Карина Демина

Ведьмы. Ру

Глава 1. О мышах, людях и дурацких шутках с непредсказуемыми последствиями

Одним мощным толчком он вошел в нее, и она застонала, восхищенная его точностью.

Один роман об очень большой любви

Не собиралась Ульяна ломать ему нос.

И не нос тоже.

И в целом-то… случайно всё вышло. На нервах. А что сделаешь, если нервы у неё не железные. Впрочем, от такой жизни и железные ржавчиной покроются.

Она ведь живой человек.

Живой!

Главное, повторять себе это почаще.

– Тараканова! Ты о чём думала вообще?! – гневный вопль Егора Макаровича, у которого нервы тоже пошаливали и уже давно, выплеснулся далеко за пределы начальственного кабинета. Тем паче, пределы эти были весьма условными, обозначенными фанерными стеночками и такой же, напрочь лишённой даже намека на звукопроницаемость, двери. – Ты понимаешь, что теперь будет!

Он даже за грудь схватился.

С правой стороны.

Потом опомнился. Сдвинул брови прегрозно и руку на левую переложил.

– Я не специально… просто он… он… – Ульяна подняла руку и осознала, что у неё нет ни сил, ни желания оправдываться.

Да и не должна она.

– Я наклонилась, а он меня по заднице… шлёпнул, – выдавила она, потому Егор Макарович явно желал получить хоть какие-то объяснения. – Потом схватил и на себя потянул. На камерах же видно.

Впервые она даже порадовалась, что в торговом зале эти самые камеры поставили.

– И что? – Егор Макарович сдвинул брови ещё ближе, отчего они почти столкнулись.

– И всё… я на… этом… машинально… дёрнулась.

Чистая правда.

Дёрнулась, точнее распрямилась посмотреть, кто там смелый. И откуда ей было знать, что смелым оказался Мелецкий-младший, лично решивший проинспектировать вверенный его заботам торговый центр. И что стоял он слишком близко. И исключительно в силу этой близости затылок Ульяны с переносицей будущего графа соприкоснулся энергично, но без злого умысла.

Ну а переносица…

Да не так сильно там хрустнуло, как этот придурок вопил. Подумаешь… на нём амулетов больше, чем на бродячей собаке блох.

– Ты… – Егор Макарович приподнялся, опираясь на стол всем своим немалым весом. – Ты ударила… кого… ты ударила… хозяина!

Последнее он, как и подобает верному слуге рода, произнёс с должной долей благоговения и даже придыханием.

– А нечего было хватать, – буркнула Ульяна, осознав, что работу снова придётся искать.

Вот…

Две недели.

Почти рекорд, если так-то. И главное, ситуация же идиотская… и будь на месте человек менее дуроватый, посмеялись бы да и разошлись. Но нет, Мелецкий и в универе отличался болезненным самолюбием. И вот думай, случайно ли подошёл или с намерением.

Может, вообще нарочно разыграл.

У него вон со студенческих времен страсть к идиотским розыгрышам.

– В общем так, – Егор Макарович дёрнул себя за галстук, будто этот нервный жест мог вернуть ему утраченное душевное спокойствие. – Ты сейчас звонишь Даниле Антоновичу…

Ульяна даже не сразу сообразила, что это он про Мелецкого.

Данила Антонович. Надо же…

– … и договариваешься о том, каким образом будешь компенсировать ущерб.

Сказал и выдохнул, даже на кресло своё упал.

– Благо, человек он не злобливый, понимающий, а красивой бабе и вовсе многое с рук спустить готов.

– Это вы о чём? – Ульяна почувствовала, как ушам становится тепло. Чтоб тебя… только не сейчас. Спокойно. Дышать надо глубже. Представить что-то хорошее…

Но в голову лезли только складские полки с третьего сектора, которые давно уже свой срок отслужили, и теперь держались чудом или неизвестным науке заклятьем. И то, как оные полки со всем барахлом, валятся на курчавую макушку Мелецкого.

Мысль была до того заманчивою, что…

– Это я о жизни, Улька, – Егор Макарович ослабил узел. – Ты ж девка разумная… упрямая, что коза…

Сам он…

– И вон, гордая… а толку-то? Что тебе с этой гордости? Девки ласкою жизнь строят. Пониманием. Готовностью к компромиссам…

Ага. Постельным.

На них Данька ещё с первого курса намекал, почему-то решив, что Ульяна Тараканова спит и видит, как бы поскорей в его койке оказаться. А что отбивается, так это от избытку стеснительности.

Стыдливость девичья говорит.

– Так что звони…

– Нет.

– Улька!

