продолжил:

– Эти шестеро, которых я назвал дьяволами, суть главные в черной сатанинской рати, ибо они – злые духи мысли. И им подчиняются демоны злых слов и бесы злых дел, которые тоже были порождены Злым Духом ночью Третьего дня и которых я не стану перечислять, так как их великое множество… Скажу лишь, что бесы – это разные болезни, которые поселяются в человеке и сидят в нем… Сколько бесов сидело в тебе, Хамон? – вдруг обратился Фаддей к своему рослому ученику.

Тот вздрогнул от неожиданности, покраснел лицом, подался вперед и стал докладывать:

– Легион, учитель. Целый легион сидел. А Спаситель изгнал их и переселил в свиней. И с тех пор я хожу и свидетельствую перед народом о том, что сделал со мной Иисус Спаситель. А также о том…

– Легион – это шесть тысяч! – торжественно прервал его Фаддей и поднял вверх палец с длиннющим ногтем.

Богомольцы испуганно переглянулись, а потом с еще большим испугом уставились на верзилу Хамона.

– В Пятый день Господь Мудрости приступил к сотворению животных, – продолжил Фаддей, но Биннуй ему подсказал:

– Ты пропустил Четвертый день, учитель.

– Ну да, в Четвертый день Бог сотворил солнце и луну, а также звезды. Но об этом все знают, – с некоторым раздражением откликнулся Фаддей. – И если кого интересуют подробности, пусть он обратится за разъяснениями к апостолу Филиппу, который высоко почитает солнце и прочие светила, которые отражают его свет… В Пятый день, говорю, Господь начал созидать жизнь животную. И сперва он создал величайшее и прекраснейшее из животных – собаку. Ибо собака смотрит на огонь, собака противостоит смерти, собака выходит, чтобы тысячами убивать создания Злого Духа. Собака после человека – второе по святости существо и может иногда заменить его в исполнении священных обрядов.

Сказав это, Фаддей с нежностью посмотрел на остромордую собаку, которая лежала по правую руку от него, но при первом упоминании о себе вскочила на ноги, вильнула хвостом и уставила на Фаддея свои белые и сияющие под луной глаза.

Хамон и Биннуй кивнули головами: Биннуй – один раз, Хамон – трижды. Богомольцы, как по команде, тоже воззрились на слепую собаку, но некоторые из них удивленно зашептались, а один, судя по выражению его лица, хотел возразить, и возразить что-то сердитое. Но Фаддей, разом отметая возможные возражения, громко воскликнул:

– Собаку, и именно собаку Господь сотворил первой!.. А после стал созидать другие жизни. Сперва сотворил пресмыкающихся, которые тогда были благими и мудрыми, как те змеи, о которых говорит наш Спаситель. Потом создал Господь птиц небесных, а среди птиц земных прежде всего создал петуха, который встречает рассвет и приветствует солнце. Затем сотворил рыб, прекрасных и пригодных в пищу. А после стал созидать скот благодатный…

– Скот Он начал творить на Шестой день, – поправил Биннуй. А Фаддей продолжил:

– После рыб, говорю, приступил Бог к скоту. И первым сотворил праведного осла, великого, о трех ногах, с шестью глазами, девятью ртами и одним золотым рогом. Он стоял на Горе над морем, чуть ниже собаки, но под Деревом всех семян, и рог его сиял на солнце и сверкал под луной, слепя дьяволов бездны, демонов тьмы и бесов ночи. А после этого чудесного осла Господь сотворил белого быка. Семя его было очищено солнцем и луной. И вот, сочетавшись с белой коровой, породил он на свет множество других прекрасных бычков и телок… И коз молочных создал тогда Бог, а во главе их поставил предводительницу – белую антилопу. И белые кони, прекрасные, неутомимые, с золотыми ушами, созданы были тогда же. Каждый, плодясь и размножаясь по роду своему, наполнил и украсил землю.

Пчелы зажужжали над зеленью и стали приносить благодатный мед. Благие муравьи, не знающие лени, побежали во все концы мира, разнося на спине зерна и семена, которые падали в землю и из которых вырастали благовонные травы, цветущие кустарники и плодоносящие деревья. Бабочки, дарящие шелковую нить, запорхали среди растений во славу Божию.

И те, которых мы называем зверями, тоже были созданы Богом.

Грустно и ласково говорил Фаддей, описывая скот и зверей, которых, по его словам, сотворил Господь. Но вдруг глаза его сверкнули, и он радостно воскликнул:

– Злой Дух тоже не бездействовал! Завидуя Господу Мудрости у себя на севере в аду, который он создал во тьме над бездной, ночью, когда солнце скрылось за Великую Гору, а луна еще не успела подняться из моря, Злой Дух породил из себя волка, серого, как сумерки, в которые он был зачат, облезлого, как старость, и злого, как смерть. И это чудище он противопоставил прекрасной, божественной собаке. Мудрым змеям были противопоставлены порождения Азазеля – злобный дракон со множеством уродливых ног, которые мешали ему двигаться, а также черепаха – вместилище демонов. Левиафан произвел громадных и страшных рыб, одна из которых проглотила потом пророка Иону, а также уродливых жаб и липких лягушек. Птиц изрыгнул Люцифер, но большинство из них не умело летать, а бегало по земле или ползало, словно змеи. А те, которым удалось встать на крыло и взлететь в небо, потом стали падальщиками и стервятниками. Велиал выкинул из себя жалких скотов: бесплодных быков, безмолочных коров, безрогих баранов, черных коз и серых плешивых коней, на каждом шагу спотыкающихся. Самаэль произвел почти всех грызунов, и в первую очередь прожорливых крыс и мышей, а также различных хищников: тигров и львов, гиен и шакалов. Наконец, Веельзевул породил скорпионов, трупных мух…

Фаддей не смог договорить, так как по лицу его, вернее, по бороде, скрывавшей лицо, побежали волны, вызываемые лицевыми судорогами. Дыхание, видимо, перехватило, потому что видно было, как Фаддей шевелит губами, скалит зубы, точно пытается откусить ими от воздуха.

Однако приступ длился недолго. Судороги скоро прошли. И грустно посветив в сторону учеников белками глаз, Фаддей устало попросил:

– Усиль огонь, Биннуй, ибо мы теперь переходим к человеку.

– К концу Шестого дня Господь Мудрости сотворил первого человека, – продолжал Фаддей. – Помните, как сказано в Законе? «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему…» И создал Господь Бог человека из праха земного по подобию Своему и вдунул в него дыхание жизни. И стал человек душою живой… Тут так надо понимать. Тело человека – прах. Дыхание жизни, которое вдунул в него Господь, – это бессмертный дух человека. И вот, когда дух от Бога вошел в тело человека, то в нем возникла еще и душа, или жизненная сила – «душа живая». Но душа эта смертна и без тела существовать не может. Бессмертен в человеке только дух, и дух этот от Господа… По образу Божию первый человек был создан, то есть с благими мыслями и, стало быть, с благими словами, ибо благомыслящий человек злых слов не произносит и слова его добры и полны истины. И дела он должен творить благие, так как создан по подобию Божию.

Где создал Господь человека, никому не известно, – продолжал Фаддей, – но поселил он его в саду, в земном рае, который в Законе Моисея называется Едемом, а парфяне называют Парадизом. И сад этот Господь сотворил у подножия Великой Горы. Стекавшая с ее вершины священная река под названием «Обладательница Вод» пересекала сад, а далее разделялась на четыре реки, одна из которых текла на восток и впадала в Гирканское море, другая устремлялась на север и впадала в Понт, а две остальные – Тигр и Евфрат – текли на юг.

В саду том Господь насадил множество прекрасных деревьев с плодами для пищи, но посредине поместил два дерева, на которые Моисей нам особенно указывает: дерево жизни и дерево познания добра и зла. Первое дерево – это Хаома, а второе – смоковница. Именно из ее листьев человек, когда согрешил, сделал себе первое одеяние.

А для чего Господь поселил человека в саду? – спросил Фаддей и посмотрел на Биннуя.

– Точно не знаю, учитель, – ответил тот. – Но в Законе сказано: «…чтобы возделывать его и хранить его».

– Правильно отвечаешь. Созданный Богом человек, Адам, жил на земле, любил ее и возделывал. Он слушался Бога, и не было у него злых мыслей. А потому слово его было могущественным. И когда Господь привел к человеку благих животных, чтобы он нарек всем имена, вот тогда и стала собака называться собакой, бык быком, корова коровой, еж ежом и петух петухом. А до той поры, хотя и были все твари Божьи прекрасны и плодовиты, но имен не имели, потому что назвать их должен был, по замыслу Бога, единственно человек.

А теперь я спрошу вас: все ли заповеди Божьи соблюдал тогда первый человек?

– Похоже, что все, – отвечал Биннуй. – Тогда, собственно, одна только заповедь и была: не есть с дерева познания.

Но тут вздрогнул и расправил плечи Хамон, который сказал:

– Не все, учитель. Он детей не рожал. А ты говоришь: второе, что должен делать благой человек, – жениться и иметь потомство. А Адам… На ком ему было жениться?

– Умница! – похвалил его Фаддей. – Потому что Богом несколько раз было сказано: «Плодитесь и размножайтесь». А первый человек не мог размножаться. Потому навел Бог на Адама крепкий сон, вынул из него одно ребро или, как сказано у Моисея, «… ту часть его плоти, в которой заключалась совесть и сверкала вера». Из этой-то части человека и сделал Господь жену Адаму, которую и привел к нему.

– Бог отнял у человека совесть и веру?! Ты думаешь, о чем говоришь?! – спросил один из богомольцев, похоже, самый понятливый и слушавший проповедь Фаддея с подозрением.

Фаддей посмотрел на него белыми, как у слепой собаки, глазами и грустно спросил:

– Ты женат?

– Женат, – был ответ.

– И не любишь жену свою?

– При чем тут, люблю или не люблю? – вдруг обиделся богомолец. А Фаддей изрек:

– Потому что, если бы любил и ценил, не задал бы такого вопроса. Потому что истинная жена человека – единственный помощник его, а стало быть, и душа, и совесть, и вера!

– Вот он и женился! – сердито сказал богомолец. – А эта вера его и совесть, как ты говоришь, тут же соблазнила его и всех нас ввергла в грехопадение!

Грустные и белые глаза Фаддея словно вновь стали обретать темный зрачок, и в этом зрачке засверкал, все более разгораясь, радостный огонек.

– Зло говоришь. И думаешь зло, – сказал Фаддей. – Искусил их Злой Дух!

– В Законе сказано: змей, – подсказал Биннуй.

– В Законе также сказано, что змей был хитрее всех зверей полевых, – возразил Фаддей. – Но змеи – не звери. Эти злые творения хотя и были хитры, но не были умнее благих скотов или зверей и тем более умнее священной собаки. К тому же жили они в аду, и в Центр Мира, в райский сад под Горой, доступ им был закрыт. Стало быть, сам Злой Дух принял этот образ или, лучше сказать, вселился в одно из тех благих животных, которых сотворил Господь и которых назвал человек. Злой Дух, или дьявол, черной ночью приступил к жене и сказал ей те страшные слова, которые вы все знаете и которые нет смысла пересказывать. Но вот что скажу я вам и скажу истинно: Злой Дух все коварно и мудро рассчитал. Заповедь «не есть от древа познания добра и зла» была Дана Богом человеку, а не жене его. Стало быть, та могла слышать о заповеди (а могла и не слышать!) только в пересказе и слово Божие не имело в душе ее первозданной силы. Далее. Как истинная женщина, она стремилась к прекрасному, а плод, который она сорвала, был дважды вожделен: на вид и на вкус. Далее. Человек не ходил с женой в центр сада и плода не рвал, а взял и ел то, что она ему дала, наверняка не зная, что плод запретный… И лжи они не ведали, потому что до этого никто никогда не лгал им. И как они оба, человек и жена его, могли отличить добро от зла, пока не вкусили плода от древа познания и не увидели, что они наги пред Истиной и беззащитны перед Ложью?!

Воскликнув это, Фаддей замолчал, опустил лицо и зачем-то стал гладить собаку.

– У тебя выходит, что оба они невиновны? – сурово спросил несогласный богомолец. – И не было первородного греха? Ты это утверждаешь?

Верзила Хамон вопросительно покосился на Фаддея, и взгляд его говорил примерно следующее: «А не выгнать ли мне этого говоруна вон из рощи? Ты только моргни мне, учитель, он птицей вылетит».

Но Фаддей вдруг взъерошил бороду, то есть улыбнулся, и ласково ответил:

– Нет, не были виновны… Да, стали виновны.

– Как это понимать? – зло спросил богомолец.

– Они не были виновны, когда ели плод от древа, – отвечал Фаддей, продолжая гладить собаку. – Но они стали виновны, когда между деревьями сада попытались скрыться от Того, от Кого прятаться глупо и невозможно. Это было первым злым делом человека и его жены. А первым злым словом было то, что человек сказал Богу: «Жена, которую Ты дал мне, дала мне от древа». И злым это слово было потому, что злая мысль скрывалась за ним: свалить на жену и на Бога и ложью защититься от Истины. Вот из-за этого им нет оправдания, потому что они уже различали добро и зло… Так Ложь вошла в мир, созданный Господом Истины. А следом за нею явилась Смерть. Ибо Смертным и Смертной в это мгновение стали первый человек и жена его.

Последние слова Фаддей произнес почти шепотом. А потом поднял голову и почти закричал, яростно блистая глазами:

– «И вражду положу между тобою и между женою; и между семенем твоим и семенем ее!..» Великая битва вспыхнула, по слову Божию! Новая эра началась – эра Смешения!

– Празднуя свою первую победу над человеком, которого он не мог создать, а мог только испортить, – продолжал Фаддей, – празднуя и торжествуя, Злой Дух в сопровождении трех своих дьяволов напал на другие творения Господа Мудрости.

В первую очередь со лживым Люцифером он поднялся к небу, расколол его нижнюю каменную сферу, проделал в ней огромную дыру. Через злую дыру в своде небесном с тех пор обрушиваются на нас страшные ветры, которые поднимают бури и ураганы, штормы и грозы.

Низринувшись с неба в обнимку с Азазелем, он напал на воды и большую их часть сделал соленой и непригодной для питья.

А потом с Левиафаном он вынырнул из воды и устремился к земле. И там, куда он проник, образовались бесплодные пустыни, которые он заселил драконами, скорпионами и другими злыми или бесполезными порождениями. И в северной части земли, которую Злой Дух пробуравил насквозь, разверзлась пропасть ада и первозданная тьма покрыла ее сверху, а снизу сомкнула с изначальной бездной.

Сделав все это, Злой Дух воцарился в центре ада, а трех своих дьяволов – Веельзевула, Велиала и Самаэля – выслал на сражение с человеком Адамом и женой его Евой.

Ибо жена уже получила имя свое – Ева, что значит «живая душа», и стала она человека считать мужем своим и звать его Адамом. И уже выслал их Господь Мудрости из сада райского и, как учат раввины, выдворяя, сделал им одежды из кожи животных. И дабы помочь изгнанникам и облегчить им смертную участь, милосердный Господь послал с ними вместе своих ангелов и архангелов, прежде всего Гавриила – наставника и учителя.

И вот Гавриил обучил Адама обрабатывать землю: пахать и сеять, удалять из земли тернии и волчцы, а добрые растения жать и обращать себе в пищу. Да, как было сказано, в поте лица ел он хлеб свой. Но пота Адам не боялся, труд не был в тягость ему. И многие праведные животные, которых выслал Господь следом, пришли на помощь изгнанникам. Белый праведный бык помогал пахать. Трехногий осел поил их священным молоком и своим золотым рогом отгонял от них бесов и демонов, скорбь и усталость. Еж уничтожал злых муравьев, вредивших посевам. Лисица ловила мышей, ласка убивала змей. А милосердная белая корова в изобилии снабжала их священной мочой, которой они должны были очищаться от Лжи, которая однажды уже прикоснулась к ним.

Каждое утро и каждый вечер надо было теперь очищаться. Но однажды Адам забыл и не очистился, а Ева не напомнила мужу и тоже забыла об очищении. И тотчас подступил к Адаму Веельзевул – дьявол Злой Мысли. Лежа в шатре, который он устроил для себя и Евы, Адам думал так: «Вот Бог сказал, что проклята будет земля за меня. Но она не проклята и рожает. Бог обещал мне скорбь. А я тружусь и радуюсь плодам труда моего. Он обещал мне смерть. Но я уже пятьсот лет живу, болезней не знаю и старости не чувствую. Вероятно, Он обманул меня, как я Его попытался обмануть в райском саду». Так ложно и страшно думал Адам.

В ту же ночь Адам познал Еву в шатре. Она должна была очиститься после соития, но муж вновь позвал ее на ложе, так как не удовлетворил влечения своего. И зачала она в ту ночь сразу двоих сыновей. Через десять лун Ева родила близнецов и вскормила их. Но когда кормила младшего, Каина, молоко ее стало нечистым. И вырос Каин отшельником и скитальцем по земле. А Авель с детства прилепился к земле и трудился на ней, растя хлеб и выпасая скот.

Фаддей замолчал. И этим его коротким молчанием двое из его слушателей воспользовались.

– Прости, учитель, – почтительно заметил Биннуй, – но у Моисея сказано, что Каин был земледельцем, а Авель – пастырем овец.

Тот же из богомольцев, который и до этого пытался возражать Фаддею, объявил громко и грубо:

– Он все время искажает Закон.

– Ты, должно быть, из книжников? – спросил Фаддей, с грустью глядя на обвинителя.

– Я знаю Закон и чту в нем каждую букву.

– А ты на каком языке Закон читал?

– Разумеется, на арамейском. На каком же еще?

– Ну, так знай, что Моисей говорил на другом и очень древнем языке и на нем же написал для нас свой Закон. И в этом истинном Законе было написано не «земледелец», а «землескиталец». А про Авеля было написано не «пастырь овец», а «пастырь земли». А когда книжники вернулись из вавилонского плена и стали переводить Закон на арамейский, они многие древние слова в нем перевели неправильно. И кто же теперь врет против Моисея: я или горе-переводчики?

Говоря это, Фаддей укоризненно смотрел на Биннуя, а от книжника-богомольца отвернулся.

– На скотоводов и земледельцев люди разделились намного позже, – продолжал Фаддей. – А во времена Авеля и Каина и землю возделывали, и скот пасли. Но Каин пренебрегал своими обязанностями, потому что избрал Ложь, и дьявол ходил за ним по пятам. А Авель, подобно отцу своему Адаму, трудился на земле, и ангелы хранили его. И Авелю во всем способствовала удача, а Каину не способствовала. И уже с детства Каин завидовал брату и не любил его.

И вот, когда возмужали они, Адам велел братьям сперва очиститься, а потом принести Богу жертву.

Авель три дня очищался и семь дней постился, а потом принес жертву, как отец ее приносил.

Фаддей опять укоризненно посмотрел на Биннуя, а книжника-богомольца взглядом не удостоил и пояснил:

– Тут тоже переводчики напутали. И правильно надо читать так: Авель «принес от первородного и от плоти земли». Как отец его из года в год приносил жертвы, так и Авель поступил. «От плоти земли» взял он священное растение, которое парфяне называют хаомой, а греки эфедрой, одну желтоватую веточку аккуратно отломил, истолок ее в каменной ступе, чтобы получить благодатный сок, и сок этот смешал с молоком первородного осла, то есть «принес от первородного». Напиток этот он частью вылил на землю в возлияние Богу, а другую часть сам выпил, читая молитву и славя творения Божии. А слова произнес те, что слышал от отца, а тот – от архангела Гавриила: «Всякая плоть – трава, а человек и животное – одного происхождения, потому что все доброе в мире от Бога, мысли, слова и дела – от Господа Истины».

И просияло лицо Авеля. И стал он на некоторое время подобен Богу.

А брат его, Каин, позавидовал ему. Когда же зависть особенно яростно стала терзать его, Велиал, дьявол ярости, вложил ему в душу преступные мысли. И Каин подумал: «Вот он, как обычно, принес жертву, а я принесу такую жертву, чтобы никто со мной не сравнился, чтобы видел бог этой земли, что я люблю его больше других людей и единственный из них истинно люблю его и правильно почитаю».

Так страшно подумал Каин. А поступил еще страшнее: он целиком и под корень срубил священную эфедру, зарезал первородного осла и, положив животное на растение, поджег их огнем.

Страшно представить, как возликовали при этом Злой Дух и все злое и лживое воинство его! – воскликнул Фаддей, и глаза его засверкали торжественной радостью. – Годы и годы пытались они испортить благие растения, скот благодатный и пламя святое. И все безуспешно. А первый сын человеческий, Каин, сделал это за короткое мгновение! И не только разом погубил три божественных творения, но и положил начало кровавым животным жертвам. Люди с тех пор стали убивать животных, лживо твердя, что это убийство угодно Господу.

Оскверненный огонь сначала яростно вспыхнул от животного жира, а затем почернел и дал дым, которого у чистого огня никогда не было. Дым этот стелился по земле, и в нем чуть не задохнулся Каин. И черным, как тьма, стало лицо его и серым, как ад и бездна под адом.

И дурно стало ему, и тошно, и безвыходно. А дьявол Велиал снова приступил к Каину и сказал ему: «Тебе плохо, потому что ты не все еще жертвы принес. И если любишь ты бога, путями которого давно уже ходишь, надо тебе принести в жертву еще и сына человеческого, брата твоего, Авеля». Так сказал Велиал, и Каин замыслил страшное, при этом лицо его поникло от злобной решимости.

Тут сам Господь Мудрости решил вмешаться, помочь Каину и заступиться за праведного Авеля. Впервые после изгнания явился он человеку и сказал те великие слова, которые передает нам Моисей: «Если думаешь, говоришь и делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, говоришь лживое и думаешь злое, то у дверей грех лежит, господствует над тобой». Но мудро, слишком мудро и таинственно говорил Господь с тем, кто уже давно свернул с пути Истины. А дьявол говорил просто: «Пойди и убей того, кого с детства ненавидишь, потому что завидуешь».

И заманил Каин Авеля в поле и там принес его в жертву Духу Зла, убив его, как говорят, ослиной челюстью, которая лежала на кострище и не сгорела.

Первая кровь человеческая тогда пролилась на землю. И возопила земля скорбным и гневным криком, от которого загудел и содрогнулся свод небесный, а реки вышли из берегов, приготовившись затопить землю. Все растения задрожали. Все звери завыли… Потому что раскрылись врата ада и выехала Смерть, предвиденная Господом Мудрости и посланная теперь Духом Злобы.

Страшные трупные мухи, порождение Веельзевула, накинулись на тело убитого. Дьявол Самаэль, которого парфяне называют «Отделяющий кость», набросил петлю на шею Авеля и задушил в нем душу жизни. Другой демон смерти, для которого у иудеев нет названия и которого парфяне называют Визарешой, пытался зацепить багром и захлестнуть петлей бессмертный дух Авеля. Но три остромордые собаки с трех сторон окружили тело и не пустили демона. Три дня и три ночи они дежурили и охраняли его. А утром четвертого дня с первыми лучами солнца дух Авеля вылетел из мертвого тела и полетел на север, подгоняемый бесами, демонами и дьяволом Смерти.

И вот, на самом краю земли, над пропастью ада, появилась, словно мост, радуга. Одним концом она упиралась в землю, а другим – в небо. И под тем мостом сидели и ждали три великих ангела. Первый архангел – наречем его Рафаилом – стал свидетельствовать: «Этот человек, Авель, всегда думал доброе и говорил правдивое, и дела его были под стать его мыслям и словам». Другой ангел, которого можно назвать Гавриилом, достал весы и сказал: «А вот мы сейчас взвесим». И на одну чашу весов положил все добрые мысли, слова и дела Авеля, а на другую… на другую чашу ничего не положил, потому что злых мыслей, слов и дел у Авеля не было. И тогда ангел и судья, которого мы зовем Михаилом, сказал: «Пусть дух этого человека, Авеля, идет по мосту, и пусть вера его сопутствует ему».

Тут, как когда-то Ева из Адама, вышла из духа Авеля его вера и предстала прекрасной, статной, пышногрудой пятнадцатилетней девой, издающей благоухание. И взяла его за руку. И вместе они ступили на мост, который стал таким широким, что по нему могли проехать несколько колесниц. И прошли они над бездной и вступили в рай, где их встретили горние ангелы…

Фаддей замолчал. Слушатели его тоже молчали, находясь под впечатлением от рассказа. Даже книжник молчал и лишь медленно качал головой, то ли удивляясь, то ли осуждая.

Первым нарушил молчание Биннуй:

– А Каин, разумеется, попал в ад?

– Ты правильно сказал: «разумеется», – ответил Фаддей. – Но не Каин, а дух его, потому что даже у злого человека дух бессмертен. И когда достали весы, разумеется, зло пересилило. И Митра, то есть Михаил, изрек: «Мы рассмотрели, и взвесили, и рассудили, и пусть этот дух получит то, что он заслужил». И тут выскочила из Каина его вера – отвратительная зловонная старая ведьма, которая схватила его и потащила на мост-радугу. А мост обратился красным концом вверх и стал узким, острым и обжигающим, как клинок, на огне раскаленный. И едва дух Каина вступил на него, как тотчас завопил и полетел в пропасть ада – жилище дурного помысла. А ведьма ринулась за ним, чтобы терзать и мучить его во мраке до Последнего Суда и Эры Разделения.

Но истинно говорю вам, – прибавил Фаддей, поднял вверх палец с длинным ногтем и в упор посмотрел на книжника, – Каин умер не сразу. Как свидетельствует Моисей, Господь проклял его от земли и изгнал его в землю Нод, где Каин построил город, который одни называют Содомом, другие – Гоморрой, а некоторые – Иерихоном. В городе этом он родил Еноха. А от Еноха пошли люди со злыми мыслями, лицемерными словами и дурными делами. И стали они строить другие города. И чем больше город, тем больше в нем лжи и скверны каиновой. Потому что человек был помещен Богом в сад, на лоно благодатной природы…

– Погоди, – прервал его книжник. – Насколько я понял, ты говоришь, что каждый город… Значит, ты утверждаешь, что священный Иерусалим… – Он не договорил, но выпучил глаза, как бы в гневе и ужасе.

– Ты правильно понял, книжник, – спокойно отвечал Фаддей. – Каждый город, как учит Спаситель и как разъясняет его слова апостол Филипп, каждый город уродует красоту, заслоняет свет, отнимает любовь и лжет на Истину. И Рим – самый страшный из этих городов. А Иерусалим – из городов самый больной и несчастный. Ибо в нем смешение добра и зла, красоты и уродства достигло уже своего предела!

Книжник не успел ему возразить. Потому что в следующее мгновение из-за пальмы выбежал Филипп, который не то закричал, не то прошипел:

– Хватит, Фаддей! Прекрати! Оставь Филиппа в покое!

Глава 8

Князь мира сего

Первый час третьей стражи

– Оставь Филиппа в покое! Хватит на меня ссылаться! – прорычал Филипп, выбегая из-за пальмы.

Он был в гневе. Глаза его вращались, как колесничные колеса, щеки покрылись пятнами, губы шевелились и вздрагивали даже тогда, когда он замолкал и не говорил, нос шмыгал и свистел, толстый живот колыхался.

– Я никогда не говорил, что город – зло! А тем более – «каждый город»! Я не мог этого говорить, потому что вырос в городе! И люблю города! И не учил я тебя, что Ева – это совесть Адама! И тем более – его вера!.. Откуда ты взял?! Зачем сочиняешь?!

Иуда, стоявший за спиной у Филиппа, попытался было угомонить рассерженного урода и положил ему руку на плечо. Но Филипп так резко обернулся назад, что иудина рука слетела с его покатого плеча.

– Я давно тебя знаю. Да, мы много с тобой беседовали! – кричал Филипп. – Но, клянусь собакой, Фаддей…

Тут собака, дремавшая у ног Фаддея, вдруг залаяла и бросилась на Филиппа, и сперва лизнула его в руку, а потом подпрыгнула и лизнула в лицо с точностью, поразительной для слепого животного.

Филипп запоздало взмахнул рукой. А потом с неожиданным для его комплекции проворством присел на корточки и, протянув ладони, сказал:

– Маленькая моя! Ты подтвердила мою клятву! Иди ко мне. Я тебя поцелую.

И тотчас собака положила морду ему на ладони, и Филипп несколько раз поцеловал ее в нос, а собака лизала ему руки и заглядывала в глаза.

Смена настроения Филиппа, поцелуи с собакой произошли так стремительно, что все опешили. И даже книжник не успел придать своему лицу брезгливое выражение.

Не растерялся один Фаддей. Он и при неожиданном появлении Филиппа, казалось, нисколько не смутился и гневные слова в свой адрес воспринял чуть ли не с удовольствием, словно аплодисменты.

Окинув сверкающим взглядом слушателей, он радостно объявил:

– К сожалению, друзья мои, я больше не могу продолжать нашу беседу. И если у вас есть вопросы, предлагаю задать их моему другу Винную, которого я с вами оставляю и который о злом воинстве может рассуждать ничуть не хуже меня. А брат мой Хамон сам когда-то служил вместилищем бесов. И если вам удастся его разговорить, он много любопытного может вам поведать… Нам же надо идти. Покойной ночи. И храни вас Господь от козней и искушений!

Последнюю фразу Фаддей произнес, пристально взглянув в глаза книжнику. А после шагнул к Филиппу, оторвал его от собаки, заставил подняться, взял под руку и повел между пальм по направлению к югу.

Иуда пошел следом.

В сосуде на каменной подставке продолжал гореть огонь.

Собака не последовала за Фаддеем, а вернулась, легла и уставилась на огонь, словно он был ей хозяином и она не могла его оставить без присмотра.

Как только удалились из пальмовой рощи и оказались на Вифанской дороге, Филипп выдернул руку из-под руки Фаддея и резко остановился.

– Ты, в общем, сказочник, – объявил он Фаддею. – И сказочник очень ловкий. Иногда ты так ярко и захватывающе излагаешь, что даже я, знающий, откуда берется весь этот… весь твой хлам про бесов и демонов…

Фаддей смотрел на него внимательно, почтительно, и черные глаза его продолжали блестеть, но каким-то иным блеском, блеском ожидания, что ли.

– Это не сказки. Это – притчи, – сказал Фаддей. – Спаситель тоже часто говорит притчами с народом.

Филипп в отчаянии закатил глаза.

– Сколько раз я просил тебя: «Забудь о Парфии!» – воскликнул Филипп. – И ты мне разве не обещал?

– Я не мог тебе обещать, – ответил Фаддей. – Я почти десять лет провел в Парфии, вернее, три года в Армении и семь лет – в Адиабене.

– Но вылечил тебя Иисус! А парфяне тебя десять лет очищали и, как выяснилось, без толку.

– Они научили меня мудрости Заратуштры, – возразил Фаддей.

– Ну да, любопытное учение. Весьма развита демонология, намного богаче, чем в иудействе… Но сколько же можно про бесов и демонов?! И зачем ты все время на меня ссылаешься?

– А ты разве не учил меня, что в человеке только дух бессмертен, а душа умирает вместе с телом? – быстро спросил Фаддей.

– Я тебе совсем в другой связи о душе и духе говорил. А твой зороастризм с его двумя близнецами-богами ко мне и к моим взглядам не имеет ни малейшего отношения! Бог – один. А дьявол, или сатана, или Злой Дух, если он вообще существует, – даже не пародия на Бога, а злая собачонка, которая кусает тех, кто ее боится!

– Но ведь именно Заратуштра за тысячу лет до нас предсказал, что явится Спаситель, чтобы начать Разделение и навсегда избавить мир Божий от Злого Духа и его творений, – спокойно возразил Фаддей.

– Твой Заратуштра обещал не одного, а трех Спасителей. Ну, и какой из этих, как вы говорите, Саошьянтов явился теперь в Иисусе? Третий, я полагаю, если речь идет о Разделении? А куда тогда подевались первый и второй?

– Они уже рождались от семени Пророка. Второй – пятьсот, а первый – тысячу лет назад.

– Значит, первые два уже родились, уже проповедовали, но никто их не заметил, кроме тебя и твоих парфян? – спросил Филипп и вновь закатил глаза.

– Еще как заметили, – отвечал Фаддей. – И первого спасителя люди называют Моисеем, а второго – Ильей.

– Да что ты говоришь! Вот это откровение! Но погоди, погоди… Ведь озеро с семенем Пророка находится в Парфии, почти что в Индии. У него даже имя есть – Касоя, кажется…

– Пророк называл это озеро Касаойа, – уточнил Филипп. – Парфяне называют Хамун. Но никто точно не знает, где оно находится. И в разных местах люди указывают на разные озера… Один египтянин, который, кстати сказать, не был ашаваном, рассказывал мне, что возле того места на Ниле, где мать родила Моисея, есть озеро, которое с древних времен египтяне считают священным и к водам которого у них запрещено прикасаться…

Филипп молчал, свирепо выкатив глаза на Фаддея.

– И мать Ильи, – продолжал тот, – как рассказывают, искупалась в озере, которое сейчас называют Мером, а потом пришла в Фесву и там родила своего великого сына… Обрати внимание: обоих, Моисея и Кира Великого, нашли в корзинке, которая плыла по воде…

– Кира? – сперва испуганно спросил Филипп, а затем в отчаянии взревел: – Кир тут с какого боку?! При чем тут персидский царь?!

– Говорят, что Кир – это Илия, – спокойно отвечал Фаддей. – Господь на колеснице унес Илию на небо, а после в корзинке вернул на землю, чтобы он стал персидским царем и освободил евреев из плена вавилонского… Ты разве не слышал такую теорию? Об этом многие говорят. Даже раввины.

Филипп расхохотался:

– Я говорю – великий сказочник! Так закрутил – не раскрутишь!

Фаддей скромно смотрел себе под ноги. Иуда с пристальным интересом смотрел на Фаддея. А Филипп, радостно перекатывая свои глаза-колеса с одного товарища на другого, говорил то почти шепотом, то громко восклицая:

– Стало быть, пятьсот лет… И вот, Моисей родился!.. А потом еще пятьсот лет – и Кира нашли в корзинке!.. И если я правильно тебя понял, ты утверждаешь, что мать нашего Учителя однажды искупалась в каком-то озере…

– Я спрашивал Иакова Малого и Фому, не покидала ли Мария Назарета за год до рождения Спасителя. И Малый рассказал мне, что они всем семейством навещали Зеведея и Саломию в Капернауме и женщины, разумеется, купались в озере. А Фома говорит, что Иосиф получил какой-то заказ в Емафе и отправился туда, взяв с собой жену свою Марию.

– Но ведь ни Малого, ни Фомы тогда не было в живых, – сказал Филипп.

– Да, они родились позже. Но оба уже давно исследуют историю рождения Спасителя. И оба свидетельствуют, что Мария дважды могла быть на озере, которое также называют морем…

– Я вот что тебе скажу, Фаддей, – начал Филипп, глядя, однако, не на Фаддея, а на Иуду. – Ты несешь бред и бред святотатственный. На кой ляд ты людям морочишь голову? Не нам, с Иудой, которые в миг тебя раскусят и выведут на чистую воду, а этим несчастным, которых ты собрал в ночи, которые слыхом не слыхивали о твоем Зороастре и Каина от Авеля, Еву от Адама с трудом могут отличить… Зачем ты их пугаешь?

Сказав это, Филипп подмигнул Иуде.

– Мне можно ответить? – спросил Фаддей и тут же стал отвечать:

– Святотатственно поступает тот, кто не рассказывает людям о причинах Зла, о его происхождении, о грядущей Последней Битве. Морочит голову тот, кто недооценивает силы и мощи Князя мира сего. Блажен, кто не испытал на себе страдания и муки, болезни и боли, происки и ужасы бесовские. Ведь ныне Злой Дух вошел в такую силу, так яростно набрасывается на людей…

Филипп молчал. А Иуда тихо спросил:

– На кого набрасывается?

– Ну, например, на меня, – ответил Фаддей и поднял на Иуду свои грустные белые глаза, в которых черный зрачок еще не начал расширяться.

– Не помню, рассказывал я тебе это или нет, но Филиппу точно рассказывал… – начал было Фаддей, но замолчал и перевел взгляд на Филиппа, словно за помощью. Но потом стал смотреть мимо него и вдоль дороги, где из пальмовой рощи вышли две фигуры: книжник, который перечил Фаддею, и еще один богомолец, высокий и крепкого телосложения.

Глядя на них, Фаддей продолжал свой рассказ:

– Когда я вернулся из Парфии, приступы у меня почти совсем прекратились. Был даже момент, когда мне показалось, что бес покинул меня… Я потом спрашивал и подсчитывал… Я вычислил, что это совпало с крещением Спасителя в Иордане… Знаешь, это были блаженные дни в моей жизни. Мне казалось, что я совершенно здоров и муки мои остались позади!.. Но ровно через сорок дней – я подсчитал, и все сходится, – ровно через сорок дней бес снова напал на меня. И напал неожиданно.

В Парфии, когда я стал жить возле ашаванской деревни, я научился заранее чувствовать приближение приступов. Я убегал в пустыню, и никто не видел, как меня трясет и крутит. Я так наловчился, что ашаваны решили, что я наконец очистился, приняли меня в общину и перестали лечить. В Парфии, говорю, я всегда знал заранее, когда бес на меня нападет… А тут он накинулся без всякого предупреждения, и не ночью, как обычно, и не в полдень, во время жары… Я помню: было замечательное утро, тихий, прекрасный восход солнца, из тех, которые ты, Филипп, так любишь описывать, проповедуя свою Красоту… Среди этой красоты и моей радости, на глазах у многих людей, которые, как и я, вышли из домов, чтобы полюбоваться рождением утра, бес набросился на меня и первым делом ударил по затылку, как бьют топором быков, чтобы оглушить их и чтобы они не сопротивлялись, когда им потом начнут резать горло. Он так же оглушил меня, и одним глазом я видел, как я упал, как изо рта у меня побежала пена, как дергаются мои ноги и крючатся пальцы на руках, а другим глазом видел людей, которые подошли и смотрят на меня, как на животное, которое приносят в Жертву… Обычно вскоре после начала приступа у меня отключалось сознание, и я ничего не видел и не помнил. А тут бес впервые решил и меня сделать зрителем моих мучений, и я эти игры, эту травлю бесами вынужден был досмотреть до конца…

Сообщили отцу. И двое слуг отнесли меня в дом, где бес продолжал меня бить и мучить, время от времени ослабляя хватку, чтобы я не задохнулся и не умер, потому что бесу я нужен был живым…

Отец позвал какого-то чародея, который подвесил к моему носу кольцо, долго читал заклинания, а рядом со мной поставил таз с водой и велел матери слушать и ждать, когда раздастся всплеск, то есть когда демон из меня выскочит… Ну, ты знаешь, как они это делают… А бес мой потешался над ними. И впервые в ушах у меня звучал этот сатанинский хохот. А когда мать вдруг радостно вскричала: «Я слышала всплеск! Демон из него выпрыгнул!», уже я сам залился дьявольским хохотом и, видимо, так страшно закричал, что чародей испугался и убежал из горницы со своими учениками – ты ведь знаешь, они всегда с учениками ходят… А мать упала на колени и молилась…

К вечеру бес прекратил пытку. А ночью, когда все спали, я выполз из дома – у меня почти не было сил – и постарался уйти из города. Я знал, что муки мои теперь усилятся и что, судя по всему, мне скоро предстоит умереть. Я не хотел, чтобы это было на глазах у матери, потому что она бы этого не перенесла. Она ведь считала, что меня вылечили в Парфии…

Я прятался в горах, – продолжал Фаддей, – потому что знал, что отец пошлет за мной погоню и постарается вернуть обратно… Приступы мои продолжались примерно неделю. А потом прекратились. И я, чтобы восстановить силы, поселился у одного моего знакомого в Капернауме. Вы его видели. Он из тамошних фарисеев и некоторое время даже ходил за Спасителем, но, после того как Спаситель провозгласил себя Хлебом Жизни, он от нас отошел. Вы помните, тогда многие нас покинули?

Никто не ответил Фаддею. Иуда смотрел на луну. Филипп же вращал глазами и, казалось, старался ни на кого и ни на что не смотреть.

– В тот день, – сказал Фаддей, – я не собирался идти в синагогу. Более того, я хотел уйти из Капернаума, потому что по многим приметам почувствовал, что бес опять пробудился во мне и к полудню, пожалуй, пойдет на приступ. Причем приступ обещал быть свирепым, так как бес мой не только шевелился внутри, леденя душу, но давил на глаза, затылок мне стягивал… Надо было бежать из города. Но товарищ взял меня за руку и сказал: «Хватит прятаться в доме, пойдем в синагогу».

И вышли мы с ним из дома, и пошли. И вот, казалось мне, что вокруг нас полно демонов: одни толкают нас в спину и дышат в затылок, а другие крутятся под ногами, мешая идти и ставя подножки.

Что было в синагоге, я уже почти не помню. Но бес меня схватил еще в самом начале службы, и я попытался вскочить и бежать, но не мог уже по своей воле пошевелиться. Потому что впервые бес завладел не только моим телом, но и мысли у меня стал похищать. И последней собственной моей мыслью было: «Вот ведь, придется мне умереть в синагоге, во время святой молитвы». А дальше я ничего не помню.

– Ты и был, как мертвый. Ты лежал на полу, и я решил, что ты умер, – глядя на луну, сказал Иуда. А Филипп в крайнем возбуждении зашептал:

– Сначала, когда Учителю подали свиток и Он стал читать и комментировать, ты вдруг закричал из заднего ряда: «Уйди, Назарянин! Оставь меня! Не мучай!» А Учитель посмотрел на тебя, улыбнулся и сказал: «Замолчи и выйди». Ты, сжав кулаки, выбежал вперед, затрясся весь, а потом упал на пол и затих. Мы к тебе кинулись, чтобы помочь. Но ты открыл глаза, сам встал, не нуждаясь в нашей помощи… А что ты делал потом, я не помню, потому что все в синагоге стали говорить о чуде. Ведь это было чуть ли не первым чудом, которое Учитель сотворил в Капернауме.

– Мне Иаков немного не так рассказывал, – заметил Фаддей. – Иаков утверждает, что я воскликнул: «Ты пришел погубить нас, оставь, зачем мы тебе?» – то есть не я говорил, а несколько демонов в тот момент говорили моими устами. Более того, они якобы назвали его Сыном Божьим. И Он велел им замолчать, чтобы они не поганили его святое имя…

– Прости меня, – вдруг прошептал Филипп. – Ради Бога, прости. Мне стыдно теперь. Я себя ненавижу…

– За что простить? – удивился Фаддей.

– Я груб был с тобой. Я забыл, как тяжко ты страдал. Мы помним лишь собственные страдания… Прости, если можешь.

Филипп теперь сострадал Фаддею и сострадал так искренне, стыдливо и жарко, что предмету его сострадания, похоже, стало не по себе, и он замахал руками, словно отмахиваясь от мух.

– Я не о себе говорю, – нервно произнес Фаддей, и глаза его уже сверкали в темноте. – Я беса своего вспомнил, чтобы привести в пример и показать, как усилилось злое воинство, когда Спаситель сошел с горы Искушения и выступил на бой.

– А дальше помнишь? – говорил Фаддей, – Спаситель вошел в лодку, и все мы поплыли на другую сторону озера. Зачем, спрашивается? Ведь там земли языческие! А я скажу, и слово мое будет истинным. Есть три места в Палестине, где демоны прямо кишат. И если иголку возьмешь и поднимешь, то кончика ее не повернешь, не потревожив хотя бы одного из духов. Один раввин говорил мне, что бесов там бывает до семи с половиной миллионов. Якобы сам подсчитал и божился, что в подсчетах своих не ошибся.

А мест этих три. Первое – Хоразин, в котором я родился, вернее, гора Сатан, на северо-западе от города, если идти в сторону Сиро-Финикии. За этой горой, если ты помнишь, мы встретили Юсту – ту самую хананеянку, у которой дочь бесновалась и которая сама была безумной… Второе место – гора Соблазна к востоку от Иерусалима, тут совсем рядом, стадиях в десяти. А третье бесовское место – земля Гадаринская, куда мы тогда и отправились. Вы оба там были и видели, но я объясняю значение, – продолжал Фаддей. – Ступили мы на дорогу, которая ведет из Гергесы в Гиппос. А эта дорога – самая страшная. С обеих сторон, помните, скалы, и в скалах – пещеры и склепы, куда со всей округи привозят хоронить мертвецов. Покойники, заметьте, языческие, которых ввиду их нечистоты демоны смерти особенно любят и за которыми тучами носятся в этой оскверненной земле… Множество там бесноватых. Но нам навстречу, заметьте, выбежал самый сильный и самый неистовый из них…

Фаддей кинул взгляд в сторону рощи, в которой оставил Биннуя и Хамона, и сказал:

– Его и сейчас пугаются, когда он рассердится и шагнет вперед. А до исцеления его о нем ходили легенды. Он был чудовищно злобен и первым выскакивал из могилы, бросаясь на путников, которым случалось идти мимо. Людей он не трогал, но так дико кричал, что многие столбенели, некоторые лишались сознания, а один юноша, говорят, сам после крика Хамона сделался бесноватым… Я помню, как все испугались, увидев Хамона. Зилот выхватил меч и заслонил собой Петра. Не устрашился только Андрей, который никого и ничего не боится.

– Я тоже не испугался, – возразил Филипп. – Разве я выглядел тогда испуганным?

А Иуда сказал:

– Да, я перепугался. Потому что до этого была буря. И к берегу мы пристали под вечер. А когда пошли между скал и могил, было уже совсем темно. И вой, и крики… Я думаю, страшно было даже Иисусу.

– Силы он был потрясающей! – увлеченно продолжал Фаддей, не обращая внимания на реплики. – Его связывали, но он рвал веревки. Несколько раз на него надевали железные цепи. Но он потрясал ими, звенья ломались, а цепи разлетались по сторонам. Он был наг, потому что демоны заставляли его срывать с себя одежды.

Боли он не чувствовал. Голова его была в крови, так как часто случалось ему ударяться головой о камни, когда он бегал по скалам и прыгал через трещины. Кожа на руках и ногах у него была в некоторых местах содрана чуть ли не до кости. Но он не обращал внимания…

Бесы в нем – вот на что призываю обратить внимание! – воскликнул Фаддей и поднял вверх палец. – Во мне один бес сидел, а в нем – целое полчище. Когда Спаситель спросил, сколько их в нем сидит, они ответили: «Легион» А легион – это несколько тысяч. Не так ли?

– Шесть тысяч, если это полностью укомплектованный легион, – ответил Филипп.

– Мой бес, как мне рассказали, по одному слову Спасителя выскочил из меня, – продолжал Фаддей. – С Хамоном было иначе. Я хорошо помню! Спаситель сказал: «Выйди, дух нечистый, из этого человека». Но они не послушались, потому что их было много. И пришлось тогда Спасителю напрячь силы и спросить их: «Как тебе имя?» И Злой Дух уступил и ответил Ему: «Легион». И вот уже имя названо, и, стало быть, Спаситель получил власть изгнать сатанинское воинство. Но и тогда изгнать не удалось, так как – помните? – бесы стали требовать от Него, чтобы Он позволил им переселиться в свиней, которые в то время паслись около озера. И лишь когда бесы и демоны вселились в несчастных животных, Спаситель смог наконец изгнать их. И стадо бросилось с кручи в воду, и свиньи, конечно, утопли, но бесам в воде еще лучше, чем на воздухе, потому что трупы там разлагаются намного медленнее…

Великое сражение разыгралось тогда на земле Гадаринской, возле Гергесы, на берегу озера-моря! Спаситель специально привел нас туда, чтобы мы видели, постигли и свидетельствовали. И тяжко, с трудом далась Ему эта битва! – заключил Фаддей.

– Прошло немного времени, и Учитель отправил нас по всей Галилее, – подхватил Филипп, заговорщически глядя на Иуду. – И велел прежде всего изгонять бесов. И мы изгоняли. А ты, Фаддей, как мне рассказывали, лучше всех изгонял их, изгонял во множестве. Так что, если логически рассуждать, число бесов должно было уменьшиться, а сила их ослабнуть.

Фаддей посмотрел на луну, а потом сказал:

– Дальше стало еще труднее.

– Помните, мы ждали Спасителя, который, взяв с собой Петра, Иакова и Иоанна, взошел на гору, а нас оставил внизу? А утром пришли люди, и среди них – Дионисий, которого мы тогда не знали. Он мальчика своего принес и спросил: «Где ваш Учитель?» Зилот повел его к Андрею. Андрей спросил: «Зачем тебе Учитель?» Дионисий заплакал и долго не мог говорить. А потом стал рассказывать: «Вот, сын у меня единственный, один у меня он, и с детства в нем бес поселился. Когда он его схватывает и терзает, мальчишка начинает кричать, падает и испускает пену. И особенно тяжко страдает в новолуние, потому что кидается в воду или прыгает в огонь, пытаясь с собой покончить. А после немеет и целыми днями лежит без движения, как паралитик… Помогите, добрые люди, попросите своего Учителя, чтоб Он исцелил мне сына». Так он попросил Андрея… Ты разве не помнишь?

– Меня не было. Мы отошли с Толмидом, – сказал Филипп.

– Я был. И я помню, – сказал Иуда.

– Ну вот, – продолжал Фаддей, – Андрей улыбнулся, обнял Дионисия и сказал ему: «Не нужен тебе Спаситель. Мы сами твоего мальчика вылечим. Учитель дал нам власть изгонять бесов». И они пошли к мальчику. Он лежал без движения, а вокруг него толпились люди, которые пришли с Дионисием. Андрей возложил на мальчика руки, призвал имя Спасителя и прочел молитву, которую Он нам дал. И мальчик, у которого глаза были до этого закрыты, открыл их, улыбнулся Андрею, а потом… вцепился ему зубами в руку, так что кровь брызнула… Ты помнишь его лицо?

– Ты меня спрашиваешь? – спросил Филипп, потому что Фаддей на него смотрел.

– Глаза у него были зверские, – сказал Фаддей. – И бездна ада была в этих глазах. И ад ликовал и смеялся. Андрей же боялся пошевелиться, чтобы не сломать зубы ребенку, потому что вцепился он, как собака, как пес бешеный. А когда отец разжал ему зубы, Андрей усмехнулся и сказал: «Пусть кто-нибудь другой им займется. Похоже, я еще не проснулся как следует и нет во мне силы…» И, кажется, ты, Филипп, потом стал изгонять из него беса…

– Говорят тебе: меня не было с вами! – почти закричал Филипп. – Мы с Толмидом пошли в гору, потому что проснулись и увидели, что сверху из облаков вышли Учитель и Петр с Зеведитами. И мы пошли их встречать. А вы остались внизу.

– Андрей меня попросил, – сказал Иуда. – Но я медлил. И тогда вызвался Иаков Малый, Алфеев. Но у него тоже не получилось. И тогда ты, Фаддей, подошел к отроку. И он, как только тебя увидел, сразу успокоился и сел, привстав на локтях. А когда ты достал свою склянку и стал кропить мальчонку ослиной мочой…

– Это ниранг, – перебил его Фаддей. – Он уже через неделю перестает быть просто мочой. А после сорока дней в погребе моча, смешанная с золой… Самое сильное средство из всех, которые мне известны, – вздохнул Фаддей и замолчал.

А Иуда прекрасно улыбнулся и ласково сказал:

– И огонь, который ты разжег, тоже не подействовал. Мальчик стал поносить тебя бранными словами. И не смущало его, что рядом стоит его отец, другие взрослые люди…

– Эти мерзкие книжники! – воскликнул Фаддей, но радостно и пылко. – Они и фарисеи всегда так появляются вокруг нас. Ты видел, откуда и когда они налетели? Я не заметил. Но когда оглянулся, они уже кружились и жужжали вокруг нас. И целую толпу привели за собой. И жалили нас взглядами и словами: вы, дескать, ни на что не способны, потому власти никто вам не дал, и ваш Назарей этого беса никогда не изгонит, потому что в отроке бес настоящий и мощный, а вам, шарлатанам, под силу лишь мелкая нечисть, которую любой ученик фарисейский чихнет и изгонит… «Род неверный и развращенный! Доколе буду терпеть вас?..» Правильно заклеймил их Спаситель, когда спустился с горы.

– Это Он книжникам сказал? – осторожно спросил Иуда, едва приподняв брови, которые сразу же стали самой красивой чертой его благородного лица.

– А кому же еще? – удивился Фаддей.

– Нет, я так. Мне просто помнится, что Иисус сначала посмотрел на Андрея, который перевязывал себе руку, потом – на тебя… На меня он тоже посмотрел, – тут же поспешно и деликатно добавил Иуда. – Произнося эти слова, Иисус на всех нас смотрел с грустью и сожалением.

– С этого момента я помню, – вступил в разговор Филипп. – Мы вместе с Учителем спустились с горы и увидели, как Фома и Малый препираются с книжниками и с некоторыми из толпы, которая вас окружала. И тут Дионисий упал перед Учителем на колени и стал просить Его вылечить сына, потому что вы не смогли… «Если Ты можешь что-то!..» Я эту фразу запомнил. И Петр потом подтвердил, что Дионисий произнес ее. То есть он не до конца верил, что Учитель может изгнать беса из мальчика! Стало быть, это его, Дионисия, Учитель обвинил в неверии, а не вас и не книжников! И когда следом за тем Дионисий со слезами воскликнул: «Верую, Господи! Помоги моему неверию», – Учитель тут же изгнал беса из отрока.

– Иисус сначала произнес слова осуждения и уже потом стал разговаривать с отцом бесноватого, – твердо сказал Иуда. И рот его, мужественный, стал самым прекрасным на его лице.

– Не о том говорим! – в нетерпении воскликнул Фаддей, сверкая из сплошной бороды черными глазами. – Не для этого я вспомнил о ермонском бесноватом! «Тут же изгнал беса» – это неправильно, Филипп. Потому что изгнал Он демона с великим трудом. Сначала Он велел, чтобы к Нему привели мальчика. А зачем его было приводить, когда Спаситель стоял над ним? И как его можно было привести, когда ноги его были парализованы?.. Потом Он стал разговаривать с отцом и расспрашивать его о болезни сына. Следом за этим Он потребовал, чтобы Дионисий исповедовал свою веру в Него и Его силы… Истинно говорю вам: Учитель никогда так не поступал до этого. Он, словно воин, собирался с силами: осмотрел оружие, изучил противника, убедился в преданности и надежности своих солдат. И только тогда обратился к отроку и к бесу. И сперва сказал: «Я запрещаю тебе». Но мальчик остался лежать на земле, как будто никакого слова над ним произнесено не было. И тогда Спаситель громко и строго воззвал: «Дух немой и глухой!» А отрок вскочил и весь затрясся. «Я повелеваю тебе: выйди из него!» – велел Спаситель. И тогда мальчик, продолжая содрогаться, упал на землю и корчился, сотрясаясь и испуская пену. «Выйди из него и впредь никогда не входи!» – еще громче воскликнул Спаситель. И отрок дико закричал. Его словно подбросило над землей и снова брякнуло оземь. И он сделался как мертвый. И долго лежал без движения, так что заплакала какая-то женщина и кто-то вздохнул и сказал: «Ну вот, он умер». А отец мальчика, Дионисий, я помню, в ужасе смотрел на Спасителя. И только тогда Иисус улыбнулся, взял отрока за руку, поднял его, и тот встал… А ты говоришь: «Тут же изгнал беса». И Матфей говорит: «Тут же…» Меня Он действительно исцелил тотчас. А беса из сына Дионисия изгонял долго и трудно.

– А после, – продолжал Фаддей, – когда Дионисий, безумный от радости, пригласил нас в свой дом и мы вошли в него, помнишь, Филипп, ты спросил: «Почему мы не могли изгнать беса?» Помнишь, что Он ответил?

– Во-первых, – отвечал Филипп, все более раздражаясь, – мы не пошли к Дионисию и пойти не могли, потому что дом у него в Кесарии, а мы в Кесарию Филиппову никогда не ходили. Во-вторых, я ни о чем по этому поводу не спрашивал Учителя. В-третьих, я уже который раз пытаюсь объяснить тебе и напомнить, что я, Филипп, в неудачных попытках изгнания не участвовал.

– Помнишь, что всем нам ответил Спаситель?! – не слушая, воскликнул Фаддей, продолжая глядеть на Филиппа. – Он сказал, что бесы и демоны такой силы изгоняются только молитвой и постом, а без этой долгой и старательной подготовки изгнать их никому невозможно.

– Про молитву и пост не помню. Может, и говорил, – сказал Филипп. – Но точно помню, что Учитель объяснил ваше поражение вашим неверием. Слишком уж возомнили себя специалистами по злым духам и их изгнанию. А о вере в Бога, в Красоту Его, Свет, за которым Учитель поднимался на гору и в котором, сияя, спустился к темным, слепым, бесноватым… – Филипп тяжко вздохнул и с досадой махнул рукой.

– Правильно! – восхищенно прошептал Фаддей. – Он для того и поднялся на гору, чтобы исполниться силой и с головой погрузиться затем в битву и брань с Врагом человечества и Князем мира сего.

Филипп еще раз вздохнул и больше не возражал Фаддею.

А Иуда спросил:

– Вы обратили внимание, что тогда же Иисус упомянул о каком-то предательстве?

Никто ему не ответил. Филипп только покачал головой. А Фаддей смотрел вдоль дороги, где недавно стояли два богомольца, вышедшие за ними из пальмовой рощи, и где теперь никого не было.

– Исчезли. Растворились, – тихо и радостно объявил Фаддей, Иуда Иаковлев, апостол Христов из города Хоразина.

Глава 9

Последняя битва

Второй час третьей стражи

– Я эту фразу помню почти дословно, – вдруг отозвался Иуда. – Иисус сказал: «Запомните хорошенько и в уши себе вложите: Сын Человеческий будет предан в руки человеческие…»

Фаддей молчал, очень медленно поворачивая голову от Виффагии к Вифании. Взгляд его перемещался по пальмовым стволам, а лицо приближалось к луне и лунному свету.

– А ты, Филипп, обратил внимание? – спросил Иуда.

– Сын Божий – это Учитель, – сказал Филипп. – Но сыном человеческим может быть любой из нас. Не в смысле «Мессия», а в том смысле, что все мы – сыновья человека и человеческие сыны Бога. И все мы в руках человеческих, когда забываем о Боге. И будем преданы. Или уже преданы.

– Ты так это понял? – спросил Иуда.

– Скорее, я не понял, что именно Учитель хотел сказать. Но если рассуждать логически, вряд ли Он говорил о своем предательстве. Кто может предать Его, Сына Божьего, в руки человеческие, когда Он уже давно и сам предал себя в наши руки? Для этого Он родился. Для этого крестился в Иордане. Для этого призвал нас следовать за собой, даря нам любовь, отдавая свой свет, свои знания и мудрость.

Глядя на толстую пальму, которая росла шагах в десяти от дороги и за которой как-то особенно густо и плотно клубились лунные тени, Фаддей громко хмыкнул, потом хлопнул себя по бокам, а затем поднял палец и поводил им перед носом – сперва Филиппа, а потом Иуды.

– Предательства и казни уже начались! – торжественно объявил он.

Филипп вжал голову в плечи и обиженно заворочал глазами.

Иуда удивился, но на этот раз не поднял бровь, а изящно наклонил голову и утонченно прищурил глаз.

– Начались? Когда? – мягко спросил Иуда.

– Когда Спаситель исцелил меня и мой отец явился из Хоразина в Капернаум. И вместо того чтобы преклонить колена перед Иисусом и поблагодарить его за исцеление сына, которого сам когда-то заразил бешенством… Адское пламя сверкало в глазах его, ненависть, как слюна, сочилась у него изо рта!.. Нет, внешне он улыбался, источал благовония, лицемерил и лгал: «Как я рад за тебя, сын мой! Бог услышал мои молитвы и исцелил тебя!..» Но внутри этот раскрашенный гроб гремел тухлыми костями, и стук их кричал мне в уши: «Брось этого шарлатана, ступай за мной в Хоразин, во тьму и скверну фарисейскую…» Овод прилетел с севера, из пропасти адовой!.. И уже у Матфея, на пире, помните, другие слепни и оводы накинулись и зажужжали на нас: «Зачем вы едите и пьете с мытарями и грешниками?!.»

Филипп вздохнул. А Иуда осторожно заметил:

– Не слишком ли резко ты говоришь, Фаддей? Отец все-таки.

– «Порождения ехиднины! Как вы можете говорить доброе, будучи злы?!» – воскликнул Фаддей. – Вы что, не слышали этих слов Спасителя?.. И еще помните: «Горе тебе, Хоразин! Ибо если б в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в тебе…» Не желаю быть сыном ехидны! И с городом проклятым нет у меня общего. Я там умер, а не родился!

Иуда опустил глаза и больше не стал возражать. А Фаддей радостно продолжал:

– Запомни, Иуда. Стоит одному бесу прилететь, как он сразу приводит за собой других демонов. И особенно радостно гнездятся они и откладывают яйца в душах фарисеев и книжников, самых злобных кочевников по лицу земли и поросли каиновой. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Ибо отец мой – главный фарисей в Хоразине. И сам я десять лет воспитывался в фарисействе. И бес вселился в меня, потому что отец готовил и принес меня в жертву Злому Духу. Потому что мысли их – злоба, слова их – ложь, души – пустыня, дела их – убийство!

Последние слова Фаддей выкрикнул нарочито громко, повернув лицо к пальмовой роще. А затем обернулся к Иуде и спокойно сказал:

– Это как эпидемия, Иуда. Прилетает один нечестивый и жалит семерых, заражая их дьявольским бешенством. Те жалят в свою очередь и тоже заражают. А когда зараженных становится множество, они сбиваются в рой и начинают кусать, терзать и казнить тех, кто думает истинно, говорит правдиво и действует добродетельно. Понятно говорю?

– Не очень, – признался Иуда.

– Объясняю и показываю на конкретных примерах, – продолжал Фаддей. – Узнав, что Спаситель исцелил меня и наставил на путь Истины и Правды, отец мой прибыл в Капернаум и, кипя злобой, стал жалить людей, в первую очередь своих же единоверцев – местных раввинов, фарисеев и книжников, которые легко поддаются заражению, так как давно уже сбились с пути, перепутали зло и добро и кланяются Князю мира сего, в слепоте своей полагая, что Господа Мудрости славят и чтят… Отец семерых ужалил и заразил. Те – каждый по семерке. И вот уж достаточно оводов стало, чтоб на пиру у Матфея жужжать за столом и портить нам трапезу… Нас они пока не кусали, так как боялись, и силы в них были невелики, чтобы нападать на Спасителя. Но казни уже начались: у Хузы-царедворца заболел сын, у сотника Кальпурния – слуга, у начальника Иаира – дочь заболела и умерла. Но Спаситель исцелил и Артему, сына Хузы, и Овадию, слугу сотника, и дочь Иаира, Иедиду, воскресил из смерти и исцелил. Артема и Овадия стали учениками Спасителя и пошли за нами. И Феруда пошла, жена Иаира. И когда Злой Дух увидел это, оводы его еще пуще разъярились от бессилия своего и полетели в Иерусалим, чтобы призвать на подмогу шершней фарисейских, злобных слепней Веельзевуловых – повелителей мух лжи и смерти.

– Помнишь, когда мы вернулись в Капернаум и, придя в синагогу, Спаситель объявил себя Хлебом Жизни, кто стал Ему возражать и первым напал на Иисуса? – спросил Иуду Фаддей.

– Там много было, как ты говоришь, жужжания, – ответил Иуда. – Но главные возражения Иисусу делали те бывшие фарисеи, которые пошли за Ним.

– Предали! – воскликнул Фаддей и грозно посмотрел на Иуду. – Кто стал обвинять нас, что мы нарушаем субботу?! Я тебя спрашиваю!

– Кто-то из фарисеев. Я сейчас уж не вспомню кто именно, – приветливо улыбнувшись, отвечал Иуда.

– Первым напал на нас Фамах – тот самый, который вместе с Ингалом ходил за Спасителем от самого Иерусалима. Он первым набросился. А далее ощерились и стали кусаться другие… Сперва они встретились с иродианами, чтобы договориться о совместном нападении на Спасителя. А ведь фарисеи ненавидят иродиан, а иродиане – фарисеев. Потому что у этих оборотней одни и те же кладбища, и те нечистоты, которыми они питаются, они никак не могут между собой поделить… Но, преодолев вековую вражду, слетелись и слиплись в единый рой. И вылетели из него тогда наиболее злобные капернаумские оводы и обвинили Спасителя в том, что Он изгоняет силой Князя бесовского. А следом за ними выдвинулись наконец иерусалимские гадины и оскалили морды, заявив: «Он в себе самом имеет Князя бесовского и, стало быть, Он и есть Злой Дух!» Тут многие от Спасителя отвернулись, потому что поверили лжи и испугались злобы фарисейской… Тут даже Иаир отступился, потому что после такого страшного обвинения ему стали угрожать позором и отлучением от синагоги, ему – главному раввину и начальнику в Капернауме!

Фаддей замолчал и, вытянув шею, стал вглядываться в темноту пальмовой рощи.

– Вижу! Вижу! – зловеще прошептал он.

– Что ты видишь? – спросил Иуда и тоже посмотрел в сторону рощи. За толстой пальмой, росшей в десяти шагах от дороги, и вправду произошло какое-то короткое движение или перемещение теней.

– «Сберегший душу свою потеряет ее»! – воскликнул Фаддей и почти шепотом продолжал: – Даже если душа у тебя чистая от греха, дьявол ее радостно заселит. Помните, как говорил Спаситель: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит себе: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И придя, находит душу человека выметенной и убранной. И тогда идет и приглашает в гости семь других духов, еще более злых и лживых…» Я знаю, чистой была душа отца моего, но он не наполнил ее Истиной, не защитил Верой и стал исчадием ада и слугой дьявола. Чистым был Иаир, но не укрепил душу благодарностью и праведным гневом против хулителей, и напугали, вцепились и потащили прочь от Спасителя и против Него. Я знаю Иаира. Когда я был маленьким, он часто приходил к нам в Хоразин – поговорить с отцом и меня наставить в некоторых сложных вопросах… Помните, как радостно встретил нас Зеведей, когда мы от Хузы переселились в его дом? Он весь сиял от счастья и радости, что Спаситель удостоил его такой чести. Праведный был человек. Ведь только в чистоте душевной можно родить на свет таких сыновей, как Иоанн и Иаков. Но подул ветер, принес из безводных мест демона лжи и смерти, и гостеприимец Спасителя, отец ближайших учеников Его, призвал к себе своих сыновей и сказал им: «Заклинаю вас, уведите от меня Иисуса и сами уходите куда-нибудь. Потому что иначе проклят я буду в общине, и дело мое погубят, торговлю в Иерусалиме запретят, и все мы сделаемся нищими, а вы останетесь без наследства. Ибо знающие и влиятельные люди говорят, что Иисус этот никакой не пророк, а продался сатане и богохульствует…» Я был тогда рядом, когда они перешептывались в горнице. Никому не рассказывал, но вам теперь говорю, потому что время настало, когда тайное становится явным…

«Сберегший душу потеряет ее»! – вновь громко воскликнул Фаддей и, посмотрев на Иуду, снова тихо сказал: – Даже среди нас дьявол. Среди нас, двенадцати!

Иуда сперва лучезарно улыбнулся, а потом проникновенно спросил:

– И кто это, Фаддей?

– Еще год назад Спаситель сказал это в Капернауме, когда провозгласил себя Хлебом Жизни, – ответил бородатый коротышка. – И я никак не мог понять, о ком это Он. Но потом догадался… Самый страстный среди нас – Петр. Его желание – самое неистовое. Он первым хочет умереть за Спасителя, заслонить Его своим телом, спасти от мечей и от копий. А Спасителю этого не нужно. Он пришел нас спасать, а не для того, чтобы Его спасали. Жизнь для Него – поражение, а смерть – победа и слава. Он так и сказал тогда, когда мы шли в Кесарию Филиппову. Но Петр только желание свое слышал. И тогда Спаситель велел Петру: «Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн, ибо думаешь не о том, о чем должен думать человек, идущий на Последнюю Битву».

– Иисус назвал Петра сатаной? Быть того не может! – испуганно воскликнул Иуда. – Ты сам это слышал?

– Нет, сам я не слышал, – ответил Фаддей.

– А ты слышал, Филипп? – спросил Иуда. Но Филипп лишь устало махнул рукой.

– Никто не слышал, – сказал Фаддей, – так как Петр отвел Спасителя в сторону. Но Петр рассказывал об этом разговоре Иакову, Иаков передал Матфею, а тот записал в свой пергамент. Причем записал так: «Иисус, обратившись, сказал Петру: следуй за Мной, сатана!» А Иаков утверждает, что Спаситель сказал «Отойди.» Но все говорят, что Он назвал Петра сатаной. И странно, что ты, Иуда, не слышал о том, о чем все рассуждают. И чаще других эти слова вспоминает сам Петр. И учит, что в первую очередь надо думать о Божьем, а не о человеческом…

– Так все-таки «следуй за Мной» или «отойди от Меня»? – спросил Иуда. – Это ведь разные приказы.

– У каждого из нас есть заветное желание, – задумчиво отвечал Фаддей. – Иза это заветное желание Злому Духу легче всего уцепиться, потому что ради его исполнения мы всем готовы пожертвовать. Кроме того, Злой Дух или кто-то из дьяволов его может принять облик того человека, мыслями или словами которого он овладел. Даже братьев и матери Спасителя. Даже Петра. Он проникает в них в виде злой мысли, произносит лживое слово, которым пытается сбить с пути истинного… – Фаддей повернулся к Иуде и посмотрел на него так, словно впервые его увидел. – Почему разные приказы? Приказ один: «Отойди с дороги и встань позади Меня. Потому что твое дело – следовать за Мной по пути, который Я избрал, а не пытаться вести Меня по дороге, которой ты хочешь, чтобы Я шел…» Неужели неясно?

– «Встань позади Меня и делай то, что Я говорю», – повторил Иуда и растерянно улыбнулся.

Фаддей кивнул и сказал:

– Я знаю, что скоро начнется Великая Битва, в которой Спаситель на нас особенно рассчитывает. Мы жизни свои за Него должны положить…

– И когда эта Великая Битва начнется?

– Она уже началась, – сказал Фаддей. – Войско уже выступило в поход. Помнишь, когда несколько дней назад мы покидали Ефраим, Спаситель шел впереди, а мы – сзади? Даже Петр не смел к Нему приблизиться. Такое в Нем было величие и такая решимость! И на повороте дороги Спаситель остановился и обернулся. Ты помнишь Его взгляд? В этом взгляде все было: блеск щитов, сверкание мечей, зарево грядущих пожарищ, шум битвы, победные крики, стоны раненых… И страшно стало. Даже Андрей, который ничего не боится, замер и ужаснулся… Неужто не заметил?

– Заметил, но другое, – сказал Иуда. – Мне показалось, что в то утро Иисус был как-то особенно одинок, и это его одиночество нас словно отталкивало. Даже Иоанн не решился к Нему подойти. А он всегда держится рядом с Иисусом, когда тому плохо… Мне показалось, что Он шел, как идут на казнь. А когда обернулся, во взгляде его я увидел тоску и печаль… Нет, страха я не ощутил. Мне стало вдруг больно и стыдно, что вот, мы отстали от Него и Он идет впереди одинокий и всеми покинутый.

– Истинное величие всегда одиноко, – сказал Фаддей. – Перед решающей битвой великий полководец выглядит торжественно и недоступно, а люди думают про него, что он одинок и печален.

– А потом, – сказал Иуда, – потом Иисус отозвал нас в сторону, чтобы женщины и другие ученики не слышали, и сообщил нам – уже не в первый раз, – что Он будет предан первосвященникам и книжникам, что Его осудят на смерть, что язычники распнут Его, но в третий день Он воскреснет… Ты это называешь Великой Битвой, Фаддей?

– Я таких слов не слышал, – ответил маленький бородатый апостол. – Я вообще не помню, чтобы Спаситель отзывал нас в сторону…

Мы остановились только на ночлег, неподалеку от Иерихона. И тогда у нас действительно возник разговор. Иаков и Иоанн подошли к Спасителю и попросили его, чтобы Он разрешил им командовать правым и левым флангами.

– Ты так понял их просьбу? – спросил Иуда.

– А как ее иначе можно понять? – ответил Фаддей. – Я, правда, не уверен, что в Великой Битве вообще будут какие-то фланги. Но желание любимых учеников быть по правую и по левую руку от Полководца… Не вижу в этом ничего предосудительного. И зря Петр разозлился, а Зилот выскочил вперед, как будто кто-то хотел ударить Петра или уже ударил. Просьба вполне естественная. И думаю, что не сами Иаков и Иоанн до нее додумались – их надоумила Саломия, их мать. Ведь она приходится двоюродной сестрой Марии, и, стало быть, Иаков и Иоанн – троюродные братья Спасителя.

– Фланги тут ни при чем, – вдруг подал голос Филипп. – Они хотели сесть по правую и левую руку от Учителя на пире, который многие называют мессианским.

– Правильно, – сказал Фаддей. – Так многие подумали. И рассердились, полагая, что братья Зеведеевы домогаются каких-то особых для себя почестей. Но речь, повторяю, шла не о пире, а о том, чтобы в гуще сражений быть ближе всего к Спасителю и, стало быть, больше остальных рисковать жизнью. Но Спаситель сказал им, что Господь Мудрости сам решит, кому доверить командование правым и левым флангами…

– И этого Он не говорил, – сердито прервал его Филипп. – Учитель сказал им, что они не знают, о чем просят. Что они понятия не имеют о той чаше, которую Он должен будет испить, и о том крещении, которым Он будет креститься.

– Совершенно верно, – опять поддержал его Фаддей. – В битве, которая нам предстоит, Иаков и Иоанн едва ли будут на первых местах. Конечно, Бог всех расставит. Но лично я ближе всех к Спасителю вижу Петра и Андрея…

– А себя ты где видишь? – вдруг ехидно спросил Филипп.

И совершенно серьезно Фаддей ему ответил:

– В разведке. Потому что, как мне кажется, я лучше всех остальных учеников чувствую, слышу и вижу бесов и демонов.

Филипп усмехнулся и затряс головой. А Фаддей вдохновенно продолжал:

– До этого я их только чувствовал. Но седьмого нисана, когда рано утром мы подходили к Иерихону, я стал их слышать… Я сразу догадался, что Злой Дух выслал своих дозорных, чтобы следить за нашим движением… А когда слепцы стали кричать: «Помилуй нас, Господи, сын Давидов!», в толпе сперва зашипели: «Перестаньте нарушать порядок!»; потом закаркали: «Не приближайтесь к Назарею, Он – мятежник и объявлен в розыск!»; затем завыли: «Если Он прикоснется к вам – смертью умрете!..»

– Опять сочиняет! – вздохнул Филипп. – Слепцов пытались успокоить Петр и Зилот, которые шли впереди и оберегали Учителя.

– Я их слышал в Иерихоне! А в Вифании стал наконец видеть! – радостно воскликнул Фаддей. – Когда взошли мы на гору Елеонскую и Мария Клеопова помазала Спасителя на битву! Сбывается древнее пророчество…

– Ты полагаешь, она Иисуса на битву помазала? – спросил Иуда, пристально глядя на Фаддея.

– «Дева помажет. Сверкающий Славой, окутанный Силой, Правдой исполненный, выступит в битву с Ложью-злодейкой, Астват – Эрэта», – торжественно процитировал Фаддей и пояснил: – Есть такое древнее пророчество.

– Зороастрийское, разумеется? – усмехнулся Филипп.

– Некоторые женщины и священные собаки способны видеть и чувствовать то, что нам, мужчинам, не дано, даже если мы тысячи книг прочли, – отвечал Фаддей, не обращая внимания на его реплику. – И чутки они не только к приближению смерти, но и к наступлению битвы… И вот, когда Мария приступила к помазанию, я видел, что рядом со Спасителем встали два ангела: один – по правую руку, другой – по левую. С этой минуты я тоже стал не только слышать, но и видеть. Ангелов – редко. Бесов и демонов – почти каждую минуту.

– Сейчас тоже видишь? – спросил Филипп.

– Вижу. Вон там, за деревом, – ответил Фаддей, сурово глядя в темноту пальмовой рощи.

– За деревом?! За каким? – наигранно удивился Филипп и, приставив руку ко лбу, стал демонстративно разглядывать близрастущие деревья. Но когда из-за пальмы вдруг вышел какой-то незнакомый человек в наброшенном на голову капюшоне и быстрым шагом пошел в сторону Виффагии, Филипп сразу же перестал гримасничать и даже вздрогнул от испуга.

Фаддей же не обратил на этого человека ни малейшего внимания.

– Когда мы только начали спускаться с горы, – продолжал Фаддей, – я увидел, как над Темничными воротами сгустился мрак: словно дым поднялся от земли и с двух сторон окутал ворота, жерло их покраснело и раскалилось, как печь огненная. Мы шли к Овечьим воротам, а от Темничных ворот вдоль городской стены нам наперерез неслись и спешили какие-то тени, которые у Золотых ворот растворялись и исчезали, чтобы затем вновь соткаться из воздуха у нас на пути. И первые два фарисея соткались на мосту через Кедрон. У них были такие радостные лица, что Филипп толкнул меня локтем и сказал: «Смотри, Фаддей, даже фарисеи радуются красоте и свету…» Ты помнишь, Филипп?

– Ну, помню, как будто, – недоверчиво произнес Филипп.

– Да, они радовались. И один из них, я слышал, сказал: «Наконец-то Он пришел».

– Я тоже слышал эту фразу, – подтвердил Филипп.

– «Наконец-то Он пришел», – радостно сказал первый фарисей, а второй еще радостнее добавил: «И живым Он отсюда не уйдет».

– Этого я не слышал, – сказал Филипп и обиженно надул губы.

– Ты и не мог слышать, потому что встречавшие нас у моста как раз в этот момент оглушительно запели Осанну, – пояснил Фаддей. – И пока от моста мы шли до ворот, пение не смолкало. Но когда люди переводили дыхание, я слышал, как вокруг нас – в основном справа и слева, так как спереди и сзади шло светлое воинство, – жужжали и стрекотали злобные голоса… А у ворот нас встречали двое. Один был весь облеплен мухами, а на лице другого сидел жирный скорпион с поднятым хвостом. И первый бес подошел ко мне и, корчась от злобы, прошипел: «Прекратите! Немедленно прекратите!» А второй демон зашел сзади и прорычал: «Запрети им петь! Запрети! Вели им замолкнуть!» И тут я поднял голову и на крыше ворот увидел громадную жабу размерами с рысь или волка, которая открывала рот, и из пасти ее вылетали отвратительные пятнистые мухи с торчащими вперед коленями и поднятым кверху задом. А когда мы прошли сквозь ворота и стали подниматься к Храму, нам навстречу попались два римлянина на черных облезлых конях…

– Понимаешь, что это значит?! – воскликнул Фаддей, непонятно к кому обращаясь – Филиппу или Иуде.

Но ни один из них не успел откликнуться, так как Фаддей тут же сам подвел итог и дал объяснение:

– Два войска лицом к лицу сошлись для Последней Битвы!

Фаддей вдруг умолк, и блеск в его глазах стал постепенно угасать.

– А что будет дальше? – выждав некоторое время, с интересом спросил Иуда.

Фаддей ответил ему неожиданно бодро и весело:

– Дальше я пойду в Город. Ингал не ляжет без меня спать. И Биннуй с Хамоном, наверное, уже давно ждут меня на дороге и сердятся… Спокойной ночи. Побегу. Побегу.

И быстро зашагал в сторону Виффагии.

Филипп с Иудой проводили его взглядом.

– Поразительный человек! – воскликнул Филипп, так яростно вращая глазами, что казалось, они у него вот-вот выпрыгнут из глазниц. – Когда мы только познакомились, он двух слов не мог связать, слушал меня, раскрыв рот, просил дать ему уроки красноречия!.. А ныне обучился, шельмец, на мою голову: любого оратора за пояс заткнет, любому греку-философу голову заморочит!

– Он говорит: битва, слава, победа, – растерянно и невпопад отвечал ему Иуда. – А я другие слова слышал от Иисуса. Когда мы, например, выходили из Ефраима, Иисус сказал, что первосвященники и книжники будут судить сына человеческого, осудят его на смерть, отдадут на поругание и распятие язычникам… Но как можно судить и распять Мессию, который сам пришел на суд и на казнь врагов своих? Как можно предать и умертвить Иисуса, которого мы почитаем за Сына Бога Живого? И как можно называть позорную казнь Битвой, Победой и Славой?.. Я хотел расспросить его. Но он убежал.

– Сколько я с ним говорил! – воскликнул Филипп. – Сколько пытался ему объяснить! Нет, все перевернет вверх дном! Напихает разной парфянской жути! Мух и всякой гадости насует!.. Господи, прости этого человека!

Тут оба, Филипп и Иуда, встретились взглядами и только теперь сообразили, что каждый думает и говорит о своем. И первым ответил Филипп:

– Не переживай, Иуда. В любой момент можешь к нему подойти, и он тебе в стихотворных подробностях опишет Последнюю Битву и все ее зороастрийские стадии.

А Иуда сказал:

– Мне всегда казалось, что ты недолюбливаешь Фаддея. Но сейчас я понял, что ты от него в восторге.

– Да, я люблю это чудище! – радостно воскликнул Филипп. – И прежде всего конечно же жалею!.. Ты знаешь, почему он так ждет этой Последней Битвы?

– Не знаю.

– Потому что в самом ее конце, когда все праведники воскреснут, он надеется встретиться со своим сыном. Он мне однажды признался: «Я прижму его к себе. Буду гладить его волосы. Целовать его глаза. Нюхать шею, где так блаженно пахнут младенцы. Я буду плакать от счастья и просить у него прощения… Нет, не буду просить. Ведь зло окончательно исчезнет, и память о нем сотрется. А посреди рая, в светлом блаженстве, о чем можно просить, когда все твои желания, самые заветные, исполняются… Но, думаю, буду просить и плакать, потому что в его прощении – высшее счастье. И когда простит и когда обниму его – зачем мне тогда рай?..» Так он сказал. И я эти слова до конца своих дней не забуду…

– Бедный человек, – тихо сказал Иуда, глядя вдоль темной дороги в сторону Виффагии. – Страшно подумать: в припадке бешенства убить собственного ребенка.

– Ужас! Нет ничего ужаснее на свете! – в ярости воскликнул Филипп, повернулся и пошел в сторону Вифании, вздрагивая плечами, взмахивая кулаком и скидывая им с лица слезы.

Иуда печально вздохнул, медленно повернулся и пошел следом за Филиппом.

Глава 10

Ночное заседание

Третий час третьей стражи

Когда Филипп и Иуда отошли на некоторое расстояние, а Фаддей уже давно скрылся за поворотом, из-за ствола толстой финиковой пальмы возникли и выступили в лунный свет две фигуры. Одна принадлежала тому книжнику, который в пальмовой роще спорил с Фаддеем, а второй человек был плечистым и рослым богомольцем. И книжник несколько помедлил возле ствола, а рослый богомолец вышел на дорогу, властно и хищно огляделся по сторонам, после чего вернулся к книжнику, встал у того за спиной, и они вместе вышли на дорогу и пошли за Фаддеем в сторону Виффагии, причем рослый шагал так, что заслонял телом своего спутника от яркого лунного света.

Они и двадцати шагов не успели сделать, когда с другой стороны дороги из-под кустов метнулась вбок и вверх широкая тень, которая, сверкнув над освещенной дорогой стальными перьями и желтым клювом, ворвалась в пятнистую пальмовую тень и устремилась на север, так низко летя над землей, что невозможно было определить, какая это птица и птица ли вообще.

Долетев до Иерихонской дороги, крылатая тень повернула в юго-западном направлении и сперва с севера, а затем с запада стала огибать Масличную гору, быстро и бесшумно пронзая клубящуюся темноту между деревьями. Но над Гефсиманским садом она сделала сначала один круг, затем второй, потом третий и с каждым кругом все выше поднималась вверх, отдаляясь от земли и приближаясь к лунному свету, пока не осветила себя полностью. И сразу стало видно, что это не филин, а какой-то странный стервятник, летающий по ночам.

Совершив третий круг над Гефсиманией, птица спикировала к Кедрову и над потоком полетела на юг, едва не касаясь перьями журчащей воды.

Между Конскими и Шеллекетскими воротами, лишь раз взмахнув мощными крыльями, птица перенесла себя через городскую стену, пролетела над опустелым южным базаром, над греческим кварталом, бодрствующим и шумным даже в третью ночную стражу, над тесными и кривыми улочками Нижнего города.

Немного не долетев до Силоамского источника, она завалилась на правый бок и упала в одну из улиц, во двор одного из домов, окруженного серой глухой стеной. И тут, во дворе, слившись с землей, стала камнем, у которого, однако, в темноте белым огнем светились почти человеческие глаза.

Стена была высокой, и вдоль нее с внутренней стороны плотным строем росли длинные и ветвистые деревья. Так что лунному свету, для того чтобы попасть во двор, приходилось преодолевать тройное препятствие: сначала обтекать Масличную гору, затем перепрыгивать через стену и проскальзывать между ветвями и листьями. От всего этого свет рассеивался и смешивался с многочисленными тенями. Лишь в одном из углов двора, самом дальнем от входа, он необъяснимо концентрировался и фокусировался, упираясь в землю. И в этом сгустке желтого света рдело и будто пенилось от ночных теней что-то темное и живое. Похоже, на этом месте недавно зарезали большую домашнюю птицу или зарубили небольшое животное. И не с первого раза удалось причинить смерть, потому что крови вытекло много и осталось несколько не то перьев, не то обрывков кожи, не то кусочков плоти.

Недолгое время камень, упавший с неба, пребывал в неподвижности. Затем как-то незаметно, без подъемов и без прыжков, переместился по двору и оказался возле лужицы крови. И высунулся из камня мощный клюв и застучал по щебню и булыжникам, защелкал и заклацкал.

Тотчас распахнулась дверь, и из дома выглянул человек. Он внимательно осмотрел двор, но ничего не обнаружил. Возле ворот, положив голову на лапы, лежала лохматая каппадокийская собака. Обычно чуткая и подозрительная к каждому ночному шороху, она теперь спокойно дремала.

Человек вернулся в дом и, пройдя через небольшую прихожую, остановился возле пестрой гардины, которой был занавешен вход в горницу.

Из-за гардины спросили:

– Пришел?

Человек вздрогнул, просунул голову в горницу и сказал:

– Мне послышалось. Прости, хозяин… Никого пока нет… Прости, ради бога!

– Тогда убери со стола, – послышалось в ответ.

Человек вошел в горницу. В ней за столом сидели пять человек: именно сидели на стульях за высоким столом, а не возлежали на ложах вокруг низенького столика. Один поместился на торце, двое сидели по правую руку от него, а двое – по левую.

На другом торце стола, за которым никто не сидел, помещался светильник – широкая глиняная плошка, наполненная маслом, в котором плавал горящий фитиль. За ним в сторону хозяина застолья располагались три круглых блюда. На первом лежали овощи, на втором – остатки какой-то мясной пищи (ягненка или индейки), а на третьем – фрукты (сушеные финики и смоквы, а также весенние фиги-скороспелки, маленькие белые баккуроты).

В углу комнаты, на бронзовой подставке, выполненной в форме ветки дерева, горел напольный светильник. И такой же светильник был установлен и зажжен в противоположном углу горницы.

Слуга забрал блюдо с овощами и блюдо с костями и вынес их из горницы. Затем вернулся и принялся влажной губкой тщательно отирать стол, извиняясь перед каждым сидящим господином, рядом с которым он оказывался. Никто не отвечал на его извинения. Когда, подхватив блюдо с фруктами, слуга вышел из горницы, хозяин объявил:

– Уже середина ночи. Часа через два рассветет. А в четыре часа мне назначено быть у товарища Мегатавела, куда придет и товарищ Иоиль. Я должен доложить им о результатах нашей работы и представить согласованный документ. А мы еще не приступали к обсуждению.

Ни справа, ни слева никто хозяину не ответил.

Тогда хозяин огладил стол перед собой, левой рукой коснулся довольно заметного бугорка на правом плече своего талифа, погладил его, а на маленький бугорок на левом плече слегка плюнул. Потом поправил кожаный мешочек у себя на лбу.

Одет он был нарядно и дорого. Белый талиф его был из тонкой и мягкой шерсти, голубой хитон был шелковым – и, судя по качеству материала, из китайского шелка. Но внешности этот человек был самой заурядной, с лицом, которое не запомнишь, потому что черты его скучны и неприметны. Когда такой невыразительный человек нарядно и броско одевается, то это лишь усиливает ничтожество его образа.

– Раз у товарищей нет предложений, – сказал хозяин, – тогда я, как уполномоченное лицо, предлагаю: не ждать товарища Каллая и начать нашу работу. А Каллай, когда придет, дополнит картину. Если будет чем дополнять. Нет возражений?

Возражений не было. Хором прочли молитву, подняв вверх руки. При этом сидевшие справа энергично трясли головами и громко произносили слова, а сидевшие слева только шевелили губами и головами не трясли.

Когда молитва была окончена, Матфания спросил:

– Ну, кто начнет? – И посмотрел на сидевшего справа от него человека, как бы понуждая его говорить.

Этот, правый, являл собой полную противоположность Матфании. Одет он был достаточно скромно, но аккуратно. Голубой талиф его был из простейшей ткани, и эта простота словно подчеркивалась безукоризненной чистотой верхней одежды. Хитон был нешвенным, но из обыкновенной шерсти и в легкую, едва заметную полоску. Человек был коротко стрижен и не имел на голове ни кеффиха, ни агала. Никаких вшивок с молитвами не было у него на плечах – ни на правом, ни на левом. О том, что он фарисей, свидетельствовали лишь тефеллины-филактерии на лбу и на левой руке. Но ремешок на лбу был тоненьким и футлярчик весьма скромных размеров, хотя видно было, что он четырехчастный и, стало быть, в каждом отделении лежит отдельная молитва. Коробочка на руке тоже не выделялась своими размерами и привязана была чуть ли не веревками, но очень затейливо.

У этого достаточно пожилого и, судя по осанке, весьма почтенного человека глаза были на первый взгляд совершенно детскими, лучистыми и смешливыми. Но, если к ним приглядеться, в их лучиках и непрерывной насмешке начинало угадываться что-то острое, цепкое и недетское. Этот низкорослый и худой человек, казалось, заключал и сдерживал в себе энергию, которая, коль выпустить ее наружу, любого скорохода обгонит, любого храбреца устрашит и могучего воина опрокинет навзничь.

– Ты хочешь, чтобы я начал? – смеясь глазами, спросил он у Матфании. А хозяин застолья потупил взгляд и сказал, как будто попросил:

– Мы слушаем тебя, товарищ Руввим.

– Нового от меня вы ничего не услышите, – сказал тот, кого назвали Руввимом. – Я давно распознал и давно объявил товарищам, что Иисус Назарей – лжепророк и, стало быть, представляет большую опасность для партии и для народа. В Писании перечислены и преподаны нам семь признаков лжепророчества. И всем этим признакам Назарей соответствует. Первое: он не делает того, чему учит. Второе: он ведет праздный и изнеженный образ жизни, который для верного пророка невозможен. Третье: он принимает от народа деньги и эти деньги расходует на себя и своих сообщников. Четвертое: своими лживыми проповедями он соблазняет и вводит в грех заблуждения местные общины, а в последнее время и паству иерусалимскую. Пятое: он богохульствует и нарушает Закон. Шестое: на каждом углу он пытается очернить партию и ее преданных товарищей. Седьмое: он фокусничает и якобы творит чудеса, на самом же деле использует в своих так называемых чудесах и исцелениях силу бесовскую… Думаю, и трети того, что я перечислил, достаточно для того, чтобы принять против этого богоотступника и шарлатана самые решительные и строгие меры.

Руввим говорил четко и сурово, а глаза его насмехались и буравили сначала Матфанию, а затем того человека, который сидел напротив него и на которого он в середине своего обвинения перевел взгляд.

Этот человек одет был не менее дорого и нарядно, чем Матфания, но изысканная одежда только подчеркивала его природную стать и благородную внешность. Росту он был высокого, в плечах широк, волосы имел светло-русые и густые, но уже с редкой проседью. Его темно-серые глаза, выразительные и глубокие, были какие-то усталые. И не потому, что была середина ночи, а потому, что уже давно и с печалью все увидели и поняли. На лице у него был не один, а два тефиллина, и не на лбу в виде коробочки, а на обоих висках в форме кожаных мешочков. Тефиллин на левой руке представлял собой изящный пенальчик из сандалового дерева с ярким маленьким рубином посредине. Крепился он к руке двумя тоненькими, мягкими ремешками, сверкавшими алмазной крошкой… Одним словом, аристократ, которых не так уж часто можно встретить среди фарисеев.

– Наша фракция никак не может согласиться… – мягким и грустным голосом начал говорить этот человек. Но Руввим перебил его:

– Товарищ Ариэль, прошу тебя, не употребляй слово «фракция». В партии не может быть фракций, потому что она едина. В ней могут и должны быть школы, потому что партия многообразна.

– Хорошо, – печально улыбнулся тот, кого назвали Ариэлем, – наша школа, если тебе угодно, едва ли согласится с некоторыми из твоих определений Иисуса из Назарета. Я, разумеется, не так хорошо знаю Закон и Пророков, как глубокоуважаемый товарищ Руввим, – продолжал Ариэль, глядя теперь на хозяина Матфанию, – но то, что мне известно из Писания, и то, что я наблюдал в поступках Иисуса, не дает мне оснований заключить, что перед нами лжепророк. А тем более фокусник. Фокусники не имеют той силы, которой наделен Иисус.

– Если предаться Веельзевулу, князю бесовскому, он большой силой может наделить даже явного шарлатана и пустого фокусника, – заметил Руввим и улыбнулся с невинностью ребенка.

– Фокусники не исцеляют врожденную слепоту, – грустно продолжал Ариэль, словно не слыша замечания. – Фокусники не воскрешают мертвых. Что же касается силы бесовской…

– Каталепсия, – вновь перебил его Руввим. – Тебе известно такое слово?

– Такое слово мне известно, – отвечал Ариэль. – И в Наине, вполне допускаю, мог быть случай каталепсии, то есть мнимой смерти, потому что юношу хоронили в тот же день, когда он якобы умер. И в Капернауме, когда Иисус поднял с одра дочь начальника Иаира, тоже могла быть каталепсия. Но Лазаря, деверя Симона Прокаженного, он воскресил на четвертый день, когда тело юноши уже начало…

– А ты сам был при этом воскрешении? – быстро спросил Руввим, насмешливо глядя не на Ариэля, а на Матфанию.

– Лично я не был, но от нашей… школы было двое внимательных и проверенных товарищей, которые пришли в дом Симона через два часа после смерти Лазаря, участвовали во всех похоронных обрядах первого дня. Более того, на третий день они вместе с женщинами отправились к гробу и, когда те в последний раз бальзамировали покойника, заглянули в гробницу и явственно ощутили запах разложения. Каталепсии там быть не могло, и это засвидетельствовано очевидцами.

– Вот я и говорю: силой бесовской все делает и мертвых воскрешает! – объявил Руввим.

– Что касается силы бесовской, – возразил Ариэль и продолжил прерванную мысль: – то ни в Писании, ни в Предании старцев я не встречал, чтобы сатана расходовал свои силы на исцеление людей и на избавление их от смерти. Ибо сам он – сеятель болезней и князь гибели. Не сатанинское это дело, дорогие товарищи.

– Сейчас иные настали времена, – сказал Руввим.

– Что касается времен, то я осмелюсь возразить тебе… – начал Ариэль. Но ему не дал договорить и прервал дискуссию Матфания, хозяин полночного собрания.

В очередной раз разгладив перед собой край стола, он незаметным движением извлек из-под верхней одежды несколько восковых дощечек, быстро разложил их перед собой и заговорил уверенно и авторитетно, словно читая по одной из табличек или декламируя давно заученный текст.

– Времени мало, товарищи. Нет никаких возможностей для теоретических споров. Поэтому как человек, назначенный партией, и как руководитель нашей рабочей группы, я предлагаю сделать следующее: мы начнем последовательно рассматривать поступки Иисуса из Назарета, по каждому из эпизодов будем выносить краткие определения и сводить их в единую точку зрения. Вы видите, передо мной лежат три таблички. Так вот, на одной из них я буду кратко фиксировать мнение представителей школы Шаммая, на другой – определения школы Гиллеля, а на третьей я буду набрасывать компромиссные формулировки, которые в конце рассмотрения предложу вам на утверждение. Чтобы облегчить нам работу и ускорить дело, я до начала нашей встречи уже переговорил с товарищами Закхуром и Фамахом и приблизительный перечень этих эпизодов себе уже составил и записал. Мое предложение всем понятно? Нет возражений по порядку ведения?

– А какой эпизод значится первым в твоих табличках? – спросил Ариэль у Матфании.

– У меня записано: праздник Пасхи. Два года тому назад.

– Это важный момент. Давайте с него начнем, – одобрил Ариэль. А Руввим возразил:

– Если действительно с начала начинать, то прошу обратить внимание и занести в протокол, что Назарей, до того как прийти на Пасху в Иерусалим, некоторое время был учеником Иоанна, сына Захарии, совершал с ним очистительные обряды в Иордане. А этот самый Иоанн, в народе прозванный Крестителем, неоднократно совершал злобные нападки на партию и некоторых наших товарищей грубо обругал. Как он вас обозвал, Закхур? – спросил Руввим, обращаясь к сидевшему рядом с ним человеку.

Одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы признать в нем «горбатого фарисея», или «фарисея песта и ступы», как нарекли таких людей в народе. Он был высок, но сидел согнувшись, склонив голову к столу и потупив взор, всем видом своим изображая смирение. И это смирение было в нем какое-то упрямое, суровое и непримиримое к окружающим: я, мол, видите, смирился и укротил себя и потому вас, не смирившихся и не укрощенных, решительно осуждаю и презираю. Про таких «горбатых фарисеев» рассказывали, что они от смирения своего во время ходьбы старались не поднимать ног от земли и потому спотыкались и падали у каждого препятствия, набивая шишки на лбу и в кровь царапая руки. Впрочем, лба Закхура сейчас нельзя было разглядеть, так как он у него почти целиком был закрыт громадным тефиллином, и такой же сундук красовался у него на левой руке.

Закхур заглянул в пергамент, который лежал перед ним, и смиренноугрожающе зачитал:

– Он обозвал нас порождением ехидны и заявил, что мы бежим от гнева Господня.

– Этот эпизод к Иисусу никакого отношения не имеет, – устало заметил Ариэль.

– А на мой взгляд, имеет самое прямое отношение, – возразил Руввим, насмешливо глядя на Матфанию. – Те же самые обвинения мы потом услышим от самого Назарея. И он будет утверждать, что Иоанн Креститель, дескать, свидетельствовал о нем как о великом пророке. И на всякий случай напомню вам, что этого Крестителя народ до сих пор почитает намного больше, чем его ученика, Назарея.

– Иисус никогда не был учеником Крестителя, – твердо произнес Ариэль.

– Ваши мнения зафиксированы, – быстро произнес Матфания и объявил: – Переходим к следующему эпизоду.

– Какое святотатство позволил себе Назарей в ту Пасху? – спросил Руввим, обращаясь к Закхуру, и тот смиренно прочел:

– Он заявил, что может разрушить Храм и в три дня снова отстроить его.

– Он действительно сделал такое заявление? – удивленно спросил Ариэль и посмотрел на сидящего справа от него пятого фарисея.

Это был человек, более других похожий на тех, кого в народе называли «робкие фарисеи». У них всегда было испуганное выражение лица, словно каждую минуту они вспоминали об ожидавшем их Страшном суде и трепетали за нечаянно совершенные ими грехи и невольно пропущенные молитвы и очищения. Но у этого человека лицо было не просто испуганным – оно было еще и обиженным. Коробочки-тефиллины были у него стандартных размеров. Одет он был скромно, но опрятно и с достоинством.

– Он немного не так выразился, – отвечал испуганный фарисей, сидевший на стороне Ариэля.

– А как Назарей выразился? Ты не можешь уточнить, Фамах? – спросил товарищ Матфания.

– Могу. У меня записано. Он сказал: «Разрушьте Храм сей, и я в три дня воздвигну его».

– А разве это не одно и то же? – по-детски удивился Руввим.

– Нет, не одно и то же, – возразил Ариэль. – Иисус не вызывался сам разрушать Храм. Он сказал, что, если люди его разрушат, он в три дня восстановит его.

– В три дня восстановить то, что строится со времен Ирода и до сих пор не достроено!.. Разве это не бред, товарищи? К тому же самую мысль о разрушении священного Храма можно квалифицировать как святотатственную, – заметил Руввим.

– Я не буду комментировать это заявление Иисуса, – сказал Ариэль. – Я лишь хочу подчеркнуть, что Иисус из Назарета не призывал к разрушению Храма, как теперь пытаются истолковать его слова некоторые товарищи.

– Записано, – объявил Матфания. – Переходим к следующему эпизоду.

– Нет, не переходим, – устало, но твердо и властно возразил Ариэль. – На той же Пасхе Иисус выгнал из Храма торговцев и менял. И это его действие, напоминаю вам, получило тогда высокую оценку партии, а в школе Шаммая еще более высокую, чем в нашей школе. Сам учитель Левий Мегатавел с удовлетворением высказался, что вот, дескать, никто из праведных людей не решился, а какой-то безвестный галилеянин возмутился и сделал доброе дело, очистив Храм от суетной скверны. «Доброе дело сделал» – я хорошо запомнил слова товарища Левия.

– Ну, раз ты вспомнил об этом, – сказал Руввим, – я тоже кое о чем вспомню. Ваша школа направила тогда к Назарею Никодима, члена синедриона. И он отправился к нему темной ночью, чтобы никто из товарищей не знал об этом посещении.

– Никодим отправился к Иисусу по собственной воле, а не по поручению школы. К тому же Никодим уже давно не принадлежит к Школе Гиллеля.

– Давно?! Клянусь Храмом, он ушел от вас с того самого момента, как встретился с Назареем и поговорил с ним! – как ребенок, обрадовался Руввим.

– Пусть будет так. Хотя это не совсем так, – спокойно согласился Ариэль.

– А Фамах, наш любимый товарищ Фамах, который сейчас здесь присутствует, он тоже по собственной воле пошел за Назареем? – продолжал радоваться и расспрашивать Руввим.

– Нет, Фамах был отправлен за Иисусом по поручению школы, – сказал Ариэль.

– А Ингал, который теперь ходит среди учеников Назарея, тоже был вами отправлен?

– Да, мы попросили его помочь Фамаху, и они вместе ушли за Иисусом. И Фамах с честью выполнил поручение и, как ты помнишь, очень помогал нам в Галилее, когда мы с тобой принялись за расследование. А Ингал… Да, он перешел на сторону Иисуса и от партии отдалился, – сказал Ариэль.

– Наш язык – богатейший язык в мире. И в нем есть более точные и красочные слова, такие как «изменил», «продал», «предал»… Почему ты их не используешь, Ариэль? – почти нежно спросил Руввим, но глаза его так яростно вцепились в лицо Ариэля, что тот инстинктивным движением поправил мешочки у себя на висках, словно его собеседник сдернул их в сторону.

– Можно, наверное, и эти слова использовать, если жестко смотреть на вещи, – спокойно и грустно ответил Ариэль.

– Товарищи! Я вас прошу… Я вас очень прошу… – сказал Матфания, впрочем, без всякого выражения и что-то старательно вписывая в одну из восковых табличек.

– А как иначе ты предлагаешь смотреть? – удивился Руввим, – если среди учеников Назарея таких, которые постоянно за ним следуют, я насчитал пять, нет, шесть фарисеев и книжников, которые либо принадлежали вашей школе, либо ей сочувствовали. И двое из ближайших учеников Назарея, из тех, кого они сами называют посланниками, двое, говорю, до своего предательства воспитывались в школе Гиллеля. Я имею в виду Иуду, сына Иакова из Хоразина, и Иакова, сына Зеведея из Капернаума.

– Тут ты ошибся, Руввим, – сказал Ариэль. – Иуда из Хоразина, прозванный Фаддеем, воспитывался в школе Шаммая. Отец его, Иаков, один из ревностных сторонников вашей школы.

– Ну хорошо, одного богохульника я прощаю тебе, – усмехнулся Руввим.

– Я могу записать, что большинство ренегатов принадлежат к школе Гиллеля? – спросил Матфания.

– Можешь, потому что это правда. А правду никогда не скроешь, – сказал Ариэль.

– А я, со своей стороны, попрошу тебя, Матфания, чтобы ты не записывал этой формулировки. Ибо Господь милостив, и с каждым может случиться несчастье, – сказал Руввим.

– Я уже записал. Но, хорошо, сотру, – сказал Матфания и принялся тереть табличку широкой стороной металлической палочки.

– Премного вам благодарен за понимание и милосердие, – печально улыбнулся Ариэль. – Но возьму на себя смелость подчеркнуть, что наша школа, школа великого Гиллеля, всегда с большим вниманием относилась к различным новым веяниям и чаяниям в народе…

– У меня тут записано, – проговорил Матфания, как бы не замечая, что прерывает Ариэля, – «донесение Заттуя», товарища Заттуя. О чем говорилось в этом донесении?

Руввим лишь покосился в сторону своего товарища по школе, и смиренный фарисей сразу стал докладывать:

– Товарищ Заттуй пришел в Иерусалим, предстал перед главным учителем, товарищем Левием Мегатавелом, и донес, что в Назарете объявился новый лжепророк – Иисус, сын плотника Иосифа и Марии, дочери Еликаима и Анны. Его в Назарете все знают с детства. Но ни в детстве, ни в юности, ни потом он ничем от других людей не отличался. А тут вдруг явился в городскую синагогу в день субботний, потребовал книгу пророка Исайи и, прочтя из нее, объявил, что это о нем, об Иисусе, сыне Иосифа, пророчествовал великий Исайя и что он, Иисус, дескать, и есть Божий посланник и Мессия. А когда народ возмутился, выгнал его из города и хотел сбросить со скалы, Иисус таинственным образом ускользнул от них и скрылся.

– Заттуй – наш человек в Назарете, – стал комментировать Руввим. – Он – преданный и испытанный товарищ и всегда сотрудничал с контрольной комиссией. Он первым из галилейских товарищей доложил о Назарее и сначала явился ко мне как к главному контролеру, а я повел его к товарищу Левию, который попросил его написать письменный отчет о прошлом этого самого Иисуса и о его богохульных высказываниях в синагоге. Отчет этот хранится в нашей комиссии, и, если нужно, мы можем его представить рабочей группе.

– Представите, если будет нужно, – кивнул головой Матфания и вопросительно посмотрел на Ариэля. А тот устало продолжил фразу, на которой его прервали:

– Наша школа, как я пытался объяснить, всегда внимательно прислушивалась к тому, что творится в душе народной, что наш народ ожидает, на что возлагает надежды, во что верит. Мы ведь не саддукеи какие-нибудь, которых только собственная… только собственное спокойствие и материальное благополучие интересуют. Мы – ум, честь и совесть избранного Богом народа иудейского.

– Ты о всей партии говоришь или только о своей школе? – быстро спросил Руввим, вцепившись взглядом в щеку Ариэля.

– Разумеется, о всей партии, – спокойно отвечал тот. – Но школа Гиллеля, как мне представляется, в этих вопросах всегда была более чувствительной и осторожной, чем представители других направлений.

– И к чему ты это сейчас говоришь? – спросил Руввим.

– Пророки давно замолчали, и сотни лет мы уже не слышим слова Божьего, – задумчиво и грустно отвечал Ариэль. – Чем дольше молчат пророки, тем больше в народе накапливается волнения, смятения, надежды и ожидания, тем ревностнее и упрямее истинные иудеи ждут обещанного им Мессию. Или ты уже не ждешь его, Руввим?

– Я жду. Но истинного Мессию, а не фигляров и не фокусников, которых в последнее время развелось, как мух и крыс на генномской свалке.

– Вот-вот, – удрученно склонил свою аристократическую голову Ариэль и скорбным голосом продолжал: – Вдруг является какой-то фигляр в милоти пророка, и к нему со всех четырех сторон – из Иерусалима, Переи, Галилеи и даже из Идумеи – стекаются толпы народа, которых он призывает к покаянию и очищает от грехов в Иордане. А следом за этим крестителем является, как ты говоришь, еще один фокусник, который, прикрывшись авторитетом этого нового пророка – а, по-твоему, фигляра, – начинает фокусничать и сбивать с толку народ. А именно: воду обращает в вино, на расстоянии исцеляет смертельно больного ребенка, бесов изгоняет, паралитиков заставляет двигаться и ходить, прокаженных очищает и отправляет на освидетельствование в Город, слепым возвращает зрение и мертвых поднимает с одра. Хорош фокусник, не правда ли? И для контрольной комиссии он конечно же проходимец и лжец. Но ты подумал, кем этот человек может выглядеть в глазах простого народа, в глазах тех, кого он спасает и лечит?

– Нельзя ли помедленнее говорить и, желательно, по конкретным эпизодам? – озабоченно попросил Матфания. Но на него не обратили внимания.

Руввим вдруг вырвал из рук своего смиренного младшего товарища пергамент, пробежал глазами написанные строки, словно выщипывая их взглядом, и заговорил решительно и озлобленно:

– Ты посмотри, что он делает, твой пророк и Мессия! По эпизодам пойдем, а ты следи, внимательно следи за моими словами. Он никого не лечит в Назарете… Правильно, зачем лечить и спасать, когда его оттуда выперли и чуть не прибили?! Но на пути в Капернаум он якобы спасает от смертельной болезни одного мальчугана. А что за парень? Я вам скажу: сыночек, чуть ли не единственный, Антипиного царедворца Хузы, того самого, который в то время управлял всей Восточной Галилеей и в Капернауме имеет большой дом. В этот свой капернаумский дом Хуза тут же приглашает нашего Назарея, который смиренно принимает приглашение, и теперь его и его сообщников обслуживает лично Иоанна, жена Хузы, которая повсюду следует за своим спасителем, а сын ее и Хузы – которого, говорят, привечал и до сих пор привечает царь Ирод Антипа, – этот исцеленный становится учеником Назарея и тоже повсюду за ним ходит… Вот вам первое, так сказать, исцеление, вернее, его скромненький результат.

Разумеется, в Капернауме Назарей сразу становится самым почетным гостем. Только о нем и говорят. И в первую же субботу в местной синагоге мухе не пролететь, потому что весь город туда набился – ждут Назарея и его свиту. Начальник синагоги, Иаир, дает ему читать из Писания и просит толковать и учить. И тот толкует и Учит. А потом исцеляет одного несчастного. И знаете кого? Я вам скажу: сына товарища Иакова, нашего преданного товарища из Хоразина и председателя местной контрольной комиссии партии.

– Насколько я знаю… – попытался возразить Ариэль, но Руввим раздраженно сказал:

– Не перебивайте. Дайте нарисовать картину. – И продолжал с прежним рвением, злобно глядя в пергамент: – Следом за тем он очищает от проказы одного человека. И кого, вы думаете? Симеона из Вифании, которого мы хорошо знаем как человека состоятельного и пользующегося уважением в Городе. Из многих прокаженных Назарей именно его выбрал и затем отправил к нам, в Иерусалим, чтобы и в Храме, и в народе слышали и знали, какие якобы великие чудеса творятся в Галилее.

И в тот же день Назарей исцеляет любимого слугу сотника Кальпурния. Сотника этого в свое время вылечил от гнойной раны этот самый слуга – забыл его имя, – иудей и целитель. И в благодарность за это римлянин помог капернаумцам выстроить новую синагогу, потому что спасший его был жителем Капернаума, а слугой и домашним врачом стал после того, как вылечил Кальпурния. Представляете себе, каким уважением сотник пользуется у капернаумской деревенщины? Синагогу им построил! Римлянин, который надзирает за порядком в Птолемаиде – крупнейшем галилейском порту!.. И вот, товарищи, римский сотник теперь становится покровителем Назарея и слугу своего отпускает в ученики к проходимцу: пусть, дескать, еще лучше освоит искусство врачевания. И в заключение, – продолжил Руввим и, по мере того как говорил, все меньше злобился, а все чаще прищуривался и улыбался, – так сказать, два воскрешения, которые на самом деле были простейшими летаргиями и каталепсиями. Сперва он воскрешает сына одной вдовы, которая в благодарность жертвует Назарею все свое состояние, оцениваемое, по некоторым сведениям, таланта в три, не менее, то есть в четыре с половиной тысячи серебряных сиклей, товарищи!

А потом еще одна летаргия и еще одно якобы воскрешение. И теперь никто уже нашего Назарея пальцем не тронет, потому что на этот раз он облагодетельствовал самого Иаира, начальника синагоги в Каперануме, – доченьку его воскресил из мертвых! И когда наш капернаумский резидент, товарищ Харим, попытался было что-то возразить в ответ на мерзкие и богохульные утверждения Назарея, на него сразу с трех сторон зашикали: Иаир – от раввинов, Иоанна – от иродиан, и кто-то пригрозил ему сотником и римлянами. А разная грязная деревенщина готова была на куски его разорвать за одно справедливое и обличающее слово в адрес лжеца и обманщика.

Ариэль молчал. Матфания спросил:

– Что мне делать с многочисленными эпизодами, по которым мы так быстро пробежали, что я ничего не успел записать?

– А ты запиши то, что я подчеркнул и отметил, – сказал Руввим.

– А что ты подчеркнул? Пожалуйста, сам сформулируй, – попросил Матфания.

– С удовольствием, – радостно улыбнулся Руввим. – Запиши: своими так называемыми лечениями Назарей пытается привлечь на свою сторону власть имущих и настроить их против партии и правоверных иудеев, защитников Закона.

Матфания принялся было записывать, но спросил:

– А ты, товарищ Ариэль, что скажешь в ответ на эту формулировку?

Товарищ Ариэль ничего не сказал. Он грустно вздохнул и вопросительно посмотрел на соседа справа, робкого фарисея Фамаха. Тот взгляд заметил и, в свою очередь, испуганно посмотрел на Руввима. И тоже ничего не сказал.

– Школа Гиллеля, насколько я понимаю, не возражает против формулировки товарища Руввима? – спросил Матфания.

– Тебе нечего возразить, Фамах? – спросил Ариэль. – Или ты хочешь, чтобы я тоже отобрал у тебя пергамент?

– Нет, нет. Сейчас возражу, – испуганно пообещал Фамах и еще боязливее покосился на Руввима, а потом склонился над записями и виновато заговорил: – Наверное, можно возразить, что Иисус лечил не только влиятельных и состоятельных, но многих простых тоже исцелил и сделал это совершенно бескорыстно. Он многих нищих лечил. Призвал мытаря Левия Матфея и некоторых его товарищей. И правду сказать, это призвание отдалило от Учителя нескольких фарисеев и книжников, которые до этого постоянно за Ним ходили…

– Отдалило от кого? – радостно прищурился Руввим.

– От Иисуса, разве я не сказал? – растерялся Фамах.

– Ты сказал: «от Учителя»! – ласково ответил ему Руввим. – И я прошу занести в протокол, что полномочный представитель школы Гиллеля на нашем рабочем совещании в присутствии – раз, два… – в присутствии четырех свидетелей назвал этого проходимца и лжепророка…

– Не надо! – в ужасе воскликнул бедный Фамах. – Прости меня, товарищ Руввим! Я оговорился!

– Ну зачем «оговорился», – еще ласковее поправил его Руввим, с искренней любовью глядя на Фамаха. – Ты целый год был преданным учеником Назарея. Ты следовал за ним повсюду, локтями отталкивая других ваших сообщников. И жадно ловил каждое его богохульное слово…

– Такое у меня было задание! – в ужасе выкрикнул Фамах. А Руввим посмотрел на него почти с обожанием.

– У тебя было задание следить за Назареем и доносить нам о каждом его преступлении, – уточнил председатель контрольной комиссии. – А ты не только за целый год не прислал ни одного отчета, но на каждом углу повторял его грязные проповеди. Ты очень скоро возомнил себя учеником Назарея, а его – своим учителем. Мне даже рассказывали про тебя, что ты очень хотел пойти в это… как они называют?., ну да, в посольство, чтобы самому бесовской силой исцелять и клеветать на Закон и на партию…

– Не надо! – взмолился Фамах. – Это не так… Я потом исправился, вы же видели! Я первым стал обличать… этого Назарея!

– Когда он тебя сам отстранил, тогда ты, естественно, дождался нас и кинулся обличать обидчика, – сказал Руввим и посмотрел на Фамаха уже без улыбки и так, словно впервые увидел его, возмутился его греховности и тотчас решил разорвать его взглядом на кусочки, словно клещами.

Молчание воцарилось за столом.

– Так что мне заносить в протокол? Я не понял, – признался согласитель Матфания.

Руввим загадочно улыбнулся и пожал плечами. Ариэль же поднялся со стула, прошелся по комнате, а потом встал за спиной у Фамаха и, обняв его за плечи, стал гладить его по голове, как мать гладит испуганного ребенка.

– Так что мне занести в протокол? – уже почти сердито вопросил Матфания.

– В протокол? – задумчиво переспросил аристократ Ариэль, потом вернулся к своему стулу, аккуратно опустился на него, придерживая и оправляя бело-голубые кисти на талифе, и сказал:

– Запиши следующее: я, Ариэль полномочный представитель школы приснопамятного Гиллеля, считаю Иисуса из Назарета не просто Учителем, а Великим Учителем. И эти два слова прошу записать с большой буквы!

Тут нечто странное случилось с лицом товарища Руввима: рот его продолжал простодушно и радостно улыбаться, а взгляд уподобился раскаленным щипцам, которыми Руввим вцепился в переносицу бедному Ариэлю.

– Ты называешь Великим Учителем того, кто попирает Священный Закон, клевещет на партию?! – испуганно воскликнул председатель контрольной комиссии.

Ариэль рукой заслонился от раскаленного взгляда, поморщился, словно от боли, и беспечно произнес:

– А ты докажи сперва, что он нарушает Закон.

– Читай, Закхур! – тяжело выдохнул Руввим. – Читай о нарушениях Закона.

– Он много раз нарушал. И разные были нарушения. О каких свидетельствовать? – смиренно спросил «горбатый» фарисей.

– Читай о том, как он прощал грехи, и особенно о нарушениях субботы, – велел Руввим.

– В первый раз он заявил о том, что прощает грехи блуднице, которую товарищ Симеон из Магдалы специально пригласил на трапезу, чтобы испытать Назарея. И товарищ Симеон тут же отправился в Иерусалим, чтобы доложить комиссии о происшедшем безобразии. Второй раз он объявил о прощении грехов расслабленному человеку в Капернауме. И об этом случае нам стало известно из доклада… с вашего позволения, уточню… из доклада товарища Иакова из Хоразина.

– Так, – удовлетворенно кивнул головой Руввим. Ариэль же спросил:

– Разве не учит нас Закон, что всякая болезнь постигает человека как наказание за его прегрешения перед Господом? И если человек от болезни исцеляется, то, стало быть, Господь смилостивился над ним и простил ему грехи.

– Господь простил! – улыбнулся Руввим и дружелюбно посмотрел на Ариэля. – Но я ни разу не слышал, чтобы наши правоверные целители, освобождая человека от болезни, объявляли ему и народу, что грехи ему прощаются и уже прощены.

– Ну, они – скромные и деликатные люди, – ответно улыбнулся Ариэль. – А наш Иисус из Назарета, видимо, не очень скромный человек… Но это не дает нам никакого права обвинять его в нарушении Закона.

– А издевательство над правилами святой субботы ты тоже не захочешь признать нарушением Закона? – еще приветливее улыбнувшись, поинтересовался Руввим.

– Давай посмотрим, были ли нарушения, а тем более издевательства.

– Давай, Закхур, – приказал Руввим и посмотрел на своего соседа холодно и свирепо. А тот принялся докладывать:

– Пять нарушений. Первое: в субботу в капернаумской синагоге изгнал беса из Иуды Иаковлева, прозванного Фаддеем. Но никакой работы не совершал, изгонял только словом. Второе: в субботу в Иерусалиме, в Вифезде, возле Овечьих ворот, исцелил паралитика и заставил его совершить работу – носить свою постель. Третье: в субботу возле Капернаума некоторые из сообщников Назарея, именуемые посланниками – к сожалению, у меня нет информации, кто именно из них, – некоторые из них, идя вдоль поля, срывали колосья, растирали их руками и ели. То есть с точки зрения Закона совершили пятикратное преступление перед субботой. Они шли и передвигались на большое расстояние, чего нельзя делать в субботу. Они срывали колосья и, стало быть, жали. Растирая колосья руками, они их молотили. Отделяя мякину от зерна, они веяли. И наконец, они готовили себе пищу, что строжайше запрещено Законом. Когда же товарищ Фамах сделал Назарею замечание…

– Я первым стал обличать его! – вдруг почти закричал робкий фарисей, сидевший справа от Ариэля, умоляюще глядя на Руввима. – И Закхур… простите, товарищ Закхур докладывает вам по моим записям и по моему донесению!

Руввим презрительно посмотрел на него, но тотчас растянул рот в добродушной улыбке:

– Успокойся! С этого момента у нас нет к тебе никаких претензий. Правда, – тут Руввим лукаво покосился на Матфанию, – я сам велел ему приступить к испытанию Назарея и даже вопросы продиктовал…

– Мне можно продолжать? – смиренно спросил Закхур.

Руввим кивнул, и Закхур продолжил:

– В ответ на замечание товарища Фамаха, сделанное в форме вопроса, Назарей заявил, что Сын Человеческий есть Господин субботы.

– Если бы только это, – по-прежнему улыбаясь, перебил его Руввим. – Назарей сперва сравнил своих учеников с царем Давидом, который ел хлебы предложения у первосвященника Авиафара. Потом заявил, что нынешние священники тоже нарушают субботу, когда совершают субботнюю службу. А затем объявил самого себя Господином субботы… Вы поняли, товарищи? Сказано ясно: сообщники Назарея – священники и цари, а сам он – никак не менее Мессии, ибо Сын Человеческий – это Мессия. А Господином субботы лично я назвал бы одного Господа Бога!

– Наш великий учитель отец Гиллель, – заговорил Ариэль, – не уставал повторять, что милосердный Господь всегда и ежедневно печется и заботится о людях, не различая дней, обычных и субботних. У отца Гиллеля есть прекрасное толкование на сто тридцать пятый псалом…

– Знаю, знаю, – нетерпеливо перебил его Руввим. – Гиллель также говорил, что не человек создан для субботы, а суббота – для человека… Мне прекрасно известны либеральные и, я бы сказал, попустительские взгляды вашей школы на исполнение субботы. Но нет у нас теперь времени на богословские дискуссии и на толкования псалмов, какими бы замечательными они ни были… Я вот на что хочу обратить ваше внимание, товарищи и дорогие друзья мои! Назарей и его приспешники не просто нарушают субботу. Они специально устраивают провокации, глумятся над нашими священными правилами, оскорбляют чувства верующих иудеев!

– Привести два оставшихся эпизода? – смиренно, но быстро и услужливо спросил Закхур.

– Отстань ты со своими эпизодами! – свирепо воскликнул Руввим и даже рукой взмахнул, как муху отгоняя. – Смотрите: он изгоняет беса из Фаддея, сильного беса, которого никто не мог изгнать и который долгие годы терзал сына нашего хоразинского товарища. Благое дело делает? Вне всякого сомнения. Действительно, только словом изгоняет. Но зачем он это делает в субботу? Он что, никак не мог этого сделать днем раньше или днем позже?! Далее, – возбужденно продолжал Руввим, словно специально потупив взгляд, чтобы никого не царапать колючими глазами, – он исцеляет паралитика в Вифезде, человека, который тридцать восемь лет – я специально узнал и проверил, – тридцать восемь лет, говорю я вам, страдал и находился в болезни! Чудесный поступок! И Богу надо молиться за такого врача и целителя. Но опять-таки спрошу я вас: зачем исцелять его именно в субботу, смущая народ и искушая верующих людей?! И если так уж приспичило тебе исцелить его именно в субботу, зачем ты велишь несчастному таскаться по всему городу, нося за собою постель и тем самым совершая отвратительную и вопиющую для субботы работу, за которую в древности побивали камнями?! Зачем в субботу шляться по полям с голодными своими оборванцами, которых, к слову сказать, он обильно и сытно кормит, а тут, словно нарочно, лишил завтрака, чтобы они с голодухи принялись рвать колосья?! И далее… В Иерусалиме, на празднике Кущей, в последнем эпизоде, который не успел нам доложить Закхур, смотрите, что делает стервец! Я сам был свидетелем. Он исцеляет слепого от рождения. Снова в субботу. Теперь за ним уже идут толпы людей, которых он совратил своим презрением к священной субботе. И вот они бродят за ним, как дикие ослы, потому что у правоверного иудея весь скот в святую субботу стоит и покоится. А он, увидев слепца – я уверен, что он его специально присмотрел накануне, потому что слепец всегда стоит на одном и том же месте! – увидев слепца, Назарей воздевает руки, нагло объявляет, что, дескать, он послан самим Богом, что он – «свет миру», понимаете?! И не словом теперь воздействует, не простым возложением рук… Он плюет на песок, несколько раз плюет, и долго растирает, делая кашицу. И этой кашицей начинает мазать глаза слепому. Один раз мажет, другой, третий… И эдак долго и старательно работает! В субботу! А люди смотрят на него в восхищении! Плевать им на Закон, когда этот «свет миру» плюет и работает! Они уже давно измазаны грязью осквернения и мерзостью греха, как измазано слюной и песком лицо слепого!

Руввим замолчал. И все некоторое время молчали, словно передыхая после ревностного напора своего соратника и товарища. Затем согласитель Матфания спросил:

– Так, стало быть, тенденциозно нарушает субботу, чтобы оскорбить чувства верующих?

Руввим в ответ не то кивнул, не то дернул головой.

– А как ты считаешь, товарищ Ариэль? – спросил Матфания.

– Я считаю, что если председатель контрольной комиссии захочет обнаружить тенденцию, то он ее непременно обнаружит в чем угодно, и даже там, где ее нет, – ответил усталый фарисей-аристократ.

Матфания с испугом посмотрел на Руввима. Но тот вдруг расслабился, склонил голову к плечу и, ласково глядя на Ариэля, кротко велел Закхуру:

– А ты, друг, прочти товарищу Ариэлю те конструктивные замечания, которые «хлеб жизни», «свет миру», «пастырь добрый» и «сын божий» высказывает в адрес фарисейской партии.

– Какие замечания? – растерялся Закхур и на короткое мгновение утратил свое годами вырабатываемое смирение. – Ты хочешь сказать: злобные нападки и клеветнические измышления?!

– Я всегда говорю то, что хочу сказать. И если у тебя есть уши, ты должен был расслышать, как я только что сказал: «конструктивные замечания»… Я видел, ты их недавно систематизировал и нумеровал. Их и зачитай товарищу Ариэлю… Только читай без всяких уклончивых словечек, типа «якобы», «дескать». Как Назарей говорил, так и читай.

Закхур сразу вернул себе смирение и стал зачитывать:

– Девять обвинений… прости, замечаний. На празднике Пурим он заявил, что фарисеи не знают Бога и не имеют Его в своем сердце. В Галилее на обеде у товарища Хурима, который пригласил его, он утверждал, что фарисеи и книжники не радят о любви Божией. На празднике Кущей он изрек, что мы не можем знать Бога, потому что мы его, Назарея, не знаем. Таково первое обвинение.

– Не знаешь ты Бога, Ариэль. И не носишь Его в сердце твоем, – сказал Руввим, ласково глядя на гиллельянца.

– Второе обвинение и замечание, – продолжал Закхур. – В Галилее он неоднократно обвинял нас в том, что мы якобы… прости, что мы нарушаем великие заповеди Моисея ради предания старцев. А в Иерусалиме на Кущах заявил, что никто из нас по Закону не поступает и Закона не чтит.

– «Никто». Ай-ай-ай, – сокрушенно покачал головой Руввим. – Значит, и наш Ариэль – беззаконник?!

– Третье, – продолжал Закхур. – В Вифсаиде, когда товарищ Руввим впервые сделал Назарею замечание относительно омовений и чистоты рук перед едой, он обозвал нас лицемерами. А в Капернауме и потом в Магдале, как следует из донесения товарища Симеона, он обозвал всех фарисеев, независимо от школ их, «родом лукавым и прелюбодейным».

– Оказывается, ты – лицемер и прелюбодей! – удивился Руввим, испуганно глядя на Ариэля. – А я всегда считал, что ты человек искренний и добродетельный.

– На обеде у товарища Хурима Назарей заявил, что внутренность наша, цитирую, «исполнена хищений и лукавства», – прочел Закхур. А Руввим воскликнул:

– Ты ведь тоже там был, Ариэль, на этом обеде! С мерзкой своей внутренностью!

– На том же обеде, – продолжал Закхур, – он сравнил нас со скрытыми гробами, над которыми люди ходят и не знают того.

– Какая гадость! – воскликнул Руввим и сделал брезгливое лицо. – Стоит только человеку дотронуться до тебя, как он тут же оскверняется, потому что внутри тебя – гниль и тлен и мертвые кости!

– В Вифсаиде он сказал своим ученикам, и громко сказал, чтобы народ слышал, и пальцем указал на товарищей Руввима, Ариэля, Фамаха и на меня, смиренного и грешного, – он сказал про нас: «Оставьте их, они – слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

– Все упадем. Обязательно, раз мы слепые. И школа Гиллеля с нами тоже провалится, – тяжко вздохнул Руввим.

– Я привел вам подряд четвертое, пятое и шестое обвинения, – уточнил Закхур. – А седьмое обвинение я еще не успел обработать и систематизировать, потому что тут много деталей и в разное время оно утверждалось… Но я кратко доложу вам по памяти. За наши прегрешения перед Богом и Законом Назарей неоднократно обещал нам суд. И нашими судьями, по его словам, будут Моисей и царица южная. Судить нас будут за ту кровь, которую мы якобы пролили от Авеля до Захарии. А также за то, что мы, дескать, возводим хулу на Святого Духа. Хула эта нам особенно не простится, и мы умрем во грехах.

Руввим уже ничего не говорил, сокрушенно качал головой и даже на словечки «якобы» и «дескать» внимания не обратил. А Закхур уже подошел к концу доклада и сказал:

– Он нас несколько раз назвал порождениями ехидны. Это восьмое оскорбление. А девятое… Вы все слышали, как на празднике Кущей он при стечении народа объявил: «Вы не дети Бога, отец ваш – дьявол!»

Смиренный и от смирения своего словно сгорбленный, Закхур теперь еще сильнее согнулся над столом и над пергаментом и со страхом посмотрел на своего начальника – председателя контрольной комиссии товарища Руввима.

А тот вдруг принялся гладить «горбатого» фарисея и громко шептать ему на ухо:

– Я что-то не так доложил? – почти шепотом спросил Закхур.

– Молодец, мой мальчик! Доложил прекрасно. А теперь молчи, молчи. Давай послушаем, что теперь возразит нам товарищ Ариэль, который, как мы только что выяснили, тоже сын дьявола и ехидны.

Все время, пока Закхур докладывал, а Руввим комментировал и ерничал, Ариэль сохранял молчание, задумчиво смотрел то на Закхура, то на Руввима, но так, словно не видел их.

– Ты первым начал, – глухо произнес Ариэль, еще не вернувшись из той дали, в которую так грустно уставился. – Ты при народе обвинил Иисуса в том, что он лечит и спасает людей силой бесовской. И будь я на его месте и кто-нибудь осмелился бы обвинить меня…

– Погоди, погоди, – прервал его Руввим и быстро спросил Закхура: – Я первым начал?

– Нет, – тотчас же бодро откликнулся смиренный фарисей. – Сначала на Пуриме он обвинил нас в безбожии. Затем в Вифсаиде он обвинил нас в нарушении заповедей в угоду Преданию. И лишь через несколько дней после этого ты наконец обличил его и объяснил людям, что Назарей действует силой бесовской. При этом ты не оскорблял его, называя сыном дьявола.

– Я помню, он тогда пытался объяснить вам, что вы не его обижаете и оскорбляете, – задумчиво продолжал Ариэль. – Вы в слепоте своей, в испуганном лицемерии с самим собой, в прелюбодеянии, если угодно, мыслей своих, которые, как глаза твои, Руввим, цепляются за мелочные правила и предписания и вожделенно не могут от них оторваться, – вы хищно и лукаво поносите ту великую силу, которую дал ему Господь, вы на нее клевещете, ее оскверняете, и за это вас, разумеется, ждет суд Моисея, о котором вы забыли, а царица Савская, язычница, помнит и потому явится на суд, чтобы судить забывчивых отступников…

– Ничего себе заявленьице! – искренне удивился Руввим, а на лице его появилась радостная улыбка.

– Вы следили за ним с того самого момента, когда он впервые пришел в Иерусалим. Вы отправили за ним соглядатаев. Ваши подручные на местах – в Назарете, Капернауме, Магдале, Хоразине – строчили еженедельные доносы. Затем вы явились в Галилею и стали искушать его мелочными вопросами, обвинили в бесовщине, стали требовать от него каких-то особых, небесных, знамений, науськивали на него народ, отвращали учеников его, запугивали его почитателей, как напугали Зеведея, как застращали и вынудили отречься от Иисуса Иаира, которому он дочь воскресил!.. Вы уже в Капернауме заставили Иаира произнести над ним незифаг – первую степень отлучения. Вы велели Симону не пускать его в Магдалу, словно он прокаженный. На Кущах вы договорились с храмовыми стражниками, чтобы они арестовали его и привели в синедрион. Вы схватили камни и хотели побить его. И вот тогда, потеряв терпение и увидев, что никакие разъяснения, никакие ласковые наставления и никакие мудрые проповеди на вас не действуют, он наконец сказал вам то, что он должен был сказать еще два года назад: вы не дети Бога, потому что отец ваш – дьявол. И исчез, словно растворился в воздухе, окутанный великой силой, которую вы хулили и которую дал ему Бог, Пославший его! И тогда вы произнесли над ним ниддуи – вторую степень отлучения. Вы бы и в Храм ему запретили являться, произнеся херем и окончательно исключив из общины, если бы наша школа тому не воспротивилась.

– Товарищи! Товарищи! – испуганно воскликнул Матфания, который уже давно перестал записывать.

– Замечательно! – в восторге произнес Руввим, глядя на Ариэля как на самого близкого и родного ему человека, которого сто лет не видел и вдруг встретил в тенистом саду возле прекрасного источника. – То, что ты сейчас сказал… Эти слова принадлежат фарисею? Мы только что слышали голос преданного слуги партии?

– Товарищи! Товарищи! Я вас умоляю!.. – Матфания всплеснул руками и даже вскочил со стула.

– Нет, милый мой контролер, – Ариэль наконец вернулся из своего далека и в упор посмотрел на Руввима, словно изливая и сбрасывая на него всю свою грусть и усталость, – око за око и зуб за зуб. Ты сам избрал эту манеру общения и вдруг стал обличать меня словами Иисуса. Вот и я, последовав твоему примеру, осмелился в самых общих чертах описать тебе – нет, не свои, конечно, а его, Иисуса, чувства по отношению к нам, правоверным фарисеям и преданным слугам партии!

Гулкое и ледяное молчание воцарилось в горнице.

Тут раздвинулась занавеска, и в горницу вошел слуга. Он подошел к Матфании и тихо сообщил:

– Пришел тот человек, которого ты ждешь.

– А почему он не входит?! – радостно воскликнул испуганный хозяин.

– Он совершает очищение, – сказал слуга.

– Хорошо. Помоги ему. А потом веди сюда. Живее! Живее!

– Слушаюсь, – сказал слуга и вышел из горницы в прихожую, а оттуда – во двор дома.

Небо серело на востоке. Немного оставалось до рассвета.

III. «В ясное утро»

(Книга пророка Амоса 5:8)

Глава 11

Утро в Вифании

Первый час дня

Небо серело на востоке. И по мере того как серость расползалась, вытесняя темноту ночи, в одном месте над Иудейскими горами, над той самой горой, которая была похожа на спящего осла, темнота эта сгущалась, словно ее туда сгоняли. Сперва она была фиолетовой, затем края ее стали синеть. Синь эта, постепенно голубея, растекалась по небу, изгоняя серость. А фиолетовый центр сначала стал желтым, затем – оранжевым, а потом – красным. Оттого что на востоке из-за гор высунулась багряная кайма, на севере небо пожелтело, на юге позеленело, а на западе стало прозрачным и синим, словно в нем отразилось далекое море. Но все это разноцветье вдруг сразу превратилось в голубизну, когда из-за восточных гор поползло вверх маленькое и пронзительно-красное солнце.

Оно едва успело отделиться от горного хребта, как его перечеркнуло длинное и тонкое черное облако.

У одного из деревенских домов, на улице, перед входом, стоял и смотрел на восход солнца уродливый человек с большой головой, у которой не было шеи. По лицу человека видно было, что всю ночь он не смыкал глаз, и от этого они еще больше таращились и выкатывались из глазниц.

– Зачем облако? – громко и раздраженно спросил Филипп, обращаясь не то к небу, не то к самому себе, так как, кроме него, на улице не было ни души.

Некоторое время постояв в нерешительности, Филипп отправился в сторону Виффагии. Но, миновав несколько деревенских жилищ, возле следующего дома остановился.

От своих соседей дом этот особенно отличался стеной. Она была длинной, что свидетельствовало о вместительности скрывавшегося за ней жилища, ровной и наново побеленной, что намекало на рачительность и аккуратность хозяев. В стене были широкие и массивные ворота и чуть в стороне от них – глухая калитка с металлическим кольцом, которым можно было постучать о металлическую пластину, если калитка была закрыта, а человек хотел оповестить хозяев о своем появлении.