– Я с этим уродом спать не буду, – Ульяна скрестила руки на груди. – Вам надо, вы и…

– Тараканова!

– Я уже двадцать пять лет Тараканова! – рявкнула Ульяна, чувствуя, что ещё немного и сила окончательно выйдет из-под контроля. И по спине поползла капля пота. Крупная такая. Щекотная. Но эта щекотка хотя бы отвлекала. – И не надо мне тут в уши лить! Уволить хотите? Увольняйте! Да я сама напишу заявление!

– Чтоб всё так просто…

– А если его нос беспокоит, то пусть вызывает полицию, пишет заявление… разбирательство учиним. Камеры посмотрим.

– Ульяна, ну вот что ты… сразу вот… камеры… камеры ж могут и не рабочими оказаться.

– Их же неделю всего, как поставили.

– Вот! И отладить не успели. Оно, конечно, нехорошо и претензию выдвинем… – и пухлыми ручками развёл, понимая, что претензия эта будет к дочерней компании Мелецких.

– Ах так… ну что ж… пусть тогда сочиняет историю, как коварная девица налетела на него в тёмном закоулке и вдарила прямо в нос, – Ульяна упёрла руки в бока. – Он даже моральную компенсацию истребовать может. За оскорбление родовой чести и чего там ещё… только через суд.

Другое дело, что Данька с его болезненным самолюбием в жизни до суда не снизойдёт. Нет, до экономического, вполне себе, а вот прилюдно признать, что ему девица нос сломала?

Да никогда!

Отпускало.

Даже представилось, как Мелецкий со скорбным видом излагает обстоятельства дела… и на душе разом стало легче.

– Оно-то… конечно… это ты верно говоришь, Тараканова… что можно вот так вот… полиция там, суд… но оно кому надо-то? Никому не надо, – Егор Макарович явно знал своё начальство не хуже Ульяны. – Однако дело такое вот… у нас тут инвентаризация грядёт… и как знать, к чему там… ты у нас лицо материально ответственное… а инвентаризация, поверь моему опыту, это всегда недостача… и кому гасить?

Зря она успокаиваться начала.

Определённо.

А даже не в словах дело, а в такой вот… уверенности спокойной, с которой они произносятся, в понимании, что не она первая и не она последняя, и что дурочек таких Егор Макарович повидал великое множество. И управляться с ними научился.

– Так что иди, Тараканова, и подумай над своим поведением, – заключил он спокойно. – Иди, иди… не держу. Можешь считать, что отпускаю.

Вот…

Сволочь.

Сила рванулась, но Ульяна удержала её, как и нецензурные слова, готовые уже слететь с языка. Надо дышать. Вдох и выдох. И дверь закрыть. И… дверь выходит в узкий коридорчик, который тянется вдоль стены. Мимо норы печального кадровика, предпочитавшего на люди не показываться, мимо бухгалтерии, комнаты для персонала, где вместился стол с микроволновкой, шкаф для посуды, холодильник и узенький топчан.

– Ну, чего? – Люська, которая обнаружилась в закутке, вскочила. – Уволил, да?

– Если бы.

В конце концов, Ульяна к увольнениям может даже и привыкла. Это первые несколько раз обидно, а потом как-то оно спокойнее воспринимается.

– Сказал, чтоб прощение выпрашивала.

– Как? – глаза Люськи, огромные и голубизны невероятной, распахнулись.

– Как, как… горизонтально. Или вертикально. Уж не знаю, как он там предпочитает… главное, чтоб интенсивно.

– Вот… скотина! – Люська бросила взгляд на часы.

Ну да, перерывы здесь пятнадцатиминутные, и Егор Макарович очень тщательно следит, чтобы персонал не задерживался.

А лучше вовсе от перерывов воздерживался, служебное рвение проявляя. Но с последним не получалось.

– Ещё какая, – Ульяна дёрнула галстук и ткань затрещала. Денег точно не заплатят. Ещё и за костюм этот, форменный, редкого неудобства, вычтут. – Сказал, что если не постараюсь, долг навесит. По инвентаризации…

– Да? – рот Люськи округлился. – А ты…

– Да пошёл он. Не собираюсь я ни под кого ложиться… достали… нашли мне девочку по вызову.

– На, – Люська сунула кофе. – Я только сделала! Тебе нужней… ты это… не пори горячку. Девчонки говорят, что он ничего так.

– Кто?

– Данила Антонович… с придурью, конечно, но добрый. Позвони. Извинись… просто… это Макарович дурит, а так-то… может, и договоритесь. Ну… нормально.

Пиликнул таймер, поторапливая.

– Ты, главное, позвони… – Люська спешно выскочила за дверь.