Филипп не стал стучать. Он осторожно толкнул калитку, и та открылась до половины, во что-то упершись.

Этим что-то оказался человек, лежавший по другую сторону калитки поперек входа. Он тотчас вскочил на ноги, сначала толкнул калитку на Филиппа и захлопнул ее, а потом резко распахнул на себя и угрожающе выдвинулся в дверном проеме. Но, увидев Филиппа, затряс сонной головой и стал извиняться:

– Прости, прости, брат Филипп. Я тебя не толкнул?

– По-моему, это я тебя, Гилад, толкнул, – виновато ответил Филипп. – Я должен просить у тебя прощения.

– Прости, брат, – бормотал Гилад. – Симон велел сторожить у входа. Но после полуночи никто не входил и не выходил. А мне очень спать хотелось. И я решил так улечься, чтобы никто не мог пройти мимо меня… Не говори Симону. Будет недоволен. Мне попадет…

Человек нагнулся и подобрал с земли свою верхнюю одежду, которую использовал в качестве подстилки.

Филипп вошел внутрь.

Во дворе никого не было. Если не считать мужской фигуры, которая помещалась на каменной ступеньке перед входом в гостевую горницу и, прислонившись спиной к притолоке, тоже, по-видимому, наблюдала сладкий сон.

И еще одна фигура, женская, виднелась слева от входа под широким деревянным навесом.

Не выходя на середину двора, а двигаясь вдоль стены, Филипп пошел к навесу, увитому диким виноградом.

Женщина его не заметила. Она была поглощена работой: обмакивала губку в миску с водой и терла длинный дощатый стол, потом снова медленно обмакивала губку, осторожно отжимала ее и снова тщательно протирала столешницу, особенно старательно торцевую часть стола, возле которой одиноко стоял деревянный стул с высокой спинкой.

Женщина выглядела так: волосы у нее были черные и блестящие, а кожа на лице – светлая и матовая. Рот был большим и чувственным, глаза – темными и круглыми, как фонари. Но эти глаза, когда женщина поднимала взгляд, не сверкали и не светились, а словно обливали смотрящего в них человека своей чернотой, окутывали, обволакивали и увлекали в темную и бездонную глубину.

Красивой была женщина, протиравшая стол. Но красота ее была какой-то томительной и душной, одновременно отпугивала и привлекала. И это чувствовалось с первого взгляда на нее.

Филипп подошел к навесу и сел на одну из длинных скамей, которые обычно с двух сторон приставляли к столу, а сейчас стояли по другую сторону зеленой виноградной стены. Под тяжким филипповым телом скамья скрипнула и хрустнула ножкой о землю. Но женщина так была увлечена работой, что не заметила ни скрипа, ни хруста. Она протирала стол. А Филипп следил за ней сквозь виноградные листья.

Из дома вышла и направилась к столу под навесом другая женщина. Она несла в руках две плетеные корзины. Женщина с корзинами в руках выглядела так: волосы у нее были рыжие, а кожа на лице – словно светящийся перламутр; на щеках – шаловливые ямочки и множество прелестных веснушек на лице, на руках и на той части груди, которая была видна из-под платья; ротик – пухлый и аккуратный; глаза – пронзительно зеленые и насмешливые. Казалось, от этой женщины должно пахнуть, как от булочки с изюмом.

Еще не дойдя до стола, а лишь приближаясь к нему, вторая женщина воскликнула:

– Хватит тереть, Магдалина. Тем более одно и то же место… В других местах протри быстренько. И помоги мне носить из дома. Вот-вот проснутся, и надо будет прислуживать при омовении. А мы с тобой еще не одеты как следует. И стол еще не накрыт.

Черноволосая Магдалина подняла задумчивый взгляд на рыжеволосую женщину и, ничего не ответив, переместилась с губкой и миской на другой конец стола. А пришедшая из дома поставила на торец корзины и стала выгружать из них широкие и пухлые хлебы, раскладывая их на равном расстоянии друг от друга.

Магдалина сперва неприязненно посмотрела на корзины, поставленные на то место, которое она так заботливо протирала, затем покосилась на хлебные буханки и строго сказала:

– Он не любит пшеничный хлеб. Он любит тонкие ячменные лепешки.

Рыжеволосая хозяйка улыбнулась, отчего веснушки запрыгали у нее возле рта.

– Мы не держим в доме дешевого хлеба. Тем более не подаем дорогим гостям.

– Я не говорю о том, что дешево и дорого. Я говорю, что Он любит пресный ячменный хлеб, а сдобный пшеничный – не любит и не ест, – возразила Магдалина.

– Что ж ты мне раньше об этом не сказала? Я бы послала купить, – вроде бы укоризненно заметила рыжеволосая, но улыбалась при этом ласково и насмешливо.

Магдалина не ответила, сосредоточенно протирая губкой оставшуюся часть стола.

– А какой хлеб любит Иуда? – вдруг, словно невзначай, спросила рыжеволосая.

– Не знаю. Спроси у него, – не поднимая головы, ответила черноволосая женщина.

– Ты же всех их кормишь, Магдалина. Давно ходишь и готовишь для них еду. Я думала, ты выучила их вкусы…

Черноволосая перестала протирать стол, бросила губку в миску с водой, подняла голову, тряхнула волосами и сердито сказала:

– Меня зовут Марией. Зачем называешь меня по прозвищу?

– Все так тебя называют, – невинно стрельнула глазами рыжеволосая.

– Повторяю, Марфа, Марией меня зовут. И все меня так называют, пока мы не приходим в Иерусалим. А тут сразу начинают называть Магдалиной. Видимо, чтобы не путать с твоей сестрицей…

Слово «сестрицей» Магдалина произнесла едва ли не с яростью.

Наступило молчание. Потом Марфа сказала:

– Прости меня, Мария. Я не знала…

– Он, между прочим, ни разу не назвал меня Магдалиной, ни здесь, ни где бы то ни было! – с гордостью объявила Мария из Магдалы.

– Прости… Я не знала, что тебе это неприятно, – сказала Марфа.

– Мне все равно, – мрачно усмехнулась черноволосая, снова взялась за губку и вдруг сказала: – Иуда любит медовые лепешки в масле.

– Да что ты говоришь?! – изумленно воскликнула Марфа и тут же достала из корзины две медовые лепешки. – А где обычно сидит Иуда?

– Вечером, когда возлежат, у всех есть свое место. За завтраком – не так строго, и порядок иногда нарушается. Но Иуда всегда старается лечь или сесть на последнее место. С левой стороны. Если это место раньше него не займет Андрей. И тогда Иуда располагается справа.

– Мария, ты положи эти лепешки на то место, которое сейчас протираешь. Но только дождись, чтобы стол высох. А то хлебцы намокнут, – попросила рыжеволосая и, подхватив пустые хлебные корзины, поспешила к дому – вернее, к левому одноэтажному строению, в котором, судя по всему, размещались хозяева и была кухня.

Как только она отошла, Магдалина, обмакнув губку и отжав ее от воды, направилась к тому месту, на котором только что стояли корзины, и несколько раз снова старательно протерла столешницу.

А Марфа, остановившись на пороге дома и обернувшись, насмешливо посмотрела на нее, покачала головой и скрылась в дверном проеме.

Но в следующее мгновение она вновь появилась во дворе, неся в руках два деревянных блюда: одно – широкое и большое, другое – поменьше. На большом блюде вперемешку лежали сушеные смоквы и финики, на блюде поменьше – баккуроты. Оба блюда Марфа поставила в центр стола и сказала:

– Баккуроты вчера Лазарь нарвал. Вкусные – прелесть!

Магдалина тут же взяла один баккурот в руки, повертела, понюхала, потом аккуратно положила обратно, а блюдо переставила с центра стола на тот торец, возле которого стоял стул с высокой спинкой.

Глаза у Марфы прищурились и заблестели, губы еще больше припухли.

– А как тебе Иуда? Давно хотела тебя спросить, – вдруг сказала Марфа.

– Что значит «как мне Иуда»? – спросила Магдалина, оглаживая спинку единственного стула.

– Ну, как ты к нему относишься? – уточнила Марфа.

– А как я должна к нему относиться? – спросила Магдалина, медленно поднимая на Марфу черный, глубокий и тяжелый теперь взгляд. Обычного человек такой взгляд наверняка бы смутил и заставил потупиться. Но Марфа обычной женщиной не была.

– Иуда красив, – не без вызова объявила Марфа.

– Ну и что из этого? – спросила Магдалина.

– Он красивее всех других первых учеников. Мне кажется, он даже красивее Иисуса.

На короткое время между двумя парами женских глаз возник как бы поединок: зеленые глаза угрожающе сверкали и напористо светились, а черный взгляд сначала словно отступил и поддался, а потом окружил взгляд зеленый, стал отбирать у него лучики и гасить блестки, опустошая его и точно засасывая. И когда ничего уже от вызова и насмешки в глазах Марфы не осталось, Магдалина ответила уверенно и грустно:

– Красивее Него никого нет, не было и быть не может! Смазливее – пожалуй.

Опустошенный свой взгляд Марфа отвела в сторону и обиженно заявила:

– Иуда к тебе неравнодушен. Мне кажется, он тебя любит.

– Иуда не может меня любить, – печально усмехнулась Магдалина.

– Это почему же? – оживилась Марфа, и тотчас на щеках ее запрыгали розоватые веснушки.

– Хотя бы потому, что ему нравится твоя сестрица, Мария.

– Кроме тебя, Мария всем нравится.

Марфа замолчала, словно выжидая, пока Магдалина ответит на это как бы случайно выскочившее «кроме тебя».

Но Магдалина молчала. И потому Марфа добавила:

– На тебя Иуда смотрит совсем по-другому.

– Да, по-другому, – кивнула Магдалина. – Потому что он меня боится.

– Боится?! – искренне удивилась Марфа. – С какой стати?

– Потому что я вижу его насквозь, – сказала Магдалина.

В глазах Марфы удивление быстро сменилось любопытством, и это любопытство так ярко и жарко загорелось, что белые перламутровые щечки порозовели.

– Что? Что?! Что?!! – воскликнула рыжеволосая женщина. – Что ты там видишь в Иуде, когда видишь его насквозь?!

Магдалина глянула на нее исподлобья, словно прикидывая, сказать правду или уйти от ответа. И решила сказать правду:

– Я вижу, что больше всего на свете он любит самого себя.

Марфа прищурилась и возразила:

– А ты видела мужчин, которые бы себя не любили?

– Видела, – тревожно улыбнулась ей Магдалина.

Марфа пожала плечами, отошла от стола и направилась к дому. Но с полдороги вернулась обратно и объявила, уперев руки в боки, смеясь глазами, а пухлыми губками дуясь и сердясь:

– Ничего ты не видишь в Иуде! Не видишь, что он образованный человек, с которым очень интересно бывает разговаривать. Но это не главное. Главное, знаешь, что?

– Не знаю, – задумчиво ответила Мария, пристально глядя на подругу.

– Главное – он удивительно нежен. Он нежен и ласков с женщинами. В мужчине это редко встретишь… Тебе, что ли, мне объяснять?

Никаких особых изменений не произошло в Магдалине. Разве слегка дернулся левый глаз и обычно прямая спина чуточку сгорбилась. Но Марфа не обратила внимания и продолжала:

– Когда Симон меня иногда обнимает… А мы с ним уважаем это дело… Так вот, иногда, вроде бы в самый неподходящий момент, я вдруг представляю себе, как бы меня ласкал и радовал Иуда… Он наверняка не такой умелец и мастер, как Симон. Они, люди ученые, говорят, слишком умны для постели, вся сила у них в разговоры уходит… Понимаешь, Мария, иногда очень ласки и нежности хочется! Пусть не силен, пусть неловок. Я опытная женщина, быстро его научу и силу в нем разбужу. Но ласка – от Бога, и если ее нет в мужчине…

– Грех это, Марфа, – задумчиво прервала подругу Магдалина.

– Так ведь я мысленно! – с радостным бесстыдством воскликнула рыжеволосая хозяйка. – Мужу своему я ни с кем не изменяла! Даже когда он болел и не жил с нами!

– Это еще больший грех, когда мысленно, – твердо объявила Мария. – И Он однажды сказал нам, что когда прелюбодействуешь в душе…

– Грех! Грех! Знаю! Знаю! Господи, прости и помилуй! Помилуй чертову бабу и глупую грешницу! – затараторила и засмеялась Марфа и побежала на кухню.

И тут же вернулась обратно с блюдом, на котором лежали тмин, укроп, мята травинка к травинке.

– А травы зачем? – спросила Магдалина. – Он утром не употребляет. И другие ученики не берут их за завтраком.

– А Иуда – любит, – сказала Марфа. – И кто-то еще из апостолов. Не вспомню, кто.

– Нафанаил, – подсказала Магдалина. – Но он редко приходит на завтрак.

– Сейчас масло принесу. Иуда любит много оливкового масла, – сказала Марфа и никуда не ушла, осталась стоять, с любопытством разглядывая Магдалину.

– А Симон где, муж твой? – настороженно спросила Магдалина.

– Нет его, – машинально ответила Марфа, не сводя с Магдалины любопытствующего взгляда. – Говорит: неудобно спать дома с женой, когда другие ученики ночуют в шалашах и без женщин… А что ты вдруг про мужа моего спросила?

– Давно не видела, – сказала Магдалина. – С субботы, когда твоя сестрица устроила здесь представление.

– Далась тебе моя сестра! В отличие от нас, она – человек Божий!

Марфа снова ушла. И снова вернулась, на этот раз принеся две глиняные миски с жидким медом.

– Зачем так много ставишь на стол? Завтрак ведь, – сказала Магдалина.

– Теперь только вечером будут есть. Пусть как следует насытятся, – задумчиво ответила Марфа.

– Он любит дикий мед. Куском. А не тот, который ты принесла, – сказала Магдалина.

Вдруг щеки у Марфы вспыхнули, а в глазах запрыгали бурые крапинки.

– Послушай! Ты ведь молодая и здоровая женщина! Ты – страстная, я чувствую это! И мужа у тебя нет… Как ты так можешь?! – воскликнула Марфа.

Мария подняла на нее черный свой взгляд, но не обволокла им, а оттолкнула.

– Перестань, Марфа! – с тоской сказала Магдалина. – То, о чем ты уже давно хочешь спросить меня, об этом даже думать грешно. Думать страшнее, чем спрашивать!

– Боже! Я не хотела! Я и не думала! – испуганно воскликнула Марфа, отнюдь не пугаясь.

– Не ври, Марфа!

– Ты не поняла меня!

– Поняла и отвечу. Потому что ты замучишь меня своими улыбками, взглядами, вздохами! – в отчаянии воскликнула Магдалина. – Пойми ты, с тех пор, как я Его увидела и пошла за Ним, все прежнее мое, все плотское и греховное, словно вынули из меня! Женского ничего не осталось! Он изгнал из меня эту грязь, эту мерзость, очистил не только душу, но и тело освободил. И я перестала мучиться и мучить других. Все, Марфа, кончено! Нет во мне теперь никакой страсти! Ты поняла меня?

– Конечно, поняла, – тут же покорно согласилась Марфа, но ее зеленые глаза так густо покрылись крапинками, что стали почти карими. – Как только посмотришь на тебя, так сразу же видно, что страсти в тебе никакой не осталось, ну ни капельки.

– Не то! Погоди! Не то! – простонала Магдалина. – Ты редко Его видишь. А я с Ним каждый день. Я готовлю Ему еду. Стелю постель. Даю умыться. Стираю одежды. Когда Он устал, развязываю сандалии, массирую ноги и спину…

– Я поняла, поняла, – кивала головой Марфа.

– Ничего ты не поняла! Рядом с Ним не надо ласки, потому что ласка – это Он. И достаточно посмотреть на Него! Даже сзади! Даже издали!.. Ни один самый красивый и самый нежный мужчина в мире никогда не дарил и не может подарить женщине той ласки, которую дарит один Его взгляд!.. О чем ты, Марфа?! Какая страсть?! Рядом с тобой – сама Любовь! И все твои женские желания, все твои детские мечты, все жаркие сны и душные грезы – все это мгновенно исполняется и исчезает, насытившись. Потому что ни в одном из этих снов и грез не было и частицы того счастья, того покоя, той ласки и нежности! И хочется только одного: дышать этим счастьем, этой любовью! Чтобы так было и завтра, и послезавтра. И вечно так было!.. Это невозможно объяснить.

– Ну почему же, – улыбалась Марфа, пристально глядя на Магдалину. – Ты хорошо объяснила. Хочется греться любовью, дышать счастьем…

– Дышать вместе с Ним! – в отчаянии воскликнула Мария. – А когда Его нет, дышать тем воздухом, которым Он только что дышал и которым продолжают дышать те люди, с которыми Он шел рядом, с которыми разговаривал…

– Поняла, поняла…

– Это не страсть, Марфа, – с тоской шептала Магдалина. – Потому что страсть – жаркая и душная. В страсти, когда она тебя охватывает, хочется задержать дыхание…

Тут Марфа так радостно и одобрительно затрясла головой, что Магдалина вздрогнула и – захлебнулась словами.

– Ни слова тебе больше не скажу! – пообещала Магдалина, когда наконец обрела дыхание. – Никогда!

– Я слишком много услышала. Довольно с меня! – ответила Марфа, пронзая Марию зеленым взглядом.

– Будь ты проклята! – сказала Магдалина и вдруг ласково улыбнулась.

– Храни тебя Господь! – сказала Марфа, и лицо ее стало холодным и безразличным.

Из флигеля – не того, в который бегала Марфа, а из другого, гостевого, – во двор вышел длинный, худой и нескладный в движениях человек. Он отдал какое-то распоряжение другому человеку, который недавно еще дремал, прислонившись к притолоке, а теперь вскочил на ноги и деловито кивал головой. Длинный и нескладный направился к воротам, где его ожидал разбуженный Филиппом Гилад, а второй человек пошел в сторону навеса.

Но еще до того, как он приблизился, Марфа сказала Магдалине:

– На всякий случай: слева при входе таз и кувшин. Воду возьмешь из водоноса. Траву вынь, но не затыкай, чтобы не тратить времени. Сама потом заткну.

Магдалина кивнула и пошла к гостевому флигелю. На полдороге с ней встретился охранник, что-то сказал ей и продолжил путь к навесу.

– Проснулись, – сообщил он Марфе.

– Сама вижу, – деловито ответила женщина. – Магдалина уже ушла, так ты помоги мне приставить к столу скамейки.

– Мы с Филиппом поставим, – сказал охранник.

– А где ты видишь Филиппа?

– Да вон, позади тебя стоит.

Марфа испуганно обернулась и увидела, как из-за зеленой стены, кряхтя и виновато вздыхая, вышел Филипп.

– Привет тебе, прекраснейшая из хозяек!

– Здравствуй, брат Филипп… Ты все слышал?

– Клянусь собакой, я тут задремал… – начал было Филипп. Но Марфа уже кричала:

– Ах ты старый негодник! Стоял и подслушивал пустую болтовню двух женщин! Не стыдно тебе?! Где у тебя совесть?! Стыда в тебе нет, грек проклятый!

Филипп засмеялся:

– Ни слова не слышал. Как только узнал, что ты влюблена в красавца Иуду, тотчас заснул от обиды.

– Негодник! Наушник! Сплетник! Язычник! – выкрикивала Марфа и тоже теперь смеялась.

– Радуйся и здравствуй, Узай, – приветствовал охранника Филипп.

– Мир тебе, брат Филипп.

– А что, хозяйку дома уже не надо приветствовать? – строго спросила Марфа.

В мужественном лице Узая ничего не изменилось от этого замечания. Охранник лишь почтительно склонил голову и сказал:

– Мир и тебе, женщина.

Во двор из гостевого флигеля снова вышел долговязый и нескладный человек и направился к столу под навесом.

– Учитель сказал, что не будет завтракать, – объявил он. – И мы не станем. Спасибо, хозяйка.

– Как не будете завтракать?! – изумилась Марфа. – Я стол накрыла… Без завтрака не отпущу! Даже не думайте! Нет, Симон, пойди и скажи Иисусу… – Она не договорила, встретившись с суровым взглядом долговязого апостола.

– Прости, женщина. Я сам слышал, как Учитель сказал Петру, а Петр кивнул мне и велел передать тебе и ученикам… Нет у нас времени. Сейчас же идем в Город.

Симон развернулся и размашисто зашагал в сторону гостевого флигеля.

– А я, пожалуй, отведаю эту сладкую булочку, – сказал Филипп и быстро схватил лепешку, хотя никакого позволения от Марфы не получил, а только взгляд – обиженный и даже сердитый. Истолковав его на свой лад, он предложил: – Хочешь, я помогу тебе убрать со стола. Вечером все съедим, не волнуйся.

– Еще не хватало, чтобы ты помогал мне. Мы с Магдалиной быстро управимся. А потом догоним вас на дороге… Вы медленно ходите. Вы, мужчины, вообще все делаете плохо и медленно.

Глава 12

Смоковница

Второй час дня

Из Вифании в Виффагию и дальше по направлению к Городу шли так.

Впереди, оглядываясь по сторонам, по разным краям дороги шагали Гилад и Узай – ученики-охранники.

Чуть дальше по центру дороги шел колченогий и долговязый апостол, которого в общине прозвали Зилотом, а родители нарекли Симоном. Симон Зилот не крутил головой и не оглядывался, но видел все, что происходило впереди, по бокам и сзади, и видно было, что он все видит и многое слышит. Сразу за ним шел Иисус Христос.

Слева от Иисуса шагал коренастый рыжий человек с огненной бородой, которого иногда называли Иаковом Алфеевым, чаще – Иаковом Малым и еще чаще – просто Малым или Малым. Иаков то и дело взглядывал на Иисуса, словно хотел убедиться, что Христос идет рядом и он, Иаков Малый, от Него не отстал.

Справа от Иисуса шел темно-русый человек с короткой курчавой бородой. Человек этот был среднего роста, чуть повыше Малого, но уже его в плечах. Однако по тому, как он ступал, как твердо ставил ноги, как гордо и уверенно нес голову, как держал руки, сразу же чувствовалось, что он от природы наделен силой и волей, и воля его порывистая, а сила – неожиданная и властная. Отец нарек его Симоном, но его уже давно называли Кифой или Петром, что на арамейском и на греческом языках означало «камень». Такое прозвище дал ему Господь. Симон Петр не взглядывал на Христа, потому что чувствовал всем своим существом, знал и не сомневался, что пребывает в Его присутствии.

Таков был первый ряд идущих по дороге, если не считать Зилота и двух учеников-охранников, которые, собственно, и ряда не составляли. Если не считать двух других охранников-учеников, которые шли на уровне первого ряда, но не по дороге, а по обочине ее, с двух концов.

Во втором ряду шагали трое. Слева шел темноволосый человек лет тридцати с изогнутыми усами, которые смыкались с бородой – волнистой, клинообразной и темной. Видно было, что бороду свою он часто моет, но редко подстригает. Глаза у темноволосого были карими и страдающими, причем, похоже, страдали они постоянно, и таким было их обычное выражение. Звали этого человека Иаков Зеведеев.

Справа от него, точно за спиной у Иисуса, шел младший брат Иакова, Иоанн Зеведеев.

А еще дальше справа шел благообразный, торжественный и какой-то словно закрытый от всех капюшоном брюнет. То есть никакого капюшона на голове у него не было, но он как бы накинул его на себя, чтобы ничего нельзя было прочесть на его лице, кроме торжественности и благонамеренности. Когда человек этот был сборщиком податей, его звали Левием, а теперь звали Матфеем – по второму его имени, а первое имя старались не вспоминать.

В третьем ряду шли двое: Филипп и молодой человек лет двадцати с коротко стриженными рыжеватыми волосами и юношеским пухом на подбородке.

В четвертом ряду – тоже двое: Иуда, сын Симона, и высокий широкоплечий богатырь с длинными светлыми волосами и еще более светлой окладистой бородой, какие редко встретишь среди иудеев, – Андрей, сын Ионы, младший брат Петра.

Далее в процессии был образован небольшой разрыв шагов в пять или в шесть, а после разрыва уже не рядами, а толпой шло человек пятьдесят, которых в общине тоже называли учениками, но не первыми учениками и не апостолами, как звали тех, кто шел в непосредственной близости от Иисуса Христа.

Дальше опять был промежуток. А после промежутка шли женщины, человек десять. Одна из них особо обращала на себя внимание. Шла она чуть впереди, а остальные женщины как бы следовали за ней и сопровождали ее. Фигурой и чертами лица она была очень похожа на Марфу, жену Симона Прокаженного. Однако, если к ней приглядеться, она являла Марфе прямую противоположность. Марфа была рыжеволосой – эта блондинкой и, судя по локонам, которые выбивались у нее из-под накидки, чересчур светлой для палестинской женщины. У Марфы кожа на лице была перламутровая – у этой бледная, прозрачная и немощная. У Марфы рот был пухлым и кокетливым – у этой совершенно невыразительным. У Марфы глаза были зеленые – у этой не то серые, не то синие, миндалевидные и чуть раскосые, как у птицы. У Марфы взгляд был колючим и озорным – у этой мягким и ласковым, как у послушных детей. И вот, при всех этих различиях и при всей несхожести обе женщины выглядели как родные сестры.

Впрочем, сравнить их сейчас более тщательно не представлялось возможным, так как Марфа и Магдалина еще не догнали процессию и не присоединились к остальным женщинам.

Солнце уже поднялось над восточными горами, и в утреннем теплом и ласковом свете над дорогой кружили две розовые птицы: голубь и голубка. Воркуя и изредка соприкасаясь клювами, они увлекали друг друга все выше и выше к небесам. И с той высоты, на которой они делились радостью жизни и объяснялись в любви, им хорошо была видна растянувшаяся по дороге процессия. И дальше вперед и назад они могли увидеть, что на перекрестке Иерихонской и Гефсиманской дорог остановились два человека, которые вроде бы разговаривают друг с другом, а на самом деле внимательно оглядываются по сторонам. И тоже якобы разговаривают, а в действительности изучают окружающую обстановку еще двое мужчин, отставших от процессии на выходе из Виффагии. Но вряд ли эти бдительные и настороженные ученики Иисуса, на которых апостол Симон Зилот возложил обязанности разведчиков, могли интересовать беспечно воркующих голубей.

– Сегодня какой день недели? Второй, не так ли? – спрашивал Филипп у своего соседа по процессии, рыжеватого молодого человека с большим ртом и маленькими, близко посаженными к переносице глазами.

Тот насмешливо смотрел на Филиппа и не отвечал.

– Правильно, второй после субботы. Значит, базарный, – сам себе ответил Филипп.

Юноша снова молча посмотрел на него, и снова насмешливо.

– Стало быть, не только базарный, но и постный, – сказал Филипп.

Юноша поднял руку и почесал нос, вернее, осторожно погладил его. И по одному этому движению было видно, что юноша аккуратен и обстоятелен.

– Может быть, поэтому? – вопросил Филипп.

Юноша в третий раз насмешливо посмотрел на своего спутника и при этом так меланхолично повернул голову, что теперь уже с большой долей уверенности можно было утверждать: нет, он не насмехается над старшим товарищем, а просто у него такое выражение глаз, – глаза у него так устроены, что во взгляде их всегда чудится насмешка. Даже когда он грустит или скорбит, глаза его все равно насмехаются: над другими людьми, над миром и прежде всего над самим собой, – потому что насмешка их сродни сомнению, а сомнение юноши – глубоко и серьезно.

– С какой стати Иисус будет соблюдать фарисейский пост? Он никогда этого не делал. – Голос у юноши неожиданно оказался взрослым и сформировавшимся басом.

– Вот и я себя спрашиваю: если Учитель объявил пост, то с какой стати? Если мы куда-то спешим и у нас нет времени, то возникает вопрос: куда мы спешим? И зачем огорчать Марфу, которая так старательно накрывала нам завтрак? Ты-то как считаешь, Фома?

– Я пока никак не считаю, – ответил Фома.

– Но здесь должно быть какое-то объяснение, должен скрываться какой-то знак, – рассуждал Филипп.

– Не уверен, – сказал Фома.

– Но ведь просто так Учитель никогда ничего не делает! – настаивал Филипп, повернувшись к юноше.

А тот сперва пожал плечами, затем аккуратно почесал нос, а потом ответил своим взрослым низким голосом:

– Я когда не вижу знака, то так и говорю: я никакого знака не вижу.

Тут во главе процессии случилась некоторая неразбериха. Иисус неожиданно сошел с дороги и шагнул в сторону, в проход, который был в колючем кустарнике. Зилот мгновенно почувствовал изменение движения и метнулся к проходу, толкнув Малого, который следом за Иисусом хотел пройти через кустарник. Зилот перед Малым тотчас извинился, но одновременно оттеснил его в сторону, а Петра пропустил вперед, войдя за ним следом, так что Малый вошел в проход только третьим.

Гилад и Узай, ученики-охранники, тоже метнулись к проходу. Но братья Зеведеевы и Матфей предусмотрительно остановились и пропустили их, чтобы не толкаться и не оцарапаться о колючий кустарник. Затем Матфей уступил дорогу Иоанну и Иакову, Филипп прошел раньше Фомы, а Иуда пропустил впереди себя Андрея.

Иисус направился к смоковнице, которая росла в двадцати шагах от дороги над крутым обрывом.

Это была та самая смоковница, под которой часто сидел Нафанаил Варфоломей, которого Филипп называл на греческий манер Толмидом. Толмида под деревом не было, а смоковница его в утреннем освещении была великолепна. Ствол ее был мощным и настолько широким, что его с трудом могли обхватить два человека. В вышину она достигала не менее двенадцати локтей, а ветви ее раскинулись и размахнулись в стороны на добрых пятнадцать локтей, если не более. Вся она была покрыта свежими зелеными листьями, влажно сверкавшими в утреннем солнце, – прекрасное место для уединения, для молитвы и для отдыха в жаркую полуденную пору.

Иисус обогнул смоковницу и, подойдя к обрыву, остановился. Некоторое время Он смотрел в обрыв, а ученики тем временем рассредоточивались по площадке, окружая дерево.

Филипп же направился к обрыву, чтобы посмотреть на то, что разглядывал Иисус.

Но как только Филипп к обрыву подошел, Иисус отошел от него и вернулся к дереву. Филипп же глянул в обрыв и увидел, что на дне его лежит старый мельничный жернов. Лицо Филиппа выразило удивление. Похоже, он ни разу не видел жернова, хотя часто бывал в этом месте.

Некоторое время Филипп таращил на жернов свои глаза. А когда обернулся, то увидел, что Иисус отодвигает руками ветки смоковницы, что-то ищет на дереве, а Ему помогают Петр и Зилот, Иаков и Иоанн, а Малый зовет на помощь Андрея – самого могучего и рослого среди учеников.

Но в следующий момент Иисус вдруг перестал искать на дереве, опустил руки и что-то стал говорить. А что Он говорил, Филипп не слышал, так как ветер относил Его слова в сторону. И потому Филипп отошел от обрыва и поспешил к смоковнице. Но когда он подошел, Иисус уже кончил говорить.

– Что сказал Учитель? – спросил Филипп у Андрея.

– Я не очень расслышал, – отвечал белобрысый великан. – Малый позвал меня. Велел, чтобы я помог Господу искать плоды на дереве. Малый сказал: «Может быть, они выше от земли растут и мы не можем до них дотянуться. А ты – самый длинный из нас». Я на «длинного» не обиделся и стал искать. Но ни одной смоквы не нашел. И в это время Господь сказал что-то короткое. Но я не расслышал, потому что был от Него далеко, по другую сторону дерева. Он что-то о плодах говорил, так мне показалось.

Андрей был разговорчивым человеком и, когда не знал что-то, становился еще более разговорчивым.

Филипп отошел от Андрея и подошел к Матфею, который уже достал из-за пояса восковую дощечку и тонко очиненную палочку.

– Ты слышал, что сказал Учитель? – спросил Филипп.

– Сейчас запишу, чтобы не забыть, – торжественно ответил ему Матфей и принялся покрывать табличку быстрыми знаками.

– У Него такое расстроенное и печальное лицо! Я давно Его таким не видел! – воскликнул Филипп, но тихо, чтобы стоявший поблизости от него Иисус этого восклицания не расслышал.

– Вот, записал, – объявил Матфей. – Учитель сказал: «Да не будет впредь от тебя плода вовек».

– Он дереву это сказал? – удивленно спросил Филипп.

– Он, как я понимаю, проголодался и подошел к дереву, чтобы найти смокву и отведать ее. Но ни одного плода не нашел. Только листья, – объяснил Матфей, любовно глядя на свою табличку.

Сзади к ним подошел рыжеволосый Иаков Алфеев по прозвищу Малый.

– Он проклял смоковницу! Она теперь засохнет! – радостно объявил он.

– Проклял? За что? – недоумевал Филипп. А Малый гневно взглянул на него и сказал:

– Помнишь, у пророка Михея? «Горе мне! Ибо со мною теперь, как по собрании летних плодов, как по уборке винограда, ни одной ягоды для еды, ни спелого плода, которого желает душа моя»!

– Но сейчас не лето. Весна только началась…

– Ты дальше слушай! – сердито перебил его Малый. – В следующем стихе Бог говорит Михею: «Не стало милосердных на земле, нет правдивых между людьми; все строят ковы, чтобы проливать кровь; каждый ставит брату своему сеть»!

– При чем здесь Михей? – совсем уж не понял Филипп.

– Михей не нравится? Можно из Иоиля, – сказал Малый и продолжал, яростно и радостно глядя на Филиппа: – «Ибо пришел на землю мою народ сильный и бесчисленный; зубы у него – зубы львиные, и челюсти у него, как у львицы. Опустошил он виноградную лозу мою, и смоковницу мою обломал, ободрал ее догола и бросил: сделались белыми ветви ее!»

Тут к дереву подошел Фома и принялся сперва ощупывать ствол, а затем разглядывать ветки, класть на ладони листья и словно взвешивать их.

А Малый схватил Филиппа за рукав и воскликнул:

– Все просто, брат! Кончились благодеяния и исцеления. Как истинный и великий пророк, Иисус надел на себя одежды судьи! Он явил нам свою силу! Он показал, что отныне будет беспощадно карать врагов своих!

– На дереве показал? – тихо спросил Филипп.

– Дерево – это символ. Неужели не понял, философ?!

Филипп попытался высвободить свой рукав из цепких пальцев Малого, но безуспешно. И тогда виновато улыбнулся и сказал:

– Я не так хорошо знаю пророков, как ты. Но мне известно, что смоковница – любимое дерево Бога. Во всех частях Писания она – символ плодородия, мира и процветания. Она, если хочешь, символ Царства Божьего на земле.

Тут от дерева вернулся Фома и сказал:

– Я осмотрел дерево. Оно больное – на нем нет осенних кермусов. Стало быть, уже в прошлом году смоковница заболела и не плодоносила. Потому что весенние баккуроты обычно появляются до того, как распускается листва.

– А может быть, осенью с него собрали все кермусы, а ныне сорвали все баккуроты. И разве больное дерево может быть таким зеленым и таким прекрасным? – возразил Филипп.

– Может, – ответил Фома. – Гибель смоковницы часто начинается с того, что она перестает приносить плоды, но при этом весной покрывается листьями. Все плоды с такого дерева трудно собрать: что-то всегда остается… Тут одно из двух: либо смоковница снова одичала, либо заболела и к осени должна засохнуть и погибнуть.

– Она уже засохла! – радостно объявил Малый.

– Нет, я смотрел: она пока еще полна соков, – возразил Фома.

– Она засохла в тот самый момент, когда Великий Пророк проклял ее! – упрямо тряхнул рыжей головой Малый и гневно посмотрел на Фому.

– Мерзость запустения в этом дереве! И мерзость запустения в народе иудейском! Вместо того чтобы приносить добрые плоды веры, падать ниц перед Господом Богом и прославлять Посланника Божьего, они в мерзости и лицемерии своем строят ковы, раскидывают сети, праведной крови жаждут! Прокляты они от земли, как Каин, истребятся из жизни, как каиново племя!

С этими яростными словами Малый покинул Филиппа и Фому и направился к обрыву, над которым снова молча и недвижимо стоял Иисус Христос, а чуть поодаль – Петр и Зилот, Иоанн и Андрей.

Филипп несколько раз растерянно посмотрел на Фому. А потом спросил:

– Тебе не кажется, что в последнее время Малый все больше становится похожим на Фаддея?

Фома молчал, и Филипп добавил, словно к самому себе обращаясь:

– Но Фаддей радостно готовится к битве с сатаной и демонами. А этот, похоже, на людей готов поднять руку…

– Ты заметил, что он уже не в первый раз называет себя братом Иисуса? – в свою очередь спросил Фома и также сам для себя продолжил: – Но какой он Ему брат? Его отец, Алфей, был братом Иосифа. А Иосифа, как мы теперь знаем, нельзя считать отцом Иисуса… Скорее Иаков и Иоанн Зеведеевы могут называть себя братьями Иисуса, потому что их мать, Саломия, двоюродная сестра Марии, матери Иисуса… Но они никогда себя так не называют…

Оба помолчали.

Потом Фома сказал:

– Но в одном он прав: все на свете должно приносить свой плод. Иисус не раз говорил нам об этом. Доброе приносит добрые плоды, а злое – плоды злые. По плодам мы и узнаем и дерево, и человека. Потому что с терновника никогда не соберешь винограда, а на репейнике не найдешь смоквы. Так что смоковница, на которой нет плодов, в каком-то смысле уже не смоковница, а другое дерево… И дерево ли вообще она, раз плодов не приносит?

Филипп не ответил. И Фома, приняв его молчание за знак согласия, пошел на другую сторону дерева, где рядом с Иаковом и Иудой стоял Матфей, уже спрятавший восковую табличку в складки своего таллифа.

Втянув голову в плечи и прижав к груди подбородок, Филипп окаменело смотрел на смоковницу. Глаза его замерли и не двигались, словно это были не глаза, а стеклянные протезы.

Потом за спиной у Филиппа послышалось дыхание, и чей-то голос тихо произнес:

– Он убил ее.

Филипп развернулся и увидел, что перед ним стоит Толмид, неизвестно откуда появившийся.

– Он убил ее своими словами. Молния убивает медленнее. Я почувствовал.

Филипп не знал, что ответить другу. А Толмид продолжал:

– Кому она мешала? Она росла не на дороге, а здесь, вдалеке от людей. Я давно ее знаю. Она мне так помогала.

И вновь Филипп не нашелся с ответом.

– Ну вот и ты согласен, певец Красоты и Света… – продолжал Толмид. – Как будто дерево не любит свет и не чувствует боль. Да, в отличие от нас, оно не кричит и не плачет… Дерево совершенно беззащитно. Оно беззащитнее букашки, которая может улететь или уползти…

На небе с севера на юг протянулись три тонких перистых облака на равном расстоянии друг от друга и строго параллельные себе. И такие же три облака, перистые и параллельные, медленно наползали на них с запада, со стороны Города.

Глава 13

Партийный завтрак

Третий час дня

Три перистых облака быстро наползали с запада на три таких же параллельных, вытянувшихся с юга на север и замерших над восточными горами. И западные движущиеся облака были подсвечены утренним солнцем и окрашены в ярко-розовый, почти пламенно-алый цвет, а неподвижные облака на востоке были темными, сумрачными, почти черными.

Два человека смотрели на них с земли, с просторного двора богатого дома, расположенного в южной части Верхнего города, неподалеку от того места, где через сто лет будут возведены Сионские ворота.

Один, низкорослый и худой, одет был крайне небрежно: талиф его был в нескольких местах испачкан не то маслом, не то жирной глиной; не было на нем головного убора, а волосы были взлохмачены и словно посыпаны пеплом; растрепана была борода. К тому же на ногах у него не было никакой обуви, и голыми ногами человек этот стоял на каменном полу двора. Лицо его было белым, как у покойника, под глазами – черные круги. И лишь приглядевшись к нему внимательно, можно было установить, что он пребывает в добром здравии, а бледен он оттого, что аккуратно намазал себе лицо белой краской, и вокруг глаз у него – черная тушь. Человека этого звали Руввимом, и был он председателем контрольной комиссии фарисейской партии.

Вторым был Ариэль, уполномоченный представитель школы Гиллеля. Одет он был так же изыскано и дорого, как несколько часов назад, с той только разницей, что с левой руки был снят сандаловый тефиллин с огненным рубином и вместо него пристегнут к запястью молитвенный пенальчик, более скромный и менее бросающийся в глаза.

Глядя на небо, Руввим сказал:

– Смотри, какие странные облака. Похожи на решетку.

– На крест похожи, – ответил ему Ариэль.

– На крест?.. Где ты видишь крест?

– Я целых три креста вижу… А ты не видишь?

– Я вижу тюремную решетку, – сказал Руввим.

Тут стоявшие во дворе перестали разглядывать небо и посмотрели друг на друга. Взгляд у Руввима был пустым, ненасмешливым и неколющим. Ариэль же выглядел еще более усталым, чем прежде, и в глазах у него появилась какая-то удивленная и пронзительная тоска, какая бывает у человека, только что приговоренного к смерти.

Отворилась калитка, и незаметный привратник пропустил во двор третьего человека – нарядного и безликого. Это пришел Матфания, председатель рабочей группы.

Луч света ворвался следом за ним, и в этом луче сверкнул целый рой слепней. Гудя и жужжа, они угрожающе устремились к Руввиму и Ариэлю. Но стоило привратнику затворить калитку, а лучу погаснуть, слепни сразу же куда-то исчезли, звук оборвался, и ни одно насекомое не село на членов рабочей группы.

– Неужели опоздал? – встревожено спросил Матфания.

– Ничуть, – ответил Ариэль.

А Руввим сообщил:

– Товарищ Мегатавел уже находится у товарища Иоиля. Скоро и нас пригласят.

И точно – открылась дверь, ведущая в дом. Во двор вышел раб-сириец и сказал:

– Господин зовет вас. Пожалуйте, гости дорогие.

Первым решительно и твердо вошел Руввим. Вторым – взволнованный Матфания. Третьим – задумчивый Ариэль.

В прихожей сириец и еще один раб – по виду финикиец – омыли вошедшим ноги. Они хотели начать с Руввима, ноги которого были особенно грязны. Но Руввим вперед себя пропустил Матфанию, затем уступил место Ариэлю, и оба они потом стояли и ждали в передней, пока омоют ноги Руввиму. Так и вошли в горницу, как омылись: первым вошел Матфания, за ним – Ариэль и последним – Руввим, испачканный и всклокоченный, но с чистыми, пемзой оттертыми от грязи ногами.

В горнице за столом сидели два человека. Один был большим и грузным, с простецким лицом, с совершенно седой, но густой и лохматой шевелюрой и с такой же густой и взлохмаченной бородой, с широким и кривым ртом, как бы задранным к правому глазу. Этот правый глаз у него был чуть прищурен, а левый – широко открыт. Брови были густыми и совершенно черными. Нос – мясистым и раздвоенным посредине и еще раз раздвоенным по бокам, – эдакая айва вместо носа. И такими же раздвоенными и толстыми были у него мочки ушей. Лет ему было за семьдесят, но выглядел он намного моложе своих лет, полным сил и здоровья.

Рядом с ним за столом помещался длинный и худой человек с пегими, реденькими, зачесанными на лысину волосами, пустыми и бесцветными глазками, тонким и чувственным носом, маленьким, безгубым почти ртом и жиденькой бороденкой, которая, похоже, как выросла у него когда-то в юности, так больше и не росла, а только пожелтела от возраста. Лицо его было покрыто толстым слоем пудры – видимо, сам пудрился, так как пудра лежала комками, подчеркивая морщины и природную серость лица. Он был больше похож на высохшего и сморщившегося юношу, чем на почтенного старика и глубочайшего в Иудее знатока Священного Писания.

Первого звали Иоиль, и он после смерти Гиллеля возглавлял основанную тем школу. Второго звали Левий Мегатавел, и он теперь возглавлял школу Шаммая, который тоже успел умереть.

– Мир вам, добрые люди, – произнес Иоиль еще до того, как вошедшие успели его поприветствовать. И тут же оценил и одобрил одного из вошедших: – Молодец Руввим – постится на неделе. А мы, гиллельянцы, ленимся – соблюдаем только День Очищения.

Сказав это, Иоиль обернулся к соратнику своему, Левию Мегатавелу. Правый его прищуренный глаз при этом как бы шутил и смеялся, а левый, широко открытый, будто извинялся.

Ни малейшего изменения не произошло в лице Левия.

– Впрочем, ленимся мы, для того чтобы сохранить силы и направить их на соблюдение более важных фарисейских правил, – прибавил Иоиль.

– Все правила одинаково важны. Нет более важных или менее важных, – высоким юношеским голосом произнес Левий, сохраняя при этом окаменелость лица и пустоту взгляда.

– Точно и справедливо замечено, – готовно поддержал его Иоиль и тут же ласково улыбнулся и добавил: – Но немощь человеческая, увы, дает о себе знать.

Вошедшим было предложено сесть напротив старцев и учителей.

На столе стоял кувшин с водой и пять чаш вокруг кувшина. Два блюда были установлены справа и слева от кувшина. На одном лежали сушеные финики, на другом – белые баккуроты-скороспелки.

Иоиль зачерпнул из блюда несколько фиников и разом отправил в широкий свой рот. И не успев прожевать их, сказал:

– Товарищу Левию и Руввиму нельзя. А ты, Матфания, и ты, Ариэль, угощайтесь с Божьей помощью. Особенно баккуроты рекомендую. Очень сладкие.

И тот, и другой поблагодарили гостеприимного хозяина, но к плодам на столе никто не притронулся.

Матфания извлек из-за пояса дорогой пергамент, заботливо перевязанный шелковой лентой, положил его справа от себя, а на левую сторону стал выкладывать восковые таблички, формируя их в аккуратную стопочку, которую после каждой извлеченной таблички старательно поправлял.

– Давай, Матфания. Не томи душу. Докладывай, – поторопил его Иоиль, пережевывая финики.

– Сегодня ночью по вашему указанию, достопочтенные руководители и главные учителя, было проведено заседание рабочей группы. На ней присутствовали: в качестве председателя ваш покорный слуга, от школы великого Шаммая товарищи Руввим и Закхур, от школы великого Гиллеля… – стал докладывать Матфания, но Иоиль ласково перебил его:

– Знаем, знаем. Сами, чай, создавали… К делу переходи, к делу.

– Слушаюсь. К делу перехожу, – сказал Матфания и принялся развязывать ленту на пергаменте. – В ходе заседания были последовательно и тщательно рассмотрены и изучены действия и поступки Назарея… прошу прощения, Иисуса из Назарета, эпизод за эпизодом, и по каждому из эпизодов были высказаны различные суждения…

– Это тоже не надо, – как бы между прочим и очень приветливо остановил его Иоиль. – Результаты давай. То есть какие были высказаны мнения, какие приведены аргументы и главное – на чем согласились. И коротко, очень коротко.

– Коротко. На чем согласились, – повторил Матфания и развернул перед собой пергамент, покрытый старательно выписанными, почти каллиграфическими письменами. – Можно, учитель, я буду называть его Назареем? Для краткости…

– Для краткости можно, – разрешил Иоиль.

– Спасибо… Оценивая действия Назарея касательно так называемых исцелений людей, товарищ Руввим охарактеризовал его как фокусника и шарлатана, а товарищ Ариэль, со своей стороны, назвал его выдающимся врачом и целителем.

– Позвольте мне уточнить, – смиренным голосом и с потупленным взором произнес Руввим. – Я, в частности, имел в виду…

Он не договорил, так как Левий Мегатавел вдруг слегка повернул голову и не то чтобы посмотрел на Руввима – нет, скорее, направил в его сторону глаза. И в этих, прежде потухших глазах вдруг что-то возникло и зажглось.

– Если потребуется, тебя спросят. Сейчас слушаем Матфанию, – прозвучал над столом треснутый юношеский дискант.

– Прошу прощения, – быстро сказал Руввим и несколько раз кивнул головой.

– С одной стороны, шарлатан, а с другой – великий целитель, – с интересом повторил Иоиль. – Ну, и на чем вы договорились?

– Было записано так: Назарей действительно лечит людей и, вероятно, воскрешает мертвых, но от этих исцелений люди не становятся счастливее и здоровее, так как не укрепляются в правильной вере, а некоторые из них, напротив, отдаляются от Закона.

– Вероятно, воскрешает мертвых? – переспросил Иоиль. – А слово «вероятно» откуда взялось?

– Товарищ Руввим настоял и убедил группу, сославшись на два случая, в которых могла иметь место летаргия, – доложил Матфания.

Иоиль сперва задумчиво покачал головой, затем взял из блюда и отправил в рот два беленьких баккурота, а потом сказал:

– «Шарлатана» вы правильно выкинули. В том, что касается лечений, Иисус так же похож на шарлатана, как я – на римлянина… И слово «вероятно» перед словом «воскрешает» я тоже предлагаю убрать. Лазаря он воскресил, когда покойник натурально уже провонял… Подлинное было воскрешение. И товарищ Левий тогда справедливо обратился в синедрион, чтобы, так сказать, юридически рассмотреть этот случай и задать Назарею парочку вопросов.

Иоиль участливо посмотрел на своего соратника и соседа, но тот хранил неподвижность и молчание.

– Хорошо. Пойдем дальше, – улыбнулся и велел Иоиль.

– Товарищ Руввим, – продолжал докладывать Матфания, – обратил внимание на то, что исцелениями Назарей пытается привлечь на свою сторону влиятельных людей среди иудеев, иродиан и римлян и тем самым настроить их против партии и правоверных иудеев, защитников Закона. Товарищ Ариэль, вернее, его младший соратник, товарищ Фамах…

– И кого это он привлек на свою сторону? – перебил Иоиль.

Матфания заглянул в пергамент, но не нашел в нем ответа и взял одну из восковых дощечек.

– Назывались следующие имена: царедворец Ирода Антипы Хуза, римский сотник Корнилий, настоятель капернаумской синагоги Иаир, а также…

– Нет, нет, – снова перебил его Иоиль. – Это пустое. К тому же дело давнее. И если были какие-то попытки с его стороны, то партия их давно уже пресекла. С тетрархом мы переговорили, и он отстранил Хузу от должности главного царедворца. Иаир одумался, признал свои ошибки и перестал поддерживать Иисуса. Сотник Корнилий – ну, это вообще смешно: брать в расчет какого-то сотника… Ты согласен со мной, Левий? – предупредительно обратился Иоиль к главному шаммаисту.

В пустых и белесых глазах опять что-то ожило и зажглось, и голос проскрипел:

– Ханну он совершенно не интересует. Антипа его остерегается и хочет задержать. Мы внушили тетрарху, что Назарей может быть воскресшим Крестителем… Пилату о нем известно?

– Не думаю, – покачал головой Иоиль.

– Ну и хватит об этом, – сказал Левий Мегатавел.

– Обвинение в нарушении Закона, – объявил Матфания, переходя к следующему пункту. – Товарищ Руввим обвинил Назарея в многократных покушениях на Закон, и особенно – в злонамеренных и тенденциозных нарушениях святой субботы. Товарищ Ариэль возразил, что эти нарушения либо вовсе нельзя считать нарушениями, либо Назарей приводит довольно убедительные аргументы.

– Аргументы в пользу чего? – быстро спросил Иоиль.

– Виноват. У меня тут не конкретизировано, – ответил Матфания.

– А какова согласительная формулировка? – спросил Иоиль.

– По этому вопросу стороны не достигли согласия.

– А почему не согласились? – спросил Иоиль и впервые сурово посмотрел на Ариэля, словно именно он был виноват в отсутствии согласия.

– Потому что Закон не сводится к соблюдению субботы, – устало и безразлично начал отвечать Ариэль. – И некоторые правила из Закона Иисус не нарушает, а исполняет, иногда даже более ревностно, чем члены фарисейской партии. Напомню, что два года назад он, например, изгнал из Храма торговцев, чем заслужил одобрение учителя Левия Мегатавела…

Ариэль покосился на главного шаммаиста, но тот сохранял молчание и окаменелость лица. Тогда Ариэль так же спокойно и безразлично продолжил, словно подчеркивая свое безразличие:

– С точки зрения нашей школы, школы Гиллеля, лечение в субботу нужно рассматривать скорее как проявление особого Божьего милосердия, чем как отступление от четвертой заповеди Моисея…

Ариэль покосился на Матфанию, тот сначала посмотрел в пергамент, потом достал одну из табличек, а затем спросил:

– Можно товарищ Руввим ответит? Ведь это его формулировка.

Левий чуть заметно кивнул. И тогда Руввим скорбно и почтительно произнес:

– Известно, что Назарей может лечить одним прикосновением и даже словом. Он так и лечит обычно. Но в субботу – по крайней мере, в последнее время – он специально и, я считаю, провокационно совершает работу и исцеленных заставляет ее производить. Так, на празднике Пурим он велел паралитику ходить по городу и носить постель. На празднике Кущей он, я полагаю, злонамеренно плюнул на землю, сделал брение и этим брением долго мазал лицо больному, хотя, повторяю, было достаточно одного слова…

– Откуда ты, который в жизни не исцелил ни одного человека, откуда ты знаешь, что было достаточно или недостаточно? – устало, но твердо перебил Руввима Ариэль. – И постель, которую носил с собой паралитик, может статься, была единственным его имуществом… Ее, эту постель, наверняка украли бы, оставь он ее лежать на месте.

Иоиль, главный гиллельянец, сперва внимательно и благосклонно выслушал своевольную реплику своего младшего товарища и лишь затем сердито посмотрел на него и укоризненно сказал:

– Не надо никаких дискуссий, – прервал его Иоиль.

Он посмотрел на Левия, будто извиняясь перед ним или ища его одобрения. А тот повернулся к Матфании и заговорил скрипуче и нудно, но взгляд его, по мере того как он говорил, все более и более разгорался где-то там, в своей белесой и мутной глубине.

– «А день седьмой – суббота Господу Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец…» Это – заповедь Моисея, и ее ни под каким предлогом, ни под каким мнением нельзя нарушать. Потому что еще до сотворения человека заповедь эта соблюдалась на небесах самим Богом и святыми ангелами Его. Потому что народ израильский единственный из всех народов был избран для соблюдения этой заповеди и этим отличен от нечестивых язычников. Разве неясно высказался пророк Иеремия, который устами Господа глаголет: «Берегите души свои, и не носите нош в день субботний и не вносите их вратами Иерусалимскими, и не выносите нош из домов ваших в день субботний, и никакого дела не делайте». Разве сын Саломифы, дочери Даврия, не был побит насмерть камнями за собирание дров в субботний день? Когда Антиох Епифан послал против нас отряды, мы молча гибли, не шевеля ни руками, ни ногами, потому что была суббота, а сражаться в субботу, оказывать сопротивление – немыслимо для настоящего иудея. Когда Птолемей, сын Лага…

Тут словно кончился завод в Левии, взгляд его потух, а голос на прощание произнес:

– Ибо сказано: «…благословил Господь день субботний и освятил его». И тот, кто нарушает субботу, учит людей грешить. И этот грех ему никогда не простится, потому что он умножает грехи человеческие и губит народ Израиля – единственный избранный Богом народ.

За столом наступило молчание.

Нарушил его Иоиль, который, совсем закрыв правый глаз и еще шире открыв левый, торжественно произнес:

– Замечательно сказал мой брат и товарищ Левий Мегатавел! И мы эти слова глубоко сохраним в сердце! – Иоиль сделал паузу, а потом сказал, уже не торжественно, а просто и как бы виновато: – Я только вот что хочу добавить: немощен человек. Он еще более немощен оттого, что приходится ему жить среди язычников и вероотступников. И эту немощь его мы обязаны понимать и прощать, как нам самим прощает многие грехи наши всемилостивый Господь наш.

Левий повернулся к Иоилю и так сильно поджал губы, что маленький рот его почти вовсе исчез с лица. Но ничего не сказал, а Иоиль нетерпеливо воскликнул, обращаясь к согласителю Матфании:

– Дальше давай, дальше!

– По формулировке товарища Руввима, нарушая Закон и субботу, Назарей стремится усилить разногласия в партии…

– Какие еще разногласия? В партии нет, не было и не может быть никаких разногласий! – свирепо воскликнул Иоиль. – Надо в конце концов выбирать выражения!

– Но я зачитал слова товарища Руввима, – виновато сказал Матфания.

– И в чем ты видишь разногласия? – напустился Иоиль на Руввима, так широко открыв правый глаз, что теперь оба его глаза были одинаково открытыми.

Руввим сперва посмотрел на Левия, а потом ответил:

– Некоторые фарисеи и книжники ушли к Назарею и стали постоянными его учениками. Я насчитал семерых таких перебежчиков. Среди первых учеников Назарея – так они сами себя называют – один происходит из потомственной и уважаемой фарисейской семьи, а другой некоторое время воспитывался и учился на фарисея.

– И кто же такие? – с интересом спросил Иоиль.

– Первого зовут Иуда, но сам он себя теперь называет Фаддеем, отказавшись от собственного имени. Он сын товарища Иакова, нашего уполномоченного по Хоразину.

– Это страшная история! – воскликнул Иоиль и тотчас стал объяснять товарищу Левию: – Сын этого Иакова сначала стал бесноватым, а потом в падучем припадке выбросил из колыбели и умертвил своего собственного сына! Дело разбиралось в провинциальном синедрионе. Несчастный был оправдан, поскольку в момент совершения убийства был совершенно невменяем. Отец на десять лет удалил его из Галилеи куда-то на север или на восток… Оттуда он вернулся еще более бесноватым и сразу же вступил в компанию Иисуса… А второго, второго ученика как, ты говоришь, зовут?

– Второго зовут Иаков. Он сын Зеведея из Капернаума, который торгует соленой рыбой…

– Иаков? Сын Зеведея? – переспросил Иоиль. – А у этого Иакова есть брат?

– Его младшего брата зовут Иоанн, – подсказал Руввим.

– Иоанн! Совершенно верно! Удивительно обаятельный юноша. Я прямо-таки влюбился в него! – радостно воскликнул Иоиль и Левию стал объяснять: – У их отца лучшая в Галилее соленая рыба. Он торгует ею в Иерусалиме. Причем не на рынке, а в городе у него есть постоянные клиенты, как правило богатые и влиятельные люди… Прекрасный засол! Пальчики оближешь!.. Сперва эту рыбу доставлял мне старший его сын. Действительно, его звали Иаков. А потом появился юноша с такой улыбкой и с таким обаянием… Даже если тебе ничего не нужно, клянусь золотом Храма, ты купишь у него все, что он тебе предложит… Ты не знал этого Иоанна? Он никогда не приносил тебе рыбы?

Не оборачиваясь к Иоилю и туманно глядя на сидящего напротив него Руввима, Левий капризно проскрипел:

– Я не ем рыбы. Тем более соленой.

– Ах, ну да, ну да, я забыл, извини, – машинально ответил Иоиль и, еще более оживляясь, поинтересовался у Руввима: – Ну и кто еще из наших переметнулся к Иисусу?

Руввим, подозрительно глядя на Иоиля, спросил:

– А тебе, учитель, разве неизвестно?

Иоиль криво усмехнулся и ласково заметил:

– Ты что, не расслышал вопроса? Или я, глава школы Гиллеля, не могу о чем-то спросить председателя контрольной комиссии?

– Виноват, учитель, – быстро ответил Руввим и продолжил, смиренно потупив взор: – Докладываю: на празднике Кущей, когда в партии возникли дискуссии по поводу Назарея, представитель школы Гиллеля и член синедриона Никодим вместе с некоторыми другими членами партии – немногими, но тоже достаточно влиятельными – открыто приняли сторону Назарея. Несмотря на его клеветнические обвинения в адрес партии. Несмотря на его вопиющие притязания и богохульные заявления о себе самом… Разве эти дискуссии нельзя считать разногласиями? Разве не были они спровоцированы злонамеренными и тенденциозными действиями Назарея?

Последние слова Руввим произнес, вновь подняв глаза и глядя не на Иоиля, а на своего учителя и единомышленника Левия Мегатавела.

А тот вдруг очнулся и изрек:

– Раскол в партию никто посторонний внести не может. Мы сами вносим разброд и шатания.

– Замечательно сказано! – воскликнул Иоиль и радостно заговорил: – Но те, которых ты так мудро назвал посторонними, из кожи вон лезут, чтобы ударить по нам, так сказать, со стороны, попытаться расколоть нас на части и тем самым обессилить. Сотни лет над этим усердно трудились разные греки и не мытьем так катаньем добились того, что многие из иудеев принимают греческие имена, дома себе строят на греческий манер, греческое платье носят, на греческом языке говорят не хуже греков-язычников…

– Никодим, между прочим, – греческое имя. А Ника – языческий демон победы, – заметил Левий.

– Очень верное наблюдение, – поддержал его Иоиль и нетерпеливо продолжил:

– Потом за дело взялись римляне. В цари нам поставили идумея Ирода. И пошли от этого варвара сынки и дочки, разные правители и блудливые жены их, которые лишь по виду иудеи, а по сути своей, в сердце и в душе, такие же римляне и язычники. И во много раз хуже их, потому что глянешь на римлянина – и сразу видно, что волк. А эти рядятся в овечьи одежды, и трудно их от овец отличить.

Левий молча кивнул головой.

– О саддукеях не говорю, – продолжал Иоиль. – Ирод специально привез Ханну из Александрии и сделал первосвященником, чтобы и Храмом отныне управляли отступники и предатели!

Иоиль замолчал, тяжко вздохнул и воскликнул, левым тревожным глазом обводя по очереди всех сидящих за столом:

– Что я вам рассказываю, будто сами не знаете?! Фарисеи теперь – единственный оплот веры! Партия – единственная надежда Израиля! Сегодня, как никогда, нам нужны сплоченность и единство перед лицом внешних врагов – лукавых, сильных и хищных!

– Правильно говоришь, – сказал Левий Мегатавел и впервые посмотрел на Иоиля так, как смотрят нормальные люди: видя, узнавая и оценивая.

Иоиль же вдруг выхватил из блюда беленький баккурот, поднес его сперва к одному, потом к другому глазу и горестно воскликнул:

– Ну и каков плод?!

Все посмотрели сначала на баккурот, потом на Иоиля.

– Не понял, – сказал Левий Мегатавел.

– Цель наметили. Группу создали. Лучшие силы привлекли! – тряс баккуротом разгневанный Иоиль. – И что мы имеем в итоге? Где обвинения, которые мы могли бы выдвинуть против Иисуса? По первому обвинению выходит, что он великий целитель. По второму – что он нарушает священную субботу, но так ее нарушает, что бесноватые перестают бесноваться, сухорукие исцеляются, паралитики встают и ходят, а врожденные слепцы прозревают. И люди не возмущаются, не хватаются за камни, чтобы побить нечестивца, а следуют за ним, как овцы за опытным пастухом…

– Опять не понял тебя, – сказал Левий, и взгляд его стал гаснуть и настораживаться.

– Я доложил, а вы выслушали только часть формулировок, – испуганно произнес Матфания.

– Читай другие, – велел Иоиль и бросил баккурот обратно на блюдо.

– Согласились на том, что некоторые из высказываний Назарея порочат партию и клевещут на нее.

– Ну и кому это интересно?! – воскликнул Иоиль. – Нас разве любят в синедрионе? Нас что, хвалят римляне? Нас каждая вшивая собака ненавидит и скалит на нас зубы!

Заявив это, Иоиль обернулся к Левию, а тот хотя уже выключился и не желал реагировать, но на «собаку», похоже, счел нужным кивнуть.

– Дальше читай, – велел Иоиль.

– Товарищ Руввим обвинил Назарея в том, что он действует силой бесовской. А товарищ Ариэль… – Матфания замолчал и испуганно покосился на Левия Мегатавела.

– Что Ариэль?! – властно спросил Иоиль.

– Товарищ Ариэль… утверждал, что Назарей действует божественной силой, и, может быть, даже Духом Святым, потому что сила его поразительна.

– Ну вот! Я же говорил! – вскричал Иоиль, и от волнения оба глаза его раскрылись, а длинный и кривой рот словно выпрямился и встал на место. – Оказывается, наш противник действует против нас одновременно силой сатанинской и Духом Святым!.. Ну вы даете, работнички!

Матфания и Руввим стыдливо потупили глаза. И лишь Ариэль тоскливо и скорбно посмотрел прямо в глаза Иоилю, своему учителю.

– Ты что-то хочешь сказать, Ариэль? – быстро спросил его Иоиль.

– Нет, пока ничего не хочу, – глухо ответил тот.

– Я не понимаю, куда ты клонишь, Иоиль, – вдруг детским голоском заговорил Левий Мегатавел. – Ты хорошо и правильно говоришь о единстве, но на практике отвергаешь наши обвинения и хочешь показать, что единства нет и, стало быть, нет и обвинений. Но как же их нет, брат мой? Назарей нарушает Закон, нарушает субботу, поносит фарисеев и книжников – честь и совесть народа иудейского. Разве все это, вместе взятое, не проявление бесовщины и силы сатанинской? По-моему, вполне достаточно, чтобы обвинить его и примерно наказать. Тем более, что на малом синедрионе…

– Согласен с тобой! Совершенно с тобой согласен! – Иоиль ревностно повернулся к Левию и, похоже, от полноты чувств даже хотел обнять его, но вовремя одумался. – Для нас – достаточно, чтобы вывести за черту Города и побить камнями. Но нам надо так обвинить, чтобы с нашим обвинением согласился синедрион, согласились римляне, чтобы нас поддержал народ!

– Тем более, что на малом синедрионе, – продолжал прерванную мысль Левий Мегатавел, – две недели назад первосвященник Иосиф Каиафа во всеуслышание заявил, что пусть лучше один Назарей умрет за людей, чем весь народ от него погибнет и римляне нами овладеют.

– Тебе только эти слова передали. И передали не совсем правильно, – возразил Иоиль. – Рассказываю тебе, потому что я там присутствовал и по твоей просьбе доложил присутствовавшим членам синедриона. Их там, между прочим, немного собралось, человек двадцать, не более. Я, как ты просил, рассказал им и о воскресении Лазаря и о тех чудесах, которые творит Иисус Назаретянин. Они спокойно и довольно скептически меня выслушали, и по их лицам я понял, что почти никто из них не поверил в то, что я им описывал.

Тут встал Амос, начальник храмовой стражи, и рассказал синедриону, что на празднике Кущей ты, оказывается, уже просил его задержать и допросить Назаретянина. И он послал за ним стражников. Но те не стали его задерживать, потому что, по их словам, никаких беспорядков Иисус тогда не чинил, а произносил мирные проповеди, которые пристойно и спокойно слушал народ. Так говорил Амос.

А после него стали выступать другие члены синедриона. И один из них вдруг вспомнил об Иоанне, сыне Захарии, которого народ называет Крестителем и которому Ирод Антипа, чтобы угодить блудливой Иродиаде, противозаконно и без санкции римских властей отрубил голову. Убийство это, говорил докладчик, не только оскорбило и разозлило Пилата, но и сотворило из этого полусумасшедшего Иоанна Крестителя героя и народного мученика. Ибо всем известно, как мы, иудеи, не любим живых и как радостно готовы вознести до небес мертвых, которые уже не представляют для нас никакой опасности, не стыдят нас и не обличают, а мы можем вложить им в уста и приписать им все, что нам захочется… Этого он, конечно, не сказал…

Но следом за ним многие стали брать слово и выступать в том ключе, что римлян ни в коем случае нельзя злить, что народ надо держать в узде и не поставлять ему новых пророков и смутьянов, ибо время сейчас очень опасное. Ведь кесарь Тиберий, который в одночасье изгнал из Рима тысячи иудеев, запросто может велеть своим войскам и нас изгнать и выслать на ту же самую Сардунию или Сардию – точно не помню, как называется этот остров с гиблым климатом…

– Сардиния, – тихо подсказал Ариэль.

– Да, Сардиния, – кивнул Иоиль. – Пустые были выступления. Но эти саддукеи, как ты знаешь, обожают пустословие. И чем большую чушь несут, тем сильнее возбуждают себя и распаляют свое красноречие. И вот, первосвященник, который сидел со скучающим видом и боролся с зевотой, вдруг ни с того ни с сего распалился, встал и пропел… Ты знаешь его бархатный бас – единственное достоинство этого ничтожества! Встал и пропел: «Вы ничего не понимаете! Нам лучше, чтобы один человек умер за людей, нежели весь народ погиб!» А потом сел без всяких комментариев. И все замолчали, потому что никак не могли взять в толк: зачем он это сказал, кого имел в виду, почему этот кто-то должен умереть и почему, если он не умрет, народ должен погибнуть? «Чтобы один человек умер за людей» – я точно помню его слова. Потому что, когда заседание окончилось, в кулуарах начались обсуждения и догадки. И одни говорили, что Иосиф имел в виду несчастного Крестителя, который умер якобы за народ. Другие утверждали, что первосвященник имел в виду Антипу, потому что, дескать, если его убрать с дороги, то наши отношения с Пилатом наладятся. Третьи заявляли, что прежде всего надо удавить Иродиаду – источник всех интриг, подлостей и мерзостей… О Назаретянине никто и не вспомнил.