– Обойдётся, – буркнула Ульяна, прихлёбывая кофе. Почти остыл. И делала Люська точно для себя, потому как слабый, разбавленный молоком наполовину и сладкий до омерзения. Но сейчас эта сладость пришлась как никогда к месту.

Сила успокаивалась.

Вот так.

Вдох и выдох. И медитацию бы… но не здесь. Домой надо. Чтоб… на двенадцатичасовую маршрутку она точно опоздала. А следующая – в пять. И что делать? Пешком? Или на попутку надеяться? Не с Ульяниной удачей, но и здесь торчать не выход.

Тогда остаётся электричка, а там пешком.

– Чтоб вас всех, – она допила кофе и поморщилась от противной сладости. Кружку ополоснула и вернула в шкаф. Люська точно в Ульяниных бедах не виновата, а кружку эту она любит. – Ничего… как-нибудь…

Ульяна накинула ветровку поверх тонкого жакета, который она бы с удовольствием оставила бы в шкафчике, если бы такие вдруг появились. Но на нескольких тысячах квадратных метров полезного пространства закутка, куда можно было бы всунуть эти самые шкафчики, не нашлось. Туфли отправились в пакет, потому что этот пластик точно прогулки по просёлочной дороге не выдержит. Сумочку на плечо и домой.

Пока ещё чего не приключилось.

Сила, конечно, придремала, но эта её дремотность была обманчивой.

Выходила Ульяна чёрным ходом, и к нему пробиралась закоулками, боясь встретить кого-то слишком любопытного, и только оказавшись на улице, на стоянке, выдохнула с облегчением.

Теперь на остановку.

И…

– Улька! – громкий и слегка гнусавый голос заставил замереть. – Улька Тараканова! Стой!

Чтоб… этот паразит что, караулил?!

– Стою, – сказала Ульяна, делая глубокий вдох.

Спокойствие. Главное, спокойствие.

А хорош. Нет, Данила Антонович, как и подобает отпрыску семейства благородного, пусть и не обременённого уходящею в дебри веков родословной, вид имел весьма достойный. Приятные черты лица, спортивное телосложение и личный стилист, сгладивший некоторые нюансы внешности.

Оттопыренные уши вот в глаза и не бросались.

Почти.

Странно, что пластику не сделал.

– А я подумал, что ошибся! А это ты! – улыбка Данилы Антоновича была широка и полна безыскусной радости, даже счастья. – Я ж ещё подумал, что какая-то задница это больно знакомая! Вот и не удержался!

Интересно, это можно было считать извинением?

– Я вот тоже… не удержалась, – буркнула Ульяна.

– А… это да… прикольно, – Данила пощупал переносицу. – От души зарядила…

И главное, сказал это так, без претензий. А может… может, всё не так и плохо.

– Сильно?

– Ну… так… в голове зазвенело. Были бы мозги, отшиб бы, – улыбка стала ещё шире. – Но нет худа без добра… теперь ты, Тараканова, от меня точно не сбежишь!

– Чего?

Всё-таки плохо.

Нет, вот на что Ульяна в самом деле надеялась? На совесть? Какая у него может быть совесть. Он же привык, что с малых лет вокруг хороводы водят.

– Начнём, думаю, с ресторана, – Данька ловко подхватил Ульяну за руку. – А там видно будет…

И подмигнул.

Выразительно. С явным намёком.

– Ты… серьёзно?

– Ну да…

Если он так и дальше улыбаться будет, то щёки треснут.

– … ты мне теперь должна, Тараканова… так что не отвертишься!

Сволочь.

Такой же, как… даже хуже… Егор Макарович просто старается. Во славу рода там или ещё из-за придури какой. Или на премию рассчитывает, а может, вовсе на повышение. Но этот… этот…

– Как-то ты странно на меня смотришь, Тараканова, – Данька руку отпустил. И отступил. – Не хочешь в ресторан, можем в баню там…

– В баню?

– Ну… в сауну. Спа… куда там ещё?

– У меня жених есть, – Ульяна сама не знала, зачем ляпнула.

– А у меня невеста. И чего? – он пожал плечами. – Мы им не скажем… и вообще… может, я на тебе женюсь!

– Ты? – от удивления сила, пришедшая было в движение, застыла. – На мне?

– А чего? Ты мне давно нравишься. Упёртая, прям вообще. И рожа ничего такая.

– Рожа…

– Ну лицо! Извини! Физия. Лик пресветлый!

– Хватит! Я поняла.

– Тогда чего орёшь?!

– Я ору?!

Вот Мелецкий всегда бесил Ульяну. Прям до белого каления.

– Так что? Прокатимся? – резко сбавив тон, поинтересовался Данила. И этак, небрежненько, руку на плечо Ульяне закинул, к себе притянул, приобнимая.

– Куда?

– А куда скажешь… можем, в ресторан. Или в баню… сауну… а то давай сразу ко мне, а? Чего там на всякую фигню размениваться…

И за задницу ущипнул.

Может, если б не ущипнул, Ульяна бы и сдержалась. Она честно хотела сдержаться, да только этот вот щипок…

– У меня матрас новый, повышенной комфортности, – продолжал мурлыкать Данила на ухо, – протестируем…

– Знаешь что… – сила вдруг выплеснулась и повисла рыхлым облаком, опять продемонстрировав полную Ульянину несостоятельность. – Да иди ты…

– Вот скучная ты девка, Тараканова, – как ни странно, но руку Данила убрал. – Нет в тебе…

Он щёлкнул пальцами, будто издеваясь.

– … не то, что огонька, даже искорки.

Огоньки заплясали на кончиках.

Рисуется, сволочь. Почуял выброс и понял, что с университетских времен с контролем у неё лучше не стало.

– Так и помрёшь старой девой…

– В окружении котов?

Ульяна попыталась заставить силу сложиться в простейший конструкт, но облако пыхнуло и лишь увеличилось вдвое. Причём рассеиваться не спешило.

– Да нет, Тараканова. Тебя с твоим характером даже коты не выдержат.

Огоньки меж тем вытянулись, переплетаясь друг с другом, сходясь и расходясь, сплетаясь сложным узором. Тонкий стебель, листочки полупрозрачные. И лепестки. Почти настоящие.

– Держи, – Данила протянул цветок.

– Невесте своей подари, – буркнула Ульяна, чувствуя престранную обиду.

– Ей я ещё сделаю… – отмахнулся он. – А ты держи… кто ж тебе ещё подарит?

Никто.

И это было втройне обидно, потому что… потому что правда. Никто и никогда не дарил Ульяне цветов. И не подарит… и наверное, поэтому она потянулась. И коснулась такого почти настоящего стебля.

– Спасибо…

Кажется, даже покраснела.

Цветок в руке даже вес имел. И запах. Магия всегда удивительно пахла. У всех по-разному. Данькина вот пахла еловым лесом, соленым морем и самую малость – дымом. Ещё почему-то пончиками с повидлом…

– Погоди… – Данька протянул было руку, то ли поправить хотел, то ли забрать собирался, но цветок вдруг лопнул, прямо в лицо, окатив Ульяну водопадом огненных брызг. И не больно, но…

Обидно.

До того обидно, что прямо в глазах потемнело.

Вот значит, как… она поверила… нашла кому. Сама дура, давно пора понять, что в этой жизни никому нельзя верить. И плакать тоже нельзя. А потому Ульяна закусила губу, пытаясь сдержать слёзы. Они же взяли и высохли, только облако силы сжалось.

А толку, всё равно у Ульяны ничего не выходит.

И по жизни.

И с магией.

– Это… шутка такая… – Данила сделал шаг назад. – Пранк… просто пранк.

Просто…

– А знаешь, что… – Ульяна вдруг поняла, что голос её звучит ровно. И плакать не хочется. Совершенно. Хочется сделать что-то… что-то такое… – Ты пошутил. И я пошучу. Идёт?

Данька мотнул головой.

Искорки ещё кружили в воздухе. И таяли, касаясь кожи. Красивые. У неё в жизни так не получалось. И не получится… и наверное, это несправедливо, когда одним по жизни всё, а другим вот, как Ульяне, только тающие искры чужого волшебства.

– Да ладно тебе… – произнёс Мелецкий не слишком уверенно. – Шутка же… ладно, может, не смешная… хотя… ты бы свою рожу видела, Тараканова… такая… такая… надо было заснять, вообще…

– Иди-ка ты, Данила Антонович, к своей невесте. Её и донимай. Что пранками, что остальным всем… а про других забудь.

Сила крутанулась и сплелась в вихрь.

– Чего?

– Того, – рявкнула Ульяна. – С невестой. А больше ни с кем ни того! Ни этого!

– Ну… лады… понял, – и руки поднял, показывая, что сдаётся. Шут гороховый. Вот как в одном человеке могут уживаться эта придурь и горделивое осознание собственного величия? – Переборщил… это… давай, я тебе премию выпишу? А? Или нет! Лучше! Я тебе новый телефон подарю! Хочешь? Мне батя через своих партию выбил, «Русичи» тринадцатые, до официального старта…

Вихрь закручивался, но развеиваться не спешил.