– Но в конце заседания синедрион все же принял постановление о задержании Назарея, – возразил Левий Мегатавел.

– «Синедрион принял», – усмехнулся Иоиль. – Ты меня просил об этом, дорогой Левий, а для меня твоя просьба дороже любого приказа… Когда первосвященник собрался уже закрыть заседание, я потребовал слова и, обращаясь к членам синедриона, стал настаивать на том, чтобы Иисус Назаретянин все-таки был задержан и допрошен синедрионом. И первосвященник Каиафа как-то странно посмотрел на меня, а потом кивнул и махнул рукой: дескать, ладно, согласен, пусть арестуют и доставят. И я, памятуя о твоей просьбе и зная, как у нас это делается в синедрионе, сразу же подошел к Амосу и сказал ему: «Ты видел – первосвященник согласился, а другие члены синедриона не стали возражать? Так вот, оформи постановление и пошли стражников. Небом клянусь, я не отстану от тебя, пока ты не доведешь дело до конца». И Амос мне ответил: «Будь по-твоему, Иоиль. Но вы со своей стороны подготовьте приличные обвинения, потому что за чудеса и воскрешения из мертвых мы на моей памяти никого еще пока не задерживали и не судили…» И очень ехидно он это сказал, брат Левий.

Левий молчал и смотрел в вечность, как смотрят египетские истуканы.

Заговорил Матфания, который все время, пока Иоиль рассказывал о заседании малого синедриона, что-то озабоченно искал и в пергаменте, и в восковых дощечках.

– У нас остались еще обвинения в богохульстве, – объявил он с тихой надеждой в голосе.

Иоиль ему не ответил – лишь улыбнулся и грустно вздохнул. Но Матфания эту улыбку и этот вздох принял за разрешение говорить:

– Назарей утверждал, что носит на себе печать Бога, что Бог послал его судить людей, что все Писания о нем свидетельствуют, что все мы должны его чтить, так как он якобы великий пророк и сын Божий, что тот, кто поверит в него, получит жизнь вечную.

– Достаточно, чтобы нам обвинить, – тихо сказал Левий Мегатавел.

Иоиль покачал головой и спросил зачем-то у Ариэля:

– А ты что думаешь?

– Товарищ Ариэль никак не комментировал обвинения в богохульстве, – доложил Матфания, так как Ариэль молчал.

– У вас что, нет собственного мнения? – обиженно и капризно спросил Левий, судя по всему, обращаясь теперь к обоим представителям школы Гиллеля.

– Мнение у меня есть, – тихо и печально отвечал Ариэль. – Если обвинять Иисуса в богохульстве, то, на мой взгляд, следует опереться на одно его заявление, которое он сделал на празднике обновления Храма.

– Какое заявление? – почти хором спросили Левий и Иоиль.

– «Я и Отец – одно», заявил Иисус.

– И где ж тут богохульство? – удивился Иоиль.

– В последнее время Иисус называл Бога своим отцом! А тут он сказал: «Я и Отец – одно!» И еще сказал: «Я – от начала Сущий!» Он себя провозгласил Богом! К чему нам другие обвинения, после того как сын плотника из Назарета вдруг объявил себя Богом? На празднике. В Храме, – печально пояснил Ариэль.

– А кто слышал это заявление? – быстро спросил Левий.

Матфания и Руввим молчали. И снова заговорил Ариэль:

– Я слышал. И трех свидетелей имею. В любой момент готовы подтвердить.

– Что ж ты молчал на рабочей группе?! – с досадой воскликнул Руввим.

На сморщенном лице Левия Мегатавела появилась растерянная и виноватая улыбка – так улыбается ребенок, только что сломавший любимую игрушку.

– Молодец, Ариэль. Лучшего моего ученика за пояс заткнул, – сказал Левий.

Иоиль же нахмурил брови, взял со стола несколько баккуротов, отправил себе в рот и вдруг так весело расхохотался, что один из баккуротов выпал у него изо рта, и он поймал его над столом мгновенным движением ладони.

– Объявил себя Богом – прекрасно! – восклицал и смеялся главный гиллельянец. – Богохульство – то, что нам нужно! Тут обе школы согласятся и поддержат. Тут даже Никодиму с его ренегатами не найдется, что возразить. Потому что Богом себя объявлять – извините, дорогие товарищи!.. Даже Мессия, сын Давидов, обещанный и посланный Господом, никогда себя с Богом не сравнит. Ибо он сын Божий лишь в том смысле, в котором все мы, преданные Закону и правоверные иудеи, можем считать себя сынами Божьими и избранным народом Его… «Я и Отец – одно» – еще не самое яркое выражение. Хотя нам с вами совершенно ясно, что Отцом он называет Бога, но какой-нибудь Никодим всегда может сказать: «Простите, в вашей цитате не видно, что он о Боге говорит, а не о своем человеческом отце». Но выражение «Я – от начала Сущий» всех убедит, потому что это стопроцентное богохульство и криминал. А потому заслуживает самого сурового наказания.

– Какого наказания? – тихо спросил Ариэль и посмотрел почему-то на Левия.

– Интересный вопрос, – сказал Иоиль и тоже повернулся к Левию. – По Закону, если будет доказано богохульство, его следует побить камнями. Но времена изменились, и, честно говоря, я уже не помню, когда в последний раз официально использовалась эта казнь… Я не беру случаи народного самосуда…

Левий молчал и внимательно разглядывал Ариэля. А главный гиллельянец вдохновенно продолжал:

– Я убежден, что окончательную формулировку обвинениям должен придать товарищ Левий Мегатавел – крупнейший в Иерусалиме знаток законодательных правил и процедур. И он же должен предложить наказание… Или, впрочем, стоит отдать этот вопрос на усмотрение синедриона и тем самым стимулировать его активность… Об этом надо хорошенько подумать, ибо тут имеются свои подводные камни… У нас есть время.

– У нас нет времени, – тяжко вздохнул Ариэль.

Иоиль на него покосился и тут же продолжил рассуждения:

– До Пасхи синедрион наверняка не станет заниматься делом Иисуса. Зачем накануне праздника вызывать в народе ненужное напряжение? Да и не надо его сейчас арестовывать. Пусть себе проповедует. Вдруг еще что-нибудь намелет на нашу мельницу… Из Города мы его теперь ни за что не выпустим, а после праздника арестуем. И если все мы сделаем правильно, полагаю, тюрьма ему будет обеспечена.

– Да нет же, как вы не понимаете?! – вдруг воскликнул Ариэль. С тоской и ужасом взглянув на Иоиля, а потом на Левия Мегатавела, он шепотом произнес:

– Назарей должен исчезнуть. Лучше сегодня же вечером… Его ни в коем случае нельзя оставлять в живых до Пасхи!

Иоиль растерялся и, судя по всему, вполне искренне опешил от неожиданности.

А Левий, уже ласково глядя на Ариэля, осторожно спросил:

– Ну и как ты предлагаешь его… обезвредить?

– Как угодно… Не знаю… Убить… Отравить…

– Ты спятил, Ариэль! – вскричал Иоиль. А Левий Мегатавел задумчиво произнес:

– Отменное рвение. Странно такое обнаружить в человеке, который, как мне известно, долгое время защищал Назарея и, как мы только что слышали, считает его великим целителем, вдохновенным пророком, едва ли не…

Левий Мегатавел не успел договорить, потому что ужасный грохот сотряс горницу. Где-то в вышине будто треснула скала и, падая, разлетелась на множество камней, которые градом обрушились на крышу дома.

Матфания вздрогнул, дернул левой рукой, задел одну из восковых дощечек, и она слетела со стола на пол.

Руввим втянул голову в плечи и вдруг насмешливо улыбнулся.

Ариэль с опаской покосился на потолок.

Туда же посмотрел Иоиль и выхватил из блюда сушеный финик.

Ни малейшего движения не произошло ни в лице, ни в фигуре Левия Мегатавела.

– Это гром, – безразлично произнес он. – Где-то рядом ударила молния… Наверно, пришла гроза…

Глава 14

Очищение Храма

Четвертый час дня

Три перистых облака, пришедшие с запада, ушли уже на восток и скрылись за Иерихонскими горами. А те облака, которые им пришлось пересечь, тоже либо ушли на север, либо растеклись и рассеялись. И небо над долиной Кедрона теперь было мутным, но безоблачным. И с этого неба вдруг грянул гром и рассыпался камнепадом между склоном Масличной горы и стеной Города.

Миновав мост, процессия двигалась по правому берегу потока в сторону Овечьих ворот. Шли теперь так.

По-прежнему впереди выступали Зилот и двое как бы охранников. Но Малого теперь оттеснили от Иисуса, и он шел во втором ряду. А слева от Иисуса с суровым и озабоченным видом шагал Петр, то и дело тревожно взглядывая на Учителя и как бы пытаясь заслонить его от опасности, подхватить и поддержать, если Он вдруг случайно оступится.

Справа шел Иоанн, почти касаясь Его плечом и неотрывно глядя в лицо Иисусу лучистыми детскими глазами. Дальше, как сказано, шел Малый.

За ним, страдая взглядом, в одиночестве шел Иаков Зеведеев. Затем – группа из четырех человек: Матфей, Фома, Толмид и Иуда.

За ними – Андрей и Филипп.

Филипп объяснял Андрею:

– Тут, понимаешь, пришли Магдалина и Марфа, и я стал на них смотреть. Сперва на Марфу и Марию Клеопову. Никак не могу привыкнуть! Они ведь, кажется, близнецы.

– Нет, погодки, – сказал Андрей. – Но кто из них старше, Марфа или Мария, к сожалению, не помню.

– Неважно! – воскликнул Филипп. – У них одинаковые фигуры. Одинаковые черты лица, если не считать разреза глаз и формы рта.

– Если разный разрез глаз – это уже разные лица, – улыбнулся и возразил Андрей. – А у них и цвет глаз разный. И рты у них разные. И одна темная, а другая светлая…

– Вот я и говорю! – перебил его Филипп. – Какие различные формы способна принимать одна и та же женская красота! Всякий раз этому удивляюсь и глаз не могу оторвать!

Весело и добродушно с высоты своего роста глянул Андрей на толстого и приземистого Филиппа и заметил:

– По-моему, это разная красота, если женщины разные.

– Красота всегда одна и едина! Лишь проявления ее многообразны!

– Тебе виднее, ты философ. А я в красоте не шибко разбираюсь. В женской тем более, – улыбнулся Андрей.

– А тут еще одна форма красоты явилась! Я имею в виду Магдалину. Она, в общем-то, не так уж и красива от природы. И некоторые, может быть, скажут: а что в ней красивого? Рот – слишком крупный и чувственный. Глаза – темные и круглые. Волосы чересчур черные. И на их фоне слишком белая кожа – матовая, как слоновая кость…

– Магдалина – красивая женщина. И ты сейчас красивую женщину описываешь.

– Я не о том, Андрей! – нетерпеливо воскликнул Филипп. – Я говорю, что все три женщины, когда они приближаются к Иисусу, словно преображаются и как бы освещаются изнутри соверщенно особой и поразительной красотой, которой их наделяет, которую им дарит Учитель. И Марфа исполняется красотой деятельной и кипучей, так что уши закладывает от энергии, которую она излучает. Мария, наоборот, словно уходит в себя и там, в глубине ее рождается тихий и трепетный свет, ласковый и печальный… Будто лампаду зажгли в горнице. И горница эта чистая, белая, прибранная, но в ней вот-вот должно произойти несчастье или уже произошло… И эту грядущую скорбь лампадка освещает и как бы заранее оплакивает, о ней теплится и дрожит…

– Красиво говоришь, – вздохнул Андрей. – А Магдалина?

– Что Магдалина? – как будто не понял Филипп.

– Ты только двух женщин описал. А про третью забыл. Что с Магдалиной происходит?

Филипп помолчал и вдруг всполошился:

– Ты сбил меня своими вопросами! Я не про женщин. Я хотел спросить… То есть я начал тебе рассказывать: мы остановились на вершине, на той площадке, на которой мы всегда останавливаемся и смотрим вниз на Город, потому что такая красота открывается взгляду, что невозможно не остановиться и не насладиться… А потом подошли женщины, и я стал любоваться ими… И вдруг услышал, как кто-то из учеников воскликнул: «Учитель! Учитель плачет!..» Я и не видел – я в другую сторону смотрел. А когда обернулся, Он уже со всех сторон был облеплен учениками. И я не мог к Нему протолкнуться… Ты случайно не видел? Он действительно плакал?! – спросил Филипп.

Андрей сперва посмотрел в небо, прищурился и наморщил лоб, затем тряхнул головой, разгладил лоб, глянул на Филиппа и, похоже, собирался ему ответить. Но Филипп уже сам говорил:

– Понимаешь, все говорили по-разному. Фома утверждал, что видел только несколько слез. Они, дескать, набухли у Него в глазах и выкатились на щеку одна за другой. При этом Учитель ничего не сказал… Я расспросил Иуду, и тот сказал, что Учитель плакал навзрыд, что слезы ручьями текли по его лицу. И тоже молчал… А Матфей утверждал, что Он произнес какие-то скорбные слова, но слов этих Матфей не расслышал, и очень жалеет, что стоял далеко и не смог записать, что Он говорил… На развилке я догнал Малого, обратился к нему с тем же вопросом. А он как набросился на меня: «Кто тебе сказал, что Он плакал?! Пророк никогда не плачет! Враги Его будут плакать – это точно! Кровавыми слезами будут рыдать! Когда придут рати, окружат их со всех сторон, разграбят и разорят, жен и детей перебьют и камня на камне не оставят!..» При этом он так страшно глянул на меня, словно я и есть главный враг Иисуса Учителя.

– Прости его. Он добрый человек. Но часто бывает несдержанным… Он очень любит Иисуса, – сказал Андрей.

– Бог с тобой, я ни на кого не обижаюсь. Я просто пытаюсь узнать, как было на самом деле… Ты-то что видел?

Андрей снова наморщил лоб и вновь посмотрел на небо. А затем обернулся и крикнул:

– Лукан! Подойди к нам, пожалуйста!

И тотчас от шеренги учеников отделился и стал догонять апостолов молодой человек, одетый по-иудейски, но лицом похожий на грека.

– Ты звал меня, брат Андрей? – учтиво спросил он.

– Лукан, расскажи брату Филиппу, что сказал Господин наш, когда заплакал на горе.

И юноша стал рассказывать с тем легким, но всегда заметным акцентом, с которым обычно говорят люди греческого происхождения, даже если они родились в иудействе и греками себя не считают:

– Господин обратился к Городу и сказал: «Если бы и ты, Иерусалим, хотя бы сегодня узнал о том, что служит миру твоему! Но и сейчас это скрыто от глаз твоих. Посему настанут дни, когда враги окружат тебя, обложат окопами, разорят тебя, убьют детей твоих и камня на камне в тебе не оставят. За то, что ты не узнал времени посещения твоего…» Я хорошо слышал и точно передаю вам слова Господина, – добавил юноша.

– Да, память у Лукана отменная, – подтвердил Андрей.

– И Он плакал?

– Плакал, брат Филипп, – сказал Лукан.

– Значит, Малый тоже слышал, – задумчиво произнес Филипп. – И поэтому вдруг заговорил про какие-то рати, осаду и гибель города. Он цитировал мне Учителя… Но Малый утверждает, что Он не плакал! – вдруг с досадой воскликнул Филипп.

– Плакал, брат Филипп. Я видел, – повторил молодой человек.

– На Лукана можно положиться. Он памятливый и внимательный, – сказал Андрей и бережно погладил юношу по плечу огромной своей ручищей.

Филипп чуть приподнял плечи, втянул в них голову и тоскливо прошептал:

– Не понимаю.

– Я тоже сперва не понял, – признался Андрей и участливо посмотрел на Филиппа. – Но пока мы шли, стал расспрашивать, собирать мнения.

– Не понимаю, почему сегодня? – сказал Филипп.

– Матфей говорит, что в древних пророчествах эти осады и разрушения предсказаны. И некоторые уже сбылись. А некоторые вроде бы только еще ожидают…

– Я только один раз видел Его плачущим, – не слушая, проговорил Филипп. – Когда умер Лазарь. Но тогда все плакали. Тогда было о чем скорбеть!

– Иуда, – продолжал Андрей, – Иуда, который шел рядом, обратил внимание на то, что Господин наш сказал «и ты»… «И ты» – значит, не только Иерусалим, не только город, но и кто-то другой. Может быть, это о нас речь. Мы тоже ничего не знаем. «Сокрыто от глаз наших». И заплакал Он, потому что жалко нас стало. А может быть, и Себя самого жалко… Так Иуда считает…

– Плакать сейчас, когда вокруг такая Красота, такой Свет!.. Когда приблизилось Царство Божие! – воскликнул Филипп. А Андрей сказал:

– Фома, знаешь, как понял? Когда Лукан пересказал ему слова Господина нашего, потому что Фома их не слышал, Фома обратил внимание на выражение «…что служит миру твоему». Только вера служит миру. Вера приносит плод. Без веры все бесплодно. Бесплодна была смоковница. И вот, взглянул Господин наш на Город и увидел, что он тоже бесплоден, потому что нет в нем веры… Так Фома понимает.

Чем дальше Андрей говорил, тем больше как бы приосанивался и исполнялся достоинством, из деревенского увальня превращался в эдакого степенного толковника и проповедника.

Филипп перестал бормотать и вскрикивать и с тоской посмотрел на Андрея.

– А сам ты как думаешь, Андрей? – спросил он.

– Ты знаешь, я не люблю высказывать мнений, пока не посоветуюсь с братьями, пока не узнаю, что они думают и как понимают, – чинно отвечал Андрей. – Прав справедливый Фома: без истинной веры все рано или поздно засохнет, или разрушится, или погибнет. Прав мудрый Иуда, который зрит слепоту каждого из нас по сравнению с Господином нашим Иисусом Христом… «За то, что ты не узнал времени посещения твоего». По убогости моей, эти слова Господина нашего показались мне самими таинственными и самыми главными… И ты так прекрасно, так мудро сейчас сказал, Филипп: Красота и Свет… Стало быть, приблизилось Царство Божие!

Так, беседуя, подошли они к Овечьим воротам.

У ворот их встречали человек пятьдесят, не более.

Среди них сразу же выделялся черной гривой и бородой и бросался в глаза пестрым талифом с желтыми шарами выступивший вперед Иуда, сын Иакова, прозванный Фаддеем, один из первых учеников Иисуса. А три других ученика Христа, с которыми Фаддей ночевал в Городе, – Биннуй, Хамон и еще один, в доме которого они ночевали и которого, судя по рассказам, звали Игеал или Ингал, – были скромно одеты и стояли позади Фаддея, но тоже несколько отделившись от общей массы встречающих.

Кто были эти остальные люди? Сторонники, поклонники, некогда исцеленные Иисусом, наслышанные о Нем любопытствующие и специально пришедшие к Овечьим воротам? Или случайно проходившие мимо паломники, остановленные неожиданным скоплением и чужим ожиданием? Трудно было сказать. Но большинство из них были в чистых праздничных одеждах, а некоторые держали в руках пальмовые и оливковые ветви. Судя по внешнему виду, фарисеев и саддукеев среди них не было. И женщины стояли вперемешку с мужчинами.

Когда процессия, предваряемая Симоном Зилотом, Гиладом и Узаем и возглавляемая Иисусом, достаточно приблизилась встречавшие расступились, освобождая проход в Овечьи ворота. Кто-то из окружения Фаддея – Биннуй или Хамон, а может быть, оба – громко возгласил: «Сей день сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный!» И тотчас некоторые из встречавших запели: «О, Господи, спаси же! О, Господи, содействуй! Благословен грядущий во имя Господне! Благословляем вас из дома Господня…» И два или три человека бросили перед входом в ворота пальмовые и оливковые ветви, а другие с ветвями выступили вперед, чтобы тоже сперва бросить их, а затем подхватить осанну. Но пение, едва начавшись, тут же оборвалось: то ли потому что никто из апостолов не поддержал, то ли Петр какой-то быстрый знак подал запевшим, то ли в облике Иисуса было теперь нечто, что сразу пресекло пение. Так что прочие выдвинувшиеся бросить ветви не бросили их и поспешно отступили назад. А процессия молча подошла к воротам и вступила в них. И, когда проходили ворота, Фаддей поспешно нырнул в среду «первых учеников», заняв место рядом с Иаковом Малым во втором апостольском ряду. Биннуй, Хамон и Ингал присоединились к «просто ученикам», а встречавшие женщины – к женщинам, шествующим за учениками.

И едва вышли из ворот, поразительная тишина окутала идущих. Такой тишины никогда не бывает и не может быть между Овечьими воротами и северным храмовым входом, даже в самое глухое и будничное время, даже глубокой безлунной ночью! Точно все вокруг – стены, булыжную мостовую – посыпали пеплом и обили хлопковой ватой. Самый воздух стал ватным. И небо, безоблачное, но пепельное и мутное, вдруг опустилось к земле, словно пологом накрыло идущих, притушив свет и окончательно отобрав звуки. И в этой пыльной и волокнистой тишине лишь одному звуку было позволено остаться – жалобно и уныло тренькал маленький медный колокольчик, который Толмид Нафанаил подвешивал к своему поясу, чтобы предупредить о своем появлении ящериц и мелких букашек, на которых всегда боялся наступить.

Чем дальше шли, тем тягостнее сверху давило небо и сбоку стискивала удушливая тишина. Но спереди что-то сперва раздернулось, затем раздвинулось, и в образовавшийся коридор со стороны Храма потек далекий и угрожающий гул.

С каждым шагом идущих гул этот нарастал. Сначала он был похож на рев штормового моря, которое побивает камнями плоский берег. Затем из мерного рева стали вырываться и взмывать вверх испуганные птичьи крики. Потом протяжно замычали и жалобно заблеяли животные. А следом возник и усилился гомон: сперва как бы низкое ворчание, потом топот и хруст сотен ног, затем крики и брань, стоны и свист. И крики эти взлетали вверх, словно брызги, и падали вниз на топот и хруст, который откатывался в злобное ворчание. И вновь из ворчания рождался хруст и топот, на котором, как пена, вскипали крики и свист. И каждая новая волна была выше и сильнее предыдущей… И звуки словно обрели плоть: ворчание стало зноем, топот – пылью, а крики – болью.

Во всяком случае, когда следом за Христом и апостолами Филипп пытался протиснуться в северные ворота Храма, он выглядел так, словно ему жгло лицо, резало глаза и давило на висок.

Тут вот как вышло. С севера в Храм вел только один узкий вход. Зилот со своей командой, разумеется, оттеснил богомольцев, так что Иисус вместе с Петром, Иоанном, двумя Иаковами и Фаддеем беспрепятственно миновали ворота. Но следовавшие за ними другие апостолы несколько замешкались, и в образовавшийся промежуток перед самым носом Филиппа тут же влез какой-то погонщик с двумя быками. Один из этих быков прошел через ворота, а другому, что называется, приспичило… Причем приспичило прямо в воротах. А когда погонщик, рассердившись, заорал на быка и ударил его палкой, бык развернулся боком и полностью перегородил вход в Храм. Когда же погонщик вновь ударил его палкой, бык принялся справлять еще и малую нужду, так что Филиппу и его товарищам пришлось отступить в сторону, чтобы не испачкать сандалий. А тут еще с противоположной стороны стены к погонщику подбежал храмовый стражник и стал ругать его на чем свет стоит и требовать, чтобы погонщик сейчас же убрал то, что бык в воротах наделал. Погонщик же со своей стороны резонно возражал охраннику, что он рад убрать и непременно уберет за быком, но что убрать ему нечем и если охранник даст ему чем убрать, то он тут же приступит к уборке.

И пока они кричали и спорили, бык стоял поперек ворот и исподлобья тупо и нагло смотрел почему-то именно на Филиппа.

На выручку пришел Толмид. С застылой улыбкой на лице он подошел к быку, погладил по голове, шепнул что-то на ухо, и бык, несколько раз кивнув головой, пошел внутрь храма. А следом за ним в ворота стали проходить люди, остерегаясь запачкаться и оскверниться.

За воротами слева мычали и толпились быки, а справа блеяли и лезли друг на друга ягнята и овцы. Погонщики, как могли, сдерживали их, криками и палками прижимая к восточной и западной стенам храмового притвора, чтобы среди этого стада оставался свободный проход для богомольцев. Но стоило Филиппу сделать несколько шагов от ворот в сторону северного портика, как какая-то взбалмошная овца метнулась ему под ноги. Погонщик успел поймать ее за курдюк, швырнул на место и, загородив Филиппу дорогу, грозно воскликнул:

– Почему спятил?! Пасхальная цена!

– Бога побойся, кровопийца! – откуда-то из-за спины торговца донесся не менее сердитый голос. – До Опресноков еще шесть дней! Какая Пасха к бесам собачьим!

– Не шесть, а три! – еще пуще возмутился погонщик, по-прежнему глядя почему-то на Филиппа. – Ишь, умник нашелся! Хочет перед самой Пасхой да еще в Божьем Храме купить жертвенную овцу по будничным ценам!

Пришлось Филиппу дожидаться, пока слева от него пройдут Фома, Матфей, Андрей и Иуда. И лишь потом «просто ученики» остановились и пропустили его, апостола, вперед.

В северном портике Филипп еще больше отстал от Иисуса. Животных здесь не было. Но между колонн густо разместились разного рода продавцы, которые торговали ладаном, маслом, вином, крупной жертвенной солью, пшеничной и ячменной мукой – то есть предметами, необходимыми для храмового богослужения, а также, казалось бы, совершенно посторонними для Храма предметами. Так, на пути Филиппа оказался пожилой человек, который торговал замками, запорами и замочками. И не успел Филипп пройти мимо этого торговца, как двое крепких и молодых людей подошли к столику и перекрыли Филиппу дорогу.

– Не понял, – сказал один из молодых людей, сурово глядя на продавца.

– Очень нужная вещь, добрые люди, – тут же приветливо откликнулся торговец. – Праздник. Много разного люда. А замочки мои никто не откроет, кроме хозяина.

Молодые люди быстро переглянулись. И второй насмешливо спросил:

– Откуда ты, деревенщина?

– Вы хотите знать, из какого я селения? – вежливо уточнил торговец замками.

– Плевать мне, из какого ты селения, – грубо ответил ему первый молодец. А второй ласково объяснил:

– Платить надо, дед. Заплати за место и торгуй во славу Божью.

– Но я уже заплатил… При входе. Стражнику…

– Насрать мне на стражника! – крикнул первый. А его спутник, похоже, обиделся:

– Ты что, совсем тупой?! Тебе непонятно объясняют?!

Дальше Филипп не стал слушать. Он вернулся назад и через другой ряд колонн вышел в первый храмовый двор, который назывался Двором язычников.

И снова очутился среди стада быков, овец и ягнят. Отталкивая от себя животных, осторожно отодвигая торговцев и покупателей, сквозь гомон и крики, зловоние и нечистоты, суету и мельтешение Филипп стал пробираться к восточной колоннаде, так называемому Соломонову портику. Он уже сильно отстал не только от Иисуса, но и от второй группы апостолов, и даже многие «просто ученики» теперь оказались впереди, а вместе с Филиппом через толчею пробирались уже только женщины и те любопытствующие, которые встретили Иисуса у Овечьих ворот и последовали за ним в Храм.

А к портику Соломона Филипп направился потому, что, судя по скоплению народа, Иисус остановился возле первого ряда колонн, напротив Красных ворот, и слишком много людей окружило его со стороны двора, так что намного удобнее было приблизиться к Учителю через восточную колоннаду.

Под сенью высокой аркады и расписных потолков, на мозаичном полу, между двумя рядами мраморных белых колонн с коринфскими капителями, возле восточной стены стояли столы и сидели менялы. Тут было тише и спокойнее, чем на открытом дворе среди мычания и блеяния животных. И тень тут была, и была прохлада от камня. Но и здесь, под сводами портика, гудели голоса, спрашивали и отвечали, спорили и торговались, и мрамор усиливал звуки.

В проходе между колоннами было немного людей, и Филипп без особого труда и сравнительно быстро добрался до того места, где народ толпился вокруг Иисуса. Внедряться в толпу и протискиваться к Учителю Филипп поленился и, прислонившись к колонне, стал ждать, пока рассеется толпа либо Зилот со своей командой раздвинет ее в стороны, чтобы освободить путь Христу.

У колонны, возле которой остановился Филипп, стоял длинный стол. На нем стопками лежали монеты, а за столом сидели менялы. Один из них разговаривал с богомольцем:

– Ты дал мне один коллубчик, милый господин. А где два остальных?

– О чем ты, меняла? Какие «два остальных»?

– Еще два коллубчика с тебя причитаются. А как же.

– За что? Я ведь уже заплатил тебе за обмен.

– Совершенно справедливо, милый господин. За обмен ты мне уже заплатил. И вот он, твой коллубчик, лежит передо мной. Но ты дал мне статирчик, не так ли?

– Ну да, статир.

– А я дал тебе два полсикля. Правильно?

– Ну так, верно.

– Значит, я дал тебе сдачу. Или я не дал тебе сдачи?

– Ну дал ты мне сдачу.

– А за сдачу, милый господин, тоже надо платить. И тоже коллубчик. Итого выходит уже два коллубчика: коллубчик за обмен и коллубчик за сдачу.

– Ну ты даешь, меняла. Шесть ассариев за обмен и еще шесть ассариев за сдачу… Но погоди! За что ты еще шесть ассариев с меня требуешь?

– А вот за что, милый мой господин. Коллубчика у тебя не было. И ты дал мне еще один статир, за который я отсчитал тебе десять коллубчиков. И значит, я во второй раз разменял тебе деньги, чтобы ты мог со мной расплатиться. Вот и выходит: два обмена и одна сдача. Итого – три коллуба, или восемнадцать ассариев. А как же! В Храме Божьем никто никого не обманывает, ибо грех это великий.

– Ну ты даешь, мошенник! Целую драхму хочешь с меня содрать!

Меняла укоризненно покачал головой и посмотрел на своего соседа – другого менялу, который сидел с ним за одним столом.

– Ты слышал, как этот господин сейчас обозвал меня мошенником?

– Ты в Храме находишься, грубиян, – сурово сказал второй меняла. – А в Храме нельзя обзываться.

У богомольца аж дух захватило: он стал таращить глаза и беззвучно шевелить губами.

– Ну ладно, ладно. Видишь, расстроился человек. Разнервничался и обознался. Бывает, – примирительно произнес первый меняла.

А к обманутому теперь вернулось дыхание, и он стал выкрикивать:

– Драхму! И еще два ассария! За обмен! Мошенники! Негодяи!

Ни первый, ни второй менялы не успели ему ответить, так как в следующее мгновение возле стола оказался крепкого вида молодой человек с жестокими чертами лица и взглядом, который бывает у ястреба или коршуна, если он смотрит вам в лицо. От стены портика человек этот отделился совершенно незаметно, но выпукло и рельефно возник перед возмущенным богомольцем.

– Что ты сказал? Повтори! – тихо и хрипло велел хищноокий и глянул в глаза дебоширу. – Кого назвал негодяем? Как тебя звать? Имя твое! Быстро говори!

Нервный господин тут же перестал нервничать, выложил два коллуба и выбежал на двор, в гомон и шум, в жар и духоту.

А хищноглазый обратился к менялам и сказал:

– Скоро придет Езбай. Выручку подготовьте. Не забыли?

– Уже приготовили, – ответил ему второй меняла. А первый шутливо попросил:

– Ты б не уходил далеко, Ханох. Вдруг назад вернется.

– Не вернется, – уверенно произнес хищноглазый.

– Я ему бракованную монету подсунул. Край у нее немного обрезан. Не примут ее в налог.

– Я ему вернусь! Пусть только попробует! – сказал Ханох, словно клювом щелкнул.

– Сегодня большой навар. Потому что много меняют, и мы дружно работаем.

И все это происходило на глазах Филиппа, который стоял от них в каких-нибудь трех шагах, но никто даже не глянул в его сторону.

С досадой отвернувшись от менял, Филипп выглянул во двор и увидел, что толпа с Иисусом в сердцевине теперь сместилась от Красных ворот и стоит возле левого крыла лестницы, ведущей к стене собственно Храма, к той низкой стене, которая отделяет Двор язычников от Двора женщин и в которую вделаны таблички, гласящие, что за преступление этой черты язычнику грозит смертная казнь. А еще дальше, налево от толпы вокруг Иисуса, почти на краю лестницы, стоит довольно большая группа людей, судя по всему, благочестивых язычников или прозелитов первой стадии, которые уже приняли обрезание, но еще не успели принести жертву за грех и не прошли очищение водой, потому что люди эти, повернувшись лицом к стене, молятся здесь, во Дворе язычников, а не во Дворе мужей, за Никаноровыми воротами.

Филипп принялся внимательно этих молящихся разглядывать, ибо показалось Филиппу, что среди них могут быть те самые греки, которых накануне они с Андреем привели к Иисусу и которым Учитель проповедовал о павшем в землю зерне.

Но в это время от Царского портика через двор погнали два стада: быков и овец. И быки, сопровождаемые одним погонщиком, шли спокойно и чинно, а овцы, словно предчувствуя свое близкое заклание, нервничали, толкались и блеяли. Хотя их с различных сторон сдерживали и опекали целых три погонщика, но одна из овец вдруг прыгнула на свою товарку, перескочила через нее и, увернувшись от палки погонщика, кинулась к стоявшим перед стеной язычникам, словно ища у них справедливости и защиты. Она прямо-таки врезалась в среду молящихся и одного из них так сильно толкнула, что тот не удержал равновесия и упал на стоявшего перед ним богомольца.

Что было дальше, Филипп не успел рассмотреть, так как в следующий момент в толпе вокруг Иисуса тоже возникло движение: люди быстро расступились, и из толпы, пятясь спиной, вышли сперва Гилад и Узай, затем лицом вперед вышел Симон Зилот, а следом за ним появился Иисус, который направился через двор к левому крылу Соломонова портика.

Туда же и Филипп поспешил между колоннами, решительно отстраняя рукой встречных и быстро перед ними извиняясь.

Но тут на пути его возникла женщина, которая спросила:

– Как мне найти отца Зохева?

Женщину Филипп не мог отстранить и, пробормотав «не знаю, не знаю», попытался обойти стороной. Но женщина схватила Филиппа за рукав и воскликнула:

– Прошу тебя, дорогой господин, помоги мне найти священника Зохева! Говорят, он главный контролер над голубями!

Филиппу пришлось прервать свой путь.

Он огляделся вокруг и увидел, что меняльные ряды уже закончились, а под сводами портика теперь стоят клетки и большие плетенки, наполненные голубями: клетки – на низких столиках, а плетенки – на мозаичном полу.

Филипп глянул на женщину и заметил, что лицо у нее старое и растерянное, одежда на ней бедна и убога, а в руке женщина держит белого голубя.

– Не знаю я священника Зохева, – ласково и виновато ответил ей Филипп.

– Очень прошу тебя! Помоги мне! Я уже долго здесь хожу! – просила женщина, правой рукой прижимая к груди голубя, а левой не отпуская рукав Филиппа.

Филипп огляделся по сторонам и увидел неподалеку, возле передней колонны, какого-то человека в священническом одеянии. Тот беседовал с двумя торговцами голубей, мужчиной и женщиной.

Филипп подошел и спросил:

– Вы не подскажете, где нам отыскать священника Зохева?

Священник даже не посмотрел в его сторону, продолжая беседовать с торговцем. А торговка оценивающе оглядела спутницу Филиппа с ног до головы, а затем, глянув на Филиппа, усмехнулась и спросила:

– А зачем тебе Зохев?

– Вот, женщина его ищет, – ответил Филипп.

– А ей он с какой стати понадобился? – продолжала любопытствовать торговка.

Тут с женщина с голубем выпустила рукав Филиппа и, шагнув вперед, сказала:

– Мне нужно принести жертву очищения. Мне нужен отец Зохев.

Священник и торговец перестали разговаривать, но продолжали смотреть друг на друга.

– Пусть идет во Двор женщин и возле Никаноровых ворот покажет своего голубя одному из контролеров, – с усталым безразличием сказал торговец.

– Я уже там была. Они не хотят принимать моего голубя! – с отчаянием в голосе воскликнула пожилая женщина.

– Ну, значит, птица не годится, – не повернув головы, ответил торговец и сделал вид, что собирается продолжить прерванный разговор со священником.

А женщина с голубем повернулась к Филиппу и, умоляюще на него глядя, бормотала:

– Они не приняли жертву. Но я рассказала им, что я – вдова, что целый месяц копила деньги на голубя. Я их очень просила. И тогда один из них, молодой такой, сжалился и велел искать священника Зохева. Он сказал: если священник Зохев, который у нас главный, разрешит принять твою птицу, тогда, так уж и быть, возьмем ее у тебя.

Уже с раздражением Филипп шагнул вперед и, обращаясь к священнику, сказал:

– Послушайте, авва. Может быть, все-таки вы придете на помощь и подскажете бедной женщине, где ей найти отца Зохева.

Лишь после этого священник повернул голову и с недоумением стал на него смотреть.

А торговка хихикнула, зачем-то подмигнула Филиппу и заговорщически сообщила:

– Он и есть отец Зохев.

– Ну вот, видите! – радостно воскликнул Филипп. А священник наконец подал голос и спросил:

– Где приобрела голубя?

– В Хануйофе купила! – тоже радостно откликнулась женщина. – На Елеонской горе.

– А когда купила?

– Третьего дня.

– Снаружи купила или внутрь вошла?

– Снаружи. Я всегда снаружи покупаю, потому что там немного дешевле.

Торговка снова хихикнула. А торговец быстро спросил:

– И жетона тебе, конечно, не дали?

– Какого жетона?.. Я всегда покупаю там голубей, каждый месяц, и никакого жетона мне никогда не дают.

– Приближается пасхальная неделя. Никак нельзя без жетона, если приобретаешь птицу за пределами Храма, – назидательно произнес торговец голубями.

А священник вздохнул и, даже не глянув на голубя, которого прижимала к груди пожилая женщина, сурово объявил Филиппу:

– Сколько раз можно повторять одно и то же: если покупаете в Хануйофе, покупайте внутри, а не снаружи и требуйте жетон, никогда не берите без жетона… Нет, не могу разрешить жертву. Птица почти наверняка с изъяном и нечистая.

– Слушай, мил человек, – вдруг предложила торговка, насмешливо глядя на Филиппа, – купи ей одного из наших голубков. Их любой контролер с поклоном пропустит. Сам отец Зохев осматривал. Вот, хочешь этого голубка, – торговка показала на клетку, в которой сидели голубь и голубка, – он еще утром летал с подругой над Масличной горой. Муженек мой поймал в Гефсимании… А лучше сразу парочку бери. Пусть твоя вдовушка не только очистится, но и жертву за грех принесет. На всякий случай. – Тут торговка снова подмигнула и хихикнула.

Филипп растеренно молчал. А торговец прибавил, сурово и убедительно:

– Тебе, господин, за два ассария отдам. А за три ассария – сразу двух голубей.

– За два ассария – одну птицу?! – вскричала бедная вдова. – В Хануйофе снаружи за один ассарий дают двух птиц, и даже внутри – за пять лепт!

Женщина так разволновалась, что всплеснула руками, забыв о голубе…

Голубь скользнул у нее вниз по одежде, но перед полом растопырил крылья, несколько раз подпрыгнул на разноцветной мозаике, скакнул в сторону и взлетел в сторону двора, едва не ударив в лицо Гилада, который уже стоял у левой колонны.

У правой колонны стоял Узай.

А в центре, в нескольких шагах от входа в портик, Филипп увидел Иисуса.

Несколько мгновений Иисус смотрел на Филиппа, а Филипп смотрел на Иисуса.

Затем Иисус повернулся и пошел по Двору язычников в сторону северного портика.

Толпа расступалась перед Иисусом. Он шел по двору в дымном и пыльном мареве. Вернее, марево было вокруг, но сверху сквозь пыль и сквозь дымку прорвался яркий и чистый солнечный луч.

И луч этот шел вместе с Иисусом, освещая Его.

А через северный портик в Храм вдруг влетел ветер. Он взвихрил пыль, поднял ее над булыжными плитами и стал раздвигать в стороны, вместе с ней вытесняя дымку и солнечный сумрак, гоня их на портик Соломона и на стену Двора женщин.

Этому ветру навстречу шел Иисус. Стремительно и грозно. Пояс у Него развязался и упал. Синий плащ распахнулся и наполнился ветром. Словно парус. Словно синие крылья.

Посох свой Иисус отшвырнул в сторону. И будто от этого резкого движения обезумели и рванули к северному портику сперва овцы, а за ними – волы и быки, раскидывая в стороны погонщиков, в проходах между колоннами сметая столы и товары, торгующих и покупающих. Вскричал и взревел северный портик, возопил и заблеял от удивления, от страха и давки.

От этого крика и рева Филипп наконец пришел в себя и, выбежав на двор, кинулся следом за Иисусом.

Но сомкнулась толпа и не пропустила Филиппа. А затем попятилась, подалась назад и закачалась в стороны, так что Филиппа сперва выбросило почти на ступени Красных ворот, а потом подхватило и повлекло в противоположную сторону – к тому месту, где он недавно стоял и где двое менял подсунули злосчастному покупателю бракованную монету.

Филипп уперся руками в колонну, чтобы не наскочить на менял и сдержать наседавших на него людей. И пока боролся с приливом толпы, увидел, что двое менял поспешно собирают со стола монеты и без разбору кидают их в короб.

Толпа вновь отхлынула, и из нее вышел Иисус. Он шагнул в портик, подошел к одному из столов, на котором лежали монеты, и толкнул этот стол прочь от себя, так что стол опрокинулся, и монеты посыпались на пол и на колени сидевших менял. Те вскочили и попятились к стене. А на Иисуса угрожающе двинулся хищноглазый надсмотрщик. Он что-то крикнул и замахнулся рукой. Но что было дальше, Филипп не видел, так как в этот момент сзади на него снова нахлынула людская толпа и сильно и больно притиснула к колонне.

А когда Филиппу удалось оттолкнуться от колонны и освободиться, он увидел, что Петр держит хищноглазого за руку, а тот сидит уже на корточках и скрипуче скулит:

– Больно! Пусти! Больно, сволочь!

Филипп увидел также, что Иисуса уже окружили его ученики-охранники, и не двое, а четверо. А за спиной у Христа Симон Зилот командует остальными своими людьми, и те пока сдерживают наседающую толпу.

Тут какой-то крепыш, видимо, напарник хищноглазого, решил прийти на помощь своему скулящему товарищу. Но в последний момент между ним и Петром возник вдруг Иаков Малый и так умело боднул головой заступника, что тот опрокинулся навзничь.

А слева Фаддей опрокинул еще один стол. И чуть дальше Иаков Зеведит с такой силой ударил кулаком по меняльному столу, что монеты брызнули в сторону и зазвенели по мраморному полу.

А справа другие ученики стали переворачивать столы и разбрасывать деньги.

И снова подхватило Филиппа и повлекло вдоль колоннады в сторону торговцев голубями.

А там уже не было ни Иисуса, ни апостолов, ни учеников. И какие-то совершенно посторонние люди опрокидывали скамьи и раскидывали клетки. Грохот и гам стояли несусветные. И громче остальных вопила какая-то женщина в красном плаще. Глаза ее сверкали темным яростным огнем, лицо так сильно было перекошено, что в первый момент Филипп даже не узнал ее и лишь потом догадался, что это кричит и беснуется Мария Магдалина. А Марфа пытается ее успокоить. А Мария Клеопова, сестра Марфы, стоит, прижавшись к колонне, ноги у нее подгибаются, глаза закатились: вот-вот грохнется в обморок.

Филипп кинулся поддержать женщину. Но дорогу ему преградил копьем храмовый стражник.

– Подержи копье! – радостно приказал он. – Дай я им тоже что-нибудь переверну!

Всучив свое оружие Филиппу, стражник схватил большую плетенку, выпустил из нее двух голубей, а плетенку перевернул и надел на голову стоявшей рядом продавщице – той самой, которая недавно подмигивала Филиппу.

– Пусть птицы летят. А ты, стерва, посиди у меня в клетке, – сказал воин. И портик взорвался и вспыхнул смехом и свистом.

И громче всех, засунув два пальца в рот, свистела Мария Магдалина. И Марфа уже не удерживала ее, а заливисто смеялась и хлопала в ладоши.

Филипп отшвырнул в сторону копье стражника и кинулся к Марии Клеоповой, которая уже успела потерять сознание и теперь лежала на мраморном полу, завалившись на бок.

Филипп осторожно приподнял ее, бережно прислонил к колонне и с перекошенным от гнева и ужаса лицом обернулся к беснующейся толпе, набрав в свою впалую грудь как можно больше воздуха, чтобы крикнуть страшно и сокрушающе.

Но в последний момент понял, что кричать ему не нужно, потому что люди вокруг уже перестали смеяться и улюлюкать и под сводами портика воцарилась внезапная тишина.

Филипп увидел, что Петр пытается снять с торговки натиснутую на ее голову клетку, что Зилот нагнулся и поднимает с пола брошенное копье. А позади них в окружении учеников-охранников стоит Иисус и смотрит, как показалось Филиппу, прямо на него и только на него.

– Возьмите это отсюда и дом Отца Моего не делайте домом торговли, – прозвучал голос.

И в первый момент Филипп не понял, кому этот голос принадлежит. И стал озираться по сторонам. И даже во двор выглянул. И увидел в небе стаю голубей.

Голуби сперва кружили над Храмом. Затем три птицы отделились от общей стаи и полетели на запад: сначала над городским предместьем в сторону Горы Черепов, а от нее, от Голгофы, повернули на юг, пролетели над водоемом Езекии, над Яффскими воротами, над западной стеной дворца Ирода Великого и опустились в дальнем саду, позади претория, возле беседки, увитой диким виноградом.

IV. «На пути к полудню»

(Книга пророка Иезекииля 20:46)

Глава 15

Странный сон

Пятый час дня

Три вырвавшихся на свободу голубя пролетели над Верхним городом и опустились на смоковницу в дальнем саду дворца Ирода Великого, неподалеку от беседки, увитой диким виноградом.

Два человека возлежали на ложах перед низким столиком. Один был молод и голубоглаз, другой – заметно постарше, с пепельного цвета волосами и с морщинами на лбу. Оба одеты были по-домашнему. На молодом была шелковая римская туника, на пожилом – грубый греческий хитон. Первого звали Луций Понтий Пилат, второго – Корнелий Афраний Максим.

Видно было, что они недавно разместились на ложах и только что отпустили слуг, которые накрыли им завтрак.

Пилат смотрел на прилетевших голубей, то ли улыбаясь, то ли просто щурясь от солнца, а Максим внимательно и словно растерянно разглядывал стоявшие на столе кушанья.

– Голуби, – задумчиво произнес Пилат, и на щеках у него появились две ласковые ямочки.

А Максим осторожно дотронулся до серебряной чаши, медленно провел пальцем по ее тонкому ободу и удивленно спросил:

– Капуста?

– Красивые птицы, – ответил Пилат. – На мой взгляд, их справедливо называют птицами сладострастия.

– Зачем ты велел подать капусту? – спросил Максим, не отрывая взгляда от изысканно сервированного стола.

– Ты что, не любишь голубей? Тебя, наверное, раздражает их назойливое воркование? – в свою очередь спросил Пилат.

– Я всех птиц люблю… Но больше других мне нравятся воробьи, – с неохотой ответил Максим.

– Воробьи? Воробей – тоже птица Венеры. И раз ты любишь воробьев, голуби тоже должны тебе нравиться, – сказал Пилат.

– А это никак улитки в вине? – спросил Максим, переводя взгляд на плоскую хрустальную вазу, в которой что-то чернело и плавало.

– Но почему три голубя? Голуби обычно парами летают. И вон, явно влюбленная парочка прилетела… Спрашивается – зачем третий лишний за ней увязался? – спросил Пилат.

И тут оба возлежавших, словно по команде, повернулись наконец друг к другу и замолчали, друг друга внимательно разглядывая.

Первым нарушил молчание Пилат.

– Обычно Эпикур объясняет свойства и достоинства кушаний, – заговорил префект Иудеи. – Но сегодня я просил его не выходить к столу. Так что придется тебе довольствоваться моими дилетантскими пояснениями… Капустные листья – фирменное блюдо Эпикура. Он прямо-таки помешан на капусте. Сам выращивает пять или шесть сортов. Другие сорта покупает на рынке.

– Знаю, – откликнулся начальник службы безопасности. – Однажды он попросил меня достать ему капусту с Кавказских гор, используя мои армянские каналы…

– Вот видишь! – радостно воскликнул Пилат. – А ты удивляешься!

– Я не привязанности к капусте твоего повара удивляюсь, – ответил Максим. – Я несколько удивлен, что ты угощаешь меня капустой на завтрак. Я ведь не в первый раз с тобой завтракаю, и мне прекрасно известны твои утренние меню.

– Да, сегодня совершенно особенное меню! – радостно откликнулся Пилат. – Насколько я понимаю, капуста приготовлена по рецепту Катона Старшего. Листья высушены и политы подслащенным уксусом. К кушанью прибавлены сухая мята, рута, толченый кишнец и ароматическая соль… Начни с капусты, Максим. Эпикур утверждает, что это блюдо надо есть утром, и непременно натощак. Оно оздоровляет желудок, устраняет резь в глазах, а также излечивает меланхолию, сердцебиение, болезни печени и легких… И что-то еще исцеляет, что Эпикур перечислял мне, да я запамятовал.

– Немудрено запамятовать, когда ты перечислил почти все болезни, – сказал Максим и попытался улыбнуться.

– Не все, не все! – торопливо воскликнул Пилат и продолжил: – Я о спазмах в кишечнике и о тяжести в желудке не помянул. И вот, как раз для этих бедствий Эпикур приготовил нам улиток. Они черные, потому что их сперва варили в воде, затем жарили на угольях и только потом залили косским вином… Ты ведь любишь белое косское вино, Корнелий?

– Мне больше по душе красное хиосское. Но утром, как ты знаешь, я никогда не пью вина. И ты никогда не пьешь вина за завтраком, Луций.

– Но красное хиосское с такими улитками несовместимо! – испуганно воскликнул и наморщил лоб Пилат. – А белое хиосское очень грубое на вкус. Мы его не держим.

– Белое хиосское мне тоже не нравится, – заметил Максим, и только теперь на лице у него получилась улыбка, но какая-то вялая и усталая.

– Но я ведь не прошу тебя пить вино! Попробуй только улиток… И обязательно отведай бульон из старого петуха. Эпикур утверждает, что этого петуха он специально выписал из Галлии. Видишь, даже горшок, в который налит бульон, имеет на себе галльский орнамент… Горшок точно из Галлии! Клянусь Дедалом! Или кем там еще клянутся горшечники?

– А старый петух от чего лечит? – спросил Максим.

– От очень многих болезней. Но прежде всего от переутомления и головной боли, – ответил Пилат.

Максим перестал улыбаться, некоторое время молча разглядывал подбородок префекта Иудеи, а затем отвел взгляд в сторону и, глядя на смоковницу, на которой по-прежнему сидели голуби, тихо спросил:

– А откуда ты знаешь, что у меня в последнее время часто болит голова?

– У тебя не только голова болит, Максим. У тебя также часто возникает резь в глазах, и желудок у тебя пошаливает… Ты слишком много работаешь, Корнелий, и совсем не бережешь свое здоровье.

Корнелий Максим еще внимательнее стал разглядывать смоковницу и голубей. А потом сказал:

– Поразительно! Я давно не виделся с Эпикуром. Вчера только накоротке переговорил с ним: спросил, как он доехал, когда ожидать тебя…

– Он брал тебя за руку? – быстро спросил Пилат.

– Насколько я помню, нет, не брал.

– Значит, по глазам определил. А сегодня утром, узнав, что я жду тебя на завтрак, перечислил твои недомогания и объявил меню. Он ведь, как ты знаешь, редко интересуется моим мнением. Самовластно предписывает кушанья. Одним словом, диктатор.

Максим отвернулся от голубей и стал смотреть на лоб Пилата.

– Насколько я понимаю, ты сам наделил его этими чрезвычайными полномочиями.

– Наделил. Наделил на свою голову… Он ведь у меня не только повар. Он еще и врач. И это сочетание меня более чем устраивает.

– Да, повар у тебя замечательный, – вздохнул Максим. А Пилат прищурился, цепко и остро глянул в глаза своему собеседнику и произнес почти угрожающе:

– Все люди, которые меня окружают, по-своему замечательны. Таково мое правило.

Максим согласно кивнул и стал разглядывать ногти на своих руках.

– Так с чего начнем? С капусты или с улиток? – спросил Пилат.

– С чего прикажешь, с того и начнем, – покорно ответил Максим.

Пилат хмыкнул, положил на маленькую фарфоровую тарелочку капустный лист, поверх него – несколько улиток, все это полил винным соусом и принялся сворачивать лист.

– Я почти не сомневаюсь… – начал и тут же остановился Максим, продолжая разглядывать свои ногти.

– В чем не сомневаешься? – строго спросил Пилат.

– Я почти не сомневаюсь, что наш разговор обещает быть гастрономическим.

Пилат вздрогнул и уронил на тарелочку капустный лист с завернутыми в него улитками, которые уже собирался поднести ко рту.

– Поразительно! – в изумлении воскликнул он. – Твоя интуиция меня убивает!.. Даже в таких мелочах!..

Максим пододвинул к себе широкую чашу из непрозрачной мирры, взял серебряный черпак и из галльского горшка зачерпнул немного бульона.

– Я, пожалуй, с бульона начну. Из всех моих болячек в последнее время меня больше всего голова беспокоит.

– Гениальная голова!.. Страшный человек! – продолжал восклицать Пилат.

Максим взял ложку и стал аккуратными глотками пить из нее бульон, прикрыв глаза и сильно наморщив лоб.

– Ты, как всегда, преувеличиваешь мои способности… Ты слишком высокого обо мне мнения… Тем более, мне бы хотелось оправдать твое доверие… И одной интуиции здесь недостаточно. Нужны детали. Чем больше деталей, тем полнее будет наш с тобой совместный анализ.

– Да, я очень рассчитываю на твою помощь. Я потому и не стал тебе вчера ни о чем рассказывать, чтобы, так сказать, на свежую голову… Я видел, что ты недоволен…

– У тебя были плохие гаруспиции? – перебил Максим, отхлебывая из ложки.

– Ты и это знаешь?.. Да, накануне моего отъезда из Кесарии я велел принести жертву. Животное хорошо шло к алтарю. Его удачно зарезали. Но печень жрецу не понравилась. «Враждебная» ее часть была намного лучше развита, чем «дружественная»: сосуды в ней были богаче и щель намного изящнее. Головка печени была заметно раздвоена, что, как ты знаешь, означает внутренние раздоры. Неблагоприятным было и «подношение внутренностей».

– А каким образом неблагоприятным? – быстро спросил Максим.

– Я плохо разбираюсь в этих тонкостях. Но жрец объявил, что сожжение на алтаре тоже свидетельствовало о борьбе двух сил.

– А как тебе сообщили о встрече? – спросил Максим.

– Не спеши. Ты сам просил подробно и с деталями. Ну так дай мне закончить с предзнаменованиями.

– Прости.

– Гаруспициями дело не окончилось. На следующее утро я проснулся от крика Клавдии. Она кричала во сне. Я разбудил жену, успокоил ее. И она мне сначала ни о чем не хотела рассказывать. А когда я уже уезжал и Клавдия вышла меня провожать, она вдруг сказала мне, что видела очень плохой сон. Там казнили какого-то человека, которого ни в коем случае нельзя было казнить. Так она мне объяснила.

– А что за человек? – спросил Максим.

– Она не сказала. И как и за что казнили, тоже не сообщила… Но ты знаешь, что я боюсь страшных снов жены. Они почти всегда сбываются. Она за несколько часов предсказала смерть моей матери. Увидела во сне, что умерла Ливия Августа. И даже то, что Тиберий не приедет на ее похороны…

– Замечательная женщина твоя супруга, – сказал Максим.

– Да, замечательная, – согласился Пилат и почему-то грустно вздохнул. – Это еще не все. За несколько десятков стадий перед Антипатридой, сразу после того как мы переехали через реку, дорогу нам перебежало какое-то животное. Мне показалось – лиса. Но Лонгин утверждает, что это был волк или волчица. И другие солдаты, которые ехали впереди и лучше видели, его поддержали.

– Если это была волчица, то это – римский знак, – сказал Максим.

– А волки в Иудее редко встречаются.

– Но их довольно много в Самарии и в Галилее, – возразил Максим.

– В любом случае, когда какое-нибудь животное перебегает тебе дорогу, – это плохой знак.

– Да, знак не очень благоприятный, – согласился Максим и, быстро глянув на Пилата, спросил: – И давно ты стал таким?

– Ты хочешь сказать: суеверным?

– Я хотел сказать: таким внимательным к предзнаменованиям.

– Станешь тут… Слушай дальше… В Антипатриде мы наскоро перекусили и сели на лошадей, рассчитывая к вечеру быть в Иерусалиме. В субботу дороги пустые, скакать одно удовольствие… Но когда проезжали через Лидду, я увидел на заборе человека.

– Что значит «на заборе»?

– То и значит, что человек этот сидел на заборе, болтал ногами и ел гранат, откусывая прямо от плода, шумно пережевывая и выплевывая на дорогу кожуру и косточки.

– Гранат был условным знаком?

– Одним из знаков. При последней встрече мне сообщили три знака. Гранат был одним из них… Не заметить этого человека было невозможно. Никто из иудеев так не ведет себя в субботу и никто так не ест гранат.

– Я велел остановиться и подозвать ко мне этого человека, – продолжал Пилат. – Лонгин за шиворот стащил его с забора и толкнул к моему коню. «Зачем нарушаешь субботу?» – спросил я его. А он мне ответил: «Я финикиец, и мне, как и тебе, плевать на ихнюю субботу».

– «Плевать на субботу» – это тоже условный знак? – спросил Максим.

– «На ихнюю субботу», если быть точным, – ответил Пилат и продолжал: – Лонгин замахнулся, чтобы ударить его плетью. Но я соскочил с коня, отвел молодца в сторону, и он мне сообщил, что в Иоппии, когда окончится суббота, на городской площади меня будет ждать нищий, и этот нищий, как только увидит меня, начнет плакать и просить у меня золотой динарий… Я снова сел на коня, и мы поскакали в Иоппию.

– Нет, ты поступил намного более осторожно и предусмотрительно, – сказал Максим. – Вы проехали через Лидду и сперва повернули в сторону Эммауса. Отъехав от города несколько стадий, ты объявил, что голоден, и велел накрыть для себя и для охраны походный обед. А после обеда заявил, что тебя разморило и что ты не хочешь ехать в Иерусалим и, пожалуй, переночуешь в Иоппии.

– И это ты знаешь? – спросил Пилат.

– Вчера я расспросил Эпикура, где и как он тебя кормил. И среди ожидавших тебя иерусалимских иудеев ты вызвал небольшой переполох. Сперва прискакал гонец из Лидды и сообщил, что ты двинулся в сторону Иерусалима. Они стали ждать гонца из Эммауса. Но вместо него прискакал гонец из Иоппии…

– Ну, ладно, ладно, – нетерпеливо перебил Максима Пилат и продолжал: – Когда мы прибыли в Иоппию, суббота уже закончилась, и много праздного народа высыпало на площадь. И точно: из толпы нищих выскочил какой-то оборванец и побежал к нам, рыдая и крича, что у него только что украли золотой динарий. За ним устремился некий стражник, который в свою очередь кричал, что грязный мошенник лжет и несет околесицу, потому как никто и никогда не давал нищим золотой динарий. «Вот он у меня и украл динарий!» – закричал нищий, указывая пальцем на стражника. Я велел Лонгину заняться стражником, а сам подъехал к нищему, нагнулся к нему, и тот успел шепнуть мне на ухо: «Остановишься у такого-то. Когда отправишься спать, вели позвать слепого сказочника. И выстави у двери в спальню охрану, чтобы никто не смог подслушать вашего разговора…» Лонгин тем временем действительно обнаружил у стражника золотой динарий. И хотя стражник божился, что этот динарий принадлежит ему и что никогда в жизни он не грабил нищих, я велел вернуть монету нищему, а стражнику дать несколько оплеух, но не калечить, потому что рука у Лонгина, ты знаешь, тяжелая, а стражник этот – как знать, может, он тоже участвовал в комбинации… Может быть, я зря тебе все так подробно рассказываю? – вдруг спросил Пилат и недобро глянул на Максима.

– Не зря. Тут каждая деталь важна, – твердо ответил начальник службы безопасности.

– Но если тебе все и так известно, зачем тратить время? – капризно скривил рот префект Иудеи.

Максим сперва пристально и спокойно глянул в лицо Пилату, а затем отвел глаза в сторону и сказал:

– Прости, Пилат. Я больше не буду прерывать твой рассказ своими бестактными уточнениями.

Пилат наморщил лоб и надул губы.

– На самом деле мне очень мало известно, – устало произнес Максим. – Я даже не знаю имени твоего гостеприимца.

– Это был грек. Звали его Аполлодором. Я сам его ни разу в жизни не видел, – тут же сообщил Пилат и приветливо улыбнулся. – Меня там ждали. Для меня была приготовлена спальня на втором этаже, с единственной лестницей. А под лестницей – два топчана для охранников. Дверь в спальню плотно закрывалась. На ней изнутри были два засова.

Пилат вопросительно посмотрел на Максима, но тот хранил молчание.

– Остальных моих спутников разместили в двух соседних домах, потому что дом у Аполлодора маленький: прихожая, небольшой перистиль, кухня на первом этаже и единственная спальня наверху. Семьи у хозяина нет. Слуг двое. Но после ужина их куда-то отправили.

И снова Пилат вопросительно посмотрел на Максима, но тот лишь кивнул головой и всем своим видом показывал, что слушает, и слушает чрезвычайно внимательно.

– Понимаешь, – сказал Пилат, – с одной стороны, нас ждали и все было тщательно приготовлено. Но с другой стороны, по лицу хозяина, по его поведению я сразу же почувствовал, что он понятия не имеет, зачем ему велели принять меня и что должно произойти в следующую минуту. Я даже не уверен, что он понял, кто я такой. Ты знаешь, во время моих передвижений по стране охране запрещено называть меня по имени и тем более по должности. Они обращаются ко мне «господин». И вообще, в отряде роль главного исполняет Лонгин… Кстати, в соседнем доме они отвели ему целых две спальни. Он спал в отдельной комнате, а в соседней разместилась его «охрана»!

Пилат рассмеялся, как ребенок, и весело продолжил:

– Отряд мой шумно гулял в соседних домах. Я так велел Лонгину, и они усердно шумели, славили цезаря и требовали вина, как и положено римлянам в представлении иудеев. А мы тихо поужинали вчетвером, Эпикур на этот раз прислуживал Лонгину… А перед тем как отправиться спать, я обратился к хозяину и сказал: «Говорят, у вас тут есть какой-то слепой сказочник. Позови его. Я хорошо заплачу и ему, и тебе». И представляешь себе, этот Аполлодор, и без того растерянный, вдруг еще больше смутился и говорит: «Слепой сказочник? Никогда о таком не слышал». И так искренне это произнес, что мне стало не по себе. Такую растерянность даже театральный актер не сыграет. Ну, думаю, сорвался контакт… У меня ведь так бывало: прибываешь в указанное место, а связника там нет: не получилось или вспугнули… Но затем Аполлодор этот говорит: «Тут, правда, какой-то слепой шлялся возле дома. Я велел его прогнать, чтобы не мешался под ногами… Хочешь, я выгляну? Может, опять вернулся?» Вышел, значит, и довольно скоро привел с собой какого-то гомера. Ну точная копия того, который стоит у тебя в библиотеке!

– Который: бронзовый или мраморный? Они разные, – виновато и чуть насмешливо перебил его Максим.

– Нет, мраморный, мраморный. Тот, который с ленточкой вокруг головы, с открытыми глазами и бельмами на них… И даже лира у него сбоку висела! Представляешь себе?

– Легко могу представить. Таких много бродит по побережью. И многие из них – слепцы, – сказал Максим.

Пилат продолжил:

– «Вот привел тебе слепца, – говорит мне хозяин. – Утверждает, что сказочник и знает не только по-гречески, но и по-латыни». Я взял старика под руку и повел наверх, в спальню. Закрыл за собой дверь, задвинул два засова. Усадил его на стул, сам сел на постель и говорю ему по-гречески: «Ну, старик, какую сказку ты мне расскажешь на сон грядущий?» А этот гомер снял с себя лиру, прислонил к стене и отвечает мне на чистейшей латыни: «Я тебе сказок рассказывать не стану. Я сон тебе расскажу. Он приснился одному человеку, и этот человек пожелал, чтобы тебе об этом сне тоже стало известно. Только ты слушай внимательно и постарайся сон этот хорошенько запомнить и по возможности ничего не упустить из виду». Когда он это сказал, я тут же потянулся к своей походной капсе, в которой у меня, как ты знаешь, всегда лежат свежие восковые таблички и все, что нужно для записи. А старик говорит: «Ты чего шуршишь?» «Я просто лег на ложе, – отвечаю. – Не волнуйся. Я тебя внимательно слушаю и спать пока не собираюсь». А он мне: «Ничего не смей записывать! Как будто не знаешь, что сны никогда нельзя записывать. Если запишешь – сон тут же утратит силу». Вот я и не записывал, – радостно и несколько виновато улыбнулся Максиму Пилат. – Так что придется тебе довериться моей памяти. Вообще-то я на нее никогда не жаловался… Ты разрешишь мне налить тебе еще бульону?

– Спасибо, я сам за собой буду ухаживать. А ты рассказывай, не отвлекайся, – сказал Корнелий Максим.

– Ты плохо ешь, дорогой начальник. Но надеюсь, аппетит у тебя разыграется. Потому что рассказ мой действительно гастрономический. Как всегда, ты правильно вычислил, – улыбнулся Понтий Пилат и начал пересказывать сон.

Снился ему светлый триклиний с видом на сады Мецената. За столом возлежит хозяин – еще молодой человек, но грустный и усталый, как после дальней и тяжкой дороги. Видно, что принял ванну, но тяжесть не смыл и грусть не развеял. Один возлежит. Никого нет рядом. Входит повар – тоже молодой человек, но, в отличие от хозяина, веселый и бодрый. Он ставит на стол медное блюдо, на котором лежит жаренный на угольях морской краб, обложенный спаржей, а в эту спаржу мелко покрошены колбаски и ветчина. И, представляя блюдо, повар говорит: «Краба этого выловили в Нарбонской Галлии, в Масиллии, но вырос он в Испании, а потому спаржа испанская и ветчина с колбасой – испанцы без нее не обходятся. Отведай, господин. Краб так себе был. Но блюдо для тебя целебное: силы восстанавливает и хворь прогоняет». Хозяин сперва недоверчиво и боязливо глядит на повара. Но тот его успокаивает: «Да я лишь недавно стал осваивать поварское искусство. И видишь, один работаю: сам готовлю, сам оформляю блюдо, сам тебе подаю. Но я парень способный, учился у греческих поваров. И главное: предан тебе и о здоровье твоем пекусь». Хозяин начинает есть и с каждым куском свежеет и сил набирается. А ему уже вторую закуску несут. На сей раз – павлина под красным соусом, обложенного устрицами. И уже не повар подает, а прислужник его, которому положено разносить кушанья. И блюдо под павлином уже не медное, а серебряное. И тут же повар в триклиний выходит и радостно поясняет: «Павлин – отменный, с острова Самос. Соус – армянский, видишь, кровавый и огненный. Устриц же в Ликии наловили и заморозили». «А почему холодный павлин?» – спрашивает хозяин. А повар улыбается и отвечает: «Так ведь он всегда холодный был. Холодным и съесть надо». И только хозяин к блюду собирался притронуться, как слышит: вокруг голоса журчат и шепчут – и видит: вокруг него уже много людей за столами возлежат. И голос почти божественный властно и ласково произносит: «Увенчайте цветами сына моего. А вы, фламины, молитесь за его здоровье и за процветание Рима». А повар склонился к самому уху хозяина и шепчет: «Пока они молятся и готовят для тебя венок, ты ешь павлина, ешь, для утоления давнего голода. И азиатскими гадами морскими закусывай: они очищают кровь от волнений и печень от затаенных обид. Ешь, дорогой господин, пока сотрапезники твои на блюдо не накинулись и не сожрали его так, как тебя недавно хотели сожрать!..» И это блюдо хозяин ест с удвоенным аппетитом, а какие-то люди суетятся вокруг него: брызгают на него благовониями и голову ему увенчивают пестумскими розами…

– Прости меня! Я не хотел прерывать тебя, но не могу удержаться, – воскликнул вдруг Корнелий Максим. – Повар этот, откуда он? Ты ничего не пропустил в рассказе?

Пилат прервал рассказ и с удивлением посмотрел на начальника службы безопасности. Обычно демонстративно спокойный и подчеркнуто бесстрастный, Максим вдруг непривычно оживился: нос у него раздувался, щеки дергались, глаза сверкали любопытством настолько, что, обычно бесцветные, вдруг приобрели цвет и стали ярко-карими.

– Что значит «откуда повар»? – в некоторой растерянности отвечал Пилат.

– Может быть, у него было имя или прозвище, а ты забыл мне сообщить.

– Нет, имени или прозвища у повара не было.

– А как был одет?

– Сказочник одежды не описывал.

– Но, может быть, он назвал город или местность, из которой происходит этот повар? – настаивал Максим.

Пилат посмотрел на него уже с раздражением:

– Какой-то город, кажется, был назван… Но я сейчас не вспомню название.

– Может быть, Вульсинии?! – с надеждой воскликнул Максим.

– Вульсинии?.. Да, кажется, были эти самые Вульсинии… – Пилат еще досадливее глянул на Максима и тотчас обворожительно улыбнулся: – Ты слушай дальше, Корнелий, и все сомнения насчет повара у тебя отпадут.

– Все! Ни слова больше. Буду нем как рыба.

– Нет, рыба была позже. На этот раз не угадал, – сказал Пилат и перестал улыбаться.

На третью перемену подают хозяину гусиную печень. На золотом блюде принес ее подавальщик, здоровый малый со свирепым лицом, обутый зачем-то в солдатские сапоги. А следом за ним явился виночерпий и эдак украдкой, испуганно озираясь, стал наполнять чаши каким-то очень густым и пронзительно-красным вином. А все возлежавшие за столами – их теперь много набилось в триклиний, и они нарядились в двухполосые тоги – с ужасом смотрят на подавальщика и на дымящееся блюдо, к чашам не притрагиваются и на хозяина глядеть избегают. Видя это остолбенение, хозяин зовет повара и спрашивает: «Что это ты нам приготовил?» А повар, тоже уже переодевшись в тогу с одной красной полосой и ни на кого не обращая внимания, отвечает, смело глядя в лицо хозяину: «С твоего позволения, господин, печень белого гуся. Его держали взаперти и долго откармливали фигами. Жирный и злой был гусенок. И когда его резали, отчаянно сопротивлялся: шипел и щипался. Но тот, кто резал, хорошо знал свое дело». Так повар ответил. А хозяин вдруг смутился, побледнел и во всеуслышание объявляет: «Я не заказывал этого блюда. Зачем ты его нам принес?» А повар не растерялся и отвечает, тоже громко, чтобы все слышали: «Разумеется, ты не заказывал. И я к этой печени никакого отношения не имею. Блюдо тебе было завещано, по завещанию приготовлено. А я, твой личный и единственный повар, только осмотрел его и велел подать на стол, потому что съесть его надо непременно быстро, до заката солнца. Иначе…» Тут повар наклонился к уху хозяина и продолжил уже шепотом: «Иначе произойдут ненужные волнения и досадные неприятности. Сам, если не хочешь, не ешь. Но гости пусть все без исключения отведают: чтобы боялись и ни на что больше не рассчитывали…» И все стали есть от печени, потому что подавальщик в солдатских калигах к каждому подходил с блюдом и не отходил до тех пор, пока тот не клал себе в рот хотя бы кусочек. А когда все уже было съедено, хозяин подзывает повара и жалуется ему: «Этот твой новый подавальщик слишком громко стучит сапогами. Ты его…» Хозяин не успел договорить, потому что увидел, что подавальщик в калигах уже исчез, а вместо него суетятся два новых прислужника: один убирает со стола, другой разносит чаши для омовения рук. Оба молоды и хороши собой. Оба двигаются совершенно бесшумно.

И трапеза теперь происходит уже в другом месте, потому что если подойти к окну и в него выглянуть, то уже не увидишь садов Мецената, но внизу углядишь форум и за ним – Капитолийский холм. И, судя по всему, густация незаметно перетекла в цену: то есть кончились закуски и начался собственно обед. И подавальщики разносят на тарелочках кусочки журавля, густо посыпанного мукой и солью. И хозяину подают кушанье на золотой тарелке, а его сотрапезникам – на серебряных. И повар тут как тут, во всадническом одеянии, но по-гречески увенчанный душистым венком из сельдерея, стоит возле хозяина и смущенно улыбается. «С Мелоса журавль?» – спрашивает его хозяин. «Нет, не с Мелоса», – радостно отвечает ему повар. – «Но откуда?» – «Из Регия, того, что возле Мессинского залива». – «А что, там тоже вкусные журавли?» – спрашивает хозяин и принимается за еду. А повар ему отвечает: «Так себе там журавли. Но этого журавля для тебя очень долго готовили». А люди за столом тоже едят и перешептываются: «Какой тощий журавль… Горьковатый на вкус… Одни косточки…» И женщина некая, сидящая средь возлежащих, когда ей подали журавля, вдруг выронила тарелку и зарыдала. А повар, знай себе, объясняет хозяину: «Регийская кухня – особая. Этого журавля долго морили голодом, чтобы очистить мясо от шлаков и вредных примесей. Ты косточки обсасывай. Косточки – самая прелесть. И родосским горьким вином запивай. Двадцать лет для тебя выдерживал: семь лет на Родосе и почти четырнадцать лет в Риме. Но слишком не налегай. Оставь место в великом желудке, потому что следующее блюдо большое и сытное».

И вот, на сирийском блюде червонного золота вносят огромного жареного кабана. Ставят его на треножник, который под тяжестью блюда прогибается. Кравчий выходит, берет нож и приготовляется вепря разделывать. Хозяин – теперь уже не в венке, а в золотой диадеме – глядит на кравчего и недоумевает. И спрашивает повара: «Зачем ты кравчего нарядил в сенаторскую тогу?» А повар ему сурово отвечает: «Тут все – рабы твои. И этот уже тридцать лет сенатор». – «А зачем горло у кравчего платком обмотано?» – «Чтобы раны не было видно, – объясняет повар. – Он ведь горло себе перерезал». «И как же тогда он будет разделывать кабана?» – удивляется хозяин. – «Не тревожь себя. Кравчий лишь делает вид, что режет кабана. На самом деле вепрь уже давно разделан другими». – «И что за кабан? Где поймали?» – продолжает спрашивать хозяин. А повар с гордостью объясняет: «Вепрь знаменитый. Еще в Паннонии нажрался болотного камыша и чуть было не поддел на клыки твоего сына. В Германии отъелся дубовыми желудями, и многие стали кричать, что теперь он тебе не по зубам. В Сирии, куда мы его загнали, питался сенатскими финиками и смоквами. Но мало ему показалось, и, прорвав оцепление, он ринулся в Египет, чтобы набить брюхо твоими хлебами… Долго мы на него охотились. И многие славные охотники полегли или пропали без вести. Пока наконец не прибегли к колдовству. И только тогда скрутили его при тихом южном ветре». Так объяснил повар. А хозяин насторожился и спрашивает: «Послушай, а боги на нас не рассердятся? Кабан-то, судя по всему, непростой. А вдруг он Церере принадлежит или, хуже того, самой Матери Богов?» Но повар его успокаивает: «Кабан теперь принадлежит нашим желудкам. И чтобы они его хорошо переваривали, видишь, люди мои кладут на стол репу и редьку, латук и сельдерей, ставят рыбный рассол и винные дрожжи. Додонская редька защитит нас от эпирского Юпитера; острая германская репа прогонит тамошних демонов; элевсинский сельдерей умиротворит Цереру, если она действительно на нас рассержена; рыбный рассол из Самофракии – сам знаешь его очистительную силу; винные дрожжи от косского вина, столь почитаемые Аполлоном колофонским…» Истошный женский крик прерывает рассказ повара. Причем кричит все та же женщина, которая плакала, когда ей подали журавля. Но повар щелкает пальцами, и в залу вбегают музыканты, певцы и танцоры. И музыка, пение и топот заглушают и вытесняют все прочие звуки.

А тут приносят еще одно блюдо – передние лопатки от зайца – и подают его только хозяину. Гости при этом смотрят на блюдо: одни – с вожделением, другие – со слезами во взоре. И еще больше слуг вокруг хозяина суетится: хлебные крошки со стола смахивают, вино подливают, блюдо то так, то эдак перед хозяином разворачивают. А повар появляется с большим опозданием и левой рукой поспешно вытирает себе губы, а правой – прикрывает левую щеку. «Ну где же ты был? Почему не представляешь блюдо?» – ласково спрашивает хозяин и с обожанием смотрит на повара. И повар, продолжая прикрывать лицо, говорит: «Заяц, как положено, с большим выменем и очень плодовитый. А посему знаток выбирает только передние лопатки. С вепрем дружил. И после того как мы вепря поймали и приготовили, многие в лесу хотели сделать этого зайца царем зверей. И сам он не прочь был им стать, так как правил не ведал, нетерпелив был и тщеславен… Но боги иначе решили… Ты кушай, хозяин, вкушай от чистого сердца». И только он это сказал, как снова закричала та самая женщина, которая плакала, когда закусывали журавлем, и вопила, когда ели вепря. «Лжешь ты, мерзкий стряпчий! – кричит женщина. – Боги тут ни при чем! Ты всех погубил! А теперь и зайца угробил, чтобы завладеть зайчихой!» Тут все посмотрели на повара и видят: действительно, у его ног скачет толстая и радостная зайчиха. А женщина продолжает выкрикивать обвинения: «Ты лицо свое людям покажи! У тебя синяк под левым глазом! Это заяц его ударил, защищая честь и достоинство своей жены! И вот теперь он свел с ним счеты!» И снова все смотрят на повара. А тот обиженно отвечает: «Не слушайте вы эту злосчастную. Она весь мир ненавидит и самых преданных слуг пытается очернить. Сами рассудите: если бы я этого зайца убил, разве стала бы его жена, зайчиха, ластиться ко мне, словно собака?» «А синяк у тебя откуда?» – любопытствует хозяин. «Да нет у меня никакого синяка», – говорит повар, отнимает от лица руку, и все видят: может, и есть у него синяк на левой щеке, но он так искусно припудрен и забелен, словно и нет синяка вовсе. И хозяин, одобрительно кивнув, берет с одного из блюд прекрасное яблоко и протягивает женщине: съешь, дескать, и успокойся. Но та яблока не берет и быстро передает своему рабу. А повар шепчет хозяину: «Видишь, какая язва! Она боится, что ты хочешь ее отравить». «Ну и черт с ней!» – в сердцах восклицает хозяин и вновь принимается за кушанье.

Но чем больше он ест, тем быстрее стареет и с каждым куском все хуже и хуже выглядит. И сперва его начинает подташнивать, затем рвет и выворачивает наизнанку. А повар берет его на руки и выносит из дома, говоря: «Нельзя тебе здесь дольше оставаться. Дом скоро рухнет и завалит камнями пирующих. И душно здесь, очень душно. Тебе нужен свежий воздух».

И вот, еще более старый и немощный, возлежит хозяин в какой-то дикой местности среди скал. И слуг вокруг него множество, но гостя – ни одного. И три вооруженных гвардейца вносят и ставят на стол перед хозяином широкое блюдо, на котором лежит огромных размеров мурена, а в подливке плавают длинный угорь и морской еж. И еж все время так разворачивает свои иголки, чтобы угорь о них укололся. А угорь неловко увертывается и пытается змеиным хвостом своим больно ударить морского ежа. И первый солдат, ударив кулаком в грудь и топнув калигой, объявляет: «Десерт для тебя. Божественный повар прислал и велел потчевать». А второй солдат уточняет: «Поймана с икрой, ибо когда икру вымечет, ее мясо станет уже менее вкусным». А третий гвардеец молчит и хищно глядит на хозяина. «Какой же это десерт? – удивляется старый хозяин. – Где и когда на десерт подавали мурену, к тому же с угрем и с ежом?!» «Не могу знать, – отвечает первый гвардеец. – Приказано подать и проследить за тем, чтобы ты от каждой гадины попробовал. Потому что в одиночку нельзя от них лакомиться». «Лакомиться?! – уже в гневе кричит хозяин. – Как можно их есть, когда все они живые?! Ты разве не видишь, болван, что мурена открывает и закрывает свою мерзкую пасть?!» «Так точно, – отвечает второй гвардеец. – Эта самая злобная из мурен. Тебя она ненавидит и несколько раз пыталась укусить своими ядовитыми зубами. Тут либо ты – ее, либо она – тебя». «Повара! Срочно вызвать ко мне моего повара!» – испуганно требует хозяин. И слуги тотчас начинают кричать: «Повара! Повара!», и при этом никто из них не трогается с места, но они все плотнее и плотнее окружают хозяина, словно собираются схватить и взять под стражу. А третий гвардеец говорит: «Божественный повар сейчас занят слишком важными делами, чтобы явиться на твой зов!» «Какими такими делами он занят, когда его требует господин?!» – возмущается хозяин. И первый гвардеец отвечает: «Он сейчас беседует с охотниками и рыбаками». А второй гвардеец говорит: «Они должны обеспечить новые перемены для твоей трапезы: тибурского козленка, дикого голубя без гузка и жирного пескаря, отъевшегося в хибрской клоаке».

А тут и третий гвардеец голос подает: «Желудок для тебя, дед, готовят». «Тоже сырой?» – пугается хозяин. – «Нет, на углях поджаренный. Чтобы ты съел и совершенно угомонился». – «А чей будет желудок?» – спрашивает хозяин. А солдат ухмыльнулся и отвечает: «Не знаю. Знаю только, что это животное многих других зверей пожрало, больших и малых, свирепых и кротких, преступных и невиновных. А ныне ему черед приходит: зарежут, выпотрошат, поджарят и поднесут».

И после этих слов хозяин хватается руками за голову и в отчаянии шепчет: «Пилат! Где ты, мой верный Пилат? Где ты и с кем?!»

Пилат замолчал и, глянув на Максима, заметил, что тот смотрит на него в восхищении и как будто с опаской.

– И все? – почти шепотом спросил Корнелий Максим.

– А тебе недостаточно? – ласково улыбнулся Пилат.

Максим не ответил, пожирая взглядом префекта Иудеи, и не только пожирая, но еще как бы пережевывая и переваривая.

– Не надо на меня так смотреть, – попросил Пилат. – Мне больше нечего прибавить к моему рассказу.

Максим молчал и продолжал пережевывать взглядом.

Пилат беспечно усмехнулся и сказал:

– На этих словах, якобы ко мне обращенных, старик-гомер замолчал и долго хранил молчание, а я таращил на него глаза, как ты сейчас на меня таращишься… А потом не выдержал и спрашиваю: «И это все?» А он улыбнулся, как я сейчас стараюсь улыбаться, и ответил: «Я думал, ты уже заснул под мою сказку». «Заснешь тут!» – подумал я, но ничего не сказал. И опять мы некоторое время молчали. А потом старик поднялся и говорит: «Ну, раз ты не заснул, желаю тебе как-нибудь самому справиться с твоей бессонницей, потому что других снов и сказок у меня нет». А я его спрашиваю: «Как я должен ответить на это послание? То есть когда, где, в какой форме?» А старик насмешливо отвечает: «О чем ты, милый господин? Никакого послания не было. Ты, чтобы легче заснуть, пригласил к себе слепого сказителя. Тот рассказал тебе некий сон. Вот как было на самом деле». «Ну, это понятно, – говорю. – Но что я должен делать?» «Ты должен отпереть дверь и велеть своим людям, чтобы они вывели меня из дома. На улице меня ждет собака. Она меня проводит куда надо… А люди твои ни в коем случае не должны следовать за мной», – ответил мне старик… Пришлось выполнить его указания…

– Он был действительно слепым? – быстро спросил Максим.

– Я долго разглядывал его белесые глаза. По внешнем виду – слепее не бывает, – ответил Пилат.

– И у ворот действительно поджидала собака?

– Да. Он взял поводок, и они довольно быстро пошли по улице.

– «Люди твои не должны следовать за мной…» – это были его последние слова?

Пилат сперва удивленно поднял брови, затем прищурился и с любопытством посмотрел в лицо начальнику службы безопасности:

– Нет. Уходя, старик со мной попрощался.

– Как?

– Старик сказал: «Радуйся и прощай, царь Иудейский».

– На латыни?

– Нет, на греческом.

– И это был еще один пароль?

– Да. Но очень давний. И с момента моего отъезда из Рима он никогда не использовался.

– Потрясающе! – воскликнул Максим, вскочил с ложа, вышел из беседки и взглядом уперся в солнце, которое приближалось к полудню.

Глава 16

Зачем?

Шестой час дня

Солнце, очистившись от дымки, уже входило в полдень, но жарким пока не стало. На широких ступенях, ведущих к ограде Двора женщин, слева от Красных ворот, сидел Иисус и то поднимал взор к небу и солнцу, то опускал глаза и разглядывал свои руки и пальцы.

Восемь учеников-охранников окружали Его, по двое с каждой стороны. За Его спиной стоял Симон Зилот, напряженно вглядываясь в лица людей, толпившихся перед мраморными ступенями.

Много их собралось к югу от Красных ворот, но никто не решался подойти с вопросом, никто не просил об исцелении, хотя были среди них слепцы и калеки. Молча стояли у кромки лестницы, не смея шагнуть хотя бы на первую ступень, словно ждали какого-то особого знака или специального разрешения.

Справа от Иисуса – если стоять лицом к Красным воротам и спиной к портику Соломона – на ступенях разместились ученики Христа, человек пятьдесят, не менее.

Удивительная, необычайная тишина снизошла на Храм Божий, воцарилась во Дворе язычников, и в царственном этом покое жили только три звука: далекие и еле слышные молитвы жрецов в святилище, более отчетливое пение левитов возле жертвенника и возбужденные, но тихие голоса апостолов, сбившихся в кучку возле самых Красных ворот.

Расположились так: ближе остальных к Иисусу сидел Петр, за ним – сначала Иаков, затем Фома, потом Матфей и Толмид. Двое апостолов стояли: Малый – за спиной Петра, Андрей – за спиной Иакова. Двое апостолов – Филипп и Фаддей – ходили за спинами сидевших и стоявших, как будто не находя себе места.

– Вы слышали, – страдая темным взглядом, говорил Иаков, сын Зеведея, – вы слышали, Он сказал: «Дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали Его пещерой разбойников». Воистину, бандиты и разбойники, из самых низких и подлых, которые грабят вдов и бедняков и самых униженных и жалких еще более унижают!

– А я другое слышал, – возразил Фома, задумчиво поглаживая переносицу. – Иисус попросил не делать из дома Отца Его дома торговли.

– Брат Иаков прав, – откликнулся с правого бока степенный Матфей. – Учитель сперва процитировал, кажется, из пророка Исайи: «Дом Мой домом молитвы наречется», – а затем определил их крикливое сборище вертепом разбойников. Не «пещерой», а именно «вертепом». Я запомнил и записал.

– Вы только представьте себе! – не обращая внимания на замечания товарищей, тихо, но страстно и со слезами во взоре воскликнул Иаков. – Бедный маленький человек, мужчина или женщина, которого на каждом шагу унижают, который всю жизнь нуждается и в этой постоянной нужде почти наверняка еще большее унижение испытывает, потому что унижается перед близкими своими и перед самим собой в первую очередь, – этот несчастный человек, готовясь к светлому празднику, может быть, неделями недоедает и отказывает себе в самом необходимом, откладывая грошики, чтобы заплатить налог и купить себе голубя в жертву за грех и в очищение от бедности и страданий, – эта его грязная, истертая и обломанная монетка чище и святее всех сиклей святилища: она светится его верой, сверкает его любовью к Богу, она очищена его унижением и благословенна его бедностью!..

Иаков замолчал, дернул головой, словно пытаясь вытряхнуть из глаз слезы. Фома же перестал гладить свой нос, и тотчас рот его растянулся в широкой улыбке, мгновенно осветившей лицо и глаза.

– Люди разные, Иаков, – мужским басом возразил рыжеватый юноша. – Очень многие из бедняков, как мне кажется, бедны оттого, что не умеют и не желают работать. И некоторые твои униженные, если помочь им, освободить от унижения, тут же радостно примутся унижать других людей, не то чтобы мстя им за свои прежние унижения, а просто потому, что так устроен род человеческий: либо ты унижаешь себе подобных, либо сам унижаешься.

– Зло говоришь! – обиженно воскликнул Иаков. – И сам знаешь, что зло и несправедливо. Потому что обманывать и грабить бедняка, какова бы ни была причина его бедности, грабить и унижать его – всегда подлость и мерзость. Но так поступать со слабыми и беззащитными в Храме Божием, перед лицом Господа, именем Его прикрываясь и якобы Им Самим ниспосланными законами, – это уже преступление, Фома, и самое, может быть, страшное на свете святотатство!

Продолжая улыбаться, Фома чуть наклонился вперед, чтобы глянуть на Петра, который сидел по другую сторону от Иакова. И увидел Фома, что Петр несколько раз одобрительно кивнул головой, а скулы заиграли на лице его и губы были решительно стиснуты. И тотчас Фома перестал улыбаться, но сказал спокойно и твердо:

– Далеко не все торговцы, как ты говоришь, разбойники и воры. Есть среди них честные люди, которые, как я знаю, никогда никого не обманывали и в поте лица своего хлеб зарабатывают, сами подвергаясь несправедливости и унижениям. Но всех их изгнал Иисус. И вот я пытаюсь понять, зачем Он это сделал.

– Все грабители! – в сердцах воскликнул Иаков. – Других здесь не держат. Честный человек здесь и дня не проработает! Не обманешь – не принесешь прибыли. Пошлют надзирателей и вышвырнут вон, отобрав у тебя то, что ты сюда привел или принес… Поверь мне: не раз был свидетелем!

И снова Петр решительно тряхнул головой. А за спиной у Петра, словно памятник богу войны, с яростным лицом и всклокоченной огненнорыжей шевелюрой стоял Иаков Малый, сын Алфея. И больше Фома ничего не сказал, а снова принялся гладить свой нос и теребить юношеский пушок на остром подбородке.

Тут Симон Зилот отошел от Иисуса, подошел к Петру и, к нему одному обращаясь, мрачно сказал:

– Не нравится мне все, Кифа. Может, лучше уйти?

Петр не ответил, глядя прямо перед собой и еще сильнее играя желваками. А Малый, стоявший за спиной Петра, угрожающе произнес:

– Судья миру явился наконец. А ты предлагаешь уйти? Кого боишься? Разбойников или Бога?

– Не понял, – сказал Зилот и сверху вниз глянул на рыжего коренастого.

– Писания надо читать, – отвечал Малый. – Сказано у пророка Малахии: «Вот, Я посылаю пророка Моего, чтобы очистил дом Мой и суд приготовил. Внезапно приду Я в храм, когда ждать не будете. И стану судить воров и грабителей, лжецов и неверных, развратников и чародеев. Огнем их пожгу и, как металл, переплавлю…» Неужели неясно?

Вместо ответа Зилот вопросительно посмотрел на Петра, а тот сначала утвердительно кивнул головой, а затем, словно спохватившись, повернулся к Иакову.

– Неточно цитируешь, – заметил Иаков, сын Зеведея.

А Малый, глядя не на Иакова, а по-прежнему на Зилота, еще более угрожающе возразил:

– Я не такой ученый, как некоторые. А потому пересказал так, чтобы всем стало понятно. Прежде чем Господь придет в Храм, Храм этот надо очистить. И вот, Пророк только что сделал это: изгнал менял и торговцев, мелких лжецов и воришек, а крупные разбойники и лицемеры пока затворились в Храме и молятся там от страха и ужаса, лукавыми молитвами надеясь избежать грозного и праведного суда. Но велик Господь и страшен гнев Его!.. Видите, уже собрался народ. Стоит и ждет праведного Суда Божьего. И Иисус смотрит на небо, ожидая внезапного пришествия Господня.

Никто не смотрел на Малого – все на Петра смотрели. А тот, бросив взгляд на Иисуса, словно ожегшись, тотчас отвел глаза в сторону, прищурился и хрипло заговорил:

– Помните бурю на море, когда мы сели в лодку и поплыли из Капернаума в Гергесу? Помните, ночь была и море кипело, как при землетрясении? Ни до, ни после я никогда таких волн не видел. Мы то падали, то взлетали, как будто под нами открывалась пропасть и мы в нее падали… И ветер был жуткий! Ни я, ни Андрей не могли устоять на ногах. Все лежали на дне, уцепившись за скамьи… А Он, когда Его разбудили, встал на высокой корме, словно не было для Него ни ветра, ни волн! У нас бороды прижало к шее и волосы залепляли лицо. У кого-то из нас, я помню, ветром сорвало и выбросило за борт верхнюю одежду. А Он стоял во весь рост, и ни один волосок на его голове не шевельнулся… И очень тихо сказал, хотя все мы слышали Его слова, а Андрей мне потом говорил, что от Его слов у него уши заложило, – тихо так приказал: «Умолкни, перестань…» И ветер тут же умолк, и волны исчезли, и сделалась великая тишина и великий покой на море, так что звезды отразились в воде… Он эту силу сегодня снова явил! – решительно заключил Петр.

– Мы тоже теперь сила, – вмешался в разговор Симон Зилот. – Ты нас так мудро и правильно организовал, что все нас боятся. Видел, как в ужасе побежали от нас погонщики и торговцы скотом, как менялы в страхе складывали столики и сгребали монеты? Никто из стражников не посмел вмешаться, хотя их много в Храме и они вооружены ножами и копьями. И змеи и скорпионы – ты знаешь о ком я говорю! – тут же уползли подобру-поздорову: кто – во Двор женщин и дальше в Святилище, а кто – вон из Храма. И я сначала подумал: за подмогой. Но мы уже долго здесь ждем, и пока никто из силы вражьей не появился… Нас много! Мы сплочены! За нами стоит народ! Только безумец посмеет оказать нам сопротивление!

– Не то говоришь, Зилот, не то, – сурово покачал головой Петр. Но Малый, стоявший у него за спиной, вдруг радостно воскликнул:

– Теперь он как раз правильно говорит. «Не то» он нес раньше, когда предлагал нам всем уйти и не участвовать в Грозном Суде.

А тут еще маленький пестро одетый Фаддей, которого до этого шатало и носило за спинами у сидевших и стоявших, вдруг сзади налетел на Андрея, отскочил от него, толкнул Иакова Малого и, протиснувшись между двумя апостолами, протянув руку и выставив вперед палец с длинным ногтем, так громко закричал-зашипел, что Петр с досадой отдернул в сторону голову, а Иаков рукой прикрыл правое ухо.

– Видели? Видели?! Он поднял с земли веревки и сделал из них плеть! Я сразу узнал ее! Это Плеть Силы и Власти! Парфяне называют ее Плетью Послушания. В Видевдате про нее говорится: «Три сотни ударов пусть будет нанесено конской плетью еретику и нечестивцу, три сотни ударов Плетью Послушания, чтобы очистился и вернулся на путь истинный…» В этой плети – вся сила! И всякий грех от нее бежит, как от огня!

Апостолы молчали, как будто оглушенные. И первым возразил Фома:

– Никакой плети я не видел в руках у Иисуса. И вообще я не видел, чтобы Он кого-нибудь ударил.

– Я тоже не видел, чтобы ударил. Но плеть была! – настаивал Фаддей. – Он сделал ее из веревок, которыми стреноживают волов и овец, – они валялись на полу.

Петр вновь дернул головой и сурово наморщил лоб. И тотчас Зилот взял Фаддея за руку и отвел в сторону.

А Петр сказал, обращаясь к Иакову, сыну Зеведея:

– Я не о той силе говорю, о которой сказал Зилот и которую уже успел придумать Фаддей. Плетью ветра не перешибешь, и даже если весь народ иудейский двинется на море Галилейское, волны на нем не успокоятся… Ты понимаешь, о чем я хочу сказать?

– В который раз говорю тебе, что я не называю это силой, а называю состраданием, великим и всемирным сочувствием, на которое только Господь наш способен, – ответил Иаков.

Петр ненадолго задумался, почесал в курчавой своей бородке и сказал еще более решительно:

– А разве это всемирное сочувствие, о котором ты говоришь, разве оно – не сила?

– Я слово «сила» по отношению к Учителю не принимаю и не могу принять. Потому что сила, какая бы она ни была, всегда подавляет, подчиняет и, значит, оскорбляет и унижает человека.

Петр вновь потрепал бородку. А потом, хитро прищурившись, спросил:

– А вот сейчас в храме… Он кому сострадал – торговцам?

Иаков молчал. А вместо него заговорил стоявший у него за спиной Андрей:

– Кажется мне, что на одну важную деталь вы, братья, внимания не обратили. Иисус сказал: «Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов».

– Не понял, – сказал Петр и снизу вверх сурово глянул на брата.

– «Для всех народов» – таких слов Он не говорил и не мог сказать, – решительно заявил Малый.

– Говорил, я сам слышал, – настаивал Андрей. – Но если даже не говорил, то вполне мог иметь в виду.

– Что ты несешь: «Не говорил, но мог иметь в виду»?! – воскликнул Малый. – Кто ты такой, чтобы знать, что имел в виду Пророк, когда он об этом даже не говорил?!

Андрей ничего ему не ответил, а лишь укоризненно глянул с высоты своей силы и своего роста на мелкого и дерзкого.

А Петр обернулся и строго сказал:

– Иаков Алфеев, выбирай выражения! Ты уже второй раз какое-то странное слово выкрикиваешь. «Несут» поклажу и вещи. А люди, когда разговаривают, не «несут», а обмениваются мнениями. А кто он такой, я могу тебе ответить. Андрей, он брат мне и «первый ученик» Иисуса Христа. И ты – «первый ученик» Его. И я – «первый ученик» Сына Человеческого. И все мы братья между собой.

– Прости. Прости, Андрей, – поспешно произнес Иаков Малый, пожалуй, слишком скоропалительно для настоящего извинения.

Андрей тоже поспешил извиниться:

– Прости меня, брат, если смутил тебя своим замечанием. Но, помнишь, у пророка Исайи есть примерно такие слова: «И сыновей иноплеменников, приходящих к Господу, чтобы служить Ему и любить Его, Я приведу на святую гору Мою, и обрадую их в доме Моем, и жертвы их будут приняты на жертвеннике в храме, ибо дом Мой назовется домом молитвы для всех народов…» За все слова не ручаюсь, но за последние – запросто, я их очень хорошо запомнил: «…домом молитвы для всех народов…» «Для всех народов» – значит и для язычников.

– Решительно не согласен, – тут же объявил Малый. – «Для всех народов» означает для всех иудеев, разбросанных по разным странам. Именно их соберет в дом свой Господь, когда придет Мессия и объявит День Господень. Об этом тысячу раз говорится и у Исайи, и у Михея, и у Захарии, и в псалмах Соломона, и в завещании Асира.

– А что ты вдруг вспомнил о язычниках? – с интересом спросил Петр Андрея.

– Да вот, вы с Иаковом заговорили о том, кому мог сострадать Иисус, выгоняя из Храма менял и торговцев… И я подумал: наверно, язычникам… Много их приходит в Храм Божий, особенно на праздники. Некоторые из них, что бы там ни говорили, вполне благочестивые люди. Тянутся к Господу и веруют в Него, хотя еще не крестились и не обрезались… Помните, целая делегация вчера подошла к Иисусу и Он, если не специально для них, то в их присутствии, прочел чудесную проповедь?.. Я потом беседовал с ними. Они из разных стран прибыли, некоторые издалека. Они давно мечтали о том, чтобы посетить Иерусалим, повидать Храм и принять истинную веру… Сегодня они снова пришли и, я видел, пытались молиться. Но разве можно молиться среди этого шума и гвалта, криков и ругани? Мы забываем об этом, потому что сами молимся за двумя стенами отсюда, во Дворе израильтян. Там тоже шумно, но, конечно, не так, как здесь, во Дворе язычников. Здесь не то что молиться – голоса друга своего не услышишь, если отойдешь от него на несколько шагов. Шум и зловоние. Некоторые кричат на них, как на прокаженных, и даже палками тычут, чтобы отошли в сторону и уступили дорогу…

Андрей замолчал, заметив, что брат его, Петр, обернулся и смотрит на него с желтым гневом в глазах.

– Я что-то не так сказал? – смутился светлокожий великан.

– Все правильно говоришь! – рявкнул в ответ Петр. – Действительно, никогда не задумывался!

Все так были увлечены спором и разъяснениями Андрея, что не заметили, как через Красные ворота из Двора женщин вышел Иуда и тихо присоединился к апостолам, встав за спиной Фомы Близнеца. И видно было, что он не особенно следит за беседой, а ждет момента заявить что-то свое.

А тут на короткое время все замолчали, и тогда Иуда сказал:

– Два года назад Иисус уже хозяйничал в Храме. Но тогда Он изгнал лишь некоторых отъявленных мошенников-менял и нескольких слишком крикливых торговцев. Храмовая торговля от этого ничуть не пострадала. Теперь же, как я понимаю, Иисус ее вообще запретил. Народ радостно поддержал. И даже стражники приняли участие в погроме.

Все головы повернулись к Иуде. А он, как бы смущенный всеобщим вниманием, обаятельно-виновато улыбнулся и продолжил:

– Ханна Ему этого не простит. Деньги слишком большие, чтобы Ханна оставил в покое того, кто стал угрожать его богатству. Я знаю, как он умеет бесшумно устранять своих конкурентов.

Петр, который только что в ярости смотрел на Андрея, теперь радостно осклабился:

– Не пугай нас, Иуда. Что может твой Ханна против Сына Человеческого? Помнишь, на празднике Кущей, они несколько раз пытались схватить Иисуса? И вот, стражники отказались повиноваться начальникам, народ побоялся даже приблизиться к Нему, а когда некоторые, самые злобные и отчаянные, схватили наконец камни, Господин наш Иисус Христос прошел сквозь них, как сквозь дым от костра, как сквозь пыль на дороге! И мы шли за Ним! И никто нас пальцем не тронул! Сила Господня нас осенила, и враги нас даже не видели, ослепнув от злобы своей!

Тут Петр простер руку и указал на сидящего в отдалении Иисуса.

– Смотри, сколько народу собралось и молча ждет повелений Сына Человеческого. А Он сидит и вроде бы отдыхает. Но какое божественное величие сияет на Его лице! Он в силу опять вошел!.. Тут кто-то правильно вспомнил и процитировал: «Ревность по доме Твоем снедает меня». Ревностью Он охвачен, и ревность эта – величайшая из сил, которая и море укротит, и горы сдвинет с места, и небеса разверзнет в ангельской славе!

– А дальше ты помнишь, Петр? – осторожно спросил Иуда.

– Что должен я дальше помнить? – сурово спросил первейший из апостолов.

– О ревности в начале Давидова псалма. А через несколько стихов… Можно напомню?

Петр молчал. И Иуда прекрасным своим голосом начал декламировать:

– «Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне: да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод; да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною пропасть зева своего…»

– Ну и к чему это? – спросил Петр.

– Тут о страданиях говорится. Тот, кто ревнует о Храме, потом страдает и молит о помощи, – ответил Иуда, пристально глядя на Петра.

Кто-то вскрикнул за спиной Иуды. Иуда грациозно обернулся и увидел толстяка Филиппа, который перестал вздыхать и вышагивать за спинами апостолов и рванулся по направлению к Красным воротам, из которых в это время выходил Иоанн.

Еще не добежав до Иоанна, Филипп возбужденно воскликнул:

– Они никто не заметили! Но ты-то видел! Видел?

– Что я должен был видеть? – спросил Иоанн, сблизившись с Филиппом.

– Ты видел, какое у Него было лицо, когда Он гнал торговцев, переворачивал скамьи и клетки? – теперь уже шептал Филипп.

– Прекрасное было у Него лицо, – сказал Иоанн.

– Прекрасное?! Оно было перекошено от гнева, губы дрожали, щеки дергались… Не было в Нем никакой Красоты! И Света не было!.. Разве гнев может быть прекрасным?!

– Они головы отрезают. Духом Святым торгуют. Какое ты хочешь, чтобы при этом было у Него лицо? – ответил Иоанн и посмотрел на Филиппа тем сумрачным и тяжким взглядом, которым так часто смотрел на людей его брат Иаков и которым почти никогда не смотрел на Филиппа Иоанн, младший сын Зеведеев, любимейший из апостолов.

Глава 17

Онейрокритика, или Особенности толкования снов

Шестой час дня, первая половина

Начальник службы безопасности Корнелий Афраний Максим возлежал в беседке напротив префекта Иудеи и в тихом умилении разглядывал содержимое своей тарелки. В тарелке лежали пустые раковинки от улиток, капустные листья, веточки мяты и несколько куриных, вернее, петушьих косточек.

– Не мучай меня, Максим! Начинай толкование. Богами тебя заклинаю! – просил Пилат. Лицо у него было взволнованным, растерянным и слишком молодым для полномочного представителя римского императора.

– Каким богом особенно заклинаешь? – задумчиво спросил Максим, метнув быстрый взгляд на ухо Пилата.

– Любимым твоим Аполлоном. Согласен?

– Ну что ж, Аполлоном так Аполлоном, – ответил Максим и снова уставился в тарелку.

– Корнелий, прошу тебя! – воскликнул Пилат и даже руку протянул к Максиму, словно хотел погладить его, но в последний момент как бы устыдился порыва и руку отдернул.

– Ну что мне с тобой делать! – довольно ухмыльнулся Максим и посмотрел на префекта Иудеи, как нянька на любимого воспитанника. – Я человек подневольный. Придется подчиниться твоему желанию… И прежде всего должен заметить, что замечательна сама форма послания. Сколько изящества. Сколько сочных и живописных деталей. И такое ощущение фольклорной традиции, такое проникновенное знание отечественной истории и даже римской аристократической кухни… Честно говоря, я еще не встречал подобного образчика не только в латинской, но и в греческой литературе. А ты ведь знаешь, я – любитель словесности, в каком-то смысле ценитель и, некоторые говорят, знаток… Ты ведь не станешь утверждать, что такой сон действительно мог кому-то присниться?

– Полагаешь, не мог? – насторожился Пилат.

– Ни за что не мог, – решительно ответил Максим. – Это, вне всякого сомнения, литературное сочинение. И тонким мастером выполнено… Вот уж не знал, что Лучший Друг, помимо других способностей, обладает еще и великолепным литературным талантом!

– Лучший Друг? – удивился Пилат. – Ты думаешь…

– Давай теперь по порядку, – перебил его Максим, словно не слышал замечания. – «Хозяин» – это цезарь Тиберий. Во всяком случае, мы с тобой вынуждены принять именно такое толкование. Иначе наши усилия будут бесплодны… Надеюсь, это понятно? Это не надо объяснять?

Пилат готовно кивнул.

– «Хозяину», правда, в ту пору было… – Максим прищурился и быстро сосчитал в уме: – В ту пору ему было уже сорок три года. Но по сравнению с нынешним состоянием… Да, молодой человек. И конечно же грустный и усталый после семилетней ссылки на Родосе. «Дальняя и тяжкая дорога» – это он из ссылки возвратился. А что явилось одной из причин этого возврата, ты помнишь?

– Неважно, помню или не помню. Ты говори, не отвлекайся на меня, – нетерпеливо попросил Пилат.

– Одной из причин того, что нашему Тиберию разрешили покинуть Родос и вернуться в Рим, была внезапная смерть Луция Цезаря, одного из официальных наследников принцепса Августа. Луций скоропостижно скончался в Нарбонской Галлии, точнее, в Масиллии. И кстати, по дороге в Испанию… Выходит, «краб, обложенный испанским гарниром», – это Луций Цезарь… Тут, правда, несколько нарушена хронология. Луций ехал в Испанию, а не возвращался из нее. Но в остальном все похоже и совпадает: да, семьсот пятьдесят пятый год, умирает Луций Цезарь, и через некоторое время Август разрешает Тиберию вернуться в Рим… Ну как, разобрались с первой «закуской»?

– А «повар» кто? – торопливо спросил Пилат.

Максим, до этого внимательно смотревший в свою тарелку и трогавший пальцем одну из раковин, теперь загадочно посмотрел на губы Пилата и, выдержав паузу, размеренно продолжал:

– Ты помнишь, я спросил тебя: «А из какого города этот самый повар?» А ты припомнил и уточнил: «Из Вульсиний».

– Да, кажется, из Вульсиний.

– Так вот, если из Вульсиний, то в образе «повара» перед нами выступает почти наверняка Лучший Друг… Но даже если ты напутал и в послании никакие Вульсинии не упоминались, то нам все равно придется под «поваром» понимать Лучшего Друга и никого иного. Ибо если «хозяин» – Тиберий, то кто же еще может быть при нем «поваром»?

– Никто не может, – тут же согласился Пилат. – Только Сеян.

– Пилат! Пилат! – укоризненно воскликнул начальник службы безопасности и стал озираться по сторонам.

– Не волнуйся, Корнелий, – услужливо зашептал Пилат. – Из этой беседки весь сад на ладони – никто не подкрадется и не подслушает. И я специально велел накрыть нам завтрак именно здесь, чтобы мы могли с тобой говорить, никого и ничего не опасаясь.

Максим перестал озираться и взгляд свой уставил в лоб префекту Иудеи.

– Ну ладно, уговорил… Переходим тогда ко второй «закуске». «Павлин» – это, наверное, Гай Цезарь, брат Луция Цезаря и второй внук Августа от его дочери Юлии и ближайшего друга Марка Агриппы. Обоих он усыновил после смерти Агриппы и объявил официальными наследниками. Тут слишком много совпадений или, если хочешь, намеков. Во-первых, «павлин» с острова Самоса. А именно на Самосе, как мы помним, Тиберий навещал Гая Цезаря, когда Август назначил того правителем Востока. И встретил там очень холодный прием. А потому «павлина» «надо есть холодным». И это, во-вторых. В-третьих, этот возомнивший о себе юнец и вправду был похож на павлина не только морально и внутренне, но и, как говорят, даже внешне. В-четвертых, Гай был тяжело ранен в Армении – и «повар» подает его «под армянским соусом, кровавым и огненным». В-пятых, «павлин обложен ликийскими устрицами», а как мы знаем, Гай умер именно в Ликии, когда его с изнурительной раной везли домой… Одним словом, по всем признакам «павлин» – это Гай Цезарь, который умер через два года после Луция Цезаря… И помнишь, в твоем сне говорится, что «хозяин», то бишь Тиберий, ест этого «павлина» «с удвоенным аппетитом»? Еще бы! После двойной смерти своих усыновленных внуков Августу ничего не оставалось, как усыновить Тиберия и сделать его своим наследником… И помнишь, во сне «голос почти божественный» произносит: «Увенчайте сына моего!»?.. Все великолепно укладывается в выбранную нами схему. И так же ловко можно уложить в нее «гусиную печень» и «журавля», – продолжал Максим. – По всем признакам «печень» – это Агриппа Постум, как ты помнишь, последний сын Юлии, появившийся после смерти отца, Марка Агриппы. А «журавль» – почти наверняка сама Юлия, развратная доченька Августа и вторая жена нашего императора Тиберия.

– Ах вот как! – заинтересованно воскликнул Пилат. А Максим словно самому себе возразил:

– Тут, правда, если мы так истолкуем и так соотнесем, возникнут некоторые хронологические или гастрономические недоразумения.

– Какие же? – прилежно спросил Пилат.

– А вот какие. Получится у нас, что между второй и третьей «холодными закусками» прошло целых десять лет, а между последней «закуской» и первым «горячим блюдом» – всего несколько месяцев. Ведь Агриппа Постум был умерщвлен на Планазии в шестьдесят седьмом году, через несколько дней после смерти Августа и вступления во власть Тиберия. И в том же году в Регии умерла Юлия… Но, полагаю, нам не следует чересчур привередничать: сон все-таки рассматриваем и трактуем, а этот жанр допускает многие вольности.

Пилат покорно кивнул головой.

– В остальном же все вполне совпадает и накладывается. Даже посуда. Помнишь, третью «закуску» «хозяину» подают «на золотом блюде»?

– Помню. А первая была «на медном блюде», вторая – «на серебряном», – услужливо откликнулся Пилат.

– Правильно, – одобрил Максим. – Стало быть, когда Тиберию, с позволения сказать, «поднесли» мертвого Агриппу Постума, он уже стал принцепсом и цезарем. И гости сидят в «двухполосых тогах» – то есть его окружают сенаторы. И «золотое блюдо» поднес ему, как сказано во сне, «малый в сапогах» – явный намек на того центуриона, который умертвил «жирного и злого гусенка»… Кстати, какой сочный и точный образ!.. И, как говорят, выродок перед смертью отчаянно сопротивлялся – помнишь? «Гусенок шипел и щипался». И до сих пор покрыто тайной, кто же все-таки тогда «заказал» Постума. Одни говорят, сам Август велел в своем завещании. Другие возражают: это Ливия подделала приказ мужа. Третьи обвиняют некоего Саллюстия Криспа, который в то время был в очень тесных и доверительных отношениях и с Августом, и с Ливией: он-де отослал письменный приказ трибуну, тот отдал распоряжение «малому в сапогах»… Некоторые и Тиберия обвиняли: якобы он тоже мог быть заказчиком убийства, хотя потом публично отрекся, дезавуировал трибуна, и дело быстро замяли… Мотив у цезаря точно был. Ведь Постум был усыновлен Августом одновременно с Тиберием и, в отличие от него, был родным и кровным внуком! Тиберий же этим кровным родством похвастаться не мог… Но сон развеивает все сомнения, ибо «повар» говорит: «Это блюдо было тебе завещано, по завещанию приготовлено». Стало быть, приказ об умерщвлении Агриппы Постума содержался в завещании Августа, может быть, в секретном к нему приложении…

– А «журавль» – Юлия? – предупредительно напомнил Пилат.

– По многим признакам – да, она самая, – осклабился седовласый начальник службы безопасности и ласковым взглядом стал как бы ощупывать ямочки на щеках у префекта Иудеи. – Хотя лично мне не совсем понятно, почему она стала «журавлем». Юлия была похотлива, как голубь. С виду – пушистая и мягкая, как ласка, и такая же кровожадная, как ласка или хорек, когда ей кто-то не нравился, вернее, возбуждал в ней аппетит… И, как ты знаешь, журавлей к императорскому столу обычно доставляют с острова Мелос – мелосские журавли самые отборные.

– А может быть, все-таки не Юлия? Может быть, не женщина, а какой-то мужчина? – осторожно усомнился Пилат.

– Да нет, Юлия, – брезгливо, но уверенно констатировал Максим. – Сказано же: «Из Регия журавль». И даже уточнено: «Из того Регия, что возле Мессинского залива, а не в Циспаданской Галлии на Эмилиевой дороге». Именно в мессинском Регии умерла Юлия… Сказано также: «Этого журавля очень долго готовили». А Юлия по приговору отца шестнадцать лет провела в ссылке и заключении: сначала на острове Пандатерия, а потом – в Регии… Тощим «журавль» был, одни косточки. А Юлию, как поговаривали, специально голодом морили… И помнишь? «Повар» во сне говорит: «Родосским горьким вином запивай». Это уж точно на Юлию намек! Разве на Родосе есть горькие вина? Я никогда не слышал и тем более не пробовал. И кто еще из обидчиков Тиберия мог быть умерщвлен в Регии?.. Юлия, Пилат, Юлия. И «горький» – не свойство вина, а литературный эпитет. От Юлии и ее разврата бежал Тиберий на Родос. Юлию, единственную дочь свою, до самой смерти не мог Август простить Тиберию: дескать, не оправдал доверия, не уберег августейшее сокровище, трусливо бежал на Родос и толкнул жену свою к еще большему нравственному непотребству, а потом и к политическим проискам… Такого «журавля» именно горьким вином надо запивать, потому что слишком много горечи хлебнул от нее Тиберий. И в каком-то смысле до сих пор расхлебывает…

– В каком смысле? – спросил Пилат, видимо почувствовав, что Максим ждет от него этого вопроса.

– Ав том самом, что первое «горячее блюдо» тесно связано с третьей «переменой» и еще теснее – с «десертом»! – обрадованно откликнулся Максим. – Помнишь? Когда ели «журавля», некая женщина вдруг отбросила от себя тарелку и зарыдала. На втором блюде она «истошно кричала». На третьем кинулась обвинять «повара». А на «десерт» ее саму «приготовили». Полагаю, тебе не надо объяснять, кто это такая?

– Ты говоришь – я слушаю, – учтиво ответил Пилат и смущенно попросил: – Только, ради богов, не перескакивай с блюда на блюдо. А то я окончательно запутаюсь.

– Ишь ты какой последовательный, Луций, – почти менторским тоном ответил ему Максим. – И вообще ты ловко устроился: все тебе объясняй, все разжевывай и в рот клади… Прости, я шучу, – тут же, впрочем, спохватился начальник службы безопасности, видимо почувствовав, что слишком фамильярно позволил себе разговаривать с правителем Иудеи. Но Пилат так приветливо улыбнулся своему подчиненному, что всякая неловкость тут же исчезла.

– Я просто уже сейчас хочу обратить твое внимание, что эта рыдающая, кричащая и обвиняющая женщина – не кто иная, как Агриппина, дочь Юлии и Марка Агриппы, жена Германика, усыновленного племянника Тиберия, – увлеченно заметил Максим. – А на десерт ее самое «подадут» с двумя ее детками: Нероном и Друзом Младшим.

– Все, все! Не перескакиваю! – тут же, словно испуганно, воскликнул Максим. – С «журавлем» разобрались и переходим к «вепрю»!.. «Вепрь» – это однозначно Германик. Слишком яркая и, я бы даже сказал, ослепительная фигура. И во сне говорится: «На сирийском блюде червонного золота вносят огромного вепря»! – торжественно произнес Максим и тут же изобразил на своем лице растерянность: – А что тут с Германиком комментировать? В семьдесят втором году скоропостижно скончался в Сирии. На следующий год его прах был доставлен в Рим и там погребен с величайшими почестями. Сенат провел разбирательство. В присутствии Цезаря состоялся суд, который доказал, что Германик умер не своей смертью, а был коварно и злонамеренно отравлен Гнеем Пизоном Старшим, тогдашним наместником Сирии. Дабы избежать позорной казни, Пизон покончил жизнь самоубийством. Агриппина овдовела и еще больше возненавидела Тиберия.

– Не хочешь комментировать? – спросил Пилат, с нежностью глядя на Максима. А тот вдруг спросил, отводя взгляд в сторону:

– А сколько тебе было лет, Луций?

– Когда именно?.. Двадцать два, когда умер Германик, и двадцать три во время процесса над Пизоном.

Максим кивнул и вновь посмотрел на Пилата, но теперь уже прямо в глаза ему.

– Германик был старше тебя лет на десять, – задумчиво произнес Максим.

– На двенадцать, – тихо уточнил Пилат.

– Ну, если ты настаиваешь, я, пожалуй, вот что прокомментирую, – вдруг снова оживился Максим. – Помнишь, к «вепрю» подали как бы разный гарнир, а именно: редьку, репу, сельдерей, рыбный рассол и винные дрожжи. Это особенно меня восхитило! Догадываешься, почему?

Пилат молча покачал головой.

– Да тут ведь каждая деталь имеет сразу несколько скрытых значений! – радостно воскликнул Корнелий Максим. – Смотри: «додонская редька» – это та известность, которую Германик приобрел во время подавления мятежа в Паннонии. «Репа» – слава и величие его германских походов. «Элевсинский сельдерей» намекает на те почести, с которыми его встретили в Афинах, и на то, что греки посвятили его в Элевсинские мистерии. «Рыбный рассол» – посвящение в самофракийские таинства. «Винные дрожжи от косского вина» – его визит в прорицалище Аполлона Колофонского… Тут долго объяснять, как все это вычисляется. Но знающий человек тут же поймет, о чем идет речь. И помнишь, испуг «хозяина» и его вопрос: «А вдруг он Церере принадлежит или самой Матери Богов?» Воистину, многие в Риме тогда считали Германика не только блистательным полководцем и самым желанным кандидатом на престол, но также истинным любимцем богов и баловнем Фортуны!

– Поэтому в тридцать четыре года его «приготовили» и принесли в жертву, – грустно сказал Пилат.

И снова Корнелий Максим пристально глянул в глаза юному и теперь почему-то печальному префекту Иудеи и взгляд свой держал до тех пор, пока Пилат не поднял взор и взгляды их встретились: блекло-карий и ярко-голубой.

– Что ты все-таки от меня хочешь? – вдруг скучно и устало спросил начальник службы безопасности.

– Что я от тебя хочу? – удивился вопросу Пилат.

– Да. Что ты хочешь, Луций?

– Разве я не объяснил тебе в самом начале, что, как никогда, нуждаюсь в твоей помощи и жду от тебя честного и полного толкования того очень важного послания, которое я недавно получил из Рима? – еще больше удивился Пилат.

– А что тебя не устраивает в моем толковании? Я тебе почти все истолковал. Остались только «заяц» – Друз и Агриппина – «мурена» с детишками. Прикажешь рассматривать дальше?

– Кто тебе сказал, Корнелий, что твое толкование меня не устраивает? – теперь уже не просто удивился, а растерялся Пилат.

– Я лишь в самом начале действительно подумал, что ты пропускаешь некоторые важные для меня детали, потому что не вполне владеешь материалом. Но сейчас, когда ты ринулся перечислять додонскую редьку, германскую репу, самофракийский рыбный рассол и так далее, я понял, что память у тебя великолепная! И судя по тому, как ты что-то передвигал и раскладывал в своей тарелке, пока я тебе рассказывал сон… Греки тебя научили этой технике запоминания? Обучишь меня на досуге, чтобы я так же умел быстро раскладывать и фиксировать, не напрягая память?

– Научу, если прикажешь. Но это старая мнемотехника. Молодежи не нравится, – глядя в сторону дворца, обиженно ответил Максим и так же обиженно спросил: – И какие важные детали я, по-твоему, пропустил в своем комментарии?

– И вот еще, – продолжал оправдываться Пилат. – Ты очень ловко подметил, что первое кушанье «хозяину» подали «на медном блюде», второе – «на серебряном», а третье – «на золотом». А кто подавал, не истолковал.

– Как это, не истолковал? Разве я не сказал тебе, что «малый в сапогах» – это тот самый центурион, который на Планазии умертвил Агриппу Постума?

– Я не о том, – растерянно произнес Пилат. – Ты помнишь, что первую «закуску» во сне подает сам «повар», вторую – уже специальный прислужник, а «повар» стоит и комментирует? При третьей перемене уже двое работают – один разносит блюда, а другой разливает вино. В четвертой – уже трое слуг крутятся и работают. В пятой – еще один добавляется – «кравчий».

– И что тут особенного?

– То, что штат у «повара» возрастает и увеличивается от блюда к блюду. И слуги эти все больше и теснее опекают «хозяина» и его гостей, а «повар» от него как бы постепенно отдаляется. И в третьем эпизоде «повар» уже во «всаднической тоге». А при четвертой перемене – «увенчан греческим венком из сельдерея».

– И что тут удивительного? Коль скоро мы договорились понимать под «поваром» Сеяна, естественно и логично, что аппарат первого помощника и, можно сказать, первого друга цезаря год от года усиливался и расширялся.

– Вот то-то и удивляет меня, что ты только тогда на это обратил внимание, когда я тебя к этому подвел, – тихо и совсем уже растерянно признался Пилат.

Максим молчал, разглядывал пальцы и на Пилата не смотрел.

– Венок ведь из сельдерея тоже пропустил, – вдруг почти с ужасом произнес префект Иудеи.

– И что из этого? – сердито спросил Максим.

– Он спрашивает! – в отчаянии воскликнул Пилат. – Он, тонкий знаток различных религиозных символов и великий толкователь самых двусмысленных политических знамений, он, Корнелий Максим, который только что просветил меня и объяснил, что душистый сельдерей означает посвящение в Великие Элевсинские мистерии, в которые когда-то посвящен был сам Геркулес… – Не окончив фразы, Пилат перестал восклицать и заговорил тихо, спокойно и коротко: – Смотри. В Масиллии при загадочных обстоятельствах умирает Луций Цезарь. Через два года гибнет от раны Гай. Потом убивают Агриппу – последнего сына Юлии. И сама Юлия гибнет. А «повар», то есть Сеян, выходит к гостям в «венке из сельдерея»… В какие мистерии его посвятили? И кто посвятил?!

– Я не знаю, в какие мистерии его посвятили, – скучным голосом ответил Максим. – И совсем не уверен, что этот венок у «повара» на голове означает именно посвящение.

– А что, по-твоему, означает? – быстро спросил Пилат.

Лицо Максима стало как будто обиженным, но в карих глазах не было ни малейшей обиды; в них зарождалось удивление, пока очень легкое и малозаметное.

– Всего не истолкуешь, – сказал Максим. – Если прикажешь, давай снова вернемся в самое начало и вместе попробуем толковать.

– Обязательно вернемся! – поспешно согласился Пилат. – Но не к Юлии и ее выродкам, а к Германику, которого ты так бегло и поверхностно пытался истолковать, что я, честно тебе говорю, чуть было не обиделся на тебя…

– А ты спрашивай о том, что тебя интересует, и я постараюсь тебе ответить, – сказал Максим, все с большим удивлением глядя на Пилата и теперь уже без обиды на лице.

– Германика кто убил? – прямо спросил Пилат.

– Во сне? Или на самом деле? – Максим грустно улыбнулся.

– «На самом деле» – мы никогда этого не узнаем. На самом деле можно знать только тогда, когда сам при этом присутствовал.

– Ну да, – кивнул головой Максим и устало спросил: – А ты разве не знаешь, что я присутствовал?

– При чем присутствовал? – Пилат нисколько не удивился.

– Присутствовал при осмотре тела покойного. Никаких признаков отравления не было обнаружено.

– Значит, умер естественной смертью?

– Так именно выглядело. Ни малейших следов яда… Со мной, кстати, был один старик – из Египта, давнишний сотрудник моего отца, крупнейший специалист в области отравлений, едва ли не лучший на всем Востоке.

– Значит, не Пизон отравил? – спросил Пилат.

– Я ж говорю: никаких следов. И потом…

– Что «потом»?

– Пизон всегда действовал открыто… Отменить приказы Германика – запросто. Возразить самому цезарю – тоже мог и не раз возражал. Слишком высокого был о себе мнения. И никого никогда не боялся… Тайные отравления – не его жанр. Помню, однажды выхватил меч и на глазах у когорты почти пополам разрубил войскового трибуна…

– Ты был знаком с Пизоном?

– Разумеется. Отец мой, Афраний Максим, возглавлял тогда службу безопасности при наместнике Сирии. То есть при нем, Гнее Пизоне Старшем. Они очень тесно сотрудничали. Я был у отца заместителем.

– Отца твоего конечно же отстранили от должности?

– Его наградили обширным поместьем неподалеку от Селевкии, а на его место поставили меня, его сына. Старик остался доволен… Да, в общем-то отстранили. У нас тогда много голов полетело из тех, кто был близко знаком с Пизоном. А те, кто дружил с Германиком, резко возвысились.

– Надолго ли? – спросил Пилат.

– Года на два-на три. Потом их стали убирать с постов. Еще быстрее, чем до этого возвышали.

– Вот это уже толкование! – с одобрением в голосе воскликнул Пилат, при этом голубые глаза его стали сереть и не было в них никакого одобрения.

– А что нам сон говорит? – спросил префект Иудеи. Максим заглянул в тарелку, слегка тронул петушью косточку и тут же положил обратно.

– Тут несколько деталей обращают на себя внимание, – начал начальник службы безопасности. – Во-первых, «повар» говорит, что «кравчий только делает вид, что режет кабана, который на самом деле другими разделан». Но кто эти «другие» – об этом ни слова не сказано. Во-вторых, перечисляются различные, так сказать, прегрешения Германика и, в частности, то, что он, не получив разрешения у цезаря, отправился в Египет. В-третьих, поминаются какие-то «славные охотники», которые, дескать, погибли или пропали без вести, – понятия не имею, кто это такие… Вот вроде и все.

– Опять пропустил! – с досадой уже воскликнул Понтий Пилат.

– Что именно?

– Пропустил совершенно четкое и ясное признание Сеяна в том, что «охотники» на Германика под конец прибегли к колдовству. К колдовству, слышишь?! «При тихом южном ветре»… Откуда у нас тихий южный ветер дует?

– Бывает, дует из Аравии.

– Плевать на Аравию! Ты все время пропускаешь ключевые словечки: «приготовил», «подал», «оформил». Во всех эпизодах. А в сцене с Германиком Тиберий несколько раз спрашивает Сеяна: «Зачем ты кравчего нарядил? Зачем горло у него платком обмотано?..» Неужели неясно, что Сеян за всеми этими убийствами стоит, ими руководит и их, так сказать, «наряжает»?!

Максим не ответил и некоторое время удивленно разглядывал свою тарелку, а потом поднял глаза на Пилата и спросил:

– А ты знаешь, кто убил Германика?

Пилат молчал.

– Не Мартина? – спросил Максим.

– Нет, не Мартина, – ответил Пилат.

– И не Пизон?

– Пизона принесли в жертву. И, как жертвенному животному, перерезали горло, – сказал Пилат.

Максим кивнул и больше не спрашивал.

А Пилат вдруг сел на ложе и с досадой принялся разглядывать своего собеседника. Максим как будто не замечал этого взгляда, но тоже приподнялся с подушки, свесил ноги и сел в полный рост.

– Боюсь, что с «зайцем» я тебе еще меньше смогу помочь, чем с «вепрем»-Германиком, – признался он.

Пилат вскочил на ноги, сделал несколько шагов к выходу из беседки, потом вернулся на ложе и объявил:

– Я тебе свой сон расскажу. Он мне позапрошлой ночью приснился.

Глава 18

Сцилла и Харибда

Шестой час дня, вторая половина

– Мне тоже сон приснился, – навзничь откинувшись на ложе и глядя в увитый виноградом потолок беседки, бодрым голосом повторил Пилат. – Но чтобы не путать его с тем сном, который принес мне сказочник-гомер, давай мой сон будем называть «видением», а то присланное нам сновидение пусть так «сном» и останется.

Является мне Луций Элий Сеян, – продолжал Пилат. – Молодой, лет двадцати – двадцати двух, в чине центуриона. На острове Самос является в свите Гая Цезаря, которого Август назначил тогда правителем Востока. Свитой этой Марк Лоллий управляет, доверенное лицо Гая, а Сеяна туда его отец пристроил – Сей Страбон, префект претория, – чтобы юный Сеян возле наследника крутился, с нужными людьми познакомился и себя показал. А тут на Самос как раз прибывает опальный Тиберий. И по наущению Лоллия Цезарь его, как мы помним, очень холодно принимает, и вся свита правителя над бедным изгнанником глумится и высокомерничает. Один Сеян в этой травле не участвует и всячески подчеркивает свое уважение к Тиберию. Лоллий отводит Сеяна в сторону и строго ему выговаривает: «Делай, что все делают, а иначе карьеру себе испортишь, никакой отец тебе не поможет, если наследник на тебя рассердится». И точно: Цезарь на Сеяна с удивлением и с раздражением смотрит. Сеян же, вместо того чтобы прислушаться к мудрому совету, грубит Лоллию и дальше такое выкидывает, что все за голову хватаются, и больше других – его отец в Риме: когда униженного и оскорбленного Тиберия выпроваживают с Самоса, Сеян напрашивается к нему на корабль и вместе с ним плывет на Родос! Нет, ты представляешь себе, каков кульбит: из царственного окружения, от августейшего наследника – прыг в объятия изгнанника, с которым приличные люди даже здороваться на улице избегают?!

Воскликнув так, Пилат даже не посмотрел на Максима. Но на короткое время замолчал. И Максим счел возможным спросить:

– Мне можно задавать тебе вопросы или лучше не мешать?

– Мешай, мешай, – беззаботно ответил ему Пилат, весело разглядывая потолок беседки у себя над головой.

– В этом твоем видении Элий Сеян никак не объяснил своего поступка?

– В этом моем видении, – насмешливо ответил Пилат, – Сеян мне ни слова не сказал. Но взял со стола восковую табличку и начертал на ней три слова, те самые три знаменитых глагола, которые божественный Юлий Цезарь прислал своему другу из Парфии: «пришел, увидел, победил». Однако, не в том порядке. Первым было «увидел», затем – «победил», а слово «пришел» – последним… То есть он уже на Самосе Тиберия увидел.

Максим чуть заметно кивнул. А Пилат продолжал:

– Скандал был ужасный! Сеяна хотели арестовать и предать военному суду. Но из Рима пришел приказ: разжаловать, выгнать из армии, но не трогать. Я так понимаю, батюшка Страбон постарался, замолвил где надо словечко за юного и опрометчивого сынка. Короче, отмазали… А наш Сеян зажил на Родосе в качестве частного лица и клиента Тиберия. Ни на шаг не отходил от него. Как раб прислуживал ему за столом, как вольноотпущенник следовал за ним в баню, к философам и астрологам, как гладиатор охранял его днем и ночью и весьма быстро стал для Тиберия совершенно незаменимым человеком. И хотя Тиберий и тогда был крайне недоверчивым и стремящимся к одиночеству человеком… Я знаю Сеяна. Он – гений приспособления! Когда он хочет кого-то привлечь к себе и включает для этого все свое головокружительное обаяние, свои поразительные догадливость, внимательность и чуткость к тому, кого он обхаживает, то действительно голова идет кругом и кажется, что во всем мире нет, не было и не будет человека, который бы так тебя понимал и так о тебе заботился… Ты что-то хотел сказать, Максим? – вдруг спросил Пилат, по-прежнему глядя в потолок беседки.

– Нет, ничего. Я слушаю.

– К тому же, – продолжал Пилат, – наш милый Сеян почти ежедневно поставлял Тиберию точную и дельную информацию обо всем, что происходит в мире: и в Риме, и в Азии, и в Армении, и в Сирии, и даже в Паннонии и Галлии… Для ссыльного, с которым гнушаются или боятся разговаривать, такой источник информации, как ты понимаешь, совершенно бесценен. За одно это можно укротить свою недоверчивость, привязаться и даже полюбить!.. Императора в Тиберии он увидел еще на Самосе. А на Родосе увидел, что он, Элий Сеян, должен делать для того, чтобы Тиберий и вправду стал императором, – заключил Пилат и продолжал: – Три года Сеян никуда не отлучался с Родоса, но многие с нужными новостями приезжали на остров и многие уезжали с различными поручениями от Сеяна… Не исключаю, что какой-то центурион мог ненароком оказаться на пути из Рима в Испанию как раз тогда, когда этим путем следовал Луций Цезарь – «краб» в нашем сне… И вот, один из наследников скоропостижно умирает в Масиллии… Ты о чем-то хочешь спросить, Максим? – снова спросил Пилат.

– Нет, не хочу, – ответил тот.

– А я, представь себе, ничего не хочу сказать, – сказал Пилат. – Я никогда не слышал о том, что Сеян был причастен к смерти, а тем более к убийству Луция Цезаря… Но уж больно вовремя умер!.. И вскоре после его гибели «самосский павлин», Гай Цезарь, вдруг ссорится со своим ближайшим другом и любимым наставником Марком Лоллием. И, чтобы досадить Лоллию, не возражает против возврата Тиберия из ссылки… Тиберий покидает Родос и возвращается в Рим. А Лоллий куда-то исчезает, и никто о нем больше не слышит. И все эдак – один к одному. И Сеян вроде бы совершенно ни при чем. Но вот, во сне нашем, который мы с таким трудом толковали, «повар» говорит: «Я лишь недавно стал осваивать поварское искусство. Но парень я способный, у греческих поваров учился. И главное: предан тебе и о здоровье твоем пекусь». Помнишь?

– А что видение твое повествует о смерти Гая Цезаря? – вместо ответа спросил Максим.

– Еще на Родосе у Сеяна были мощные армянские связи, – сказал Пилат.

– Что значит «армянские связи»?

– То и значит, что в Сирии, в Азии и даже в Армении у него были свои люди… «Я лишь недавно стал поваром…» То есть убить не убили, но ранили в Армении, и в Ликии умер «павлинчик»… И вот уже Тиберий усыновлен Августом и объявлен официальным наследником. Август посылает его сначала в Германию, потом на подавление паннонского восстания, потом – опять в Германию. И всюду за ним следует Элий Сеян. По-прежнему никаких постов не занимает. Но в первой Германии формирует сперва центурию, а потом целую когорту из гладиаторов, которые сражаются вместе с Тиберием и денно и нощно его охраняют. В Паннонии к этой гладиаторской когорте Сеян присоединяет еще одну когорту, набранную уже из воинов: отборных, выносливых, исполнительных, неустрашимых и преданных настолько, что отца родного зарежут, если потребуется. А во второй Германии еще одну такую же когорту формирует. И этих когорт становится уже три. И все они Сеяну подчиняются, хотя, повторяю, частному лицу, который даже не центурион, а просто «друг главнокомандующего». И в каждой когорте, разумеется, есть своя разведка и контрразведка – службы, как ты говоришь… «Гений приспособления» постепенно превращается в «гения организации».

Пилат перестал разглядывать потолок, приподнялся на ложе, повернулся на правый бок и локтем уперся в подушку, теперь уже не лежа навзничь, а именно возлежа.

– От слова «увидел» мы теперь переходим к слову «победил»? – спросил Максим.