– … и я тебе подарю. Честно. Один поцелуй и…

Он осёкся.

– Могу и так… без поцелуя… слушай, Тараканова… вот не нравится мне, как ты на меня смотришь. У тебя лицо такое… жуть просто. Не хочешь телефон, так скажи… во! Или давай на работе повысю? Повышу? Короче, главной сделаю. Хочешь, над отделом, хочешь – над всем центром…

И рученькой махнул, на центр указывая.

– Да пусть твой центр мыши сожрут! С телефонами вместе.

Вихрь крутанулся, сорвался и, поднявшись в небо, просто растаял. Вот же ж…

И главное, при чём тут мыши-то?

Глава 2. В которой странный день продолжается, а ещё прибывают гости

В горах был монастырь и в нём жили мцыри. Потом одна мцыря убежала…

Из школьных сочинений

Само собой попутку поймать не удалось. Машины проносились мимо, словно водители и вот так, на расстоянии чувствовали раздражение Ульяны.

Мысли.

Уволят или нет?

И если нет, то… может, самой? А потом куда? Кому нужен недо-маг, пусть с дипломом, но зато без силы и без способности эту силу контролировать? Это ещё хорошо, что никто-то толком не понял. А подаст кто жалобу, потом проверка и дар вовсе запечатают.

Ноги шлёпали по дороге. Если так-то, не сказать, чтобы далеко. От электрички и под старый мост, а там уже тропинкой мимо водохранилища. Дальше лесок и вот уже до посёлка рукой подать. В лесочке Ульяна и остановилась, дух переводя.

Здесь и дышалось-то легче, и слабость, странная, непривычная, отступила. И уже жизнь не казалась такой уж тоскливой. Наладится… с Егором Макаровичем она разберется. И с Данилой Антоновичем, чтоб ему… жилось и радовалось. И работу другую поищет. Можно ведь в клинеры пойти. Обидно, конечно, с дипломом уборщицею, но… положа руку на сердце, пользы-то от этого диплома – самолюбие потешить.

Нужен ей был этот университет. Надо было в училище, на медсестру там… или на парикмахера. Или на любую другую полезную профессию, но…

Телефон задребезжал, окончательно развеивая свежеобретенное спокойствие.

– Да, – Ульяна глянула на экран и подавила желание звонок сбросить. Но выдавила-таки улыбку, пусть даже её видеть не могли. – Здравствуй, мама.

Получилось жалко.

– Уля, ты дома? Надеюсь, что да. Я пришлю Фёдора Павловича с бумагами. Подпиши, будь добра.

– Какими бумагами? – Ульяна прислонилась лбом к березе и вдохнула сыроватый волглый запах коры.

Вдох.

И выдох. И снова вдох, а потом выдох.

– На дом. Пришло время вернуть его.

– С какой радости?

– С той, что это не твой дом.

– По бумагам – мой, – по коре полз муравей, чёрный и деловитый. Если смотреть на него, то… то можно не слушать маму. То есть слушать придётся, но может, выйдет не послушаться?

– Ульяна, ты опять капризничаешь? – в голосе матушки скользнуло лёгкое удивление. – Это дом был подарен мне.

– А потом ты передала его мне в обмен на папину квартиру. Её тоже вернёшь? – поинтересовалась Ульяна, чувствуя, как запах березы окружает её. И сам этот лес. В вышине зашелестели листья, и тёплый ветерок коснулся щеки, будто успокаивая.

И даже удивилась. Не спокойствию, а что в принципе заговорила… так?!

– Ульяна, не время капризничать.

– Это не капризы, мама. Это просто интерес.

Наверное, дело в сегодняшнем дне. В разговоре с Егором Макаровичем. В дурацкой этой шутке… не болезненной, но обидной до крайности. И ещё давшей понять, что над нею так шутить можно, а она жалкая и ничем не ответит… в любой другой день Ульяна промолчала бы.

А сейчас вот поняла, что дальше уже молчать некуда. И выяснилось, что не так это и сложно – говорить. Особенно, если глядеть на муравья. На муравьёв. Вот они, бегут дружно по невидимой дорожке.

– Помнишь, когда папы не стало? Ты сказала, что мы должны поменяться? Что я отдаю тебе квартиру, а ты мне – дом… и что дом дороже, поэтому я должна взять кредит. Доплату.

– Господи, ты ещё детские обиды мне вспомни!

– Помнишь, ты сказала, что это только на бумаге будет? Что для меня ничего-то не изменится. Я буду жить, как жила… а не прошло и полугода, и ты квартиру продала.

– Так было нужно.

– Ну да… тебе было нужно. А что со мной, тебя интересовало мало.

– Ты совершеннолетняя…

– Именно, мама. Совершеннолетняя… студентка… и спасибо, что папа при жизни учёбу оплатил. И фонд оставил.

– Можно подумать, тебе эта учёба сильно помогла.

Здесь и ответить нечего. Маг из Ульяны не вышел ни практик, ни теоретик.

– В общем, подпишешь бумаги и потом поговорим…

– Нет.

– Василий готов взять тебя на работу. На испытательный срок…

– Нет.

– И квартира будет. Не считай меня совсем уж чудовищем… чудесная студия с современным ремонтом…

– Нет, – в третий раз повторила Ульяна, окончательно уверяясь в решении. Возможно, вчера она бы ещё поверила. Она всегда отличалась удивительной наивностью. И надо будет позвонить Даниле, пожалуй. Поблагодарить за науку.

– Я на тебя в суд подам!

– Это вряд ли… Фёдор Павлович ведь документы об обмене составлял? Значит, судиться бесполезно, – Ульяна повернулась спиной и опёрлась на березу.

– Неблагодарная!

– Мама… иди-ка ты… в задницу.

– Что?! – матушка, кажется, удивилась. – Ты пьяна, что ли? Или нет… конечно… Ульяна! Ты давно употребляешь? Какие препараты… стоило оставить тебя ненадолго…

– Полгода года, мама. Мы не виделись уже полгода, а до того – ещё полгода. И раньше тебе было не особо интересно, что я там употребляю… ты исчезла сразу, как поняла, что с меня больше нечего взять. А появлялась, когда понимала, что что-то ещё можно… остатки с фонда, раз уж мне двадцать три и я могу распоряжаться им.

Вчера Ульяна сказала бы это со слезами и обидой. Вчера бы она задыхалась от чувств, а сегодня вот… перегорело, что ли? Или тот вихрь – раньше все непроизвольные выбросы силы просто истаивали – высосал больше, чем обычно?

– Кстати, а кредит ты закрыть не хочешь? Тот, который я по твоей просьбе взяла в последний твой визит…

– Какая ты мелочная!

– Какая уж есть.

– Ульяна… – голос матушки изменился. – Можешь злится на меня, обижаться… но дом отдай.

– Не раньше, чем ты вернёшь мне папину квартиру и закроешь кредит. Помнишь, ты клялась, что будешь платить? А теперь ко мне коллекторы каждый день…

– Васенька что-нибудь придумает, но…

– Нет, мама. Я тебе больше не верю. Как там? Вечером деньги, утром стулья.

– Хорошо, я поняла. Вот ведь… рожаешь, мучаешься, ночей не спишь, растишь…

– Да когда ты не спала? Я вообще не помню, чтоб ты мною в детстве занималась.

– … и получаешь благодарность.

– Хочешь, выпишу грамоту?

– Язвишь? Это на тебя не похоже. Ты всегда была нытиком… ладно. Слушай. С кредитом я решу. Квартиру подберем. Сама скажешь, какую, но с одним условием…

Ага, как же, чтоб маменька и без условий помогать стала.

– Ты никого не пускаешь в дом!

– В смысле? – а это условие Ульяну удивило до крайности. – Как это?

– Обыкновенно. Просто никого не пускаешь. Приедут… спросят, можно ли остановиться. Так вот, отвечай, что нельзя!

– Кто приедет?

Матушка буквально зарычала.

– Ты можешь…

– Не могу, – Ульяна сделала то, о чём давно мечтала, но не решалась – перебила маму. – Я не могу и не хочу делать того, чего не понимаю. Поэтому, будь добра, объяснись.

– Какая ты…

Матушка осеклась.

– Ладно. Мне позвонила моя мама…

– Ты ж говорила, что она умерла!

– Мало ли, что и кому я говорила… так вот, она собирается приехать. И не одна. Притащит с собой кучу родни. Оно тебе надо, с этими уродами возиться? Просто выставь их за порог и всё…

Ульяна отключила телефон.

Это она тоже хотела сделать. А теперь взяла и сделала.

– С уродами, – повторила она задумчиво и березу погладила. Ладонь опалило теплом, и тонкие веточки скользнули по плечам. – Ну да… я ведь тоже с её точки зрения урод… и значит, вдруг да… в общем, уроду только среди других таких же и место. Верно?

Дерево качнулось и ничего не ответило. А жаль. К его советам Ульяна отнеслась бы с куда большим вниманием, чем к матушкиным.

Гостей Ульяна заприметила издалека. В целом сложно не заприметить ярко-желтый бус, вставший у самых ворот. Вон, и Пётр Савельич уже вокруг скачет, машет руками и возмущается. Нет, голоса не слышно, но явно же – возмущается. И давно. Уже подпрыгивает даже от распирающих его чувств.