– Да, можно, пожалуй, перейти, хотя до победы еще очень далеко, – раздумчиво ответил Пилат. – Ликвидация гусенка-Постума, изведение журавля-Юлии – это, так сказать, лишь предварительная разведка и зачистка освободившейся территории.

– И все-таки я не верю, – недоверчиво заметил Максим. – Представить себе не могу, чтобы Сеян был причастен к этим убийствам.

– Обижаешь, – улыбнулся Пилат.

– Кого? – не понял Максим.

– Лучшего Друга, Элия Сеяна, давно и планомерно пытаешься обидеть. Послушать тебя, Максим, Луций Цезарь сам умер в Масиллии, Гая Цезаря случайно смертельно ранили в Армении, Агриппу погубил Крисп, Юлия сама по себе умерла в Регии, и притом от голода. Где ж тут «повар», на роль которого Сеян претендует в нашем сне, а стало быть, должен не только готовить то, что давно валяется в кладовке, а заранее заказывать блюда, предвидеть и предчувствовать, учитывая тайные предпочтения и сокровенные вожделения любимого «хозяина»?! Эдак ты скоро начнешь утверждать, что и Германика боги угробили, ибо, дескать, «никаких следов отравления», «Пизон на такое не способен». Если так рассуждать, Максим…

– Я не рассуждаю, Пилат. Я тебя внимательно слушаю, – прервал его тираду Максим, таинственно улыбаясь в лицо префекту Иудеи.

– На три хода вперед видит! – воскликнул Пилат и сел на ложе. – Германик с самого начала представлял для Тиберия опасность. Когда умер Август, в Германии тотчас же вспыхнул военный мятеж. Солдаты упрашивали Германика не присягать принцепсу, а двинуть легионы на Рим и, свергнув Тиберия, взять власть в свои руки. Германик отказался и мятежных солдат усмирил. Но когда Тиберию доложили о действиях Германика, знаешь, что он сказал? «Сейчас, похоже, отказался, но может наступить такой момент, когда не захочет и не откажется…» Сеян не бездействовал. Едва Тиберий пришел к власти, Сеян стал помощником своего отца, Сея Страбона, и заместителем префекта претория. Три специальные когорты, которые он создал, были приняты в число преторианцев, и отныне гвардия насчитывала уже двенадцать когорт, или более легиона гвардейцев. Еще через два года Сей Страбон был отправлен префектом в Египет, а Элий Сеян самолично возглавил преторий. В том же году начались процессы по оскорблению величия. Потому что оппозиция, делавшая ставку на Германика, действовала исподтишка. И так же скрытно и тайно стал бороться с ней Элий Сеян. Враги империи, внутренние и внешние, вынудили его к этой осторожности и к этой скрытности. А ты говоришь «гений интриг». Его заставили стать этим гением!

– Это ты только что назвал Лучшего Друга «гением интриг», – спокойно возразил Максим. Но Пилат как будто не расслышал:

– Германика отозвали с Рейна и сделали консулом. Сеян настоял, чтобы у него отобрали армию, пока он не поднял мятеж и не двинул войска на Рим. Сенатская оппозиция, разумеется, тут же подняла шум, стала давить на Тиберия: Германик, дескать, великий полководец, а мы заставляем его простаивать, лишаем славы империю. Тиберий тогда еще считался с сенаторами. Поддавшись на их уговоры, он сделал Германика верховным главнокомандующим на Востоке и направил его в Сирию. Как вел себя Германик здесь, в Сирии, я полагаю, тебе известно. Он и его жена Агриппина, дочь Юлии, из кожи вон лезли, чтобы привлечь на свою сторону восточные легионы. Заигрывали также с союзниками – царями Армении, Коммагены, Киликии и Набатеи. А после без разрешения Тиберия, нарушая закон, Германик отправился в Египет – житницу империи, сокровищницу ее и, можно сказать, чрево Рима! Там он открыл государственные хлебные склады, снизил цены на хлеб, тем самым привлекая к себе народ, вспомогательные войска и римские легионы. Повсюду ходил без воинской стражи, в открытой обуви и в таком же плаще, какой носили местные греки: вот, дескать, каким простым и доступным должен быть истинный правитель империи… Мало того, совершил триумфальное путешествие по всему Египту, до Фив добрался, везде демонстрируя свою справедливость, свое милосердие, свой блеск и славу… Как должен был реагировать на все это Сеян, преданный друг Тиберия, блюститель его интересов, его защитник и начальник безопасности всей Римской империи?.. Вот, скажем, ты, Максим. Ты тоже за безопасность отвечаешь. Что бы ты сделал, увидев, что я в такой же опасности нахожусь?

– Ты сложные вопросы задаешь, Пилат, – загадочно улыбнулся Максим.

– «Сложные вопросы»? Они всегда сложные, когда речь идет о политике и тем более о безопасности империи перед лицом раскола в армии и новой гражданской войны! – гневно воскликнул Пилат, но тотчас приветливо усмехнулся и ласково произнес: – Сеян не рассуждал о сложности вопросов. Он действовал по зову долга и по велению сердца. И потому, вернувшись в Сирию, блистательный Германик вдруг перестал блистать: сперва тяжело заболел, а потом скоропостижно скончался.

– Германик был племянником Тиберия, сыном его любимого брата, – также ласково напомнил Максим.

– В политике не бывает племянников! – наставительно возразил префект Иудеи.

– И сыновей не бывает? – спросил Максим.

– Германик был пасынком, а не сыном. Тиберий усыновил его по приказанию Августа…

– Я не о Германике. Я Друза имею в виду, родного сына цезаря, умершего через три года после Германика. Что, тоже мешал безопасности? И неужто ты хочешь сказать, что Элий Сеян из любви к Тиберию…

– С Друзом тоже не так все просто, – перебил Пилат, – не так все просто, как кажется на первый взгляд! Начать с того, что Друз всегда восхищался своим двоюродным братом Германиком и был с ним в самых дружественных отношениях. На чем основывалась эта странная дружба? Что сближало этих двух таких разных людей и в общем-то конкурентов в борьбе за власть? Не было ли тут тайного расчета? Когда Германик ехал в Сирию, он первым делом заглянул в Иллирию, к Друзу, и несколько дней у него гостил. О чем они там разговаривали? Какие планы строили?.. Но, когда Германик скончался в Сирии, именно Друзу была поручена забота о его детях. И он о них преданно заботился. И наверняка тесно общался с Агриппиной-«муреной» – их матерью и главным теперь врагом императора. А если с «муреной», то, стало быть, и с людьми, за нею стоящими, – с подлыми и продажными сенаторами! Когда через год после смерти Германика Тиберий заболел и надолго уехал поправлять здоровье в Кампанию, Друз радостно стал хозяйничать в Риме и, словно нарочно, всем показывать, какой он милостивый, справедливый и мягкий и как при нем легко и свободно дышится сенаторам и всадникам…

– Нет, нет, невозможно! – теперь Максим перебил Пилата. – Ни за что не поверю, что цезарь мог быть заинтересован в гибели родного сына! Которого сделал наследником! Бред! И тем более не поверю, что Сеян… лучший друг и радетель…

Не договорив, замолчал. А Пилат уже ноги спустил с ложа и, радостно глядя в лицо начальнику службы безопасности, взволнованно продолжал:

– Через месяц после похорон Друза Элий Сеян уговаривает Тиберия перевести всю гвардию в Рим, чтобы она в любую минуту была под рукой якобы у Тиберия, а на самом деле у него, у Сеяна… Он делает теперь три победных шага. Шаг первый: Сеян убеждает Тиберия покинуть Рим и переселиться на Капри. Шаг второй: Нерона и Агриппину он оставляет в Риме, чтобы они там еще больше гадили и интриговали, а Друза Младшего, второго сына «мурены», поселяет на Капри, чтоб этот «морской ежик» во все стороны топорщил свои колючки и колол ими Тиберия, впрыскивая яд недоверия к «угрю» и к зубастой гадине – своей матери и дочери мерзкой Юлии. Шаг третий: умирает наконец Ливия…

Пилат замолчал. А Максим испуганно произнес:

– Ты хочешь сказать, что и Ливию?.. Нет, быть того не может!

– Я хочу сказать, что он гений! – воскликнул Понтий Пилат и, вскочив с ложа, в юношеском запале принялся вышагивать перед Максимом, то приближаясь к нему, то отступая к выходу из беседки.

– Теперь он – голос Тиберия! И весь Рим с почтением и страхом этому голосу внимает! Сенаторы и всадники, банкиры и откупщики, проконсулы и заморские царьки стремятся попасть к Сеяну, осаждают его дворец и дома его приближенных! Хочешь стать консулом – иди к Сеяну! Хочешь провинцию получить – без благословения Сеяна никогда ее не получишь! Хочешь в живых остаться – работай на совесть, будь полезен префекту, разыскивай и обличай врагов империи. Потому что империя – это Тиберий, а Тиберий – это великий Элий Сеян, преданнейший слуга императора, радетель его и защитник, его чуткие уши, зоркие глаза, горячее сердце, холодный ум и карающая длань – страшная и беспощадная для врагов Рима!

Пилат перевел дух и продолжил с еще большим вдохновением:

– Только Сеян умеет исполнять повеления императора, ибо слышит то, что не говорится вслух; чувствует то, что желанно, но тщательно утаивается; угадывает заветное; заглядывает туда, куда сам Тиберий, может быть, боится заглянуть; предвидит непредвиденное; читает ненаписанное; мыслит и выполняет немыслимое! Только Сеян на это способен. Только Сеяну разрешено. Лишь от него ожидается.

– Великий Сеян! – воскликнул Пилат, и щеки у префекта раскраснелись, совсем как у юноши. – Дни рождения его теперь празднуют всенародно. Сеяну посвящают храмы и совершают возлияния. Люди клянутся судьбой Сеяна, так же как клянутся судьбой Тиберия… Воистину заработал и заслужил! Воистину победил и пришел! Пришел наконец!

– Что значит «пришел»? – спросил Максим.

– Объясняю, – радостно и гневно продолжал Понтий Пилат. – Тиберию семьдесят лет. Он стар. Лицо у него в язвах и почти все залеплено лечебными пластырями. Он ходит с трудом. Говорят, он в маразме. И в старческом бессилии, в умственной немощи у себя на Капри придается самому гнусному, постыдному разврату. В особых постельных комнатах, которые он велел завести и украсить непристойными картинами и статуями, собранные отовсюду девки и мальчишки изобретают для него чудовищные сладострастия, совокупляются перед ним по двое, по трое, мерзким зрелищем возбуждая в Тиберии угасшую похоть… Рассказывают, однажды при жертвоприношении Юпитеру он так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не мог устоять и после обряда тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его, флейтиста…

– Пилат! Пилат! Как можно?!.. Как можно такое вслух говорить?! – испуганно воскликнул Максим, но на префекта смотрел с радостью.

– …брата флейтиста тоже растлил на глазах у всех, – упрямо повторил Пилат. – А когда после этого мальчики стали попрекать друг друга бесчестием, Тиберий велел перебить им голени… Ты слышал о Маллонии? Эту знатную и достойную женщину он заставил отдаться себе, но, не получив от нее должного удовлетворения, ибо женщина отказалась следовать самым гнусным и мерзким его прихотям, он выдал ее доносчикам и потом на суде не переставал спрашивать, не жалеет ли она, что тогда, в императорской постели, не попробовала с ним то-то и то-то. Не выдержала несчастная Моллония и во весь голос обозвала его волосатым и вонючим козлом с похабной пастью…

– Луций! Луций! – шептал Корнелий Максим с укоризной в голосе и с восхищением во взгляде.

– А бедная «козочка», после того как публично обвинила Тиберия, выбежала из зала суда, бросилась домой и заколола себя кинжалом… А знаешь, как этот «козел с в похабной пастью» называет тех, кого сперва растлевает, а затем мучает и придает смерти?

– Не знаю. И знать не хочу. И умоляю тебя: хватит, довольно, прекрати! Я все понял, что ты хочешь сказать! – воскликнул Максим.

А Понтий Пилат, в это время как раз остановившийся над Максимом, свирепо спросил:

– А кто прекратит этот страх? Кто остановит тот ужас, в котором вот уже несколько лет пребывает империя, сенаторы и всадники, армия и магистраты, римляне и чужеземцы, женщины и ныне даже дети?! Ведь этим страхом все мы придавлены, как упавшей колонной! Мы им до такой степени изуродованы, что затаились даже от близких, со знакомыми и незнакомыми избегаем встреч и боимся заговорить! Теперь даже на стены, даже на потолок уединенной беседки, вон, смотрим со страхом!.. Он якобы все понял. А что ты понял, Корнелий Афраний Максим?!

Некоторое время молчали и пристально смотрели друг другу в глаза. Максим наконец ответил:

– Я давно знал, что, несмотря на свою молодость, ты умный и проницательный человек. Но я не знал, что ты так умен и так проницателен! Я лично догадывался, что тебе поручено играть роль эдакого простачка, эдакого прыткого выдвиженца, капризного баловня судьбы… Ты только не обижайся на меня, Луций. Я почти с первого дня нашего знакомства догадался, что тебе поручено играть роль. И ты ее мастерски играешь. Клянусь богами!

– Ты еще Сеяном поклянись, – приветливо и радостно сказал Пилат.

– Клянусь Сеяном и его судьбой, что ты всех тут провел! Когда ты велел притащить римские знамена в Иерусалим, иудеи решили: этот человек ничего не понимает в политике, мы быстро с ним сладим и заставим плясать под нашу музыку. Когда ты затеял строительство водопровода, иудеи сказали себе: на этом тщеславном и неискушенном в финансовых махинациях мальчишке можно отлично заработать и поживиться. Ты всех их заставил поверить, что, в отличие от Грата, твоего предшественника, с тобой можно не церемониться, потому что ты высокомерен, но глуп, гневлив, но отходчив, заносчив, но пуглив. Даже самого умного, самого подозрительного и проницательного из них, Ханну, ты провел. Этот старый разбойник считает тебя, как мне не раз доносили, совершенно не опасным для себя человеком. Никому и в голову не приходит, что перед ними – замечательный актер, великолепный разведчик и блистательный аналитик! Я восхищен тобой, Луций! И радостно об этом тебе объявляю.

При этих проникновенных словах своего подчиненного Пилат прямо-таки млел от удовольствия. Глаза его бегали, и на холеных щечках все ярче и ярче проступал румянец.

– Спасибо… Спасибо… Но я вроде бы страшные вещи тебе говорил, – попытался возразить префект Иудеи.

– Давно надо было поговорить об этом, – смело и решительно объявил Корнелий Максим. – И я восхищен не только твоим жестким и точным анализом полученного сообщения. Я тронут и удивлен тем безграничным доверием, которое ты мне оказываешь. Гермесом клянусь, не подведу тебя!

– Спасибо… От всей души… – смущенно проговорил Пилат и вдруг спросил: – Ты, значит, так меня понял, дорогой Корнелий?

– Все понял, что ты хотел мне сказать, – торжественно ответил Максим.

– Хулу на императора понял? Ту гнусную ложь и клевету, которыми, словно помоями, обливают Тиберия его завистники, враги величия Римской империи? – неожиданно спросил Пилат и, как ребенок, проказливо рассмеялся.

Максим сперва попытался улыбнуться ему в ответ. Затем лицо у него вытянулось, губы задрожали в каком-то подобии улыбки.

– Теперь, похоже, опять перестал тебя понимать, – ласково и виновато произнес начальник службы безопасности.

– Ничего удивительного, – весело объявил Пилат. – Потому что не дослушал. Потому что после тех страшных мыслей, которые мелькнули в моем видении, пока я смотрел на Сеяна, я вдруг увидел, что вместе с Сеяном, вот, как ты, напротив меня возлежит император Тиберий Клавдий Нерон. И тут я перестал смотреть на Сеяна и, как ты выразился, анализировать его. И стал смотреть на Тиберия. И мне стало его жалко.

Максим сделал движение, точно собирался подняться с подушки и сесть на ложе. Но юный префект Иудеи поспешно нагнулся, рукой остановил движение своего помощника и сам присел на кушетку рядом с Корнелием Максимом.

– Я смотрел на него, как на тебя сейчас смотрю, и видел, что этот человек по-своему несчастен и очень одинок, – с прежним вдохновением, но уже без радости заговорил Пилат. – Он с детства был одинок. Он очень любил своего отца, но, когда Тиберию было десять лет, отец его умер. Он любил своего младшего брата. Но тот погиб в Германии. Говорят, он любил свою первую жену, Випсанию. Но Август заставил его развестись с любимой женщиной и жениться на своей дочери, Юлии, с которой он испытал столько тягостных разочарований, болезненного унижения и мучительной несправедливости в отношении себя… Ведь Август использовал его, как верную лошадь, как терпеливого мула, о которых можно не думать и не заботиться, но которые обязаны все тяжести брать на себя и везти. Их бьют и наказывают, если они не везут и не слушаются…

– Ты давние дела вспоминаешь, Пилат, слишком давние для нашего разговора, – осторожно заметил Корнелий Максим.

– Внутренне одинокий человек – хочет он того или не хочет – постоянно живет прошлым, – печально возразил Пилат. – И далекое прошлое в нем иногда намного лучше объясняет настоящее, чем недавние события… Всех, кого он мог и хотел любить, у него отобрали люди или Судьба. И дали взамен Сеяна – единственно близкого, устрашающе чуткого, угрожающе преданного.

– Не понял этих эпитетов, – тихо признался Максим.

– Я сам поначалу не понял, – вздохнул Пилат, – когда в моем видении, с раненой нежностью глядя на Сеяна, Тиберий вдруг взял восковую дощечку, два слова стер, а после оставшегося «пришел» написал еще два глагола: «натравил» и «замыслил».

– Кого «натравил»? Что «замыслил»? – строго спросил Максим.

Пилат встал с ложа Максима и, обогнув столик с едой, сел на свое ложе. В этом Понтии Пилате уже не было юношеского задора и вдохновения; он словно повзрослел и даже постарел. На лбу у него появилось несколько глубоких морщин, хотя он лоб не морщил и ничего не делал со своим лицом, чтобы эти морщины появились. Серые глаза его, которые всегда еще больше серели, когда Пилата охватывало вдохновение, теперь утратили цвет, поблекли и словно остекленели.

Пристально глядя этим стеклянным взглядом на начальника службы безопасности, усталый и постаревший префект Иудеи начал говорить, и голос у него был глухой и зловещий:

– Он всегда умел натравливать людей друг на друга. Да, если хочешь, в дополнение к другим свойствам и качествам, он – гений натравливания, если можно так выразиться… На Родосе он быстро вступил в контакт с теми, кто так или иначе пострадал от Гая или от Луция Цезарей и испытывал к ним тайную неприязнь. В Риме, позже в Паннонии и Германии он тщательно разыскивал и привлекал к себе тех, кому очень хотелось устранить Постума и Юлию. Таких было много, ибо мать и сынок умели восстанавливать против себя людей… Сложнее было с Германиком. Тот был само обаяние: ни капли высокомерия, ни грана пустой жестокости – прост и доступен, ласков и предупредителен, радостен и притягателен, – люди его обожали, от легатов до последнего солдатского раба или походной шлюхи. Но помнишь, во время мятежа на Рейне Германик позволил солдатам расправиться со многими непопулярными в армии центурионами? Некоторые из этих центурионов в мятеже не участвовали, и вся их вина заключалась в том, что они требовали от солдат должного повиновения и необходимой дисциплины. У этих безвинно убитых остались родственники, близкие и дальние. Понятно, что после резни их отцов, дядей и братьев они уже не могли испытывать к Германику прежних радостных и благодарных чувств… Он всех их вычислил, собрал и вооружил ненавистью, широко используя в охоте на Германика.

– Насколько я понимаю, теперь о Сеяне пошла речь? – осторожно спросил Максим.

– Еще искуснее он умеет натравливать противников друг на друга, – словно не слыша, продолжал Пилат. – Пизона он мастерски натравил на Германика, а Германика – на Пизона. И каждому внушал, что справедливость и расположение императора именно на нем пребывают, а противник его давно уже под подозрением и вот-вот подвергнется опале… Эту же комбинацию он потом с детишками Агриппины провернул. И Друз Младший стал доносить на Нерона, а старший брат Нерон в свою очередь клеветать на младшего.

– О ком ты говоришь? О Сеяне? – повторил свой вопрос Максим и сел на ложе.

И снова Пилат будто не услышал:

– Прежде всего натравливает на людей самого императора Тиберия. Сперва долгие годы натравливал на Германика, словно огонь в печи, разжигая в обиженной и раненой душе сомнения, подозрения, неприязнь и гнев. Ведь мало отследить, загнать и убить могучего вепря, надо еще аппетит в хозяине разжечь, чтобы можно было приступить к стряпне и выгодно для себя подать на стол… А когда приготовили и съели Германика, Сеян стал разжигать аппетит к Друзу Старшему. Потом – к Агриппине, к Нерону и Друзу Младшему…

– Ты страшные вещи стал говорить, Пилат, – тихо заметил Максим, глядя на своего собеседника не то чтобы со страхом, а скорее с неожиданным и грустным разочарованием.

– Не бойся, Корнелий, – услышал наконец Пилат, остекленело глядя в лицо начальнику службы безопасности. – Я ведь пока только видение пересказываю. Жизнь намного страшнее, чем то, о чем я сейчас говорю.

– То, о чем ты говоришь, еще и нелогично, – уже с обидой сказал Максим. – Если цезаря так легко настроить и натравить, то, стало быть, можно сделать два вывода. Не знаю, как их лучше сформулировать…

– Ну-ну, говори, не ломайся, – велел Пилат.

– Я не ломаюсь. – Максим не обиделся, а, напротив, вдруг оживился и с хитрой радостью глянул в лицо Пилату. – Вывод первый: Тиберий уже в таком возрасте и так потерял форму, что им можно манипулировать в любом направлении. Вывод второй: цезарь разрешает Сеяну устранять людей, потому что это выгодно лично ему, Тиберию Клавдию Нерону.

Пилат кивнул и опустил глаза, освобождая Максима от своего тяжелого взгляда.

– Вот-вот, – сказал он. – Два противоположных вывода. И именно в двух противоположных направлениях одновременно работает Луций Элий Сеян. С одной стороны, он теперь заигрывает с оппозицией и прежних своих врагов убеждает в том, что старого Тиберия нужно побыстрее убрать от власти и что он, Сеян, лучше других знает, как это сделать. С другой стороны, как ты говоришь, всю вину за различные злодеяния он сваливает именно на Тиберия. Он, дескать, лично приказал Гнею Пизону и жене его Плацине отравить Германика. Он якобы собственноручно убил сына Друза, подав ему отравленное кушанье или напиток. Все доносы, все пытки и казни по делу об оскорбления величия – все это выгодно только ему, Тиберию, старому маразматику, грязному развратнику, обезумевшему и озверевшему от человеческой крови извергу и людоеду. Теперь он и Агриппину с детишками сожрет. А следом за ними примется за других наследников и родственников. Помнишь тех «несъедобных», о которых во сне говорится?

– А что, разве непохоже? – спросил Максим.

– Похоже, что за этими зверствами стоит Сеян и он один в них заинтересован.

– И в чем интерес?

– Во-первых, оклеветать Тиберия в глазах сената, армии и народа. Во-вторых, одного за другим устранить всех возможных наследников принцепса. В-третьих… – Пилат не договорил и поднял взгляд на Максима – точно в переносицу.

Максим же вскочил на ноги, отошел к выходу из беседки и, глядя на тыльную сторону дворца Ирода Великого, забормотал, словно сам с собой разговаривая, но радостно и оживленно:

– Все вроде бы становится на места… Гвардия у него в руках. Личная охрана цезаря тоже ему подчиняется. О всех действиях и высказываниях Тиберия ему тотчас докладывают. В провинциях у него тоже везде свои люди. Не знаю, как на Западе, но у нас, на Востоке, всюду его люди следят и командуют. В Египте – Лунин Трион. В Африке – Юний Блез Младший. Ты – в Иудее, и поэтому в Сирии до сих пор не объявился проконсул, хотя давно уже избран. В Азии – Маний Лепид. Но этот, похоже, человек Тиберия… В сенате – тоже его люди… Действительно, пастушья собака погнала стадо и пастуха туда, куда захотела… Страшные вещи мы говорим, Пилат. Но ты прав: жизнь страшнее… Надо и о самых страшных вещах рассуждать и анализировать… Похоже, теперь мы до конца истолковали тот сон! – тихо, но с облегчением воскликнул Корнелий Максим, оборачиваясь к Пилату. – И даже «желудок зверя», над которым я все время ломал голову, теперь объяснился… Ясно, что «хозяина», который стольких людей сожрал, скоро самого выпотрошат и съедят.

– Едва ли, – ответил Пилат, взглядом своим словно пронизывая Максима, но высвечивая внутри не его, а свои собственные, Понтия Пилата, мысли и вопросы. – Тиберий сейчас очень спокоен. А когда он спокоен, он наиболее опасен. Ты разве не знаешь?.. Говорят: он стар и немощен. Но сил в нем намного больше, чем можно предположить, глядя на него со стороны. Своей левой рукой он до сих пор может проткнуть свежее цельное яблоко, а щелчком поранить голову мальчишке и даже юноше…. Говорят: он в маразме, и речь его все более сбивчивая и туманная. Но я-то знаю: он особенно расплывчато и двусмысленно выражает свои мысли именно тогда, когда старается как можно глубже упрятать истинные свои намерения и желания… Он затаился, Максим. Как хищник перед прыжком…

– Затаивайся не затаивайся – он уже со всех сторон обложен, и деться ему теперь некуда, – решительно возразил Максим, но глаза его суетились и бегали по сторонам, будто он сам был окружен и обложен.

– Говорят: там, у себя на Капри, он полностью устранился от дел, приказов не отдает, ни во что не вникает, – глухим и бесстрастным голосом продолжал Пилат. – Неправда. Вдали от Рима для него лишь шире перспектива. Он тихо и незаметно для своего окружения наблюдает за всем, что творится в империи: в Риме и в колониях, на Западе и на Востоке. За всем следит и во все вникает. Вдали от городской суеты, криков на форуме и шушуканья в сенате.

– Что он может оттуда видеть?! – испуганно воскликнул Максим.

– Он всех нас видит, Максим. И все слышит. И все про нас знает.

– Чепуха! – Глаза Максима вдруг перестали бегать и встретили тяжелый взгляд Пилата. И трудной была эта встреча, трудной и неприязненной. – Все отчеты, которые ему шлют из Рима и из провинций, в том числе и твои, префект, отчеты и донесения, – все они без исключения прежде всего попадают в руки Сеяну, а тот уже решает, что и как доложить цезарю и о чем он должен знать, а о чем даже не должен догадываться.

– А сказочники и астрологи. Про них ты забыл? – спросил Пилат.

– Ну разве действительно: астрологи и сказочники, – криво усмехнулся Максим, а в карих глазах его усилилась неприязнь к собеседнику.

– Сейчас он особенно пристально смотрит на Сеяна, – продолжал Пилат. – Раздавлена и рассеяна сенатская партия, которая так рассчитывала на Германика и Агриппину. Теперь не на кого больше смотреть, и можно наконец внимательно присмотреться и тщательно изучить весьма примечательную фигуру, которая всех врагов извела и сама расцвела, как египетская орхидея. Вот-вот увенчают и обожествят. И пока они этого не сделали, почему бы самому не украсить и не принести в жертву Риму эту орхидею, или пастушью собаку, как ты говоришь, или божественного повара, как сказано во сне? Ведь так он, Тиберий, не раз поступал, сперва возвышая нужных ему людей, а потом устраняя преданных слуг и пособников, пресытившись их услугами, морщась немного лишь от зрелища крови, которую пришлось пролить…

– Жрец теперь Сеян, а не Тиберий! – гневно объявил Максим.

А Пилат вдруг угасил свой пронзительный взгляд, словно одновременно обрадовался и испугался.

– Вот и я говорю, – произнес он. – Ладно – Германик и Агриппина. Но с какой стати убивать родного сына, единственную и последнюю надежду Тиберия? В гибели Друза Старшего был заинтересован один Сеян. Для этого он соблазнил его жену-«зайчиху» Ливиллу. И сон нам на это не просто намекает – это странное и страшное послание, которое я получил от Тиберия, прямо-таки вопиет: «Элий Сеян – убийца моего сына!..» Тиберий наконец прозрел и понял, какую страшную гадину он пригрел на своей груди.

– Ты оговорился: Сеян, а не Тиберий, – раздраженно поправил Максим.

– Что значит «Сеян, а не Тиберий»?

– Ты стал заговариваться, Луций. Ты от Сеяна получил послание. Элий Сеян сообщает тебе, что Друз Старший – тоже его работа. Он так доверяет тебе и так рассчитывает на твою помощь, что даже эту страшную тайну тебе поверяет!

Лицо Пилата выразило сперва изумление и сразу за этим – растерянность и досаду. В сущее мгновение суровый и решительный префект Иудеи снова превратился в мальчишку, который стыдится и досадует на себя.

Оценив в нем эту перемену, Максим продолжал уже не раздраженно, а укоризненно и наставительно:

– Не мне тебя упрекать, Луций, но я уже давно не могу понять, зачем ты при всей сложности создавшейся обстановки и при всей доверительности наших с тобой отношений, зачем ты то превозносишь, то обличаешь Элия Сеяна, то критикуешь цезаря, то принимаешься его защищать. Сеян тебя возвысил и направил сюда. Четыре года мы с тобой ему преданно служим, выполняя самые деликатные поручения. Ныне он, наш истинный хозяин и единственный благодетель, предупреждает о том, что между ним, Великим Сеяном, и старым императором начинается – или уже началась – тайная и смертельная битва. К чему тут предаваться воспоминаниям и вычислять интересы? Тебе и мне, твоему верному помощнику и советнику, задан один-единственный и очень конкретный вопрос: «С кем ты, Пилат?»

– Но вопрос задан Тиберием, – почти жалобно возразил Пилат.

– Хватит морочить мне голову! – властно и сурово произнес Корнелий Максим. – Послание – от Сеяна. В этом послании Тиберий – лишь литературный персонаж, не более чем стилистический прием. Неужели неясно?

– Прости, Корнелий. Я действительно перед тобой виноват. – Лицо у Пилата и вправду было виноватым, и серые глаза с жалостью смотрели на Максима. – Я всегда доверял тебе. Но мне было строжайше приказано. Мне было велено, чтобы ни одна живая душа… чтобы я сам вспоминал об этом лишь в нужный момент и в полном одиночестве… Но теперь у меня нет иного выхода. Я должен заручиться твоей поддержкой. Иначе я погиб… Мы оба погибли. Один раньше, другой позже…

– Ничего не понимаю! – в отчаянии и с досадой воскликнул Максим.

– Я сейчас объясню, – покорно пообещал Пилат и грустно объявил: – Я не оговорился. Послание было от Тиберия. Сеяну о нем ничего не известно.

– Как от Тиберия? – У Максима был такой вид, словно его только что ударили древком копья по голове, и ударили сильно.

– Я тебе потом все подробно объясню и расскажу. А сейчас, как говорится, в двух словах, – стал оправдываться Пилат. – Перед моим отъездом в Иудею меня вызвал к себе Тиберий. Это еще в Риме было. Обычное представление принцепсу перед отъездом в провинцию. Сеян уже тогда руководил подбором кандидатов, а Тиберию их только представляли. Некоторое время Тиберий меня внимательно разглядывал, морщась и щурясь, словно я стоял спиной к солнцу, и яркий свет мешал ему на меня смотреть. А потом потерял ко мне всякий интерес и стал говорить нечто заученное про особую роль Востока в римской истории, про склонность Иудеи к волнениям и мятежам, про религиозный фанатизм ее населения, продажность и лживость тетрархов и первосвященников. Долго и скучно говорил. После чего встал и, даже не попрощавшись со мной, удалился из зала для приемов. Меня повели к выходу. Но перед самым выходом из дворца вольноотпущенник императора, который провожал меня, вдруг как бы нечаянно толкнул меня в сторону, и я оказался за занавеской, в каком-то маленьком помещении возле главной прихожей. И чуть не налетел на Тиберия, который там находился. И там, в этой прихожей, Тиберий, словно мальчишку, взял меня за щеку своими стальными пальцами и сказал приблизительно следующее: «Тебя рекомендовал мой лучший друг, и его рекомендации для меня совершенно достаточно. Но я хочу попросить тебя вот о каком одолжении. Если другу моему будет угрожать беда и я это почувствую, то пришлю к тебе своего человека. Ты его сразу узнаешь, потому что я дам тебе особый пароль. И этому человеку ты должен будешь все искренне и ничего не утаивая рассказать». Тут он притянул меня за щеку к самым своим губам и прошептал тот самый пароль. А потом отпустил мне щеку, дружески обнял меня и ласково приказал: «Все доклады присылай обычным путем. Их будет читать Сеян, и я некоторые из них, может быть, буду просматривать. Но о нашем с тобой секретном уговоре никто знать не должен. Зачем лишний раз волновать моего лучшего друга. Я и так на него почти все дела взвалил. Но обязательно расскажи ему, как я о нем хорошо отзывался, как забыл с тобой попрощаться и потому догнал тебя у самого выхода…» С тем и отпустил меня. И я через несколько дней отбыл в Иудею.

Максим оглушенно молчал. Даже глаза у него не бегали, а смотрели куда-то мимо и сквозь. А Понтий Пилат продолжал как бы оправдываться:

– Почти три года от Тиберия никто не появлялся. Я отправлял регулярные отчеты императору. И мы с тобой составляли секретные доклады Элию Сеяну, как ты знаешь, особое внимание обращая на лояльность легатов, на настроение в легионах и связи оппозиции в войсках и среди местного населения… Я, честно говоря, даже подумал, что это прощальное напутствие императора было своего рода мистификацией или проверочной уловкой. Тиберий всегда любил эдак…

Пилат сокрушенно вздохнул и, раненно глянув на Максима, рассказал:

– Первый посланец от Тиберия прибыл только в прошлом году, и примерно через месяц после ареста Агриппины и Нерона. Тиберия особенно интересовало, как у нас относятся к Сеяну и что про него говорят. И не только у нас, в Иудее, но также в Азии, Сирии, Африке и Египте. В Египте – особенно. Мельчайшие подробности было велено сообщить. Вплоть до того, во сколько обходятся заказчикам скульптурные и прочие изображения Элия Сеяна и насколько они дороже или дешевле изображений самого императора. При этом Сеян именовался в этом послании «наш общий друг», «мой лучший друг», «мой преданный друг и товарищ»…

Во втором послании, которое я получил месяц назад, сразу после взятия под стражу Друза Младшего, имя Сеяна уже не сопровождалось никакими дружескими эпитетами, – сообщил Пилат. – Передо мной ставились намного более конкретные задачи. На составление ответа мне была отведена только неделя. Стало быть, неделя на ответ, не меньше недели – на доставку в Рим; сейчас море еще неспокойное, и быстро до Капри не доберешься… Видишь, третье послание было отправлено мне почти сразу же по получении ответа на второе…

– А как же я не заметил ни первого посланника, ни второго? – сокрушенно проговорил Корнелий Максим, словно к самому себе обращаясь.

Пилат чуть поморщился, но как бы от сострадания к своему другу и советнику, и ласково возразил:

– Ты их заметил, Корнелий. Второго – точно заметил. И мы с тобой сразу же стали составлять тайное послание Сеяну. Помнишь, об оппозиционных разговорах в первой когорте Шестого легиона?.. Я сказал тебе, что прибыл секретный сотрудник от префекта претория. И ты сразу же отправился в Лаодикею. А потом вернулся, и мы с тобой сели за доклад…

С обидой и болью Максим глянул на Пилата, но тут же опустил глаза и, стараясь сделать свой голос как можно более безразличным, спросил:

– А это второе послание… послание от цезаря, о чем оно было?

– Пока не могу тебе сказать. Видишь ли…

– Ну, это понятно, – тут же согласился Максим.

– Прежде всего позволь подвести итог третьему посланию, сну этому, который мы так долго с тобой разбирали.

– Да, конечно, – сказал Максим.

– Пять моментов мне кажутся важными и очевидными. Первое: Тиберий пришел к выводу, что Сеян – по крайней мере, в последние семь лет – устраняет не столько противников самого императора, сколько своих собственных врагов и конкурентов. Второе: Тиберий заподозрил Сеяна в гибели Друза Старшего. Третье: Сеян фактически окружил Тиберия своими людьми, и эти люди, выполняя приказы Сеяна, игнорируют указания императора. Четвертое: рвущийся к власти Сеян, по мнению Тиберия, теперь ни перед чем не остановится и способен даже на него, императора и друга, в любой момент покуситься. И наконец, пятое и самое главное: мы с тобой должны в этот критический и страшный для Рима час встать на сторону императора и все свои усилия приложить к тому, чтобы «кровавый желудок», который так или иначе предстоит принести в жертву империи и закону, принадлежал не принцепсу, а главному заговорщику, злодею и убийце Луцию Элию Сеяну!.. Таково мое последнее и заключительное толкование. Ты с ним согласен, Корнелий?

Эти слова Пилат произнес хотя и взволнованно, но твердо и решительно.

– Я не понимаю, – ответил Максим.

– Чего не понимаешь?

– Я не понимаю, зачем ты заставил меня комментировать и толковать? Ты меня рассматривал и толковал? – с неподдельной обидой спросил Максим.

– А как же иначе?! – воскликнул Пилат, не только не растерявшись, но как будто обрадовавшись вопросу. – И представь себе, очень многое обнаружил. Я понял, что ты уже сделал ставку на Сеяна, а Тиберия готов осудить и уже давно осуждаешь. Оказывается, тебе многое известно, и скорее всего, с Римом у тебя есть отдельный канал, по которому ты получаешь конфиденциальную информацию, но некоторой ее частью со мной не делишься. В отношении ко мне, твоему начальнику, я не разглядел у тебя враждебности. Напротив, я увидел, что тебе очень хочется окончательно привлечь меня на сторону Сеяна и посвятить в твои собственные тайны. Ты очень обрадовался этому сну-посланию. Ты его давно ждал. Ты решил, что это приказ от Сеяна и теперь можно будет наконец открыться, говорить начистоту и совместно действовать.

От каждой фразы Пилата Максим дергал головой, словно от удара. А Пилат продолжал говорить с ним, как разговаривают с ребенком, которому сделали больно и которому очень важно теперь объяснить, что боль эта для него необходима и целебна:

– Пойми ты, ничего не изменилось и не изменится в наших с тобой отношениях. Потому что ты мой верный и опытный соратник, а я твой искренний и благодарный начальник. Мы оба, ты и я, ревностно и неустанно работали на Сеяна, пока видели в нем ближайшего друга императора и исполнителя его воли. Служа Сеяну, мы служили императору и Риму. Но ныне, как мы видим, пути их расходятся. И честный человек, истинный гражданин и преданный солдат империи в этой ситуации должен выбирать. И выбор у него может быть только один…

Максим вдруг не выдержал и, прерывая Пилата, зашептал, будто захрипел:

– Пойти против Сеяна – самоубийство! Сеян намного сильнее Тиберия. В этой схватке чудовищ, в этом поединке Сциллы с Харибдой Сеян обязательно победит! Я в этом не сомневаюсь. Поверь моему опыту!

– А кто Сцилла и кто Харибда? – быстро спросил Пилат.

– Какое это имеет значение?!

– Имеет, – так же быстро возразил Пилат. – Потому что, помнишь, у Гомера про Сциллу говорится, что она – смертное зло, а Харибда – зло бессмертное? И Одиссею пришлось выбирать: он мимо Сциллы поплыл!

– Нас с тобой Сцилла точно сожрет, – прошептал Максим.

– А если победит Тиберий?

– Я этого не допускаю. Но если он победит, тогда нам тем более смерть и позор.

– Вот-вот, смерти-то разные. Умирая от руки заговорщика Сеяна, мы погибнем героически. А от руки победившего императора подохнем как преступники и мятежники!

– Не все ли равно, – прошептал Максим.

– Для меня – нет, не все равно, – медленно и убежденно произнес префект Иудеи.

– А если они помирятся? – вдруг спросил Максим и поднял на Пилата испуганные глаза. – Если они снова договорятся между собой, а после Сеян узнает, что мы осмелились интриговать против него?

– Они никогда не помирятся, – грустно ответил Пилат.

– А если это послание не от Тиберия? – продолжал Максим, и взгляд у него стал уже не испуганным, а пугающим. – Если Сеян овладел твоим тайным каналом связи, вычислил связников и узнал пароли. И вот теперь проверяет тебя, а заодно и меня… Ведь сам же говоришь, что таких странных и туманных посланий ты никогда до этого не получал. И ответа от тебя не приняли. Может быть, тайные агенты Сеяна сейчас наблюдают за нами и ждут, как мы начнем предавать страшного благодетеля.

– «Страшного благодетеля» – оригинальное словосочетание. И, честно говоря, я впервые слышу, как ты ругаешь Сеяна, – лукаво заметил Пилат и стал смотреть на губы Максима, которые эту крамолу только что произнесли.

– А может быть, – уже со злобной обидой во взгляде продолжал Максим, – может быть, никакого послания от Тиберия ты не получал – ни позавчера, ни месяц назад, ни в прошлом году. А всю эту историю ты сочинил, чтобы меня «расколоть», как некоторые выражаются у нас в службе… И цели своей достиг.

– Глупости говоришь, – монотонно ответил Понтий Пилат и стал смотреть Максиму в подбородок. – Меня, императорского префекта, прокуратора Гвардии и начальника разведовательных Меркурий, ты считаешь мальчишкой. А сам-то как рассуждаешь?

Максим не ответил. Он вдруг отвернулся от собеседника и с мрачным напряжением теперь смотрел в сторону сада. Пилат проследил за его взглядом и увидел, что от дворца Ирода отделились и медленно идут по центральной дорожке центурион Лонгин и личный секретарь префекта Перикл.

– Все просто, – по-прежнему глядя в сад, тем же монотонным голосом заговорил Пилат. – Я, Луций Понтий Пилат, твой командир и начальник, решительно объявляю тебе о том, что, следуя тайному повелению цезаря и принцепса, начинаю прилежно и неустанно собирать информацию о политической благонадежности и преданности интересам империи Луция Элия Сеяна. Ничего этому Сеяну, разумеется, о том не докладывая. И если вдруг обнаружу коварные происки и целенаправленную подготовку к заговору и мятежу, то, повинуясь долгу римского гражданина и обязанностям префекта императорской провинции, немедленно буду докладывать об этом нашему императору, цезарю и принцепсу. И, объявив это тебе, Корнелий Афраний Максим, я спрашиваю: будешь ли ты мне преданно помогать или начнешь препятствовать? Сохранишь ли в надлежащей тайне содержание императорского послания и нашу с тобой беседу?

– В тайне все сохраню, можешь не сомневаться, – быстро повернувшись к Пилату и с тоской на него глядя, ответил Максим. – Что же касается того, буду ли помогать… У меня сейчас слишком мало информации, чтобы тебе ответить. Дай мне подумать…

– Даю тебе час. Больше дать не могу, – ответил Пилат и стал смотреть Максиму в переносицу.

– А что будет, если я отвечу отказом? – вдруг спросил Корнелий Максим и опустил глаза.

– Ты огорчишь меня и разочаруешь, – безразлично ответил Пилат.

– И сколько я проживу после… после твоего огорчения? – снова спросил Максим.

– Не знаю, – сказал Пилат и взгляд свой перевел на лоб начальника службы безопасности. – Сколько боги тебе отпустили, столько и проживешь, наверное. – Пилат сделал паузу и продолжал тем же холодным тоном: – Я же, взяв с тебя клятву, что будешь хранить молчание, быстро переведу тебя на какую-нибудь хорошую и тихую должность. И также пообещаю тебе, что ничего против тебя предпринимать не буду… Но на прощание снова повторю: навстречу смерти идешь, Корнелий Максим.

Помолчали.

Потом Максим спросил:

– Можно я пойду и спрошу, что у них там стряслось?

– У кого стряслось? Куда пойдешь? – прищурившись спросил Пилат.

– У центуриона и твоего секретаря.

– Не надо. Пусть сами подойдут.

– Они не подойдут. Будут стоять и ждать у фонтана.

– Откуда знаешь?

– Я им категорически запретил выходить в сад и приближаться к беседке.

– Ты запретил? Надо же, – ухмыльнулся Пилат и разрешил: – Ладно. Иди.

Максим тяжело поднялся с ложа, вышел из беседки и гусиной своей походкой заковылял в сторону фонтана.

А Пилат, словно в изнеможении, откинулся на ложе и закрыл глаза.

Максим назад не вернулся. Переговорив с Лонгином, он вместе с ним удалился в сторону казарм. А к беседке направился и скоро вошел в нее Перикл, раб и секретарь префекта Иудеи.

– Максим разрешил мне доложить тебе, – сказал Перикл. – С полчаса назад какой-то то ли пророк, то ли смутьян при посредстве своих многочисленных сообщников устроил в Храме сущий дебош.

– Что конкретно учинил? – устало спросил Пилат, не открывая глаз.

– Выгнал торговцев скотом. Напал на менял и опрокинул их столики.

– А кто таков? Личность безобразника пока не установили?

– Некий Иисус из Назарета. Он, кстати, не первый раз уже… безобразничает в Городе.

– Иисус?! – вдруг радостно воскликнул Пилат, открыл глаза и мгновенным движением сел на ложе. – Иисус, говоришь?! Надо же. Сколько же у них этих самых Иисусов?! Не слишком ли много на мою бедную голову?!

V. «Под вечер»

(Книга Бытия 24:11)

Глава 19

Какой властью?

Полдень

– Не слишком ли много на мою голову?! Теперь еще и этот Назаретянин! – ворчал Амос, начальник храмовой стражи, выходя из Зала поучений в колоннаду Царского портика.

Во Дворе язычников толпа уже разделилась почти на две равные части. Одна часть народа обступила Иисуса слева от Красных ворот, и Он им что-то говорил, а они слушали. Другая же часть посетителей Храма отодвинулась в сторону и, стоя посреди двора, в напряжении ожидала, глядя то на толпившихся возле Красных ворот, то в сторону Царского портика.

И вот, из дверного проема выступила на мозаичный пол, миновала четыре ряда высоких белых мраморных колонн и спустилась во Двор язычников торжественная и грозная процессия старейшин, священников и книжников.

Во главе процессии в белых одеяниях и белых тюрбанах на голове медленно и тяжело вышагивали два седовласых и седобородых старца – авва Ицхак из рода Камгифов, хранитель святынь и бывший первосвященник, и Наум из рода Ханнанов, заместитель первосвященника Иосифа Каиафы по богослужениям и начальник над всеми священниками Храма. Чуть в стороне от них шагал низкорослый, но кряжистый, крепкий и словно квадратный Амос. Человек двадцать священников, книжников и законников синедриона в белых, голубых и светло-зеленых мантиях и талифах шли позади аввы Ицхака и преподобного Наума. А слева и справа от процессии в кожаных шлемах и с копьями в руках шагали храмовые стражники.

Незыблемые, как устои их веры, непреклонные, как мраморные храмовые колонны, суровые, как стены Иерусалима, и неприступные, как Антониева башня, двигались они через двор в сторону Красных ворот и народа, а лица у всех были каменные и застылые, и издали незаметно было, что они между собой разговаривают.

На самом же деле двое из них, стараясь сохранять неподвижность лица и едва открывая рот, переговаривались друг с другом, точнее, договаривали то, что не успели договорить.

– Вообще-то, это не мое дело, – тихо и раздраженно говорил Наум. – С погромщиками должен разбираться Елеазар. Ведь это он отвечает за храмовую торговлю – пусть и наводит порядок.

– Не нашли мы его, – спокойно возражал Амос. – Повторяю: одни говорят, что он отправился к Пилату, другие утверждают, что вместе с Ханной поехал на Елеонскую гору…

– Давно надо было арестовать этого Назарея, – спустя некоторое время сказал Наум. – Ведь было же постановление синедриона.

– Было. Но он скрылся. Никто его в Иерусалиме не ожидал… И в голову никому не могло прийти, что он снова сюда явится, зная о том, что объявлен в розыск и что даже награда назначена за информацию о нем, – сказал Амос.

– А вчера.

– Что вчера?

– Вчера почему не арестовали?

– Вчера было слишком много народа, – ответил Амос.

– А сегодня что, меньше, по-твоему? – спросил Наум.

– Сегодня еще больше. Сегодня совсем неудобно.

– Вам, видишь ли, неудобно. А мне неужели удобно бросать все дела и возиться с этой галилейской деревенщиной?

– Пусть тогда авва Ицхак допросит его, – предложил Амос, и оба они, Амос и Наум, скосили глаза на шедшего рядом грустного и задумчивого старца. Но тот был сама отрешенность, ни на кого не смотрел и ничего не слышал. И потому Наум обреченно проговорил:

– Ладно. Задам ему вопрос, о котором договорились. Пусть попробует ответить. А дальше посмотрим, что с ним делать.

– Да, будем действовать по обстановке, – согласился Амос.

– Задам ему вопрос, – повторил Наум. – А ты вели стражникам, чтобы были рядом. И следи за реакцией в народе.

– Ты только сдерживайся, когда будешь говорить с ним, – попросил Амос.

– Ты лучше стражников своих сдерживай и за ними смотри. Говорят, некоторые из них тоже участвовали в погроме, – зло процедил Наум.

– Они уже под арестом и будут строго наказаны, – спокойно ответил Амос. – Те, которые с нами сейчас, – самые стойкие и проверенные.

– Но сколько их?

– Тридцать человек в отряде.

– Всего тридцать, – грустно вздохнул Наум. – А вон, смотри, сколько народа. И у него самого, говорят, учеников чуть ли не сотня.

– Только не нервничай и не гневайся. А остальное – мое дело, – сказал Амос, саган и главный начальник стражников.

Все это достаточно тихо и скрытно говорилось, и, разумеется, народ, на который они надвигались, ничего не слышал и слышать не мог. И шедшие за Наумом и Амосом священники и книжники тоже не слышали, за исключением разве первого ряда, в котором вышагивали два священника черед, один судебный законник и ловко пристроившийся к ним сбоку один фарисей в бесцветном плаще – тот самый Каллай, который ночью подслушивал из-за пальмы Фаддея, а после явился с докладом в дом Матфании. Каллай слышал.

Народ же, столпившийся в центре двора, следил за процессией с того момента, когда она вышла из Царского портика, а когда она дошла до уровня Шаллекетских ворот, развернулся к процессии лицом. И теперь, когда старейшины и священники дошли до ступеней и стены, огораживавшей Двор женщин, в этой толпе кто-то тихо вскрикнул: «Идут!» И сразу несколько голосов очень негромко подхватили: «Идут!», «Идут!», «Тихо!», хотя и так было слишком тихо для Двора язычников, в котором не было теперь ни скота, ни торговцев с менялами, и люди в этой тишине не желали разговаривать с непривычки или от страха. И едва первая толпа напряглась и вскрикнула, как сразу и во второй толпе, обступившей Иисуса, произошло быстрое и виноватое движение: люди отшатнулись от Христа, обратились к Нему спиной и выстроились вдоль ступеней, с севера на юг, напротив первой толпы, которая также рассредоточилась и выстроилась, образуя проход для почтенных и важных, великих и сильных. И чем ближе процессия приближалась к народу, тем больше эти шеренги отодвигались назад и расступались в стороны, освобождая дорогу для тех, на кого смотреть было боязно и еще страшнее было ненароком подвернуться им на пути и осквернить благородных и праведных своим нечестивым прикосновением. И так они друг друга словно гипнотизировали: толпа проникалась робостью и благоговением, а шедшие в процессии преисполнялись еще большей торжественностью и еще пущей важностью.

Пройдя между шеренгами народа, старейшины и священники приблизились наконец к Иисусу и ученикам его, и лишь тогда лица их утратили прежнюю окаменелость. Лицо преподобного Наума стало свирепым, морщины на лбу словно надавили на седые густые брови, а те наползли на глаза и прикрыли их, сузив и заострив взгляд, который и без того у Наума был тяжелым и острым. Авва Ицхак, напротив, широко раскрыл свои старческие подслеповатые глаза и взглядом своим, выпукло-страдающим и детски-обиженным, принялся как бы ощупывать лицо Иисуса. Амос же осклабился и, медленно переводя взгляд с Христа на апостолов и с апостолов на других учеников, словно успокаивал их той приветливой и одновременно настороженной улыбкой, которой только чистокровные иудеи и выходцы из египетской Александрии умеют улыбаться.

И в гулкой каменной тишине, в зловещем шорохе одежд и в пыльном солнечном зное голос Наума сурово и хрипло вопросил:

– Какой властью ты это делаешь?! Кто дал тебе эту власть?! Скажи нам. Мы ждем от тебя ответа.

Иисус ответил сразу:

– Я тоже спрошу вас, и, если ответите, отвечу и я вам на то, о чем спрашиваете меня. Скажите: крещение Иоанново с небес было или от человеков?

Наступило удивительное молчание, такое же солнечное, пыльное и гулкое, как та тишина, которая воцарилась в Храме. И солнце так жарко освещало лица, что все на них можно было прочесть, даже мысли, а гул ожидания эти мысли словно считывал и произносил вслух.

Глаза у Наума забегали, приподнимая тяжелые веки, отчего словно вспух кончик носа, расширились ноздри, задергались седые и чуть обвисшие усы, встопорщилась и тоже задергалась густая борода, в которой теперь совершенно исчез рот, будто стал ненужным.

«Разумеется, не от Бога и не с небес! И сам знаешь, что не от Бога! – яростно вспыхнули глаза Наума. – Потому что твой Иоанн, этот Креститель, такой же грязный обманщик и проходимец, как ты!» Но ярость почти тут же сменилась досадой, и те же глаза испугались: «Уходит. Может уйти». И дальше растерянно побежало: «Многие из них верят, что он был пророк, и все, что он говорил и делал, – с небес и от Бога». И снова вспыхнуло: «Если вдруг соглашусь, что от Бога, он тут же заявит: Креститель от Бога свидетельствовал вам обо мне, что я тоже от Бога, а вы спрашиваете: кто дал мне власть и откуда она?» И с еще большей досадой сверкнуло: «Как ловко ушел, подлец!» А следом вздрогнуло и сжалось: «Нельзя при народе. Нельзя отрицать их Крестителя. Разъярятся. Камнями могут побить!.. Не побьют при Амосе?!.»

Преподобный Наум отвернулся от Иисуса Христа и посмотрел на Амоса, яростно, в отчаянии и с надеждой.

А тот тоже думал. И до того, как Наум посмотрел на него, думал, похоже, так: «Я видел этого Иоанна. Могучий был человек. Глаза – как угли. Голос – топор, которым рубят деревья… Может, от Бога. Может, от сатаны и от бесов. Но точно – не от человеков!»

И только Амос это подумал, Наум посмотрел на него, и мысли Амоса выпрыгнули ему на лицо и побежали несколько в ином направлении: «Ребята надежные. Но мало их. И стоят неудобно – народ их со всех сторон окружил. Оружием не успеют воспользоваться… Сколько у него сообщников? Вооружены? У этого долговязого и у этих двух, по бокам, что у них под плащами?.. Спокойно, начальник! Главное – страх не показывать. Тогда точно – накинутся и разорвут. У нас это быстро». А поверх этих спокойных мыслей забегали досадливые и злые: «Что этот старый козел на меня уставился?! Не суйся, если не умеешь с народом разговаривать! Сам задал вопрос – сам и отвечай!.. Эх, надо было сперва от Ханны получить инструкции. Наломаем теперь дров!»

Наум смотрел на Амоса. Амос смотрел на Наума. И оба чувствовали и знали, что мысли их словно на лбу написаны, а народ стоит и читает. И оба, саган и главный священник, вспомнили вдруг об авве Ицхаке, который, вон, полюбуйтесь, стоит рядом, молчит и таращит глаза на Иисуса, а им, своим младшим товарищам, не желает прийти на помощь. И обернулись к Ицхаку, взглядами требуя, прося, умоляя.

Старец их взгляды почувствовал и молчание их услышал. Сперва он беспомощно улыбнулся, затем поднял и развел в стороны руки, а потом словно выдохнул из себя тихое и кроткое:

– Не знаем. – И, чуточку помолчав, добавил еще грустнее и ласковее: – Не знаем откуда. – И так посмотрел на Христа, словно прощения у него попросил.

От звука его голоса тишина сначала вздрогнула, затем нервно напряглась и звонко натянулась.

А Иисус ответил:

– Вот и я не скажу вам, какой властью это делаю.

Молчание треснуло, расползлось по шву, и из него стали выплескиваться вздохи и голоса, выкрики и фразы.

Филипп стоял во втором ряду среди апостолов. И слышал, как впереди с досадой воскликнул Иаков Малый:

– Почему «не скажу»?! Я бы сказал! Я бы ответил этому лицемеру, этому племянничку главного вора и разбойника!

– Нельзя было отвечать, – порывисто возразил ему Петр. – Ты что, не понял? Вопрос был «рогатый». Если б ответил: «Бог дал мне власть», они сразу же обвинили бы Его в богохульстве. А если б про Бога не сказал: дескать, сам это делаю, – они обвинили бы Его в самозванстве.

– Как будто Он никогда не говорил, что власть у Него от Бога?! Как будто не называл себя Пророком и Сыном Божьим?! При стражниках и при священниках говорил. И здесь, в Храме, – не раз и не два! На Кущах, на празднике Обновления. И ты слышал, и я. Не помнишь? – Малый не успокаивался. А Петр продолжал ему возражать:

– Слышал и помню. Но, видимо, не время сейчас. Нельзя поддаваться на провокацию. Момент, похоже, не тот…

– Почему не тот момент? И когда этот момент наконец наступит?! – воскликнул Малый.

– Тише говори. Услышит, – упрекнул его Петр.

– Плевать я хотел, что услышат!

– Я про Иисуса говорю. Ему твоя… твое ожесточение не понравится.

– Иисус и так меня слышит! – убежденно воскликнул Малый, но тон свой заметно понизил. – Он всех нас слышит. Даже когда мы молчим. Слышит и бездействует. Обещает и не выполняет…

– Погоди, не суесловь, – строгим голосом произнес Петр, прерывая друга. – Зачем Ему самому о себе свидетельствовать, когда Креститель о Нем свидетельствовал, называя Господом и Сыном Божьим?

– Надо было повторить, – упрямо боднул рыжей головой Иаков Малый. – Надо было напомнить народу слова Иоанна. И здесь, в Храме, громогласно и во всеуслышание объявить: «Бог дал Мне власть, и все вы малые песчинки, все вы твари дрожащие перед силой и славой истинного Пророка Господня!»

– Так ведь Он почти то же самое и сказал. Ты разве не слышал? – вдруг спросил Петр и ухмыльнулся в курчавую бороду.

Малый удивился, то есть перестал восклицать и бодать головой, повернулся к Петру и ощерил рот. А Петр пояснил:

– Власть – это не крик. Власть – это присутствие духа и в спокойном величии сила!.. Они подступили к Нему с вопросом, а Он сам потребовал от них ответа! Их много – Он один. У них – копья, а Он – безоружен. Потому что Он Царь здесь и Господин, а они перед Ним – точно трусливые собаки… Что они Ему ответили, ты слышал?!

– Ничего не ответили. Сказали: «Не знаем».

– Вот-вот! «Не знаем!» – вдруг торжествующе воскликнул Петр и яростно взмахнул рукой. – Они, умники и великие толкователи Закона! Они, которые каждую фразу, каждое слово, каждую букву в Законе всегда берутся истолковать и так перед нами толкуют, с таким несокрушимым апломбом, с такой безоглядной уверенностью в своей правоте, будто вместе с Моисеем поднимались на Синайскую гору, на колеснице с Ильей взлетали на небо, с Исайей обличали царей и плакали с Иеремией на реке вавилонской! Они, книжники и знатоки, гордые учителя народа! Ты слышал, чтобы они когда-нибудь произносили эти самые слова «не знаю», «не знаем»?! Они – призванные Богом и назначенные синедрионом отличать добродетельных от грешников, знающих от шарлатанов, пророков от самозванцев! Но вот при народе, в Храме, в Доме Господнем, пред жертвенником и святилищем Его они только что провозгласили: «Не можем определить, не знаем, потому что глухи и слепы, невежественны и бессильны, суесловны и слабоумны!» Может ли быть для них большее унижение, больший позор?

– Ты прав, Петр, – тут же согласился с ним Малый. – Они Его хотели унизить, но сами унизились. Его хотели ударить, но сами себе лоб расшибли. Лживые судьи сами себя осудили!..

А соглядатай Каллай – тот самый человек в сером плаще с капюшоном, который стоял поблизости и якобы разглядывал Красные ворота, – теперь смотрел в пыльное небо, на мутное полуденное солнце и слушал еще более внимательно.

Глава 20

Признание Ариэля

Седьмой час дня

– Какое странное небо. Мутное. И солнце словно в пыли… Такое редко бывает весной, – сказал Иоиль, глава школы великого Гиллеля.

– Учитель, позволь мне теперь сказать и объяснить тебе, – попросил Ариэль.

– Нет. Не позволю, – ответил Иоиль.

Они сидели в беседке.

– Еще раз напомню тебе о нашей стратегии, которую ты, похоже, недостаточно четко себе уяснил, – наставительно заговорил Иоиль. – Партия ныне ослаблена, потому что в ней существуют две школы. И эти школы, преследуя в общем-то единую цель, в частностях непрестанно спорят друг с другом, как мне кажется, часто лишь для того, чтобы поспорить и доказать свою правоверность, свое православие и свою особую приверженность заветам старцев. Нашими разногласиями, естественно, пользуются враги партии: открытые и тайные язычники, разного рода ренегаты, вроде саддукеев и иродиан, а также раскольники, называющие себя фарисеями, но, по сути, свернувшие с пути истинного, поправшие великие принципы, предавшие интересы партии и фактически действующие против обеих школ.

Они сидели в беседке, устланной мягкими и пышными сирийскими коврами. Вернее, Иоиль возлежал, опершись локтем на пеструю египетскую подушку, а напротив него, поджав под себя ноги, сидел Ариэль.

– Такое больше не может продолжаться, – назидательно продолжал Иоиль, главный учитель. – Надо идти на сотрудничество. Надо везде, где это возможно, вступать в диалог с шаммаистами и с помощью конструктивного диалога стараться смягчить их жесткую позицию. Заставить их видоизменить или вовсе отказаться от тех многочисленных правил и предписаний, которые народ никогда соблюдать не будет. Потому что их просто невозможно все соблюсти. А нашим врагам эти мелочные и дикие правила дают дополнительный повод для нападок на все фарисейство: не только на школу Шаммая, но и на нас – последователей великого и мудрого аввы Гиллеля! И делать это надо не спеша, осторожно, постепенно, аргументированно, деликатно и с хитрецой, ибо большинство шаммаистов – люди твердолобые и жестоковыйные. Ты видел, как ласков я был с Левием, как всячески ему поддакивал, подыгрывал, подчеркивал, что мнение его для меня крайне ценно, что я крайне дорожу нашими доверительными отношениями? Ты обратил внимание?

– Конечно же, учитель. Признаюсь тебе…

– Помолчи! Сейчас я говорю, – прервал Ариэля Иоиль.

Беседка, в которой они расположились, находилась на крыше дома Иоиля. Крыша была широкой и плоской. Между балок росла трава, так ровно и густо, словно специально была там посеяна. В кадках, расставленных по всей крыше, произрастали деревья – карликовые. И было каждого дерева по одному: лавр и кипарис, фига и лимон, сосенка и дубок, гранат и оливка – ни один вид не повторялся. По краю же крыши были сооружены цветочные грядки, и в них пока расцвели только маки.

– Ты спросишь, не опасно ли с ними заигрывать? – разъяснял Иоиль, любитель долгих и многократных рассуждений. – Ты спросишь, не повредит ли школе Гиллеля такое объединение сил и сближение позиций? Отвечу: ничуть не повредит, а только на пользу пойдет и нам, и всей партии. Силы фарисейства тем самым укрепятся. Возрастет влияние на народ. И самое главное – мы постепенно подчиним себе шаммаистов, смягчим их и подомнем под себя. Ведь школа Гиллеля благодаря дальновидности, гибкости и мягкости нашего великого учителя с каждым годом пользуется все большим авторитетом у народа, а школа Шаммая из-за ее ослиного упрямства и догматической косности, напротив, стремительно теряет популярность в широких народных массах. Им, видишь ли, безразлично, идет за ними народ или не идет; дескать, неважно, сколько фарисеев, мало или много, а важно, чтобы все они были ревностными и истинными; так якобы от начала повелось, и партия была создана для немногих и праведных… Ну так это когда было! Тогда действительно слишком мало было преданных ревнителей Закона и искренних иудеев. Тогда невозможна и не нужна была массовость. Но, слава Господу, времена с тех пор изменились. И чтобы достигнуть цели, чтобы воистину стать руководящей и направляющей силой избранного народа Божия… Ты меня слышишь? Ты что все время молчишь?! – вдруг спросил Иоиль.

– Я тебя очень внимательно слушаю, учитель, – ответил Ариэль.

Широкий вид открывался из беседки, в которой они сидели: к югу, в обрыве, шумел и пылился Нижний город, к западу сверкал и искрился Змеиный пруд, на севере в солнечном мареве замерли, чуть оплыли и словно дышали оба дворца, Великого Ирода и Асмонеев, а далее – Храм и совсем вдалеке, будто призрак, – Башня Антония.

– И мы, как ты помнишь, решили, – продолжал Иоиль, – в качестве первого шага к сближению выбрать какого-нибудь общего для двух школ противника и совместными усилиями его устранить. Общий враг – хороший путь к объединению… Самой подходящей кандидатурой был признан Иисус Галилеянин. Во-первых, фигура в общем-то незначительная, с которой всегда удобно начинать. Во-вторых, пришлая личность, не из Города. В-третьих, субъект крамольный и дерзкий. И главное: этот Назарей так ловко настроил против себя наших новых друзей – шаммаистов, так больно и глубоко засел у них в печенках, что они почти на все готовы, чтобы свести с ним счеты. И без нашей помощи не удалось им расправиться с ним! И никогда не удастся, ибо ни в синедрионе, ни у Антипы, ни в префектуре у шаммаистов давно уже нет ни влияния, ни опоры… Короче, мы предоставляем им практическое содействие, а они за это вынуждены за столом переговоров обсуждать с нами некоторые важные теоретические вопросы и если не принимать, то выслушивать наши мнения и наши трактовки Закона и Предания старцев. Пусть пока только слушают. Дай срок, мы их постепенно обломаем и заставим играть по нашим правилам! Никуда не денутся. Потому что следом за Назареем мы им еще более лакомое кушанье предложим… Но не будем торопить события.

– Ты, кстати, неплохо провел рабочую группу, этот наш первый эксперимент после долгого перерыва, – признал Иоиль. – Недурно, недурно. Под твоим идеологическим напором многие свои формулировки они вынуждены были смягчить. И после эдакой осады нам удалось выманить Левия из его цитадели и заставить этого бесчувственного истукана формулировать обвинение и разрабатывать план борьбы с Назареем и его приспешниками. Мне удалось убедить шаммаистов, что они намного более заинтересованы в устранении Назарея, чем мы, последователи Гиллеля. Для нас этот Иисус, собственно, не представляет особой опасности, но ради наших товарищей и друзей, ради единства партии мы, так и быть, задействуем все наши ресурсы, используем все наше влияние во властных структурах. И Левий тут же клюнул. Ты обратил внимание? Ты видел, как у него загорелся глаз? Он у него редко горит, у этого живого покойника.

– Я видел, – сказал Ариэль.

– А что ты после этого выкинул?! – вдруг грозно воскликнул Иоиль, оттолкнулся локтем от подушки и выхватил из серебряной чаши горсть миндальных орехов, которые тут же закинул к себе в рот и с ожесточением стал пережевывать. Левый свой глаз он теперь совершенно закрыл, а правым гневно и тяжело уставился на Ариэля. А тот сидел перед ним, словно ученик и мальчишка, хотя мальчишке было уже за пятьдесят и был он благороден и статен. И одет был намного изысканнее, чем Иоиль, этот семидесятипятилетний старик, тоже еще крепкий орешек.

– Прости, учитель, – сказал Ариэль. – Можно мне объясниться? До нашего отчета я хотел переговорить с тобой. Но ты был в отъезде. А утром не смог меня принять, потому что у тебя уже сидел Левий Мегатавел. И я на свой страх и риск…

– Ты что предложил Левию?! – не слушая Ариэля, гневно спросил Иоиль и так насупил свой нос-айву, что эта айва покраснела, еще сильнее разделилась на дольки по бокам и по краям, так что уже не на айву стала похожа, а на перезрелую и треснувшую смокву. – Левий тут же решил, что мы еще больше заинтересованы в устранении Назарея, чем они, шаммаисты. И когда я вас выслал за дверь, заявил мне: «Раз вы так торопитесь с Назареем, давай поручим Ариэлю, чтоб он подготовил убийство. Конечно, мы – не разбойники и не сикарии, но, если кто-то из наших подчиненных возьмет на себя ответственность, я, Левий Мегатавел, не стану предварительно возражать и чинить препятствий, а после мы, разумеется, осудим и умоем руки…» И кто тебя за язык тянул?! Что за дурость?! Зачем тайно убивать того, кого можно публично и по закону осудить в назидание народу?!