Ульяна вздохнула, потому как присутствие соседа напрочь отбило желание подходить к дому.

– Надо, – сказала она себе строго. – И вообще… хватит уже… всего бояться.

Прозвучало так себе, но Ульяна кивнула и решительно ступила на тропу.

Родственники.

Надо же… а мама не говорила, что у неё есть родня. Не то, чтобы Ульяна специально выспрашивала… специально сложно. С мамой вообще сложно.

Приедет?

И почему вдруг?

Она ведь ничего не делает просто так. А тут позвонила, документы… нет, ничего подписывать Ульяна не собирается, как и верить матушке. Благо, выросла, наивности поутратила. Но интересно же.

– Ага! – сосед заметил её первым и снова подпрыгнул. – Явилась!

– Доброго утра, – Ульяна вяло помахала рукой, понимая, что, возможно, не стоило бы так торопиться. Постояла бы в лесочке часок-другой, глядишь, и надоело бы Петру Савельевичу прыгать. Ушёл бы, а уж она тогда тихонечко…

– Доброго?! Полдень уже! – Пётр Савельевич указал на небо. – Вечер даже! А у неё утро.

Трубный его голос разнёсся по улице. Басом сосед обладал мощным, что никак не увязывалось с хилым тельцем его.

– Чего вам надо? – спросила Ульяна, раздумывая, как бы ловчей обойти соседа. Вот только тот на месте не стоял. Его распирали энергия и желание выплеснуть её на окружающих. В частности, на Ульяну. Вот и сейчас он прыгнул влево.

Потом резко дёрнулся вправо, точно заподозрил, что Ульяна обойдёт его с этой стороны.

– Объяснись, по какому праву эти вот нарушают установленный порядок! – палец Петра Савельевича указал на бус, который с близкого расстояния несколько утратил нарядности. Нет, ярко-желтый колёр никуда не исчез, упрямо пробиваясь сквозь коросту из грязи и пыли. То тут, то там по краске расползались трещины. И в целом было видно, что машина эта пребывает в весьма почтенном возрасте.

– Приехали! Встали! Перегородили дорогу! А если пожар? Вот что будет, если пожар?! Или плохо кому…

– Кому? – спросила Ульяна послушно.

– Мне! Мне плохо! – Пётр Савельевич картинно схватился за грудь и возопил: – Сердце жмёт!

– И печень поддавливает, – раздался мягкий женский голос. – А ещё, небось, с потенцией проблемы…

– Что?!

От этакого предположения Пётр Савельевич густо покраснел. Потом побелел и обернулся.

– Вы…

– Антонина Васильевна, – сказала женщина в ярко-жёлтом, в цвет машины, платье, перевязанном крест-накрест платками. И руку протянула, от которой Пётр Савельевич отпрянул. – А стыдиться нечего. В вашем возрасте – это даже нормально, я так скажу… у всех случаются осечки.

– У меня не случается!

Сосед попятился.

– От этого и нервозность повышенная, и в целом неудовлетворённость жизнью… – главное говорила она это громко, так, что слышал не только Пётр Васильевич. Тётка Марфа наверняка тоже. Пусть она из-за забора и не выглядывала, но точно во дворе.

Подглядывает.

Подслушивает.

И к вечеру весь посёлок будет обсуждать не только гостей, но и некоторые личные Петра Васильевича проблемы.

– Что вы… что вы несёте! – возопил тот фальшиво и покосился на забор тётки Марфы.

– Здравствуйте, – сказала Ульяна превежливо, разглядывая родственницу. А что Антонина Васильевна ей родня, в этом сомнений не было.

Она походила на маму…

Точнее мама на неё. Не как две капли воды, но отрицать наличие этого сходства было глупо.

– Вам бы на массаж походить, – продолжила Антонина Васильевна, щурясь. – Простаты… очень животворно воздействует на мужчин.

– Чего?! Да что вы себе позволяете! – Пётр Савельевич произнёс это как-то тихо и даже неуверенно. – Вы… вы… совсем обнаглели… приезжают тут…

И сбежал.

Вот впервые на памяти Ульяны Пётр Савельевич уходил сам. Чуть подпрыгивая, пытаясь сохранить горделивый вид, но…

Сам.

– Ульяна? – поинтересовалась женщина.

Мама… мама выглядела куда моложе. Да что там, мама выглядела старшей сестрой Ульяны. А у женщины морщинки, в уголках глаз, и на лбу тоже. И носогубные складки, появление которых когда-то ввергло маму в панику, заставив искать очередное супер-средство… у женщины складки были.