– Прости, учитель. Повторяю: к сожалению, у меня не было возможности переговорить с тобой и объясниться, – отвечал Ариэль.

И странное дело: судя по лицу Ариэля и по всему его внешнему виду, он вовсе не был смущен упреками и замечаниями в свой адрес. А та задумчивая тоска и та одинокая обреченность, которые излучал он и ночью в доме Матфании, и утром во время партийного завтрака, теперь уже покинули его. Глаза Ариэля, серо-одинокие и тоскливо-глубокие, ныне светились каким-то уверенным и возрастающим светом, похожим на радость и облегчение. Чем больше ругал его Иоиль, тем радостнее светились Ариэлевы глаза, хотя видно было, что радость свою он старается сдерживать, но это ему плохо удается, и он как будто даже не хочет, чтобы ему это вполне удалось.

– О чем говорить?! – с тоской воскликнул Иоиль. – Мы уже обо всем с тобой переговорили.

– Не обо всем, – возразил Ариэль. – Пока ты отсутствовал, новые события произошли. И главное: я понял такое, о чем раньше только догадывался и потому не докладывал тебе, не делился с тобой своими мыслями и опасениями. Но сейчас вижу: обязательно надо сказать и предостеречь. Ибо только что слышал от тебя: «незначительная фигура», «пришлый человек», «не представляет для нас особой опасности».

– Я это Левию говорил, не тебе! Ты даже это перестал понимать?! – Иоиль с такой досадой выхватил из чаши горсть орехов, что половина их выскользнула у него из пальцев и рассыпалась на ковер.

– Да, Левию. Но мне показалось, что не только ему, что себя ты тоже пытаешься убедить и, похоже, уже убедил.

– Ничего не понимаю! – Учитель Иоиль открыл левый глаз и рот свой кривой выпрямил, что, видимо, означало у него искреннее удивление.

– Так я и пытаюсь объяснить! – вдруг пылко воскликнул Ариэль. – Мне надо, чтобы ты не торопил меня и внимательно выслушал. И если я неправ, ты меня поправишь и наставишь. И все твои указания, все твои просьбы отныне я буду исполнять, как Заповеди Моисея. Дай только сперва высказаться и предупредить!

Некоторое время – и довольно долгое – Иоиль прилежно изучал лицо своего ученика, и даже на руки его холеные внимательно посмотрел, а после прищурил теперь правый глаз, снова скривил рот, сунул в него орехи и, громко их пережевывая белыми и крепкими зубами, с набитым ртом произнес:

– Ну ладно, валяй предупреждай. Слушаю тебя.

– Сотрудничество и единство – замечательно! – торопливо начал Ариэль, словно боялся, что его в любой момент могут прервать. – Но это лишь часть дела. Главное, как ты учил меня, это ждать Мессию и верить в него. В этом-то и есть основной смысл фарисейства. И отними у нас этот смысл, лиши нас этого ожидания, и тут же возникает вопрос: зачем мы тогда существуем на свете и чем, в сущности, отличаемся от первосвященников и саддукеев? Лишь тем только, что от внешней власти отказываемся?

Пристально глядя на Ариэля, Иоиль молчал и хрустел миндальными орехами.

– Стало быть, надо ревностно и трепетно ждать прихода Мессии, верить, что он придет и эту грешную землю, за двадцать сребреников проданную саддукеями в рабство языческое, обратит в Землю обетованную, в которой мы будем праведны и равны перед Господом, счастливыми и всемогущими станем, господствуя над другими народами, руководя ими, предписывая им истинный путь к Закону и Правде. И ждать это надо чутко, уверенно, ежедневно и даже ежечасно, ибо время мессианское в любой момент может прийти и, кажется, наступило уже, хотя почти все это не видят, а многие уже и ждать перестали.

Иоиль еще взял орехов и положил себе в рот. А пятидесятилетний ученик его продолжал:

– Мы слепы и глухи в своем неверии. А по всему Востоку уже распространилось ожидание. И вот, в Азии и в Киликии, в Египте и даже в Сирии говорят, что в самом скором времени у нас, в Иудее, восстанет великий царь, который будет господствовать над миром именем Бога Единого и во славе Всемогущего Господа… Язычники чувствуют и свидетельствуют, обрати внимание!

– Ты это ожидание, по-моему, преувеличиваешь, – спокойно заметил Иоиль.

– А книги, самые недавние, о чем говорят? – невозмутимо продолжал Ариэль. – Вон, например, у Варуха: «И честь будет обращена в стыд, и сила будет унижена до презрения, и честность будет изведена, и красота превратится в уродство, и зависть воспылает в тех, кто и не помышлял о себе, и злоба вспыхнет во многих, чтобы многим вред причинить…» Разве не про нас сказано? А помнишь, у Ездры: «Смятение народов, волнения людей, замешательство вождей, беспокойство князей…»?

– Ну, только книги мне не надо цитировать, – насмешливо попросил Иоиль. – Я их как-нибудь без тебя читал и наслышан.

С болью посмотрел Ариэль на Иоиля и с жаром воскликнул:

– Прости, учитель, но ты учил меня, что сам по себе Мессия никогда не придет, что приход его надо готовить! Надо молиться и просить у Господа, чтобы он послал нам Сына Человеческого. А часто ли мы просим об этом?.. Надо, как ты повторял вслед за Исайей, «прямыми сделать пути его», то есть через искреннее раскаяние и возвращение к праведной вере отцов наших удалить препятствия, которые мешают Мессии и отдаляют его приход. А много ли ты знаешь раскаявшихся и праведных даже среди нас, фарисеев?.. Ты учил: надо как можно больше народа привлечь к себе, очистить его, облачить в светлые одежды веры, препоясать ревностью и усердием, тогда Мессия придет, может быть, без всяких знамений, чтобы избавить народ свой от векового унижения, рог спасения воздвигнуть и славой своей увенчать!

– Все правильно вроде говоришь, – сказал Иоиль и шумно заглотнул пережеванные орехи. – Но к чему сейчас эта проповедь?

– К тому, что Иоанн, сын Захарии, то же самое говорил. Но мы только говорим. А он стал делать, – тихо ответил Ариэль.

– Кто такой?

– Иоанн, которого они называют Крестителем, которого Ирод Антипа умертвил.

– И что, по-твоему, этот Иоанн сделал? – Иоиль теперь и левый свой глаз прищурил.

– Молился. Заставил людей раскаяться. Очистил их в Иордане. Много народа собрал и, как утверждают, указал на Иисуса Галилеянина.

– Не понимаю, – сердито сказал Иоиль. – Ты, который этим Иисусом по нашему поручению специально занимался и поначалу большие надежды на него возлагал, считая, что проповеди его против священников и прочих саддукеев направлены… Мы поддержали тебя, направили к нему Никодима и приставили двух наших людей, Фамаха и этого, как его?..

– Ингала, – подсказал Ариэль.

– Бог с ним, с Ингалом, – поморщился Иоиль. – Когда с саддукеев Назарей перекинулся на шаммаистов, мы еще более заинтересовались. Пусть им как следует достанется за их мелочность, их показуху… «Лицемеры»? Конечно же лицемеры. «Прелюбодеи»? С Законом они точно прелюбодействуют, как девку последнюю коряча и принуждая… Господи, прости мне это сравнение!.. «Гробы скрытые», «слепые вожди слепых»? Да одного взгляда на Левия достаточно, чтоб согласиться: ну, точно – безглазый, живой покойник!.. Боже, прости окаянному, что эдак я про праведного и мудрейшего товарища моего по партии…

Иоиль, похоже, развеселился и еще оживленнее продолжал:

– Но когда твой Иисус и на нас, последователей Гиллеля, стал тявкать и скалить зубы… Я помню, как ты тут вот, на этой крыше, сидел и докладывал. Каждое слово твое помню. Ты говорил: «Нам он никак не может пригодиться, потому что ругает нас, на праведного пророка и тем более на Мессию никак не похож, от всей партии отвращает народ и, стало быть, представляет для нас опасность…» Я логики твоей не понимаю, – уже без всякого оживления, прежним сердитым тоном заключил Иоиль.

– Я не знал, что он так опасен!. – воскликнул вдруг Ариэль, и серые его глаза светились одновременно страхом и радостью. – Чудеса его возрастают. Вот и недавно воскресил четырехдневного Лазаря из Вифании… Такого чуда никто до него не делал, и многие чудеса пророков меркнут по сравнению с этим великим и божественным чудом! И в народе уже поползли слухи, что, дескать, когда Иисус появился на свет, какая-то особая таинственная звезда сияла на небе и свидетельствовала о его рождении. Звезда и скипетр из видения Валаама! Сын человеческий, подобный Моисею, которому они во всем должны подчиниться и только его слушать и слушаться!

– Манны не было, – спокойным и как бы безразличным тоном возразил Иоиль. – Моисей ежедневно насыщал толпы, сводя на них манну небесную. Назарей такого пока не делал.

– Делал, – тихо сказал Ариэль и дальше перешел почти на шепот: – Он дважды накормил огромные толпы. Один раз их было четыре тысячи, другой раз – пять тысяч, не считая женщин и детей. Причем хлеба у него имелось всего несколько лепешек, а рыбок – две или три. Но тысячи людей накормил и насытил, а после много коробов пищей набили и несколько дней доедали остатки…

– Повторяю: манна Моисеева с небес была, – возразил Иоиль. – А хлеб и рыбки… Да, может быть, чудо, но земное. А от небесных знамений Назарей твой упорно отказывался – ты сам мне докладывал.

– Люди говорят, – задумчиво отвечал Ариэль, – что до разрушения Храма в Ковчеге откровения хранился сосуд с божественной манной, а когда Храм разрушили, Иеремия спрятал этот сосуд, чтобы вновь достать его, когда исполнятся времена и придет Мессия… Кто знает, откуда он достал эти бесконечные хлеба и из чего они были? И для голодных людей какая разница, откуда их кормят: с небес или от земли, ячменем или манной, рыбой или перепелами? Когда умираешь от голода, всякая пища – от Бога.

– Нет, говоришь, разницы? – спросил Иоиль, и левый его глаз посмотрел сердито и настороженно, а правый прищурился, насмехаясь.

– Обычно он тихо и незаметно появлялся в Иерусалиме, – продолжал Ариэль. – А вчера въехал на осле, про которого – я специально посмотрел – у пророка Исайи говорится: «…се, Царь твой грядет к тебе, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной». Люди встречали его возле обоих ворот, Овечьих и Золотых, и кинулись навстречу Иисусу, в праздничных одеждах, с лулабами в руках, одежды свои подстилали под ноги его ослу, радостно кричали и пели осанну: «Благословен Царь, грядущий во имя Господне!», «Мир на земле!»… ну и так далее… Там было двое из наших, которым я велел ни во что не вмешиваться, а только смотреть и запоминать. Однако, увидев все это буйство и ликование, один из них не сдержался и, подойдя к Иисусу, в праведном страхе попросил: «Равви, запрети ученикам твоим так кричать и вести себя!» А тот ответил: «Если они перестанут, то камни закричат и будут прославлять Меня!»

– Любопытная деталь. Но ты мне о ней не докладывал, – сказал Иоиль.

– Как я мог доложить тебе, когда ты был в отъезде? – с тихой улыбкой на лице ответил Ариэль. – А люди наши вернулись и в ужасе повторяли: «Ничего мы не успеваем. Весь мир теперь идет за ним!»

– Так уж «весь мир», – усмехнулся главный гиллельянец.

– Ты справедливо заметил, – продолжал Ариэль, – что среди сильных мира сего Иисус Галилеянин никаким влиянием не пользуется. Пока не пользуется. Но Ирод Антипа уже давно разыскивает его и хочет с ним встретиться. А вдруг Иисус найдет у Антипы или у кого-нибудь из близких его застарелую болезнь и словом или прикосновением чудесно освободит от недуга? И встретившись с Ханной на празднике, возьмет и избавит его, скажем, от старческой боли в суставах… Пилат, правда, молод и здоров, как волк. Но ведь у каждого человека всегда найдутся какие-нибудь болячки и неприятности со здоровьем…

– Ну, ты придумал! – воскликнул Иоиль, сверкнув правым глазом, но левый, сердитый, глаз насторожился.

– Вдруг он специально прибыл в Иерусалим, чтобы сотворить еще большие чудеса, произвести великие исцеления и с их помощью всех наших заклятых врагов объединить и привлечь на свою сторону? – по-прежнему тихо, но твердым голосом и пристально глядя на Иоиля, спросил Ариэль.

– Пустое, – возразил Иоиль. – Ханна – и какой-то галилейский оборвыш, пусть даже пророк и чудотворец!.. И Понтий Пилат, который всех иудеев презирает и ненавидит!.. Пустое говоришь! – сердито воскликнул Иоиль, но глаз его насторожился еще более.

– Сам знаешь: достаточно одного слова, одного раздраженного взгляда Ханны, чтобы синедрион отвергнул все наши обвинения против Иисуса из Назарета. А если в дело вмешается Пилат…

– Да брось ты городить чепуху! – испуганно и гневно крикнул Иоиль и сел на ложе.

– Брошу, учитель. Но сперва скажу, – кротко и ласково отвечал Ариэль, но радостное торжество светилось у него в глазах, и с этим торжеством он ничего не мог поделать. – Вот ты недавно спросил меня: пророк или Мессия? И я совершенно определенно могу теперь тебе ответить: нет, не пророк. Потому что он выше и сильнее пророка. Пророком был Креститель, который сначала возвестил о его приходе, а позже представил его народу.

– Мессию должен предварить Илия или Иеремия. Так учит Писание. Тебе ли напоминать об этом, – сурово возразил Иоиль.

– Вот он и предварил. И этого неузнанного Илию или непризнанного Иеремию люди приняли за сына Захарии и назвали Крестителем. Такое не допускаешь? – вкрадчиво спросил Ариэль.

Пристально вглядываясь в своего пожилого ученика, Иоиль сперва помолчал, а потом тряхнул головой и сказал:

– Да нет, Мессия должен быть из рода царя Давида. А этот – сын какого-то плотника…

– Плотника звали Иосиф, и он, представь себе, из рода Давидова.

– Не может быть!

– Может. Я проверил и установил.

– Не может… Не может Мессия родиться в Назарете, – еще раз тряхнул головой Иоиль.

– Согласен. Не может, – покорно ответил Ариэль. – Но Иисус не в Назарете родился, а в Вифлееме… Я это тоже недавно узнал, но не успел тебе доложить.

– Хорошо, из рода Давида, из Вифлеема, о чем я только сейчас узнаю… Но послушай: не может истинный Мессия прийти к нам из Галилеи, из этой дыры…

– Может и должен, – так мягко и осторожно перебил его Ариэль, словно чутко пришел на помощь. – Согласно новейшим фарисейским учениям, которые опираются на самое начало девятой главы пророка Исайи, именно в Галилее, на берегу озера, Мессия должен избрать себе первоначальную резиденцию. В «городе на горе». А теперь смотри: Назарет, в котором он долго жил и ожидал своего часа, на горе находится. И два года назад Иисус переселился в Капернаум, который тоже на горе и на самом берегу Тивериадского озера.

– Да нет, нет, – упрямо твердил Иоиль и в полной растерянности смотрел на Ариэля. И вдруг с внезапной тоской в голосе спросил почти шепотом: – Неужто настоящий Мессия? Ты в этом уверен?

Жаркой благодарностью наполнились серые глаза Ариэля, но лишь на мгновение, быстро уступив место тоске и грусти. Не отвечая на вопрос учителя, Ариэль сказал:

– Ты знаешь, я уже два года изучаю Иисуса. С того самого момента, как ты меня призвал и поручил это ответственное дело, я, собственно говоря, только им и занимаюсь. Отсюда следил. Ходил к нему в Галилею с Руввимом. Чудеса его видел и некоторые проповеди слышал и записал. А после еще старательнее стал собирать и анализировать все, что имеет к нему хоть малейшее отношение… Пророков всех перечел, больших и малых, древних и новых… Не буду утруждать тебя ссылками и цитатами, а сразу подведу итог своим исследованиям. Мессии было предсказано получить троякое помазание: пророческое, царское и первосвященническое. И все эти три помазания получил Иисус. Он благовествует нищим, исцеляет сокрушенных сердцем – и, стало быть, тот самый Пророк, о котором говорит Писание. Он милует и прощает грехи, и, стало быть, Царь. Он Первосвященник, ибо, как свидетельствует Малахия, он должен явиться в Храм, и несколько раз Иисус уже был во Храме.

Ариэль замолчал и тут же новую мысль начал:

– Я доказывал Руввиму, что Иисус не нарушает Закон, по крайней мере с точки зрения нашей школы. Но тебе я скажу: наш Закон он презрительно и безжалостно уничтожает. Мы – за обряд, а он против нашего благочиния и нашего благообразия. Мы – за богатство и процветание, а он – за бедность и сострадание. А поскольку в этом мире всегда больше страданий и нищеты, чем счастья и богатства, то за ним, за Иисусом, скоро последуют и уже вприпрыжку бегут, на костылях ковыляют и на карачках ползут, отталкивая и кусая друг друга, толпы и тьмы людей. А мы, фарисеи, так и останемся в ритуальной чистоте, горделивом самомнении и в полном одиночестве… Потому что на одного добродетельного человека десять грешников приходятся, на одного богатого – сто бедных, на одного умного – тысяча дураков… Мы мудрых и справедливых разыскиваем, чтобы привлечь к партии. А он грешников и мытарей, нищих и грязных, увечных и слабоумных призывает и ведет за собой. Нас всегда будет горстка, а их уже сейчас – толпы и тьмы.

Два года назад он сказал – я слышал, я был тогда в Храме: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его». И некоторые шаммаисты теперь утверждают: еще на позапрошлой Пасхе Назарей призывал-де разрушить Дом Господень, уже тогда богохульствовал и угрожал. А я только недавно понял: он нас жалел и предостерегал. Он говорил: «Вы, иудеи, храм свой разрушаете. А Я пришел, чтобы очистить народ от грехов ваших, от мерзостей саддукейских и новый храм веры создать, огромный и вечный…» В три дня или не в три дня – он его обязательно создаст. Но в Храме этом нам, фарисеям, уже места не будет.

– Почему говоришь так? – обиженно спросил Иоиль.

– Потому что Иисус давно и с надеждой смотрит на язычников. Два года назад, выйдя из Иерусалима, он первым делом направился в Самарию, и там несколько городов приняли его и присягнули. И несколько раз в земле Гадаринской он проповедовал и в веру свою обращал. И в Сиро-Финикию ходил с учениками, и в Кесарию Филиппову. И вчера в Храме греки-язычники к нему подошли, и он их приветливо встретил, долго им проповедовал, словно они самые близкие, самые понятливые. Не мы, иудеи, а они, пришлые язычники, – братья и паства его.

– Я этого не знал. Это хорошо. Можно будет внушить народу, что Назарей не о сынах Израиля печется, а спутался с язычниками, – сказал Иоиль.

– Тут нет ничего хорошего, учитель, – радостно возразил Ариэль. – Ибо еще у Исайи написано: «Всякая плоть узрит спасение Божие!» И у Ездры в Третьей книге предсказано: «Когда все народы услышат глас Его, каждый человек оставит свою землю, и они прекратят войны, которые ведут друг против друга. И соберется множество бесчисленное…» «Всякая плоть»! «Все народы»! «Множество бесчисленное»! Повинуясь его призыву, они пойдут на нас и нас будут судить – перейцы и самаряне, сирийцы и египтяне, но в первую очередь греки и римляне!

– Не так, не так, – снова затряс головой бодрый старец Иоиль. – Да, они явятся сюда, чтобы судить избранный народ и сокрушить посланника Божьего. Но по милости Господней, по завету Предвечного, силой и славой нашего Царя и Мессии сами сокрушены будут и осуждены на вечное нам подчинение! Так у всех пророков!.. Ты, видимо, столь увлекся своим Иисусом, что Писание наше перестал понимать?!

– Может быть, увлекся и действительно перестал понимать. Но мне страшно, учитель, – жарким шепотом возразил Ариэль. – Потому что вижу все более ясно: мы сотни лет ждали Мессию, и он наконец пришел. Но не тот, которого ждали. Пришел не во спасение нам, как было обещано, а в наказание за грехи наши, за мерзость и неверие иудейские. Судить пришел, а не миловать. Пришел не для славы и процветания иудейского народа, а ему на погибель. И привел за собой греков и римлян, чтоб натравить их на нас. Пришел для них, этих язычников, которые весь мир уже захватили! Затем, чтобы наш иудейский Мессия никогда уже не смог прийти… Помнишь раввинскую поговорку: «Три вещи приходят совершенно неожиданно: Мессия, удача и скорпион»? Мессию мы ждать разучились. Удача давно от нас отвернулась… Пришел скорпион, Иоиль. Неужто не чувствуешь?

– Господи, спаси и сохрани нас от происков сатанинских, – пробормотал Иоиль, и трудно было определить, всерьез или с насмешкой.

– Не-е-е-т, – угрожающе протянул Ариэль, загадочно покачал головой и поднял вверх палец. – Не от дьявола пришел – от Бога! Сын Божий явился. Но Истина его не для нас – иудеи ее не поймут и не примут, а нам, фарисеям, она не нужна: для нас она гибельна. Свет, который действительно идет от Иисуса, – Свет миру. Но нас этот огненный Свет ослепит, и в слепоте своей мы еще больше рассеемся по миру, сотни лет будем страдать и еще сильнее унизимся… Ибо Он – Пастырь язычников, мытарей и грешников. Для них он – добрый, для нас – скорпион и пожиратель праведных фарисеев.

– Бог не мог такого послать, – вроде бы сурово хотел возразить Иоиль, но вышло немного растерянно.

– Не мог? – переспросил Ариэль. – Ты Его гнева не допускаешь или во всемогущество Господа не веруешь?

– Я тебе не верю, Ариэль. Ты, например, только что назвал этого Иисуса Сыном Божьим… Не боишься?

– Я другого теперь боюсь, учитель, – отвечал Ариэль, глядя на Иоиля, как врач или священник смотрит на человека, у которого только что обнаружились первые признаки проказы. – Я боюсь называть его «этим Иисусом» и «Назареем». Мне известно, что некоторые пророки изображали наступление мессианского времени как пришествие ангела Господня и даже Самого Иеговы. Ты скажешь, я совсем выжил из ума. Но вчера в Храме я собственными ушами слышал, как в конце проповеди Иисус вдруг поднял глаза к небу и воскликнул: «Отче! Прославь имя Твое!..»

Ариэль замолчал. И тотчас тревожно и нетерпеливо его спросил Иоиль:

– Дальше что было?

– Видишь, – грустно усмехнулся Ариэль, – ты тоже… ждешь… спрашиваешь…

– Ты слышал ответ?

– Да. С неба раздался голос.

– Что сказал?

– Сказал: «И прославил, и еще прославлю».

– Тебе не померещилось?

– Возможно. Некоторые рядом со мной говорили, что это гром. А другие говорили, что это ангел ответил ему…

– Так гром или ангел? Плевать мне на других! Ты-то что слышал?! – почти закричал на него Иоиль.

Но Ариэль, уже не глядя на Иоиля и никакого внимания на окрик не обратив, грустно и задумчиво произнес, словно с самим собой разговаривая:

– Иисус как-то сказал: «Не знает Бога тот, кто Меня не знает». И мне конечно же страшно не знать Бога… И стыдно мне будет, если лет через сто, когда весь мир признает Иисуса Сыном Божьим, поклонится ему, придет сюда, чтобы разрушить Город и Храм, кто-нибудь скажет про меня, скромного ученика твоего, искреннего последователя великого Гиллеля и преданного члена партии: вот, был такой фарисей, Ариэль, который не сразу, но раскусил-таки Иисуса из Назарета, языческого Пророка и Римского Помазанника, но выступить против него побоялся, народ свой и партию не захотел защитить… И учителя своего, преподобного Иоиля, ввел в заблуждение… Этого я больше всего боюсь и стыжусь заранее…

– Так, значит, говоришь, Сын Божий и, может быть, некто, подобный Богу? – тихо спросил Иоиль.

У него теперь было странное лицо. Вернее, странным и непривычным было то, что лицо Иоиля утратило свои обычные характерные особенности: глаза теперь смотрели одинаково, правый не щурился, а левый не таращился; рот выпрямился; брови словно поредели и посветлели; лохматые волосы улеглись, как будто их незаметно пригладили или причесали; даже нос как бы уменьшился и, конечно, раздвоился, но не так заметно, как прежде. И по этому выровнявшемуся и изменившемуся лицу невозможно было определить, какие чувства сейчас испытывает Иоиль: растерянность или раздражение, испуг или насмешку, гнев или радость. Но видно было, что каждое из этих чувств он переживает, а может быть, и все сразу.

Ариэль молчал. Прежнее оживление и вдохновение исчезли из его взгляда, и глаза теперь были такие же, как утром, во время партийного завтрака: серо-одинокие и тоскливо-глубокие.

– И этого Бога или сына Божьего ты предлагаешь тайно убить? – так же тихо спросил Иоиль.

После некоторого молчания Ариэль заговорил сбивчиво:

– Прости, учитель. Я, наверное, самого главного тебе не сказал… Иисус уже давно намекает, что его ожидают какие-то страдания и смерть. Смерть и страдания, насколько я понял, должны быть у всех на виду, потому что в них якобы его сила и слава… Я заглянул в Писание и несколько свидетельств нашел: действительно, какие-то поругания над ним, страдания его и смерть, может быть, даже казнь… Я почти уверен, что он сюда для этого явился. Ты знаешь, его несколько раз пытались схватить, но всякий раз он как сквозь землю проваливался. Теперь, боюсь, не исчезнет. Шумно и радостно въехал в город – вот, дескать, хватайте и берите меня…

Ариэль перевел дух и продолжал монотонно и еще более сбивчиво:

– Не знаю, что у него на уме, но этого не должно произойти. Ни в коем случае… Раз замыслил – надо сорвать его замыслы. Если казни ждет – казни нельзя допустить. Страданий захотелось? Не будет тебе страданий… Хватит. Уже наделали ошибок. Вспомни Крестителя! Ну, был какой-то чудак в власянице, грозил, обличал, крестил в Иордане. Народ ходил, как ходят на ипподром: поглазеть, а потом обсудить… Но Ирод Антипа в тюрьму его засадил, а потом отрубил ему голову. Глупость какая! Тот в одночасье стал великим пророком, чуть ли не Илией. Мучеников у нас любят. Мученики у нас сразу становятся пророками… А ты говоришь: Левий обвинение подготовит. Этот старый маразматик еще больше дров наломает… Иисус – не Креститель. Он тысячи исцеляет. Бури останавливает. Мертвых воскрешает… Говорю тебе: Иисус специально пришел сюда, чтобы пострадать и стать Богом! Пока он еще не Бог. Но станет Им, если мы и здесь допустим ошибку. Можешь не сомневаться!

Последние три фразы Ариэль произнес вроде бы так же монотонно и не повышая голоса, но со зловещим напором.

– Ты богохульствуешь, Ариэль, – сказал Иоиль, неподвижно, по-змеиному глядя на собеседника.

Ариэль, который уже давно смотрел себе под ноги, теперь взглянул уверенно и невинно:

– Пойми ты: он страшнее любого богохульства. Он – смерть наша! Но если он внезапно и бесследно исчезнет – мы спасены. И все, что я тут говорил, – ересь и чушь. Точнее – бред пожилого и усталого человека, который две ночи не спал, работал не покладая рук, не жалея ни себя, ни своих товарищей, радея об интересах партии и о судьбе избранного народа.

Иоиль не успел возразить Ариэлю. Снизу донесся топот, потом стук деревянных подошв о каменные ступени. А следом за тем слуга Иоиля – тот самый, что утром омывал ноги пришедшим, – выбежал на крышу, устремился к беседке и, склонившись к хозяйскому уху, зашептал что-то быстро и неслышно.

И пока он шептал, лицо Иоиля вновь стало изменяться. Старик шмыгнул носом, который сразу же разделился на две половины и покраснел; затем левой рукой взлохматил волосы; потом насупил брови, отчего они приобрели прежнюю густоту и потемнели. Наконец, теперь левый глаз прищурился, а правый широко открылся и уставился на Ариэля. В правом глазу сперва вспыхнуло удивление, потом – радость и торжество. А левый глаз все больше прищуривался, насмешливо и лукаво.

Когда же слуга кончил шептать, Иоиль шлепнул его пониже спины и подтолкнул по направлению к каменной лестнице. Не дождавшись, пока тот уйдет с крыши, Иоиль весело объявил Ариэлю:

– Запомни, мил человек, нового бога быть не может. Бог – один, Предвечный и Вечный. Он все видит и все слышит. И нам с тобой стоит ли беспокоиться?.. Иди отдыхай. Ты свое дело сделал.

Ариэль молчал, тяжко и неподвижно глядя на старого учителя. А тот хлопнул себя по бокам и воскликнул:

– Знаешь, что выкинул твой Назарей?! Явился в Храм со своей деревенщиной и целый погром учинил: выгнал торговцев со скотом, прогнал менял и голубятников… Думаю, до утра ему дожить не удастся. Бесследно исчезнет, как ты просил. Ханна блюдет свои интересы и дело знает… В предпраздничные дни сорвать храмовую торговлю?!. Какой дурак!

Глава 21

Говорил в Храме

Начало восьмого часа

– Выслушайте другую притчу, – говорил Иисус.

Он стоял на ступенях к югу от Красных ворот, перед лицом аввы Ицхака, Наума и Амоса, но говорил, глядя в народ, двумя крыльями обхвативший процессию старейшин, священников и книжников.

– Некоторый человек и хозяин дома насадил виноградник, и обнес его оградою, и выкопал точило, и построил башню и, отдав его виноградарям, отлучился на долгое время.

Так говорил Христос, глядя на левое крыло народа. А потом, скользнув взглядом по лицам старейшин и священников, обратил взор на правое народное крыло и продолжил:

– Когда же приблизилось время плодов, хозяин послал к виноградарям слугу, чтобы они дали ему плодов из виноградника. Но они, прибивши его, отослали ни с чем. Еще послал другого слугу, но и этого они, схвативши, били и ругали и отослали ни с чем. И еще третьего послал к ним, а они камнями разбили ему голову и, изранивши, с бесчестием отпустили. И многих других слуг то били, то убивали.

Тут Иисус замолчал, потупил взор, а потом поднял взгляд на левую часть народа и продолжал:

– Сказал тогда господин виноградника: что мне делать? пошлю напоследок сына моего возлюбленного; может быть, увидевши его, постыдятся. Но виноградари, увидевши сына, рассуждали между собою, говоря: это наследник, пойдем убьем его, и наследство его будет наше. И, схвативши его, вывели вон из виноградника и убили.

Снова замолчал Иисус. Снова опустил глаза. А потом поднял их и, будто впервые обратив внимание на старейшин, спросил, глядя сначала на авву Ицхака:

– Что же сделает хозяин?

Авва Ицхак, хранитель святынь и бывший первосвященник, молчал, скорбно глядя в лицо Иисусу.

– Что же сделает с ними господин виноградника? – спросил Христос, переводя взгляд на Наума.

Преподобный Наум из рода Ханнанов, заместитель первосвященника Иосифа Каиафы по богослужениям и начальник над всеми священниками храма, взгляда Иисуса не выдержал, глаза свои опустил и тоже молчал. И тогда Иисус посмотрел на Амоса, спрашивая теперь его:

– Итак, когда придет хозяин виноградника, что сделает он с этими виноградарями?

Амос, саган и начальник храмовой стражи, лишь улыбнулся в ответ и вздохнул, глядя не на Иисуса, а на тех, кто стоял у Него за спиной: Петра и Симона Зилота, Матфея и Иакова Малого.

А ответил Христу один из законников, судя по внешности, самый молодой в процессии старейшин и книжников.

– Злодеев этих предаст злой смерти, – воскликнул он, – а виноградник отдаст другим виноградарям, которые будут вовремя доставлять ему урожай!

Амос поморщился.

Преподобный Наум поднял взгляд и гневно глянул на выскочку.

Авва Ицхак, не отрываясь, продолжал скорбно смотреть на Иисуса.

А Иисус словно повторил то, что сказал законник:

– Придет и предаст смерти виноградарей. И другим отдаст виноградник.

И едва Христос произнес эти слова, Наум громко воскликнул:

– Да не будет этого!

А старец Ицхак из рода Камгифов прошептал:

– Боже сохрани!

И следом за этим удивительная тишина воцарилась во Дворе язычников, так что даже дыхания людей не было слышно.

И в этой тишине Иисус спросил, глядя на авву Ицхака – единственного из старейшин, который не отвел взгляда и смотрел Ему в лицо:

– Неужели вы никогда не читали в Писании: «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла: это – от Господа, и есть дивно в очах наших»?

Никто Христу не ответил. И тогда Он заключил, грустно и тихо, но так, чтобы слышали все в процессии и в первых рядах народа:

– Поэтому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его. И тот, кто упадет на этот камень, разобьется. А на кого камень упадет, того он раздавит.

Первым повернулся и, гневным взглядом раздвигая перед собой толпу, двинулся прочь от Иисуса Наум Ханнаней. За ним повернулись и потекли в сторону Царского портика другие священники и книжники. Саган Амос взял под руку авву Ицхака и повлек его следом за процессией. Стражники с копьями замыкали движение и защищали его с флангов.

А крылья народные не смыкались: никто не встал на то место, где только что стояли старейшины и священники. И глядя в этот пустой коридор, Иисус произнес:

– Скажу вам еще одну притчу. Царство Небесное подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего и послал рабов своих звать званых на брачный пир; и не хотели прийти…

Глава 22

Договорили и договорились

Восьмой и девятый час дня

– И вот еще о чем хочу тебе сказать.

Они сидели друг против друга: статный, рослый, торжественный иудей лет сорока пяти и невысокий, немного теперь ссутулившийся, почти юноша римлянин. Иудей молчал. Говорил римлянин.

– Прости, что перешел на латынь. Но на греческом мне труднее говорить. А я хочу, чтобы каждое мое слово было выражено с предельной точностью, чтобы впредь между нами не было ни малейшего недопонимания…

Первосвященник расположился на стуле из кедрового дерева с высокой и прямой спинкой, а префект Иудеи – на неком подобии табурета, с плоским сиденьем из слоновой кости, без спинки и с кривыми ножками, которые перекрещивались в виде буквы X. И хотя табурет этот именовался курульным креслом и во всем цивилизованном мире являл собой символ верховной и непререкаемой власти, а кедровый стул при всей своей возвышенности и резном великолепии был просто гостевым стулом, седалищем для почетных гостей, со стороны выглядело, что величавый иудей восседает чуть ли не на троне, а римлянин поместился напротив него словно на походной скамеечке.

– Впрочем, если тебе неудобно, изволь, отвечай мне по-гречески. Я греческий понимаю намного лучше, чем говорю на нем. И, насколько я знаю, у тебя таким же образом обстоит с латынью.

Первосвященник ничего не ответил, но слегка наклонил голову, как бы в знак согласия.

Царственный кедровый стул, на котором, по рассказам, любил восседать Ирод Великий, равно как и курульное кресло обычно помещались в левом крыле дворца, во флигеле Августа. Но теперь их перенесли и установили в правом крыле, в Агрипповом корпусе, где располагались покои префекта Иудеи. И здесь, в передней части своего личного жилища, от остальных покоев отгороженной не стенами, а тяжелыми массивными занавесами, Пилат принимал Каиафу, чтобы, похоже, придать беседе дружеский и интимный характер. Но трон и кресло явно портили замысел и в непривычной для них обстановке еще больше подчеркивали официальность положения, лукавили и подсмеивались.

– В Риме, когда меня отправляли сюда, – продолжал говорить Пилат, – мне было предложено поработать с тобой, а потом сменить тебя на другого первосвященника. «Меняй их каждые три года» – такова была рекомендация. Но, познакомившись с тобой, Иосиф, я понял, что мне было бы очень жаль лишиться такого сотрудника, такого во всех отношениях выгодного для империи партнера: сдержанного, образованного, понимающего, благожелательного. Я написал в Рим и ходатайствовал о том, чтобы первосвященник Иосиф Каиафа по-прежнему оставался рядом со мной и руководил религиозной и общественной жизнью вверенной мне провинции. Я перечислил все твои личные достоинства, которыми ты, безусловно, наделен и обладаешь… Я никогда не говорил тебе об этом, Иосиф. Но сейчас специально говорю, дабы ты знал, что в моем лице ты давно уже имеешь соратника, друга и, если угодно, заступника перед верховной властью, настолько же справедливой, насколько строгой и требовательной.

Каиафа хранил молчание. И тогда Пилат спросил его по-гречески:

– Ты понял, что я сказал? Мне очень важно, чтобы ты…

Первосвященник не дал ему договорить и ответил почти на чистой латыни:

– Все понял. Я хорошо понимаю тебя. Я благодарен тебе, префект Рима. Я всегда старался быть полезным. Я оправдаю доверие. Говори на родном для тебя языке.

В гулких стенах Агриппова корпуса, в которых, чем ни завешивай стены и ни устилай полы, всегда было голо и гулко, бархатный бас первосвященника прозвучал, как со сцены. Звуки, казалось, вознеслись к сводам, отразились от них, и часть их снизошла до ушей Пилата, а другая – скользнула по потолку и вылетела в колоннаду, чтобы прозвучать перед статуями и исчезнуть в зелени сада.

Пилат виновато усмехнулся и, переходя на латынь, продолжил:

– Я не «префект Рима». Я префект Иудеи, которой мы с тобой вот уже четвертый год совместно управляем по поручению великого цезаря… И, как мне представляется, довольно успешно. Потому что мы всегда сотрудничали. Потому что уважали друг друга. И каждый радел о своих обязанностях, не вмешиваясь в чужие дела. Но в трудные минуты всегда приходили друг другу на помощь.

Каиафа торжественно молчал, прямо и внимательно глядя в сторону Пилата, но не в лицо ему и не мимо лица, а так, чтобы уважительный взгляд его, с одной стороны, чувствовался и ощущался, а с другой – не навязывал себя и не беспокоил собеседника.

– Были, конечно, некоторые недоразумениям в наших взаимоотношениях, – сказал Пилат, глядя вбок, в сторону галереи.

Стул и кресло были так расставлены, что лившийся из колоннады солнечный свет никого не слепил. Но кедровый стул был намного лучше освещен, чем курульное кресло, и пышное одеяние первосвященника, его величавое лицо, массивный нос, алые полные губы, окладистая шелковистая борода были словно специально подсвечены солнцем так, что в бороде даже сверкали и искрились капельки благовоний. Пилат же на своем креслице-табурете не был так подробно освещен, и его фигура затенялась и несколько терялась в широком и гулком пространстве.

– Некоторые, правда, предпочитают называть эти недоразумения ошибками, – продолжал говорить префект Иудеи. – И даже утверждают, что эти ошибки произошли якобы по моей вине. Но пусть это останется на их совести. Или, как вы говорите, пусть Бог им будет судьей… Потому что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. И когда какой-то поступок совершается по незнанию, нельзя обвинять человека в том, что он это сделал сознательно, из каких-то там злых побуждений или коварных расчетов. Такие обвинения – намного большая несправедливость, чем тот поступок, который человек по незнанию своему совершил.

Каиафа безмолвствовал и не шевелился.

– Ну вот, хотя бы случай со знаменами. – Пилат опять усмехнулся и еще более виновато. – Я тогда только что вступил в должность и не все ваши обычаи успел вполне изучить. Валерий Грат, конечно, предупредил меня, что в Город нельзя вносить никакие изображения. Но я подумал, что крепость Антония, во-первых, далеко от Храма, а во-вторых, расположена, собственно говоря, за пределами Города, в предместье, у второй стены. Разве это Город, если вы сами называете этот район предместьем?

– Крепость Антония с севера окружена стенами Езекии и Манасии. Стало быть, это Город и священная территория, – торжественно и сурово объявил Каиафа.

– Но я-то не знал! Я думал – предместье! – с досадой воскликнул Пилат. – И потом: тогда только что ввели изображения императора. И я подумал: они договорились снимать орлов, но как можно снимать со знамен священные портреты? Чья это вообще территория, на которой надо стыдиться императорского лика?!

– Священный город Иерусалим – территория Всемогущего Бога, – глубоким басом по-латыни объявил первосвященник и тихо прибавил к сказанному одну фразу на арамейском, которую Пилат не должен был понять, но должен был расслышать, что она произнесена.

– Заметь, я ввел войска через Рыбные ворота, и сделал это ночью, чтобы никого не смущать, – обиженно продолжал Пилат. – И слова мне никто не сказал на следующий день: ни ты, ни Ханна, ни Наум. К вечеру только в преторий пришел Ирод Антипа и в обычной своей манере болтал о каких-то пустяках, перескакивая с одной темы на другую. И лишь уходя, ощерился на меня своей щербатой ухмылкой, которой скалятся бродячие псы, перед тем как тяпнуть тебя сзади за ногу, и сказал: «Молодец, префект! Они только силу понимают. Ничто другое на них не действует». Сверкнул воровским глазом и ушел… Наутро, ни о чем не подозревая, я уехал в Кесарию…

Пилат виновато и вопросительно покосился на Каиафу, но тот хранил горделивое молчание.

– И еще несколько дней в полной тишине прошло, – вздохнул Пилат. – Потом я понял, зачем эти дни понадобились: надо было собрать толпы людей из Иудеи, из Переи, из Галилеи. Быстро такое множество людей не завербуешь… Их столько на пятый день явилось, что заняли всю площадь перед моим дворцом. И только вошли на площадь, сразу же упали на колени. Молча. Ни единого звука никто не произнес. Похоже, их долго перед этим инструктировали… Я вышел к пришедшим. Но они продолжали молчать, не удостаивая меня словом… Так некоторые обращаются с нашкодившими детьми. Ребенок спрашивает: «Что я не так сделал?» А взрослый сверлит его взглядом и молчит: дескать, сам должен знать, сам сперва осознай, признайся, а я тебя потом высеку… Так я и ушел с площади. А они всю ночь стояли перед моим дворцом. Для священников разбили палатки. Галилеяне натаскали откуда-то хвороста и зажгли костры… На следующее утро я снова вышел на площадь и, обратившись к вашим старейшинам, просил их поведать мне, какая такая беда их постигла и привела ко мне, в Кесарию Стратонову. И тут только кто-то из твоих подчиненных, кажется Наум или этот седой старец, которого вы всегда таскаете за собой, когда надо произвести впечатление, – Исаак, что ли? – он мне объявил: «Перестань осквернять святыни! Бог тебя за это накажет!» И при этом ни слова о значках на знаменах, которые я разместил в крепости Антония!.. Я было подумал: «Не о моей ли персоне идет речь? Не я ли своим мерзким присутствием оскверняю Землю обетованную?»

Каиафа медленно и укоризненно покачал красивой головой, но голоса не подал.

– Я разозлился и уехал в Птолемаиду, – обиженно продолжал Пилат. – Пусть, думаю, толпятся, пока не надоест. Солдатам на всякий случай велел оцепить площадь, чтобы предотвратить возможные стычки с местными жителями. Вы ведь всю площадь изгадили… Два дня меня не было. А когда вернулся, началось представление. Один священник разодрал на себе одежды, бил себя в грудь и вытягивал вперед шею. Этот Исаак – или как его? – подошел к помосту, на котором я сидел, и, как на плаху, положил на него голову: руби, дескать, мне и всему народу, который жизни своей не пожалеет за великие святыни!.. Какое лицемерие, Иосиф. Как будто бы я, ваш правитель и защитник, осмелюсь поднять руку хотя бы на одного не виновного передо мною человека. А тем более – на целую площадь людей! Неужто с самого начала, еще в Иерусалиме, нельзя было спокойно объяснить, привести доводы, выдвинуть просьбы? Зачем было устраивать этот всенародный спектакль, затевать этот почти что бунт, не просить, а требовать, угрожать, ущемлять мое достоинство, унижать вверенную мне власть… И как мне потом сообщили, все это время в Храме, в Иерусалиме, шли молебны и приносились жертвы, как во время стихийных бедствий…

– Меня тогда не было, – строго заметил первосвященник. – Я был по делам в александрийской диаспоре.

– Да, как только ты прибыл в Кесарию, все сразу стало на свои места, – поспешно прибавил Пилат и с виноватой благодарностью посмотрел на Каиафу. – Ты вошел ко мне во дворец. Мы долго беседовали. Ты мне все объяснил спокойно и деликатно, как ты это умеешь делать, щадя мои чувства и мягко подсказывая единственно правильное решение… Никогда тебе этого не забуду, Иосиф. Да хранят тебя боги!.. Прости, да будет твой Бог к тебе милосерден и благосклонен!..

Каиафа осторожно склонил голову, а когда поднял ее, еще больше преисполнился величия.

– Стоит ли поминать старое? – изрек первосвященник, и бас его возвысился почти на октаву.

– Прости. Может быть, в моем рассказе я что-то сейчас драматизирую. Но ты пойми мое тогдашнее возмущение! Ведь для нас, римлян, священные изображения императора и орлы на знаменах – такие же святыни, как для вас Город и Храм!

– Ну, полно, полно, – почти ласково и как бы отечески произнес Каиафа.

Пилат же словно еще сильнее обиделся.

– А второй случай, случай с водопроводом! – воскликнул префект. – Тут я, ей-богу, ни в чем не виноват и, как вы говорите, полностью умываю руки! Прежде чем приняться за это дело, мы все тщательно взвесили и обговорили: с тобой, с Ханной, с другими влиятельными членами синедриона. Мы обоюдно пришли к выводу, что водопровод крайне необходим Иерусалиму и в целях военных, и на случай возможной осады, и вследствие низкого качества воды, и для обеспечения праздничных богослужений. Ханна, ты помнишь, со всем согласился и даже заявил, что акведук должны сооружать непременно римляне, ибо из всех народов они в этом деле самые умелые и признанные мастера. Я сам, несмотря на свою занятность, подключился к проекту и руководил им с начала и до конца: от поиска источников и исследования качества воды до архитектурного решения и выбора стройматериала… Ты знаешь, что в нашем роду воде всегда уделяли первостепенное внимание. Я тебе об этом не раз рассказывал. Мой троюродный дед участвовал в строительстве знаменитого акведука, сооруженного под началом Марка Агриппы, ближайшего друга божественного Августа, того самого Агриппы, имя которого носит здание, в котором мы сейчас находимся. Я сам в последние годы увлекся водой, стал изучать ее природные качества, медицинские свойства и терапевтические воздействия.

Каиафа почтительно наклонил свою голову и царственно ее поднял.

– И тут на сцене опять появляется Ирод! – вдруг радостно воскликнул Пилат. – Как только на синедрионе было принято решение о выделении денег из корвана, буквально на следующий день ко мне в Кесарию прискакал Ирод Антипа с предложением поручить строительство каким-то его, Ирода, подрядчикам. Я ему: «Нет, спасибо, из Рима приедут специальные люди». А он мне: «Не надо из Рима, возьми моих, которые в Кесарии Филипповой строили и в Дамаске». Я говорю: «Римляне лучше знают дело». А он: «Мои дешевле построят, и тебе больше достанется». Я спрашиваю его: «Ты что, взятку мне предлагаешь?» А Ирод в ответ: «Я предлагаю соблюсти твои интересы, не дразнить народ римскими строителями, а ты это называешь взяткой?» – то есть уже угрожает мне, понимаешь?

– Ты никогда мне об этом не рассказывал, – сказал Иосиф Каиафа, и бархатный бас его еще больше приблизился к мягкому баритону.

– А теперь вот рассказываю, – нервно усмехнулся Пилат и продолжил: – Ну и началось! Сначала поползли слухи, что строительством водопровода Пилат собирается осквернить Город, что он, то есть я, специально так спроектировал свои бесовские арки, чтобы были закрыты чтимые народом Навозные ворота, попрана гробница Давида, которая, дескать, мешает римскому акведуку, и потому тайно решено ее уничтожить. Затем стали утверждать, что деньги на строительство взяты не из корвана, а из основной сокровищницы, к которой даже во время народных бедствий нельзя прикасаться. И вскоре в Городе стали появляться какие-то грязные старики, сумасшедшие пророки, которые преследовали моих работников, клеймили меня позором, пугая народ и предрекая ему различные бедствия и – как это у вас называется?.. Ах вот, вспомнил: «мерзость пустоты»!

– «Мерзость запустения», – задумчиво на греческом поправил префекта первосвященник.

– Ну да, ну да. Не знаю, как эту вашу «мерзость» перевести на латынь. Многое из того, что вы говорите, вообще на наш язык не переводится! – в сердцах воскликнул Пилат, но тут же опомнился: – Прости, Иосиф. Мне до сих пор больно вспоминать. Я ведь как лучше хотел. И вы меня все поддержали… И Ханна благословил!

Тут Пилат снова радостно посмотрел на Каиафу. А тот повторил:

– Ты мне никогда не рассказывал, что Ирод Антипа хотел принять участие…

– Потом все стихло, – словно не слыша замечания, взволнованно продолжал Пилат. – Слухи прекратились. Народ замолчал. Кликуши с рогатыми посохами исчезли. Но я уже был ученый. Я уже знал, что означает подобная тишина, что это – затишье перед бурей. Вы успели меня научить… А потому я сразу обратил внимание, что в Город стали прибывать толпы каких-то странных паломников, хотя никакого большого праздника не намечалось. И шли главным образом из Галилеи и через Самарию, чтобы, не заботясь об осквернении, быстрее и неожиданнее добраться… В этот раз я, однако, был начеку и за день до начала волнений прибыл в Иерусалим. Служба безопасности давно ожидала провокаций. Но мы не выставили охрану вокруг рабочих, потому что большинство из них были рабы, да и сил у нас было мало… Поэтому паломники безнаказанно закидали камнями рабочих и многих из них убили. А после, вооруженные палками, направились в сторону претория… Саган Амос, который, надо отдать ему должное, всегда мне помогает в трудную минуту, поднял по тревоге всю храмовую стражу. Но мне донесли, что толпа, которая движется к преторию, намного превосходит числом людей Амоса. К тому же сам Амос признался мне, что далеко не за всех своих стражников он отвечает, так как многие из них уже могут быть обработаны смутьянами и фарисеями… Я понял, что придется использовать войска. Однако при этом не хотел еще больше возбуждать толпу. Потому что здесь, в Иудее, не так, как в других провинциях. В других местах империи солдаты обычно остужают пыл, а здесь – только распаляют ярость и ненависть. Поэтому я велел воинам переодеться. И так как за каждого солдата я несу ответственность, я велел им под одежду спрятать кнуты и небольшие дубинки, поскольку, повторяю, мятежники были вооружены палками… Я ввел в дело только две центурии, а не когорту, как потом говорили. И то их составили не себастийцы, а сирийцы, которые постоянно расквартированы в Иерусалиме. Себастийцы, как их ни переодевай, одними своими лицами отличаются от местного населения. Сирийцы же легко сошли за своих. Одну центурию я направил навстречу мятежникам, а другую расположил по периметру площади. Сам я вышел из претория в окружении лишь десяти человек охраны. Да, они были вооружены, потому что жизнью префекта никто не может рисковать, даже сам Луций Понтий Пилат! Но ни один из них своего оружия не использовал. И девять десятых моей личной охраны так и остались за стенами дворца, хотя, разумеется, в любой момент были готовы вмешаться…

Каиафа хотел что-то сказать, но, стремительно вскинув вверх руку, Пилат не дал ему слова.

– Давка началась сама по себе, – тихо и зло произнес префект Иудеи, пристально глядя в лицо первосвященнику. – Иродовы провокаторы и та мятежная сволочь, которую он пригнал из Галилеи, сами себя передавили и изувечили. Боги их покарали за мерзость, насилие и убийство! И твой Бог, Иосиф, я уверен, к нашим богам присоединился, чтобы примерно наказать разнузданность и подлость, жестокость и, если угодно, святотатство! В Священном городе! Рядом с великим Храмом!

Каиафа молчал, и трудно было сказать по его лицу, какие чувства он испытывает к только что сказанному.

– А Ирод потом во всем происшедшем обвинил меня, – сказал Пилат. – И под разными предлогами стал увиливать от встречи со мной… Представляю, какие доносы он настрочил на меня в Рим!

И снова было похоже, что первосвященник хочет о чем-то спросить префекта, и снова Иосиф Каиафа ни о чем не спросил.

– Прости, что отнял у тебя время своими мрачными воспоминаниями, – сказал Понтий Пилат, цепко и сурово глядя в лицо собеседнику. Но в следующее мгновение отвел глаза в сторону, прищурился, глядя в солнечную колоннаду, затем закрыл глаза, несколько раз тряхнул головой, а когда снова открыл и возвратил взгляд на лицо Каиафы, то уже совсем другие глаза были у префекта Иудеи: снова как будто бы виноватые, чуточку грустные и ласково-серые.

– Сейчас, как ты знаешь, трудные времена, – тихо сказал Пилат. – И я на тебя надеюсь. Я очень рассчитываю на твою всегдашнюю помощь.

– Чем я могу помочь? – почти тенором спросил первосвященник.

– Прежде всего своим пониманием. Сегодня, как никогда, ты должен понимать, что мы с тобой не конкуренты и, боже упаси, не противники, а искренние сторонники и близкие партнеры. Ты сам должен не только понимать, но и всячески внушать эту мысль другим руководящим членам синедриона и прежде всего великому Ханне.

Похоже, Каиафа несколько растерялся, услышав из уст Пилата о «великом Ханне», ибо ни разу еще префект так почтительно и возвышенно не именовал его тестя. Но тут же в глазах первосвященника мелькнула догадка, и мягким баритоном Иосиф произнес:

– Я понял, Пилат. Я попрошу увеличить… – Каиафа замялся и договорил уже по-гречески: —…размеры нашей тебе благодарности.

Пилат даже вздрогнул от досады.

– Не это, не это! Какие «размеры»?!. Не о деньгах сейчас речь. Мне нужно ваше доверие. Мне нужно, чтобы ты и Ханна понимали и были твердо уверены в том, что мы с вами делаем одно и то же великое дело – обеспечиваем безопасность Иудеи и ее процветание в составе великой империи; что нашему плодотворному союзу изо всех сил противятся разного рода мошенники и подстрекатели вроде фарисеев и тетрарха Ирода Антипы. Хотя бы для того, чтобы не доставить нашим врагам радости, мы должны не поддаваться на провокации и действовать всегда заодно.

– Я понял, – снова по-латыни ответил Каиафа.

– Мне стало известно, – продолжал Пилат, – что несколько месяцев назад Ирод стал распространять слухи о том, что великий цезарь, дескать, всячески преследует иудеев. Да, несколько десятков твоих собратьев по вере он выслал из Рима на остров Сардинию. Но это было давно, и высланы были лишь те, которые оказались замешаны в непотребном поведении с женщинами и в других преступлениях перед законом. Насколько я знаю, у вас за это когда-то побивали камнями и сейчас не казнят лишь потому, что мы, римляне, проявляем гуманность и смертные приговоры по делам прелюбодеяния никогда не утверждаем. К тому же многие иудеи неизменно пользуются глубоким уважением у императора Тиберия. И ты, первосвященник Иосиф, и твой предшественник Ханна, учитель и тесть твой, – в их числе.

– Я понял… – начал было Каиафа, но Пилат перебил его:

– Стало быть, любые утверждения о том, что великий цезарь якобы преследует иудеев за их веру и обычаи, надо расценивать как подлую ложь и злонамеренное подстрекательство, а сеятелей этой лжи, распространителей преступных измышлений следует немедленно арестовывать и предавать суровому и справедливому суду!

– Я понял. Буду разъяснять. Доведу до сведения, – договорил наконец первосвященник.

– Сложнее с фарисеями, – увлеченно продолжал Пилат. – Их клевета на нас, римлян, более хитрая. Они, например, обвиняют нас в многобожии, а это, как мне известно, противоречит вашим заповедям, и чуть ли не первой из них… Но заповеди эти не нам были даны, а вам. К тому же многие из римлян часто из богов выбирают какого-то одного бога и ему прежде всего поклоняются, считая его своим особым покровителем, радетелем и заступником. Для божественного Юлия, например, таким богом, вернее, такой богиней была Венера, которую он чтил наравне с Юпитером и от которой род свой производил. Лично я особое предпочтение отдают Аполлону, но не греческому музыканту и стрельцу из лука, а великому солнечному богу, источнику всяческого света, создателю законов и покровителю знаний. В Азии такого Аполлона называют Митрой, и некоторые даже считают его единственным богом или небесным правителем над другими богами и духами… Ваш Бог тоже ведь солнечный?

– Про нашего Бога нельзя так сказать, – с некоторым неудобством ответил Каиафа. – Если мы назовем его солнечным, то получится…

– Ну, солнечный, не солнечный – какая разница, – не дослушав, перебил первосвященника Пилат. – До тех пор, пока вы признаете, что на земле существует только один человек, которому свыше поручено управлять людьми и народами, и что человек этот – принцепс сената и римский император, которому, как богу, надо подчиняться, оказывать почести и приносить жертвы, то есть исправно и регулярно платить налоги, там, в небесах, верьте в кого вам заблагорассудится, поклоняйтесь своему единому Богу и прочих богов игнорируйте!.. Хотя лично я поостерегся бы. Видишь ли, когда вы выбираете какого-то одного бога и только ему уделяете внимание, другие боги могут на вас обидеться. И вся ваша иудейская история, на мой взгляд, являет убедительное тому подтверждение… Марс, по крайней мере, вас явно недолюбливает, и, какие бы войны вы ни начинали, вы в них неизменно проигрываете. Разве не так?

Каиафа нахмурил лоб и принялся вновь исполняться величия. Пилат же приветливо улыбнулся и доверительно сообщил Каиафе:

– Я даже собственной жене, своей Клавдии, разрешаю верить в вашего Бога. Она уже несколько лет интересуется вашими верованиями и культами. Она объясняет мне, что, дескать, все боги от этого Большого Бога произошли – так она его называет, потому что имени у него якобы нет, вернее, у него тысячи имен, но никому из людей не дано знать его сокровенного имени. Она утверждает, что вы, иудеи, раньше других народов этого Большого Бога познали и стали ему поклоняться. Что все мы у вас должны учиться. Потому что рано или поздно все люди на земле станут верить только Большому Богу и ему одному подчинятся… Но даже она, ваша поклонница, считает, что вы слишком сурово и презрительно относитесь к другим религиям…

– Я слышал, твоя жена вот-вот прибывает в Иерусалим, – в нетерпении уже перебил префекта иудейский первосвященник.

Пилат глянул на него и, видимо, понял, что несколько переусердствовал в своем сравнительном богословии.

– Да, послезавтра, к полудню, – быстро ответил Пилат.

– Я хочу… Мне бы хотелось… – Каиафа словно подыскивал латинские слова. – Предлагаю Ревекку, жену мою. Она покажет уважаемой госпоже Святой Город, будет сопровождать ее…

Словно раздвинулись стены и солнце залило помещение – так ярко засветилось лицо Пилата и засверкали глаза его.

– Спасибо, Иосиф! – воскликнул префект. – Какая честь! Дочь самого Ханны и твоя супруга!

Но следом за этим в глазах появился испуг, и Пилат растерянно произнес:

– Но ведь близится Пасха. Можно ли отвлекать почтенную Ревекку от приготовлений? У нее столько обязанностей!

– Почтем за честь… – Голос Каиафы покинул баритональные регистры и опустился в бархатный бас.

– Стоит ли утруждать?

– Ты всем нам доставишь удовольствие. Твоя жена впервые посещает Город…

– Нет, право, слишком большие хлопоты.

– Ты нас обидишь, если откажешься…

Пилат перестал отнекиваться и, бросив на Каиафу оценивающий взгляд, стремительно предложил:

– Сделаем так. Госпожа Ревекка покажет моей Клавдии Храм. Об этом она много лет мечтала. А дальше другие женщины займутся моей женой! Все, решено! Не уговаривай – ни за что не злоупотреблю твоим великодушием и твоим гостеприимством!

Пилат встал с кресла, то ли подчеркивая свою решимость, то ли давая понять, что между ним и первосвященником теперь уже весь разговор окончен.

Каиафа тоже поднялся со стула, возвысившись над римским префектом царственной статью и великолепием священнического одеяния.

Пилат пошел провожать гостя.

Но у самого выхода в галерею первосвященник остановился и по-гречески спросил:

– А как ты решил поступить с Иисусом?

– С каким Иисусом? – в свою очередь спросил Пилат.

– С Иисусом, сыном аввы Ицхака, прозванным Неуловимым.

С искренним удивлением Пилат воззрился на первосвященника:

– Но ведь его задержала храмовая стража! Он, стало быть, в вашей юрисдикции.

– Амос божится, что понятия не имеет об этом задержании, – укоризненно ответил Каиафа.

Разговор теперь с обеих сторон происходил на греческом.

– Стражники поймали, а начальник стражников понятия об этом не имеет? Интересно у вас получается.

– Неу нас, а у тебя.

– Что значит «у меня»?

– Говорят, его арестовали переодетые римляне.

– Кто говорит?

– Говорят.

– Хороший ответ на вопрос, – заметил Пилат и, выйдя в колоннаду, резюмировал по-латыни: – Ладно, я разберусь: я ведь недавно приехал. А ты, со своей стороны, не забудь, передай руководству синедриона все, о чем мы говорили касательно нашего сотрудничества и наших общих врагов.

– Обязательно передам. И в первую очередь преподобному Ханне, – на латыни пообещал Иосиф Каиафа.

Пилат довел первосвященника до центра колоннады, а вниз по мраморной лестнице Иосиф Каиафа пошел уже без сопровождения. Оставшись стоять на балконе между каменными львами, спиной к фонтану, префект Иудеи провожал величавую фигуру председателя синедриона с лучистой улыбкой на лице.

Когда Каиафа миновал среднюю лестничную площадку с каменной скамьей и зарослями магнолии, из-за скорбной нагой статуи бесшумно появился, обогнул фонтан и направился к Пилату его личный секретарь Перикл. За несколько шагов до префекта вышколенный раб несколько раз гулко ударил сандалиями о мозаичный пол, чтобы предупредить хозяина о своем появлении и ни в коем случае не напутать его.

– Елеазар ожидает тебя в претории, – сообщил Перикл.

– Давно? – безразлично спросил Пилат, все еще улыбаясь удалявшемуся первосвященнику.

– Пришел точно в назначенное время. Но просил не беспокоить тебя докладом.

– Ладно. Сейчас иду.

– Прости, господин, – сказал секретарь.

– Что такое? – не оборачиваясь, спросил Пилат.

– Корнелий Максим велел передать, что, если ты хочешь с ним переговорить, он… – Секретарь вдруг замолчал.

– Корнелий Максим «велел передать»… И где он, этот Максим, который велел тебе? – задумчиво произнес Пилат и обернулся.

А обернувшись, увидел, что секретарь его смотрит в сторону центрального фонтана, за которым виднелась сутуловатая фигура начальника службы безопасности.

– Ладно, ступай к Елеазару и скажи, что я вот-вот приду, – велел Пилат и сразу же перестал улыбаться.

Секретарь направился к корпусу Августа. Пилат повернулся и пошел к фонтану, а Максим выступил из ниши и, огибая фонтан, двинулся навстречу префекту.

– По-моему, неплохо поговорил с Каиафой, – деловито сообщил Пилат, когда они встретились. – Сейчас меня ждет Ханнин сынок. А что у тебя, Корнелий?

– Ты дал мне час на размышления. Час этот, как я понимаю, истек, – ответил Максим, лет на пять постаревший за это время.

– Ну и?.. – спросил Пилат.

– Я согласен, – тихо ответил Максим.

– Правильно. Значит, договорились, – быстро проговорил Пилат, посмотрел в сторону претория, затем – на Максима, потом – опять в сторону претория. – Прости, у меня сейчас нет времени. Важные люди ждут.

Пилат усмехнулся и, хлопнув Максима по руке, пошел по направлению к флигелю Августа. Но, сделав несколько шагов, остановился, вернулся к Максиму и сказал:

– Помнишь, ты спросил меня, что было во втором послании?

Максим растерянно смотрел на Пилата.

– Пойдем, присядем на ту скамейку. Не возражаешь?

И снова Максим ничего не ответил. А Пилат, как ребенок, схватил его за край одежды и повлек к лестнице.

И уже на лестнице стал говорить, воровато оглядываясь по сторонам:

– Сперва была целая лекция о Марке Антонии, о том, дескать, как он собирался отделить Западный Рим от Восточного, Западный – то есть Италию, Галлию, Испанию, Паннонию – отдать Октавиану, который тогда еще не был Августом, а себе взять Рим Восточный – всю Ахайю, Азию, Сирию, Египет… Не помню, Африка входила в его планы или не входила… Кажется, Африка тоже отходила к Октавиану… Ну, ладно, неважно. Так вот, пространно рассудив об Антонии и о том, как тот собирался разделить империю, Тиберий сообщил мне, что в любой момент флоту может быть дана команда собраться частью в Брундизии, а частью в Мизене. Как только такая команда будет дана, император поднимется на борт триремы и во главе флота отправится на Восток – возможно, на Родос, еще вероятнее – в Антиохию или, может быть, даже к нам, в Кесарию. А на меня в таком случае будет возложена ответственная задача: привести в боевую готовность восточные армии, и прежде всего – четыре сирийских легиона, подготовить стоянки для кораблей и обеспечить прибывающий флот провизией и всем необходимым. Собирать продовольствие надо немедленно, потому что дело это долгое и трудоемкое. А пункты мне указал тотчас: в Иудее это Лидда, в Самарии – Гиза, а в Сирии – такие-то и такие-то населенные пункты… А если возникнут вопросы, то всем отвечать, что император собрался наконец посетить свои восточные и южные провинции… – Ты разве не обратил внимания, что в последний месяц слишком много караванов движется по направлению к Лидде, а из Лидды выходят налегке? – вдруг спросил Пилат и внимательно посмотрел на собеседника.

– Обратил, – тихо ответил Максим, избегая встречаться взглядом с префектом.

– И только ты один обратил на это внимание?

Максим не ответил. А Пилат посмотрел на него, как мальчишка смотрит на жука, который его заинтересовал и которого он решил обязательно поймать.

– Ну, давай присядем, – предложил Пилат, потому что они дошли уже до средней лестничной площадки и до мраморной скамьи.

Пилат сел на нее, а Корнелий Максим остался стоять, не то чтобы навытяжку, а скорее как провинившийся слуга, который не смеет сесть в присутствии хозяина.

Пилат огляделся по сторонам и продолжил:

– Ты говоришь, Тиберий со всех сторон окружен людьми Сеяна… Верно. Но они формируют как бы второй круг, второе оцепление цезаря. В первом же пребывают давнишние его друзья: астролог Фрасилл и два других звездочета, один историк, один правовед, а также несколько жрецов, штук пять актеров и с десяток вольноотпущенников – в общей сложности человек двадцать, не более. Они-то и составляют ближайший и самый доверенный круг императора. Сеян туда вхож, разумеется. Но как вошел, так и вышел. Ибо, во-первых, наш «повар» слишком занят делами империи, чтобы постоянно, то есть ежечасно и ежеминутно, следить за Тиберием. Во-вторых, никого из первого круга Сеяну не удается завербовать, хотя он уже много лет пытается. В-третьих, я же говорю: астрологи, актеры, жрецы, которые по роду своих занятий постоянно отлучаются с Капри, свободно передвигаются по Кампании и дальше ее и почти в каждом городе имеют своих знакомых – таких же актеров, жрецов и прочих весьма незаметных людишек вроде слепых сказочников, за которыми уж точно никак не усмотришь, да и никто следить не подумает. В-четвертых, второе оцепление, которое целиком принадлежит Сеяну и, разумеется, неусыпно следит, во все глаза подсматривает и во все уши подслушивает, не может или не решается приблизиться и войти в первый круг, так чтобы наверняка видеть и слышать, о чем Тиберий со своими «ближайшими» договаривается.

Пилат вдруг вскочил со скамьи, испуганно заглянул за каменную спинку, опять сел и продолжил:

– Некий охранник однажды спрятался за скамейкой, на которой сидели и беседовали о звездах Тиберий с Фрасиллом. Ты думаешь, он успел о чем-то доложить Сеяну? Нет, его тут же вычислили, обвинили в краже павлина и казнили, едва он из первого круга успел перейти во второй… Какой-то рыбак поймал краснобородку и решил самолично поднести ее принцепсу. Тот вместо благодарности сначала собственноручно отхлестал рыбака пойманной рыбиной, а потом велел наловить омаров и этими омарами изуродовать ему лицо. Не в тот круг забрел… И кто знает, с какими целями… Однажды, когда носилки цезаря застряли в кустарнике, Тиберий насмерть забил центуриона передовой когорты, который разведывал дорогу: разложил на земле и велел засечь у себя на глазах. Подозреваю, что носилки Тиберия специально застряли, чтобы можно было расправиться с чересчур любопытным разведчиком… И женщина Маллония, и братья-флейтисты, о которых я тебе недавно рассказывал, думаю, тоже неслучайно пострадали – слишком далеко свой нос засунули, желая угодить всемогущему Сеяну… А ты говоришь: окружили и контролируют. Кто кого – вот в чем вопрос, милый Корнелий.

Пилат вдруг взмахнул правой рукой, будто поймал на лету насекомое и зажал в кулак, радостно улыбнулся, а потом, виновато покосившись на Максима, продолжил:

– Смотри дальше. Одновременно со мной Тиберий забрал у Сеяна и отправил в провинции двух других его людей: Невия Сертория Макрона и Помпония Лабеона. Макрон был послан претором в Галлию, а Лабеон – легатом в Мезию. Хотя оба до этого были ближайшими людьми Сеяна, а Макрон даже командовал отрядом особого назначения. Так вот, месяц назад, сразу же после ареста Друза Младшего, Макрон был срочно отозван из Галлии и повелением принцепса назначен начальником его личной охраны… Тебе это известие ни о чем не шепчет? Сеян тебе об этом не сообщил?

Сутулый и бледный замер перед Пилатом Корнелий Афраний Максим. И вдруг тихо признался:

– Да, я следил за тобой. Сеян мне велел. С самого первого дня, когда ты прибыл из Рима.

– Я знаю. У тебя есть канал, по которому ты каждый месяц докладываешь о моем поведении префекту претория, – сказал Пилат и стал разглядывать свой сжатый кулак, словно размышляя, раздавить пойманное насекомое или выпустить на свободу.

– Но я всегда докладывал о тебе только положительное. Подчеркивал твою верность и преданность Гвардии, твое хитроумие, твою осторожность, – оправдывался Максим.

– А ты не перестарался? Сеян не насторожился от этих восхвалений?

– Я и об отрицательных твоих качествах докладывал.

– О склонностях к актерству? О взятках, которые я стал брать после женитьбы на Клавдии? О слишком враждебном отношении к Ироду Антипе, который здесь, в Палестине, первый информатор Сеяна?

– Откуда тебе известно? – удивился Максим, хотя сил на удивление у него почти не осталось.

Вместо ответа Пилат спросил:

– Ты уже успел доложить Сеяну о складах в Лидде и Гизе?

– О Лидде успел. А о Гизе я только недавно узнал, и связи с Римом у меня еще не было.

– Когда теперь будет?

– Через две недели.

– Ну, много еще времени. Успеем придумать, как оформить новое сообщение.

– Прости меня. Мне стыдно. Я виноват перед тобой, – сказал Максим.

А Пилат вдруг взял и выпустил жука. То есть встал со скамьи, разжал кулак, правой рукой осторожно погладил Максима по плечу, а затем левой ладонью потер правую, как бы очищая ее.

– Стыдно? – ласково удивился Пилат и грустно усмехнулся: – В политике нет такого слова. Другими словами будем с тобой пользоваться. – И стал подниматься по лестнице.

– Какими словами? – тихо спросил Корнелий Максим, судя по всему, к одному себе обращаясь. Но, похоже, Пилат расслышал. Он вернулся вниз, подошел к Максиму и, встав на цыпочки, прошептал ему на ухо:

– Слова такие: «отсутствие выбора», «полная искренность», «кромешная тайна». – И снова пошел вверх по лестнице навстречу мраморным львам.

Глава 23

Восхождение, или Анабасис

Десятый час дня

Сначала вышли из Темничных ворот и пошли на север по левому берегу потока Кедрона.

Четыре ученика-охранника шли впереди Иисуса, четыре – по бокам. За Иисусом слева шел Симон Зилот, в центре – Петр Ионин и справа – Иаков Малый.

Чуть в стороне от первого ряда, у самой кромки воды, шел Иуда Симонов.

И огненно-рыжий Малый говорил:

– «Послал своих слуг к виноградарям, чтобы взять плоды свои…» «Послал рабов своих звать на брачный пир…» Неужто неясно из обеих притч, что все мы, первые и последние, – слуги Пророка и рабы Божии. И преданными и послушными рабами Ему должны быть. И в рабстве Богу – наше блаженство!

Никто не ответил Малому: ни Петр, ни Зилот, ни Иуда, который, судя по всему, внимательно его слушал.

А Малый продолжал:

– Я сразу понял, что «сын возлюбленный» из притчи – это Креститель. Они отдали его на растерзание Антипе, то есть «вывели вон из виноградника». Антипа в угоду своей блуднице послал отрубить Крестителю голову… И вот, Иисус обещал нам: «Услышав о сем, царь разгневался и, послав войска свои, истребил убийц оных и сжег город их». Так будет! Так сбудется! Гнев Божий обрушится на Махерон и на другие жилища этой блудливой лисицы, этого трусливого и кровожадного хорька, Антипы Ирода! И тем, кто помогал ему в Иерусалиме, тоже не поздоровится: узрит их око Всевидящего и длань карающая Всемогущего безжалостно поразит! Истинно говорю вам!

Тут Петр откликнулся и так возразил:

– Увидит и воздаст – несомненно. Но «сын возлюбленный», о котором говорил Иисус Христос, – едва ли это Креститель. Креститель не может быть «сыном Господа» и никогда им не был. И в следующей притче, ты помнишь, царь созывает гостей на брачный пир своего сына… Но если сына убили, какая может быть свадьба?.. Ты что-то напутал. Как всегда.

– Неважно – Креститель или не Креститель! – сердито отрезал Малый. – Важно, что все люди теперь разделились на рабов Божьих и на врагов Господа, губителей пророков Его. И преданным рабам – прощение и милосердие, а неверным убийцам – лютая смерть и геенна огненная!

А Петр усмехнулся в курчавую бороду, мотнул стриженой головой и сказал:

– Когда Господь наш Иисус Христос говорит о рабстве Богу, в Его словах звучат сила, слава и радостная свобода! А ты не так говоришь. У тебя – только рабство. И страх. И какое-то злое унижение. Чувствуешь разницу?

Рыжий Малый хотел ответить, но решил не отвечать.

Иуда же чуть замедлил шаг и скоро оказался на уровне второго ряда следовавших за Иисусом, в котором шли Иаков, сын Зеведея, Матфей и Андрей, сын Ионы и единокровный брат Петра.

Андрей говорил вроде бы Матфею, но так, чтобы его непременно слышал Иаков Зеведеев:

– Ты слышал? Всех звал на пир. Сперва только иудеев. И поскольку это был царский пир, наверняка среди званых в первую очередь должны были быть саддукеи и фарисеи. А когда званые отказались прийти – саддукеи не могли уйти с рынка, а фарисеи пошли «на поле свое», – тогда царь велел слугам идти «на распутия» и там звать на пир «злых и добрых»… А кто у нас «на распутиях»? В большинстве своем прозелиты и другие сочувствующие нам язычники… И в притче о виноградарях Он ясно указал: «Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его». У кого Царство может отняться? В первую очередь конечно же у иудеев!.. И вчера вечером в Храме Он проповедовал именно грекам: «Истинно, истинно говорю вам, что пшеничное зерно должно принести много плода». «Много плода», слышишь?! То есть все люди, званые и незваные, иудеи и язычники, если только захотят прийти к Учителю, пойдут за Ним и вступят в общину, тоже будут приглашены на пир и смогут войти в Царство Божие… А не только этот якобы избранный народ, которого Бог давно избрал и давно зовет, а он никак не хочет принять приглашение и слуг, которые зовут на пир, оскорбляет и убивает…

Матфей с недоверием слушал Андрея и несколько раз, словно за помощью, покосился на Иакова. А тот, не глядя ни на Матфея, ни на Андрея, скорбным взглядом уставившись в спину шагавшего перед ним Зилота, ответил:

– Звал Он конечно же только иудеев, которые единственные могут и должны знать Истинного Бога. Причем тут язычники с их многобожием, насилием и развратом?.. Не язычники пришли с «распутий», а бедные и униженные мытари и грешники, никем никогда не званные, тем более на царский-то пир. И звал Он теперь именно их, больных и страдающих, чтобы очистить от грехов, накормить хлебом насущным, водой Жизни напоить, чтобы насытились, исцелились и радостно вступили в Царство Божие…

А Иуда снова замедлил шаг и оказался теперь в третьем ряду процессии, в которой шагали Фаддей и Толмид.

Фаддей утверждал, что Великая Битва между Добром и Злом уже началась и теперь ее никто и ничто не остановит.

Толмид вспоминал о своей смоковнице и говорил, что теперь он наконец понял, какой урок преподал ему Совершенный Учитель. Он, Толмид Нафанаил, сам того не заметив, успел привязаться к этому дереву, а в призрачном нашем мире ни к чему нельзя привязываться, даже к вере своей, даже к молитве.

Фаддей радостно сверкал черным взглядом, Толмид просветленно улыбался, и каждый говорил о своем, совершенно не слушая друг друга.

В четвертом ряду молча шли Фома и Иоанн.

А замыкал череду апостолов Филипп, за которым на некотором расстоянии шли уже «просто ученики».

Иуда пропустил вперед Фому и Иоанна и пошел рядом с Филиппом.

И так они дошли до Каменного брода, который вел через Кедрон от Золотых ворот к Гефсимании.

Прежде чем ступать в воду, все останавливались и снимали сандалии. Расстегивая ремешки вместе с Филиппом, Иуда спросил своего лупоглазого спутника:

– Как поживает твоя Красота? Что-то мало ее было сегодня.

Прекрасное лицо Иуды при этом целомудренно улыбалось, и ни малейшего намека на иронию, а тем более на насмешку не было в изумрудных его глазах.

Филипп тут же бросил расстегивать правую сандалию, шагнул в воду и, обернувшись лицом к Иуде, возбужденно прошептал:

– Да, некоторый перерыв. Ты заметил? Как бы отдых. Чтобы очиститься. А дальше снова продолжится нарастание и соединение… Пойдем, я тебе сейчас все объясню.

Филипп развернулся и побрел через поток, обутый на одну ногу, а левую сандалию оставив на берегу. Иуда правой рукой бережно прижал к груди свои дорогие сандалии, а левой рукой – кончиками пальцев – поднял с земли забытую подошву Филиппа и тоже ступил в воду.

А Филипп уже говорил, не обращая внимания, идет за ним Иуда или не идет, слышит его или не слышит:

– «…и небо будет теперь для вас открытым, и будете видеть, как ангелы нисходят к Сыну Человеческому и восходят от Него». Помнишь эти Его слова? Учитель сказал их Толмиду. «Нисходят и восходят». О том, как когда-то, в самом начале времени и еще до начала времени и мира, происходило нисхождение, я уже, помнится, рассказывал тебе. А как будет происходить восхождение, я тебе сейчас расскажу, если хочешь.

Филипп зацепился ногой за камень на дне и едва не упал. Но выстоял и воскликнул:

– Только не суди слишком строго! И ради всего святого, не обращай внимания на отдельные несоответствия, может быть, даже противоречия, ну и на то, что обычно бывает, когда излагаешь впервые.

– Не буду обращать… А ты смотри себе под ноги, – ласково предупредил Иуда.

– Две вещи надо сказать с самого начала, – в возбуждении произнес Филипп и остановился посреди потока. – Истинное восхождение началось с того самого дня, когда мы выступили из Ефраима и направились в Иерусалим. А до этого целых два года только шла подготовка. Это – первое. А второе – это то, что я уже давно пытаюсь объяснить Толмиду, но он не понимает… Да, мир, в котором мы живем, уродлив. Но в нем как бы посеяны зернышки первозданной Красоты. Он темен, но в призрачной этой мгле, в самых сгустках мрака, иногда таятся лучики и даже пучки небесного Света. Мир зол, если смотреть на него в целом и издали. Но если начать внимательно рассматривать, то зоркий глаз обязательно обнаружит россыпи кирпичиков любви, добра и первоначального Блага. И если эти лучики питать и поддерживать, если на эти кирпичики опираться, как мы опираемся на гладкие и устойчивые камни, когда идем через реку, если эти зернышки взращивать…

– Давай дойдем до берега, и ты продолжишь. Вода еще холодная, – осторожно попросил Иуда.

– Ну да, конечно. – Филипп послушно продолжил путь через Кедрон и воскликнул: – Конечно, только избранные способны к Анабасису, то есть к Восхождению! Разумеется, избранных мало, ибо «много званых, но мало избранных», как сказал Учитель. И несколько раз повторил!.. Но с каждым днем – по мере возрастания Красоты, усиления Света, наступления Добра и Блага – этих избранных будет, я надеюсь, все больше и больше… Но что бы ни говорил Иаков, который, может быть, мудрейший из нас и которого я бесконечно уважаю… Знаешь, Иуда, мне все-таки кажется, что ближе всего к Восхождению подошли греки. Потому что греки самые чуткие и, стало быть, самые умные. Потому что иудеи слишком привязаны к своей Торе, а Тора сказала им только то, что могла сказать… Греки же еще со времен Фалеса и Пифагора услышали и задумались о Первоначалах Жизни…

Филипп и Иуда, несколько отставшие от остальных апостолов и теснимые сзади «просто учениками», наконец перешли через Кедрон. Иуда разжал пальцы и уронил на землю кожаную подошву Филиппа, а после бережно уложил на траву свои дорогие сандалии и, аккуратно присев, заботливо стал обуваться. Филипп же стоял над ним и говорил:

– Ты помнишь, как я описывал Катабасис – первоначальное Нисхождение? Так вот, Анабасис, о котором сейчас пойдет речь, как мне представляется, должен явить нам те же ступени, те же стадии, те же, но только в обратном направлении. Понятно? Можно идти дальше? – спросил Филипп, повернулся и пошел следом за другими апостолами, отдаляясь от Кедрона и восходя к Гефсимании.

Иуда, уже обутый, вопросительно глянул сперва в спину Филиппу, затем на оставленную им левую сандалию, а после, опять-таки кончиками пальцев, поднял истертую сандалию и стал догонять друга.

А тот говорил, говорил, глядя то в небо, то в землю, то на фиги и финиковые пальмы, росшие по сторонам дороги:

– Стало быть, первый этап Восхождения – от мира земного к Чертогу Брачному, о котором в последнее время так много говорит Учитель. Чертог Брачный – это Царство Красоты. А Красота вырастет в уродливом мире из маленьких горчичных зернышек и превратит безводную пустыню в цветущий сад. Уродство исчезнет, вернее, благодаря тем же самым изначальным зернышкам прорастет в прекрасное и Красотой распустится, напоив воздух ароматами и благоуханием… Брачный Чертог – это воистину Царство Человеческое, царство первозданного Адама, в котором не было мучительного деления на мужчину и женщину, на одиноких и половинчатых людей, мечтающих о соединении, но не знающих, как это соединение осуществить… «И будут едина плоть!» Это наконец совершится, и люди навеки перестанут страдать…

– Ой! – вскричал вдруг Филипп, и лицо его исказилось от боли. – На какой-то шип наступил. Или на острый камень… Больно… Я, кажется, потерял одну из сандалий.

– Да вот она. Ты забыл ее на том берегу. А я подобрал и несу за тобой, – сказал Иуда, разжал пальцы, и снова кожаная подошва упала на землю.

Филипп благодарно и виновато улыбнулся, ступней подцепил сандалию и, не потрудившись закрепить ее на ноге, отправился дальше, вернее, сначала заговорил, а потом отправился.

– Второй этап Восхождения – от Брачного Чертога к Царству Божию, – говорил Филипп. – Тут Красота должна соединиться со Светом, слиться с ним воедино в двуликую первооснову, которую Учитель именует Царством Божиим. Красота изначально тяготеет к Свету, она в нем нуждается, ибо истинная Красота без Света не видна. Она лишь угадывается чутким сердцем и предполагается мыслящим разумом… Тут, кстати, надо сказать, что по мере приближения к Царству Божию постепенно убывает материальность и, если угодно, телесность окружающего нас мира, а все вокруг – и мы сами в первую очередь! – становится все более душевным, психическим, как говорят философы… Мир светится, освобождаясь от телесных оков, от материальных препятствий, становясь все более ангельским, все более чувственным и мысленным…

Говоря это, Филипп едва не наткнулся на Фому и Иоанна, которые внезапно остановились.

Апостолы уже вступили в Гефсиманию, до которой от Каменного брода было рукой подать, и возле одного из садов остановились. Иисус прошел в глубь сада. За ним последовали Петр и двое учеников-охранников. Зилот же остановился в воротах и, подняв вверх руку, то ли по желанию Иисуса, то ли по велению Петра, запретил остальным следовать за Учителем.

Апостолы стали ждать возле ворот, а подходящие «просто ученики» распределялись вдоль каменной стены слева и справа от апостолов.

Филипп увлек Иуду еще дальше от ворот на север, в сторону Иерихонской дороги, и торопливо продолжил, словно боялся, что тот воспользуется остановкой и найдет предлог, чтобы отказаться его слушать:

– Третий этап – восхождение к тому, что Учитель называет Царством Небесным. Это то Царство, которое существовало еще до Сотворения мира, потому что, напомню, Свет отделился от Красоты уже к концу Первого дня творения. Тут Светлая Красота, или Прекрасный Свет, эта двуликая первооснова, это единое целое, начинает стремиться к Благу. И тогда возникает триединая первооснова жизни – Красота – Свет – Благо, главным свойством которой является уже не телесность и даже не психичность, а духовность – состояние намного более возвышенное, чем ангельское естество… Ты слушаешь меня?! – вдруг обиженно воскликнул Филипп.

– Слушаю. Очень внимательно, – ласково, но несколько рассеянно ответил Иуда, пристально глядя в сторону ворот Гефсиманского сада.

– Нет, не слушаешь, – тихо произнес Филипп и виновато улыбнулся: – Я тебе наскучил своей теорией.

– Нет, очень интересная теория, – ответил Иуда, по-прежнему глядя в сторону ворот. – И настолько стройная и логичная, что я готов слово в слово повторить все, что ты мне только что рассказал… Ты, правда, никогда не рассказывал мне о Катабасисе и разделении первооснов. Тут ты меня с кем-то перепутал: наверное, с Фаддеем или с Толмидом… Но мне это абсолютно не мешает, раз Восхождение движется по тем же ступеням, что и Нисхождение. И, стало быть, за Царством Небесным следует еще одна и заключительная стадия.

– Как она называется?

– Плерома – прямая противоположность: полнота бытия, конечное и совершеннейшее слияние первооснов, прекраснейшее сопряжение тела, души, духа и разума!

– А боги там будут, в твоей Плероме? – спросил Иуда.

– Боги?! Ты что, за язычника меня принимаешь?

– Прости. Я неправильно задал вопрос. Я хотел спросить: Плерома – это и есть Истинный Бог и высочайшее постижение Его человеческим разумом?

– Плерома выше, чем Бог. Плерома в Божестве не нуждается… Но нам, человекам, в том состоянии, в котором мы сейчас пребываем, этого никогда не постичь. А потому правильнее и безопаснее будет сказать, как ты сейчас выразился. Да, Плерома – это Истинный Бог и величайшее из имен Божиих.

Тут только Иуда оторвал взгляд от ворот сада, глянул на Филиппа своими пронзительно-зелеными глазами и, улыбнувшись одними краешками губ, ни единой морщинки на лице не допустив, даже складочки вокруг глаз не дозволив, спросил:

– А нам-то что от этой теории, от твоего Восхождения?

Филипп растерялся и выпучил глаза.

– Я что-то опять не так спросил? – Теперь Иуда разрешил чуть прищуриться своим векам.

Филипп затряс головой, словно только таким образом можно было вернуть на место его выпученные глаза.

– Мы-то что должны делать, чтобы соответствовать этому всемирному Восхождению, чтобы не отстать от него? – На румяных щеках Иуды появились теперь три веселые морщинки. Полнокровная улыбка наконец состоялась.

Филипп перестал трясти головой, втянул голову в плечи, выставил вперед живот, закрыл глаза, а потом снова открыл их, еще более выпученные, и радостно объявил:

– Сперва надо прозреть. Прозрение – первое, что предстоит человеку, грядущему в Чертог Брачный. Прозревая, он видит Красоту и начинает любить ее. Любовь к Красоте – первый вид любви. Влюбившись таким образом, человек сначала начинает обращать внимание только на красивые вещи, прекрасные явления, красивые поступки. Насытившись этой внешней красотой, идущий в Чертог постепенно начинает замечать красоту в том, что до этого не казалось ему прекрасным, начинает видеть внутренне привлекательное и потаенно прекрасное. Вот я, например, совершенный урод с виду. Но если ко мне приглядеться… Ты не читал Платона? У него в «Пире» это великолепно описано: «рождение в прекрасном», «восхождение к Красоте»… Как внутри каждого человека, даже самого уродливого из уродов, вроде меня, таится нечто безусловно красивое и первоначально прекрасное, так и во внешнем мире, в других людях можно и нужно обнаруживать подлинную красоту и этой красотой насыщаться, вдохновляться, развивая ее в себе. Для этого надо понять и почувствовать, что тело твое – лишь часть целого, которая жадно и тщетно стремится отыскать другую свою телесную половину. И, как правило, женщина ищет мужчину, а мужчина – женщину. И все ищут тело. Как будто Первозданный Человек не был целостен и счастлив, пока не раздвоили его и не сотворили из него женщину, с которой все беды начались на свете!

Филипп замолчал. А Иуда, с любопытством на него глядя, решился возразить:

– Послушай, но ведь сказано в Писании: «…нехорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника, соответствующего ему…»

– Ну и чем Ева ему соответствовала?! – возмутился Филипп. – Адам говорил с Богом – Ева слушала змия. Адам нарекал животных и все жизни вокруг него – Ева нарекла грех и обман… Страдание и истинное одиночество испытал человек, когда расчленили его на части, на Адама и Еву, и выгнали из Эдема.

– Интересно у тебя получается, – заметил Иуда.

– В себе самом надо искать свою половину, – объявил Филипп. – Тогда вернешься к Первозданному Человеку. Исчезнет тогда раздвоенность, достигнешь единства. Явится тебе истинная Красота, облечешься в прекрасное тело, «родишься свыше», как говорит Учитель, и впервые услышишь слова Бога, зовущего тебя из Чертога Брачного.

Иуда деликатно склонил голову и едва заметно пожал плечами.

Мимо них в сторону Иерихонской дороги сначала прошли двое учеников-охранников. За ними – Иисус, незадолго до того вышедший из сада. За Ним – Зилот, Малый и Петр, Иаков, Матфей и Андрей, Фаддей и Толмид, Иоанн и Фома.

Филипп и Иуда пошли следом.

– А чтобы из Чертога Брачного попасть в Царство Божие, что нужно делать? – спросил Иуда, потому что Филипп так призывно на него смотрел, что бестактно было бы не спросить.

– Чтобы достичь Царства Божия, одной Красоты мало, – тотчас благодарно заговорил Филипп. – Надо стать Сыном Света, то есть получить просветление. Тут новый тип любви – любовь к Свету, которому ты хочешь причаститься. И эта вторая любовь сопрягается с первой, которой ты уже весь проникнут, – любовью к Красоте… Вот тут-то и надо зажечь светильники, о которых говорил Учитель, описывая дев, идущих навстречу Жениху. Чтобы собственным человеческим светом приветствовать и привлекать к себе Свет божественный. Свет этот призван осветить нас изнутри, проникнув в самые темные закоулки нашей души, куда даже робким лучикам до этого не было доступа…

Филипп шумно и тяжело вздохнул, будто запыхавшись, хотя шли они медленно.

– Тут тоже несколько требований, которые необходимо выполнить, – взволнованно продолжал Филипп. – Прежде всего от тела своего надо отречься. Вернее, освободиться. Ведь смертно оно и прах земной, который в землю вернется. Когда в человеке телесное преобладает и господствует, по смерти такой человек разлагается вместе с телом – нет для него бессмертия, будущей жизни нет, а нынешняя жизнь мучительна… Тут прав Толмид, говоря о желаниях и страданиях тела… Когда душа моя зависела от тела, я сильно страдал от своего уродства, от своих желаний. Но теперь, увидев истинную Красоту, к радостному Свету повернувшись лицом… Даже ты, Иуда, который внешне так поразительно и совершенно красив, не то чтобы страдаешь, но вижу, что твоя телесная красота тебя смущает и раздражает. Ведь ты понимаешь, что душою ты намного прекраснее, а люди слишком много внимания на внешность твою обращают, – вдруг объявил Филипп, остановившись и обернувшись к собеседнику.

Иуда, однако, продолжил путь, не реагируя на последнее замечание. В два резвых и шумных скачка догнав его, Филипп заговорил опять:

– Во всяком теле, даже самом уродливом и греховном, всегда таятся остатки души. И эти остатки, освобождаясь от тела, надо заботливо и бережно извлекать, соединять и согревать как драгоценное растение. Исполнившись Красотой и стремясь к Свету, надо взращивать в себе душу. Ее надо очищать от грязи, которая налипла на нее за долгие годы телесного плена. Ее надо освещать, потому что у большинства людей, даже у самых красивых и праведных, души темные. А первозданные души светились божественным Светом, и каждая душа этот лучик в себе сокровенно таит. И особенно ревностно и радостно надо освещать самые укромные и потаенные закоулки нашей души, ибо в них покоятся зернышки и сгустки бессмертного нашего духа.

– Красиво излагаешь. И чем непонятнее, тем красивее, – не выдержал и сказал Иуда.

– И вот, освобожденная и освещенная душа, – увлеченно продолжал Филипп, – получает сообщение с Мировой Душой, которая всегда пребывала в Царстве Божьем. С помощью этой Мировой Души, с помощью Света и Красоты, которыми она проникнута и которые излучает, душа человека начинает припоминать то, что когда-то знала, а потом забыла. И в этих постепенных припоминаниях как бы возрождается тот Образ Божий, по которому сотворен был Первозданный Человек. То есть второй этап – это просветление души и второе самопознание как припоминание Образа Божьего.

Филипп замолчал, переводя дух. А Иуда спросил почти без иронии, учтиво и деликатно:

– Ну и кто из нас преодолел эту вторую стадию и достиг Царства Божьего? Помимо тебя, кто еще?

– Я – нет, не достиг еще! – воскликнул Филипп. – Я только вышел из Чертога Брачного и радостно устремился к Свету… Кто уже достиг? Думаю, Петр, Иаков и Иоанн добрались и пошли дальше…

– Иаков? Но он ведь такой мрачный. Разве может мрачный человек видеть Красоту?.. По твоей теории, он и первого этапа не преодолел.

Филипп укоризненно посмотрел на Иуду и даже погрозил пальцем.

– Помнишь, в Кесарии Филипповой, когда Учитель взял их с собой на гору? – возразил Филипп. – Когда они потом спустились с Ермона, лицо Иакова так же прекрасно светилось, как у Петра и Иоанна. Он уже тогда сподобился стать Сыном Света. А то, что он так страдает за бедных и больных, за грешников и мытарей, – это совсем иное означает.

– Что означает?

– Новый и третий тип любви – любви к Благу! – радостно воскликнул Филипп. – Вернее, до Блага еще далеко. Поэтому человек, вышедший из Царства Божьего и устремленный в Царство Небесное, сперва сострадает тем, кто обделен Красотой и совершенно лишен Света. Потом начинает любить Добро и не сострадать, а сорадоваться. Затем начинает любить собственно Любовь, которая на высших ступенях сольется…

– Как это: любить Любовь? – перебил Иуда.

– Очень просто. Как в первом этапе мы перед Брачным Чертогом начинали любить Красоту не потому что она доставляла нам удовольствие и наслаждение, а ради нее самой. Как в следующем этапе мы учились любить Свет ради Света, а не потому что с ним нам легко ходить и не спотыкаться… Так точно и Любовь надо любить саму по себе, потому что выше ее только Истина.

– Что такое эта Любовь, ты мне можешь сказать? – снова перебил Иуда.

– Разве я не говорю? – отвечал Филипп. – Разве ты не видел и не чувствовал ту силу, с которой Учитель исцеляет больных, прикасается к их глазам, к их телу, к их душам?

– Я спрашиваю: что такое любить Любовь?

– А я отвечаю: это возвышать себя и других людей, которых ты уже не можешь не любить, потому что саму Любовь любишь и к Благу стремишься. Званных делать избранными. Убогих – совершенными. Несчастных – блаженными.

– Похоже, это только слова, – сказал Иуда, и в его голосе впервые промелькнуло раздражение.

– А что еще может быть в теории?! – прямо-таки в восторге воскликнул Филипп. – Конечно, слова! Три ключевых слова, вернее, три требования и понятия! Помнишь, Учитель говорил: «Кто душу свою потеряет, тот дух свой спасет»?

– Разве Он так говорил?

– Потому что единственно бессмертное в нас – это наш дух, то самое «дыхание жизни», которое Господь вдунул в Адама, в ту персть земную, из которой он сотворил его, – не слыша вопроса, словно в лихорадке говорил Филипп. – Но прежде чем мы освободимся от нашей души, прежде чем потеряем и принесем в жертву, в ней надо отыскать зернышки духа, очистить от тварного и личного, взрастить их, орошая Любовью и питая «хлебом жизни», то есть Словом Божьим! Потому что в бессмертной своей сердцевине человек есть дух и дыхание Божие! Нет для него смерти, если исступленно постиг он свое Божье Подобие!

– Что значит «исступленно постиг»?

– Понимаешь, на этой, духовной, стадии Восхождения слова действительно теряют значение. Мы мыслим и говорим в душе. Но в духе… Тут иное. Тут знание совершенно от слов и от мыслей очищено, и лишь исступление – «вдохновение», как греки это называют, – ведет нас в Царство Небесное и делает Сыновьями Блага, Сынами Божьими.

– А дальше? – спросил Иуда.

– Дальше, – вздрагивая от волнения, Филипп перешел на шепот, – дальше четвертый и последний тип любви – любовь к Истине. В духе как бы из почек любви распускаются цветы Знания. Знание ведет к Богу. Ум, очищенный Знанием, стремится к Единому, в котором Красота, Свет, Благо и Истина – одно и то же… Помнишь, на празднике Кущей Учитель обещал нам: «Познаете Истину, и Истина сделает вас свободными»?.. Дальше – свобода и высшая полнота жизни!

– То есть Плерома?

– Да, греки называют это высшее состояние Плеромой.

– И если я правильно понял, на каждом этапе Восхождения мы должны от чего-то отказываться, что-то приносить в жертву: сначала тело, затем душу, потом дух и наконец Бога? – заинтересованно произнес Иуда.

– Да, жертвуем. Но взамен получаем свободу и радость, все большую полноту и истинное блаженство.

– А Бога когда в жертву приносим, что за Него получаем?

– Бога? В жертву? – расслышал наконец Филипп.

Они добрались до Иерихонской дороги и, повернув направо, стали восходить к Виффагии и Вифании.

И так получилось, что Фома примкнул к Толмиду и Фаддею, а рядом с Филиппом и Иудой шел теперь Иоанн: Иуда шагал по левой стороне дороги, Филипп оказался в центре, а справа тихо и незаметно ступал Иоанн.

– Мы Богом не жертвуем. Бог сам проистек из Плеромы. К Плероме и возвратится. И мы – вместе с Ним, если дойдем до конца пути и будем избраны, – после непродолжительного раздумья ответил Филипп. – Посланник, Он и нас уже отправил в посольство. Помазанник, Он и нас помазал на царство. Сын Божий, Он и нам обещает сыновство Господне… Будучи званными и избранными, следуя путем Истины, мы рано или поздно сами превратимся в богов, «обожимся», как говорят греки.

– А как ты объяснишь слова Иисуса, которые Он уже несколько раз повторил? – спросил Иуда.

– Какие слова?

– О том, что скоро Он будет предан, Его будут судить, подвергнут мучениям и смерти, а в третий день Он воскреснет…

– Ну, это несложно, – тут же откликнулся Филипп. – Хотя некоторое время я сам ломал голову… Видишь ли, Иуда, Учитель, который вступил в общение с Мировой Душой и, наверное, беседовал с Господом Богом, не может уже говорить обычными словами, а мыслит духовными символами, изъясняется образами, произносит таинственные имена. Каждое Его слово – иносказание. И только так Его следует слушать и понимать…

Филипп не докончил, вдруг испуганно повернувшись к шедшему справа от него Иоанну.

Иоанн уже давно смотрел на Филиппа. Тем самым своим взглядом, который почти невозможно описать. Потому что обычные люди так не смотрят. Он смотрел, как ребенок, но этот ребенок как будто слышал, видел и знал то, что ни единой душе ведомо не было. Он словно в душу заглядывал, в самую ее сердцевину, властно и ласково, умело и невинно. И горько было от этого и радостно, неожиданно и долгожданно.

Так он теперь смотрел на Филиппа.

– Три года за Ним ходим, но каждый идет в свою сторону, – заговорил Иоанн совершенно обычным голосом, грустно и буднично. – Слушаем и не слышим. И чем больше Он нам рассказывает, тем меньше мы понимаем. И говорим, говорим, объясняя друг другу то, что не поняли, чтобы еще сильнее друг друга запутать. И каждый уверен в своей правоте.

– Что я не так сказал? – тихо спросил Филипп. И видно было, что очень не хотелось ему спрашивать, но взглядом своим Иоанн велел ему так спросить, и Филипп спросил.

И юноша-взрослый, старец-ребенок продолжил монотонно:

– Что не понимаем – понятно. Что не слышим – не страшно. Пугает уверенность.

И снова ласково-властным взглядом Иоанн велел Филиппу спросить, но тот, выпучив глаза и набычившись, устоял, приказа не выполнил и на этот раз промолчал. И тогда спросил Иоанн:

– Зачем ты все это придумал и рассказываешь?

Филипп молчал.

– Неужели эти выдуманные теории тебе дороже той живой и прекрасной Тайны, рядом с которой ты сподобился оказаться и жить?

Филипп молчал.

– Бедный Филипп, – сказал Иоанн. – Кто тебя так жестоко обидел, что ты придумал это свое восхождение, какую-то красоту и любовь, которую у тебя якобы отняли?

Филипп перестал идти и остановился.

Иоанн тоже остановился.

Иуда продолжал путь, как будто не слышал никакого разговора.

Глава 24

Исцеление Филиппа

Одиннадцатый час дня

– Никто меня не обижал, – почти зло начал Филипп, не глядя в лицо Иоанну. – Ни в детстве, ни в юности… Разве природа меня обидела, сделав уродом. Рассказывали, что, когда мать носила меня, осел ударил ее копытом в живот. Родился я семимесячным и вот таким, как ты видишь меня: без шеи, с выпученными глазами, лысым на всю жизнь. Больше детей мать не могла иметь. Она едва выжила, рожая меня на свет.

Филипп замолчал и с такой обидой посмотрел на Иоанна, словно это он во всем был виноват.

– Мама твоя гречанка? – спросил юноша.

– Гречанка! – с вызовом ответил Филипп.

– А как ее звали?

– Зовут. Она, слава богу, до сих пор здравствует. Мелитой ее зовут.

– «Сладкая» значит?

– «Медовая», – поправил его Филипп и еще обиженнее продолжил: – Сам понимаешь, как они обо мне заботились. Единственный ребенок в семье. Пылинки сдували, слугам не доверяли. Во всех ранних воспоминаниях, которые у меня сохранились, рядом со мной всегда была мать. Лишь изредка ко мне допускали отца, который тоже души во мне не чаял… Всех бы так Бог обижал и наказывал!

– А отец у тебя иудей? – спросил Иоанн.

– Да, иудей. Но детство и юность провел в эллинском рассеянии, в Афинах. Учился и выучился на архитектора. Работал сначала в Ахайе, а после по распоряжению Ирода Великого вернулся на родину и обосновался в Панеаде, как тогда называли Кесарию Филиппову. Строил быстро и хорошо, пользовался уважением при дворе. Ирод его на многие стройки свои приглашал и очень щедро оплачивал. А после сын Ирода, Филипп, став тетрархом, поручил моему отцу перестраивать и украшать Кесарию… Семья наша всегда жила в достатке.

– А как вы оказались в Вифсаиде? – спросил Иоанн.

Филипп вздрогнул и снова почти зло посмотрел на юношу:

– Почему спрашиваешь?

– Ты ведь сказал, что вы жили в Кесарии. А когда мы с тобой познакомились, ты прибыл из Вифсаиды.

– Ну да, угадал! – вдруг нервно воскликнул Филипп. – Да, шли мы однажды с мамой по улице. И какая-то женщина, увидев меня, воскликнула: «Боже, какой урод! Только грязная язычница может выродить эдакое страшилище!» Не помню, что ей ответила моя мать. Но вот ты сейчас спросил меня, и я эту женщину сразу же увидел. Слов ее я не мог вполне понять, так как лет мне было немного: пять или четыре. Но взгляд ее я на всю жизнь запомнил. Так смотрят иногда на прокаженных… Ты эту обиду искал, Иоанн?!

– Прости, – кротко вздохнул юноша, но ни во взгляде, ни в лице его не было извинения.

– После этого случая мы и переехали в Вифсаиду, – объяснил Филипп. – Потому что скоро соседние мальчишки стали дразнить меня и обзывать уродом, хотя до этого много раз видели меня и не бранили… Ты много знаешь родителей, которые из-за такой чепухи продадут дом и переберутся в другой город?

– Нет, похоже, не эта обида, – задумчиво произнес Иоанн.

– А дальше – как сыр в масле! – обрадовался Филипп. – В Юлии отец приобрел хорошее имение. На берегу озера. С тенистым садом. С тремя виноградниками. Я с детства привык жить в красоте. Я спал в самой светлой и красивой комнате. Мне покупали красивые и дорогие одежды. Я ел красиво, пил изысканно… Ты скажешь: женщины? Ну так мне прислуживала самая красивая рабыня в хозяйстве. А когда пришел срок, отец привел мне такую красотку, которой писаный красавец позавидует!.. С ней я и потерял невинность. И понял, что для того чтобы любить и ценить Красоту, можно и не быть красавцем… Женщин я обожал. Я лишь первое время их побаивался, потому что заглядывался и влюблялся в тех, для которых я был горбатым чудовищем и лысым уродом. Но скоро я отыскал совершенно других женщин: ласковых и услужливых, радостных и терпеливых, – потому что в любовных утехах я оказался сущим Гераклом. Все женщины, к которым я входил, были мною довольны: визжали от восторга и падали от усталости, называя меня божественным сатиром, неутомимым силеном, Паном на ложе – такие у меня были прозвища. И прежде всего они, конечно, любили мой кошелек, потому что щедрее меня не было у них клиентов… Боже мой! Что это я разболтался! – опомнился вдруг Филипп и с ужасом глянул на Иоанна: – Ты ведь еще юноша. И наверное, девственник! Прости меня.

– Ничего, ничего. Говори. Тебе нужно выговориться, – безразличным голосом, но словно заглядывая в душу Филиппу, ответил Иоанн.

– Ничего мне не нужно! – гневно вскричал тот. – Я никому этого не рассказывал! Даже Толмиду. Ты сам меня вынудил. А как такое можно говорить?!

И тут же продолжил почти радостно:

– Они, конечно, продажные женщины. И настоящая Красота не может быть развратной. Но этой развратной красотой я иногда упивался. Я словно мстил всему женскому роду за ту добродетель, которая меня отвергла, за то презрение, которая даже простая служанка испытывает к моему уродству. Всех шлюх в Вифсаиде я перепробовал – юных и пожилых, красавиц и дурнушек. И все они были для меня прекрасны, как Ева. А самых красивых я иногда раздевал и дальше не трогал, любуясь ими, как скульптор, как древний язычник богиней мог любоваться, – и час, и два, и ночь напролет иногда… И некоторые из них плакали, думая, что я ими брезгую и потому не ласкаю, не познаю их… И этим я платил еще щедрее, еще дороже. Потому что с ними я чувствовал себя Пигмалионом, Богом почти чувствовал!

Фу, мерзость! – тотчас воскликнул Филипп, закрывая лицо руками. Но тут же убрал от лица руки и насмешливо объявил: – Примерно тогда же я стал заниматься философией. Учителями моими были греки, которых много было в филипповой тетрархии. Сперва я увлекся киниками. Мне показалось, что все они были уродами и издевались над миром, потому что хотели доказать себе, что мир еще более уродлив, чем они сами. Затем от киников я перешел к стоикам, не к нынешним римским модникам, а к греческим, классическим – Зенону и Посидонию. Но стоики – в том, что касается их онтологии и психологии, – показались мне слишком заумными… И тут я влюбился в Платона. Его блистательный «Пир» с прославлениями Эрота, с теорией половинок, рассказом Диотимы о рождении в прекрасном! Ты читал этот грандиозный диалог?

Иоанн не ответил.

– Добродетель Сама-по-Себе! – восторженно продолжал Филипп. – Бренность тела и бессмертие прекрасной души. Красота как высшее проявление Бога! Истина как величайшая идея и как единственная из целей, к которой только и может стремиться человек! Тут было чем восхититься, отчего прийти в исступление… Чего стоит один платоновский «Тимей»!..

Филипп с надеждой посмотрел на Иоанна и тут же горько усмехнулся.

– Но прежде всего, конечно, Сократ. Внешне – такой же урод, как я. И словно с меня списан… Знаешь, я даже решил, что в прошлой жизни я был Сократом. И вот, снова родился на свет, в таком же уродливом теле и с прежней прекрасной душой, рвущейся вознестись на небесной колеснице к Красоте, Благу и Свету… Я даже отыскал в своей родословной каменотеса и повитуху! Представляешь? Оказалось, что скульптором был мой дед по отцовской линии, а повитухой – мать моей мамы, бабушка-гречанка… Ведь как ты помнишь, отец Сократа, Софрониск, был камнетесом, а мать Сократа, Фенарета…

– Я не знаю греческих философов. Я никого из них не читал, – вдруг объявил Иоанн, решительно и печально.

Филипп умолк, не докончив начатой фразы. Его выпуклые глаза совершили несколько резких оборотов, очертив и отразив в себе всю окружающую местность: склон Елеонской горы и долину Кедрона; одинокую старую маслину, к которой вела дорога, и Храм и Город, от которых она уводила; бледную полную луну, восходящую на востоке, и яркое предзакатное солнце, перерезанное тонким и длинным черным облаком. И, совершая эти обороты, глаза все больше наливались влагой и наполнялись светом. А после разом высохли и потухли. Или взгляд обратился внутрь, в душу Филиппу.

– Ну да, в нашей Вифсаиде не было театра, – глухим и каким-то не своим голосом заговорил Филипп. – А я вдруг увлекся театром. И на представления стал ездить в Тивериаду… Пересекал озеро… У меня была собственная красивая лодка, очень устойчивая… И вот, в театре, на одном из спектаклей… Не помню, что тогда давали. Но точно не комедию, а трагедию. Чуть ли не «Медею» Еврипида… Я только вошел в театр и сразу же почувствовал ее присутствие. И в сторону этого моментально понятого и почти осязаемого присутствия стал смотреть… Я плохо сейчас говорю, не подбирая слов. Но знаю, ты поймешь меня и тоже почувствуешь… Я стал смотреть и увидел женщину. Она сидела с каким-то богатым и красивым мужчиной. Как я потом выяснил, это был ее тогдашний любовник. Она была продажной женщиной. Таково было ее ремесло. Но, в отличие от обычных иудейских блудниц или греческих порн, она выбирала себе одного поклонника. Непременно богатого и, как правило, красивого. И только с ним делила ложе, только от него принимала деньги и подарки. Иногда неделю, иногда месяц, порой даже три месяца. Но, когда он ей надоедал, выбрасывала его, как капустную кочерыжку, и тут же находила себе другого покровителя… Я не стану описывать тебе ее красоту, – продолжал Филипп. – Потому что у меня не получится. Потому что, пожалуй, ее красивой нельзя назвать. Но в ту же секунду, как я на нее глянул, и, пожалуй, даже до этого, когда лишь почувствовал, что она сидит в амфитеатре… Попался! Пропал! Жадно вдохнул воздух и вместе с ним проглотил крючок. Который уже никакими силами из себя не вырвешь, как ни мечись и ни дергайся! Потянут за леску. Вытянут на обжигающий воздух! Под лютый, удушливый свет!

Филипп шумно глотнул и некоторое время жадно дышал, словно и впрямь едва не задохнулся. А Иоанн теперь перестал заглядывать Филиппу в глаза и смотрел себе под ноги.

Некоторое время они молча стояли друг против друга на середине Иерихонской дороги. И странное дело: не было на этом всегда оживленном пути ни паломников, ни обычных прохожих – ни одна душа не спускалась и не восходила теперь по дороге.

– Она любила театр, бывала почти на каждом представлении, – наконец прервал молчание Филипп. – Это мне очень облегчало жизнь. Я приезжал в Тивериаду, ездил за ней в Кесарию Филиппову, в Хоразин, в Птолемаиду, в Кесарию Стратонову… Я садился как можно ближе к ней. И с каждым разом все ближе и ближе. Иногда, когда места были заняты, я тайно платил деньги, и люди охотно пересаживались…

– Она тебя скоро заметила? – спросил Иоанн.

– Через год… Она обычно очень внимательно следила за представлением. Но даже если совсем не смотришь по сторонам, трудно не обратить внимание… Слишком в глаза бросаюсь!..

– Сама к тебе подошла?

– Говорю: через год… В перерыве между трагедией и комедией велела своему спутнику принести ей ливанских груш и, как только он ушел, подошла ко мне и спросила: «Ты не меня преследуешь, красавец?»

– Так и сказала «красавец»? Или ты сам сейчас придумал и вставил слово?

Филипп раздраженно мотнул головой и продолжал:

– «Ты не меня преследуешь, красавец?» – спросила она. А я впервые увидел ее глаза. Хуже – заглянул в них… У моей матери был изумруд. Отец подарил ей на свадьбу. А отцу он достался от моего деда. А тому – от его отца… Изумруд этот, как гласит наше семейное предание, некогда был вывезен Александром Великим из Индии и каким-то образом попал к нам в семью. Его как талисман передавали по наследству. А отец подарил матери, в которой души не чаял… Волшебный был камень. Если на него долго смотреть, возникало ощущение, что камень этот будто расширяется, растет на глазах, в нем раскрывается некий зеленый коридор, в который тебя увлекает, словно засасывает и поглощает… Мама однажды заметила, как я любуюсь этим изумрудом, и запретила мне прикасаться к нему, доставать из ящика, сказав, что камень опасный и может повредить моей душе… Так вот! У нее были такие же волшебные глаза! На поверхности – матовые и как будто черные. Но когда они начинали тебя затягивать, сначала ты оказывался в изумрудном сиянии, затем – в сапфировом полумраке, а на самом дне ее взгляда манил и пугал кровавый рубин… Этим взглядом ее я был оглушен. Я почти потерял сознание. Я перестал понимать, что я говорю и что делаю… И на ее вопрос я ответил: «Я хочу провести с тобой ночь. Я целый год только и брежу о тебе!» Она тут же выкинула меня из своего взгляда, словно выплюнула, но ответила довольно приветливо, хотя и насмешливо: «Я очень дорогая женщина. Осилишь ли?» А я в помрачении своем спросил: «Сколько?» Она улыбнулась и назвала сумму. Цена была баснословной! На такие деньги у нас в Вифсаиде можно было арендовать целое блудилище и круглый год им пользоваться в полном одиночестве!.. Ни секунды не задумываясь, я сказал: «Согласен». А она ответила: «Тогда завтра вечером». И назвала место…

Филипп снова затряс головой и, злобно глянув на Иоанна, объявил:

– Все! Больше ни слова тебе не скажу!

– Ты украл деньги у своих родителей? – тихо спросил юноша, продолжая глядеть себе под ноги.

– Украл, – так же тихо ответил Филипп и вдруг закричал: – Я хуже сделал! Слышишь?!

– И на следующий вечер сел в свою красивую лодку и отправился на другой берег?

– Нет, свою лодку я оставил. Я нанял чужую лодку, чтобы никто не знал, что я уехал из Вифсаиды… Она ждала и вовсе не удивилась, когда увидела… ту сумму, которую я ей принес. Ну разве что несколько погрустнела. Но быстро стряхнула с себя грусть… Хотя у нее были служанки, сама омыла мне ноги. Ввела в горницу. Пока я ел, вернее, делал вид, что пробую ее кушанья, она мне плясала. Но танцы ее были вовсе не развязные, какие обычно бывают у блудниц: она не выставляла напоказ свои прелести – ничего подобного. Она танцевала, как жрица, как, судя по описаниям, древние женщины-язычницы танцевали перед жертвоприношением Деметре, или Персефоне, или Великой Гекате… А после началось истинное жертвоприношение. Она повела меня в спальню. Медленно раздела меня. И долго голого рассматривала. Нежно, с состраданием. Так мать смотрит на своего больного ребенка… Потом быстро разделась сама. И, взяв меня за руку, подвела к зеркалу. В спальне у нее висело великолепное зеркало почти в человеческий рост вышиной. Из какого-то удивительного металла, так гладко отполированного, что я никогда в жизни не видел столь четкого отражения. В раме из слоновой кости, усыпанной полудрагоценными камнями. Мы встали перед этим зеркалом, и она сказала: «Я твоя, мой милый. Но разве может красота принадлежать уродству? Разве может богатство купить то, что Богом дается и Господом отнимается? Ты ведь умный человек и, видимо, образованный. Если смеешь – бери. Если не гадко тебе – наслаждайся. Если не страшно – владей мной…»

– Так прямо и сказала? – тихо спросил Иоанн и поднял на Филиппа лучистые глаза, теперь почти полные слез.

– Не помню я, что она тогда говорила! – в приступе не то восторга, не то ярости вскричал Филипп. – Может, она вообще молчала, а эти слова как наваждение прозвучали у меня в ушах, когда мы так стояли перед зеркалом и я смотрел на наше сверкающее и кричащее отражение!.. Не помню! Не могу!! Не хочу помнить!!!

Филипп обхватил голову руками, зажал уши, зажмурил глаза и, эдак оглушив и ослепив себя, побрел вверх по дороге.

Иоанн пошел следом.

У старой маслины на самой вершине горы они остановились.

– Ты знал потом многих женщин? – спросил Иоанн.

– С тех пор ни одной, – ответил Филипп.

– Не мог или не хотел?

– Сперва, как ты догадался, не мог, – просто ответил Филипп, словно речь шла о чем-то обычном и будничном. – Эта зеленоглазая ведьма так славно надо мной поработала, что все старания моих былых подружек, все их затеи и изобретения… Я стал абсолютно бессильным… «Разве может богатство купить то, что Господом отнимается?..» Это длилось год. И ровно через год силы ко мне вернулись. Чуть ли не в тот же самый день… Я снова мог. Но теперь уже не хотел… «Разве может красота принадлежать уродству?..» Спать с такими же уродками, как я? После того как я стоял рядом с самой прекрасной женщиной в мире, держал ее за руку, мы были нагими и в любой момент я мог увлечь ее на ложе, заключить в объятия? Нет! Ни за что! Никогда и ни с кем! – снова гневно воскликнул Филипп. Но почти тут же успокоился и усмехнулся: – Я стал в другом месте искать Красоту. Сначала уехал в Кесарию Филиппову и стал митраистом. Меня посвятили в мистерии и присвоили первый сан – «ворон»… Затем снова вернулся в иудейскую веру. Отец ведь мой иудей, и я с детства обрезан… Потом услыхал об Иоанне, сыне Захарии, пришел к нему и крестился. Тут я не только умом понял, но ощутил всем своим естеством, что красота души намного важнее красоты тела, что всякое тело – даже самое красивое – всегда греховно, а душу можно очистить, потому что первородным грехом она не проклята. Но чем сильнее я тянулся к душевному свету, тем уродливее и темнее я казался себе в глубинах своей души, в грехах моих, в гордыне и блуде… А после я встретил Иисуса. И Он подарил мне Любовь, с помощью которой я и себя полюбил – даже грязное тело свое, – и душу свою освещаю и очищаю от прежней мерзости… Так что, милый Иоанн, – вдруг радостно и легко объявил Филипп, – я вовсе не сочинил свою теорию, как ты выразился. Она, эта теория, можно сказать, всю жизнь следовала за мной по пятам: Красоту я полюбил с детства, Свет увидел, когда встретил Крестителя, Любовь мне подарил наш Учитель. И, шествуя за Ним, восходя к Истине…

– А женщина эта где жила? – перебил Иоанн и виновато посмотрел на Филиппа.

– Я же сказал: на другом берегу.

– В Тивериаде?

– Да, где-то поблизости.

– У нее не могли быть зеленые глаза. Потому что глаза у нее черные.

– Но я же сказал: внешне они были черными. – Филипп безмятежно улыбнулся. – Но, если в них заглянуть, они сначала становились изумрудными…

– Они всегда были черными. Про изумрудные глаза ты придумал.

– Ты так говоришь, Иоанн, будто знал эту женщину. – Филипп рассмеялся.

– И у родителей ты украл не деньги, а тот самый драгоценный изумруд, который отец подарил матери и который ты мне описал, – говорил Иоанн.

– Да что ты говоришь?! – смеясь, воскликнул Филипп, слишком, пожалуй, весело и беззаботно.

– И женщина эта жила в Магдале, – сказал Иоанн. – И звали ее Мария Магдалина. И ты ее до сих пор любишь и не можешь забыть.

– Конечно, люблю. Я всех люблю, кто следует за Учителем. А скоро я всех людей на свете научусь любить. Потому что я должен любить саму Любовь! Так требует от меня моя прекрасная теория!

Эти слова Филипп произносил радостным голосом, с улыбкой на лице, с блеском во взоре. Но скоро набухли, лопнули и брызнули у него из глаз – в траву и на щеки, в стороны и на бороду – жаркие, крупные слезы. И сначала погасли глаза. Потом с лица смыло улыбку. И плакал Филипп, по-прежнему глядя на Иоанна.

А юноша от него отвернулся, взглянул на закат и сказал, к самому себе обращаясь:

– Это хорошо. Хорошо, что плачешь. Это лучше всех твоих теорий.

Глава 25

Доклады и решение

Двенадцатый час дня

На втором этаже, в той части дома первосвященника, которая смотрела на закат, между колоннами на балконе собралось шесть человек. Четверо стояли, двое сидели, причем первый сидел в кресле, второй – на маленькой скамеечке, приставленной к подножию кресла.

Сидевший в кресле был маленький и сухонький старичок лет семидесяти, судя по внешности, бодрый и энергичный, с гладким лицом, крупным длинным носом, похожим на клюв, и с чересчур широко поставленными глазами, раскосыми, как у ящерицы.

У ног его помещался по виду слуга – из тех, которые никогда не отходят от хозяина, едят с ним и спят, а по одежде – раввин и чуть ли не книжник.

Стоявшими были: слева – Амос и Наум, а справа – Каиафа и еще одна личность, тоже клювоносая и широкоглазая, но не раскосая; человек этот был лет на тридцать моложе старичка, и звали его Елеазаром.

Старичка звали Ханной.

Какое имя было у его слуги, мало кто знал – все называли его книжником за глаза и в глаза.

– Ну, что скажешь, Амос? – весело спросил старичок и весьма молодым голосом.

– Ничего не мог сделать! Ты хоть убей меня! – по-военному, зычно и четко стал докладывать большеголовый и квадратный Амос. Но Ханна тут же перебил начальника стражи:

– Зачем кричишь? Тише говори. Мы слышим.

– Прости! – почти прошептал Амос, сразу же став меньше ростом и от этого еще квадратнее и болыпеголовее. – В момент начала беспорядков лично меня в Храме не было. А когда мне о них доложили, я тут же побежал на место и обнаружил следующую картину. Торговцы уже разбежались. Возле Иисуса Галилеянина, который все это затеял, крутилось человек семьдесят его сообщников, а также с десяток женщин, сильно возбужденных. Народ, понимаешь ли, разделился. Одни, разумеется, осуждали смутьяна. Но другие – а таких было немало! – смотрели на него как на пророка. Особенно бедняки, которые, как нам хорошо известно, недолюбливают менял и торговцев, особенно голубятников, которые недавно так сильно подняли цены…

Тут Амос запнулся и с испугом посмотрел сначала на Ханну, а потом на Елеазара. Взгляда Ханны почти никто не мог выдержать, потому что, когда он смотрел на человека, у того возникало ощущение, что расставленные глаза старика словно охватывают его с флангов и позади него видят недоговоренное, потаенное и уязвимое, что никому не хочется открывать и показывать.

– Ты говори, как есть. Чего заикаешься? – вроде бы радушно велел Ханна и стал смотреть на закатное солнце.

– Я прикинул и сообразил, – с прежним тихим усердием продолжал начальник стражников, – что эта гнусная акция вполне могла быть предпринята по наущению фарисеев, которые, как ты знаешь, всегда клеветали на нас и нашу торговлю в храме. И все это взвесив, решил: без твоего разрешения ничего не буду предпринимать, никого не буду арестовывать. Не дай бог, возникнут беспорядки! Накануне праздника!

Увлекшись, Амос снова повысил голос. Ханна поморщился и взгляд свой с заката перевел на пустынный двор дома первосвященника.

Тут книжник, сидевший у его ног, проворно поднялся и стал шептать старику что-то на ухо. А кончив шептать, снова сел на скамеечку.

– Оказывается, некоторые из твоих стражников тоже приняли участие в погроме, – уже без всякого радушия сообщил Ханна.

– Уже наказаны! И строго! – тихо рявкнул Амос.

– Также известно, что фарисеи никак не могут быть замешаны в беспорядках, – огорченно продолжал маленький старик. – Им этот Галилеянин самим поперек горла. И Левий Фарисей с сегодняшнего утра готовит против него письменное обвинение, которое вот-вот вручит синедриону.

– Я об этом не знал, – признался Амос.

– Хорош саган, который не знает, что у него творится в хозяйстве. Который не может предусмотреть и предотвратить беспорядки. У которого стража сама участвует в погроме, – глядя во двор, тихо и задумчиво произнес Ханна и медленно перевел взгляд на первосвященника Каиафу, стоявшего по левую руку от него. Тот преисполнился величия и сурово глянул на Амоса.

– Ты только отдай приказ! Я тут же подниму стражу! Подтяну левитов из Иерихона! – Амос грозно подался вперед, но, столкнувшись взглядом с раскосыми глазами Ханны, вздрогнул и поперхнулся.

– Спасибо за совет, – еще тише сказал старик. – Я, может быть, действительно попрошу своего зятя, чтобы он отдал приказ о твоем смещении с занимаемой должности. Похоже, ты засиделся в саганах… Как думаешь, Иосиф? – спросил Ханна, не оборачиваясь к Каиафе, а хищно разглядывая покрасневшего Амоса.

– Стал совершать ошибки… Допускает просчеты, – бархатным басом ответил первосвященник, стараясь не смотреть ни на тестя, ни на начальника храмовой стражи.

– А ты что скажешь, Наум? – спросил Ханна и клюв своего носа нацелил в сторону заместителя первосвященника по богослужениям.

– Думаю, сейчас не время проводить срочные замены, – весомо начал Наум. Но Ханна его почти шепотом перебил:

– Не о том тебя спрашиваю. В этих делах мы как-нибудь без тебя разберемся.

Чем тише говорил Ханна, тем продолжительнее после его слов становились паузы, тем больше времени требовалось собеседнику, чтобы решиться и ответить.

– Прости. Я, кажется, не понял вопроса, – помолчав, растерянно признался Наум и стал смотреть на Каиафу и Елеазара, словно ища у них поддержки. Однако ни тот, ни другой помощи не подали: Елеазар прикрыл глаза, а первосвященник, став еще величавее, принялся разглядывать предзакатное небо.

– А он понял, о чем ты его спросил? – произнес Ханна.

– Кто понял? – Наум совсем потерялся.

– Ты, говорят, организовал целую депутацию, – продолжал Ханна, – и во главе священников и начальников отправился в Храм, чтобы вопросить этого… как его?..

– Иисус. Из Назарета, – услужливо подсказал Амос, красный, как весенняя анемона.

– Ну да, этого Галилеянина… Я спрашиваю: понял ли он тебя? И что ты, главный среди священников, понял из его ответа?

– Теперь понятно, – быстро, как бы себе самому, объяснил Наум. – Теперь я могу ответить… Первым делом я осведомился, где находится брат Елеазар, ибо, по логике вещей, именно он должен был…

– Говори короче. Ты не на проповеди, – прервал его Ханна.

– Я спросил Галилеянина, какой властью он творит подобные беспорядки. Он мне не ответил. Вернее, сказал, что не знает, какой властью творит. А после рассказал нам две притчи. В первой речь шла о двух сыновьях, которых отец отправил на работу в виноградник…

– Опять долго говоришь. С какой стати нам слушать притчи этого олуха, – сказал Ханна и улыбнулся. Улыбка у него была весьма приятной, если не смотреть ему в глаза.

– А как же тогда рассказывать? – испуганно спросил Наум.

– Выводы давай. Чтобы мы приняли решение.

– Выводы. Хорошо. Выводы, – опять, словно самому себе, сказал Наум. И тут же рассердился и засверкал взглядом: – Выводы такие. В притчах своих, особенно в первой, этот негодяй обвинил нас в том, что мы уже убили многих пророков, а недавно убили чуть ли не Сына Божьего… Он, видимо, намекал на Иоанна, сына Захарии, которого в народе называют Крестителем… Якобы мы выдали его Антипе, который отрубил ему голову…

– Он не так говорил, – не удержался и встрял в разговор Амос. – Он говорил о каких-то виноградарях, о слугах, которых посылал к ним хозяин…

– Молчи, коли не знаешь! – ревностно напустился на него Наум. – На языке Писания «виноградник» – это народ иудейский, «виноградари» – слуги Божии, а «хозяин виноградника» – сам наш Господь. «Вывести вон» – значит отдать на поругание, ну хотя бы Ироду Антипе. За все эти преступления, якобы нами совершенные, мы понесем очень суровое наказание – ждет нас «камень преткновения»!.. О «камне преткновения», наверное, не стоит упоминать? – вдруг, словно испугавшись своего громкого голоса, тихо спросил Наум, виновато взглянув на Ханну.

– О камне как раз стоит, – продолжал улыбаться старик. И тогда Наум гневно воскликнул:

– Он нагло объявил, что – дословно цитирую – «камень, который отвергли строители, сделался главою угла, и тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого камень упадет, того непременно раздавит»!.. Думаю, не надо объяснять всем, кроме Амоса, что эти страшные слова означают на языке великих пророков и Святого Писания?!

– Не надо. – Ханна перестал улыбаться.

– И все это говорилось при стечении народа! – еще сильнее возмутился преподобный Наум. – И хоть чернь глупа, в ней всегда найдутся умники, которые, в отличие от Амоса, поняли истинный смысл этих наглых обвинений!

Наум осекся, потому что книжник снова поднялся со скамейки и опять зашептал на ухо хозяину. А Ханна внимательно слушал слугу, и нос его становился все более хищным, глаза – как будто еще более раскосыми.

– Говорят, он назвал нас разбойниками? – тихо и угрожающе спросил старик, когда книжник кончил шептать.

– Я этого не слышал, – испуганно ответил Наум.

– «Вы сделали Храм вертепом разбойников». Говорил он это или не говорил? – еще тише и еще страшнее спросил Ханна.

– Он это раньше сказал. Когда выгонял торговцев… Так мне докладывали, – с трудом проговорил Амос, с опаской косясь на Наума и в страхе – на Ханну.

– Неужто уже известно? – спросил Ханна и посмотрел на сына своего, Елеазара.

– Нет. Не может быть известно… Простое совпадение, – ответил начальник храмовой торговли.

– Похоже, я распустил вас. А вы распустили народ, – зловеще произнес старик. Его темные глаза вдруг стали желтеть, взгляд наполнился каким-то желчным огнем, и этим взглядом, словно клещами, он стал обхватывать стоявших перед ним людей, одного за другим, будто примеривался, с какого удобнее начать пытку.

Но это продолжалось недолго. Очень скоро Ханна взял себя в руки и, глядя во двор, стал отдавать распоряжения:

– С этим смутьяном мы, разумеется, разберемся. Но не сегодня. Сегодня Елеазар выберет из торговцев самых солидных и самых вменяемых работников, и завтра с утра они будут торговать в Храме, тихо и чинно, никого не обижая и не провоцируя. Но цен ни в коем случае не понижать, а, наоборот, повысить их на один прутаг, чтобы сегодняшние наши потери были компенсированы. На один прутаг. Ты слышал? И ни на пол-лепты выше!

– Слушаюсь, отец, – откликнулся Елеазар.

– Теперь Амос… Завтра всю стражу приведешь в Храм. Половину из них, как когда-то Пилат, переоденешь в горожан или в паломников. И если хоть малейший беспорядок возникнет… С раннего утра, как только откроют храмовые ворота, стражники уже должны быть на местах.

– Прямо сейчас их расставлю! Всю ночь будем готовиться! – тихо вскричал Амос.

– Сейчас не надо. Завтра с восходом солнца. Делай, как сказано, – терпеливо повторил Ханна и взгляд свой перевел на левую половину дворца, на зал, в котором обычно собирался малый синедрион. – Наум… Тебе поручаю, не откладывая, встретиться с фарисеями. С Левием обязательно. А можешь и с Иоилем переговорить. Пусть завтра кто-нибудь из наших умников совместно с фарисеями подойдут к Галилеянину и зададут ему парочку вопросов. Сам выберешь какие. Желательно из тех, на которые ни «да», ни «нет» ответить невозможно. Как только он ошибется, вы тут же укажете народу на его ошибку. И новый вопрос зададите, сложнее прежнего… Народу надо разъяснять. Его нужно учить. Народ надо подготавливать… Это понятно?

– Более чем понятно, – быстро ответил Наум, и лицо его сразу приобрело строгое и важное выражение.

А Ханна посмотрел направо, на ту часть дворца, в которой размещались покои его зятя, Иосифа Каиафы, первосвященника Иудеи, и спросил, легко и небрежно:

– Ну что там у тебя по Иисусу?

Каиафа тут же утратил свою величавость и стал докладывать:

– Сегодня я встречался с Пилатом. Он сделал вид, что ничего не знает о подробностях ареста Вараввы. Но, судя по всему, его захватила римская служба безопасности, и они его где-то прячут. Пилат обещал мне…

– Погоди, – прервал его Ханна и, обратившись к другим присутствовавшим, спросил: – А вы что тут делаете? Вам мало заданий? Ступайте с миром.

Первым к лестнице, ведущей на первый этаж, устремился квадратный Амос. За ним – степенный и гордый Наум. Потом – Елеазар. Сидевший на табуретке книжник стал было подниматься, но Ханна положил ему руку на плечо и велел:

– Сиди. Тебя это в первую очередь касается.

Каиафа докладывал. Ханна слушал и гладил по плечу сидевшего у его ног слугу. И молча следил за тем, как за стеной Манасии, за водоемом Езекии, над равниной между Святым Городом и далеким Римским морем садилось рыжее солнце. Закат был обычным. Но жарким и душным. Как летом.

Примечания

1

Начало см. в книге «Детство Понтия Пилата. Лестница Венеры», Приложение 3.

Content

Юрий Вяземский
Весна страстей наших: Бедный попугай. Сладкие весенние баккуроты. В двух книгах. Книга 2

Вместо предисловия

Бедный попугай Роман-амории

Preambulum

I. Венера Урания

Амория 1 Любовь-страдание

Амория 2 Любовь-ненависть

Амория 3 Любовь к Нелюбви

Амория 4 Обуглился

II. Венера Оффенда

Амория 5 Разжигание пожара

Амория 6 Пожар

III. Венера Диона

Амория 7 Амуролог

Амория 8 Гимен

Амория 9 Посвящение

IV. Венера Эрицина

Амория 10 Ультор

Аморня 11 Элизий Летей

Амория 12 Потестат

Приложения

Приложение 1 Странствия Венеры Окончание

Приложение 2 Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Сладкие весенние баккуроты Роман-предварение

I. «И был вечер» (Книга Бытия 1:5)

Глава 1 Весной перед закатом

Глава 2 У Яффских ворот

Глава 3 Под смоковницей

Глава 4 Царство Покоя

Глава 5 Приехал

Глава 6 Вошел

II. «Ночь ночи открывает» (Псалтырь 18:3)

Глава 7 Истина и Ложь

Глава 8 Князь мира сего

Глава 9 Последняя битва

Глава 10 Ночное заседание

III. «В ясное утро» (Книга пророка Амоса 5:8)

Глава 11 Утро в Вифании

Глава 12 Смоковница

Глава 13 Партийный завтрак

Глава 14 Очищение Храма

IV. «На пути к полудню» (Книга пророка Иезекииля 20:46)

Глава 15 Странный сон

Глава 16 Зачем?

Глава 17 Онейрокритика, или Особенности толкования снов

Глава 18 Сцилла и Харибда

V. «Под вечер» (Книга Бытия 24:11)

Глава 19 Какой властью?

Глава 20 Признание Ариэля

Глава 21 Говорил в Храме

Глава 22 Договорили и договорились

Глава 23 Восхождение, или Анабасис

Глава 24 Исцеление Филиппа

Глава 25 Доклады и решение

Примечания