Шея чуть обвисла.

Овал лица поплыл. Ульяна не то, чтобы выискивала недостатки. Просто само собой получалось. И подумалось, что она, эта женщина, вряд ли занимается йогой. И лимфодренажные массажи не делает, как и уколы красоты.

И…

– Ульяна, – ответила она, когда молчание стало совсем уж неудобным. – А вы… получается… бабушка, да?

– Получается, что да.

Руки у неё тоже не такие ухоженные…

– Звонила?

– Звонила, – Ульяна даже кивнула.

– Предупреждала?

– Чтоб не пускала вас на порог.

– А ты?

– А что я…

– Пустишь?

Странный диалог. Очень. И главное, что Ульяна чётко понимает – от её ответа зависит всё. Что если она откажет, то эта женщина не станет спорить, но залезет в жёлтый бус и уедет, оставив Ульяну одну.

Снова одну.

– Конечно, – ответила Ульяна, с трудом сдерживая нервную улыбку. – Заходите…

Глава 3. Где начинается знакомство с родственникам и иные приключения

Тогда Пржевальский создал лошадь…

Из подготовки к госэкзамену[1]

– Аккуратно! Чтоб тебя… Женька, ты можешь хоть что-то сделать нормально?

Ульяна сидела на лавочке и наблюдала за тем, как спокойная жизнь её превращается в хаос. Не то, чтобы так вот и сразу, но очевидно, что превращается.

Желтый бусик, пыхтя и выплёвывая клубы дыма, кое-как протиснулся в ворота, заняв небольшой пятачок перед гаражом. Задние двери его распахнулись, и Ульяна увидела гору каких-то коробок, свёртков, мешков и, кажется, даже лыжи. Во всяком случае лыжные палки совершенно точно выглядывали, этакими пиками, готовыми отразить нападение.

Чьё – не понятно.

– Улечка, деточка… мы потом поговорим, – сказала тогда Антонина Васильевна и сунула Ульяне в руку что-то мягкое и живое. – Иди вон, пока, посиди с Никиткой.

Никиткой оказался рыжий шпиц с огромными печальными глазами.

Он нервно дёрнул хвостом и уставился на Ульяну вопросительно, будто сомневаясь в чём-то.

– Я сейчас и Лялю пришлю, чтоб… Фёдор Степанович, будьте любезны, проследите за процессом. Уж на ваше-то благоразумие…

Первым из автобуса выбрался козёл.

Натуральный такой.

Чёрный и с рогами.

– Это… что? – спросила Ульяна у шпица. А тот снова шевельнул хвостом и ответил:

– Гав.

– Понятно…

Козёл был лохмат и слегка взъерошен, впрочем, оказавшись на улице, он сделал несколько осторожных шагов и, втянув воздух открытою пастью, склонился к кустам.

– Фёдор Степанович! – с укоризной воскликнула бабушка. – Вы бы сказали, что вам дурно, я бы вас раньше выпустила… Улечка, ты иди… видишь, укачало человека.

– Он же козёл.

– И что? Думаешь, это мешает ему быть человеком? Поверь, в иных козлах есть бездна человечности…

– А в людях козлистости, – завершила цитату Ульяна. Ей почему-то вспомнился Данила. – Мы… пока вы тут, в саду побудем. Только… извините, я гостей не ждала… у меня тут… не убрано.

– Ничего, – бабушка махнула рукой и подпрыгнула, успев подхватить какой-то ящик. – Женька, если ты мне побьёшь аппаратуру…

В саду было тихо.

Спокойно.

Ну, почти. Главное, лавочка имелась, на которую Ульяна и села, осторожно опустив на неё же шпица.

– Не убежишь? – спросила она.

– Яв, – шпиц и головой мотнул, будто и вправду понял.

– Ошейник тебе надо будет купить. На всякий случай.

Шпиц по имени Никита склонил голову, развесив треугольные ушки.

– И брелок с телефоном. С адресом так… ну, если вдруг убежишь или потеряешься, чтоб могли найти и вернуть. Хотя, конечно, тут бы тебе вообще из дома не выходить. В сад – максимум…

– Почему? – поинтересовался у Ульяны мягкий женский голос. А когда Ульяна обернулась, то увидела протянутую руку. – Привет. Я Леля, но можно – Ляля…

И девушку увидела.

Такую вот…

В общем, Ульяна обычно людям не завидовала. Старалась. А тут вот взяла и позавидовала. Прям так позавидовала, что самой стало стыдно. Но зависти от этого не убавилось.

У девицы было…

Всё было, чего не было у Ульяны.

Идеальные черты лица с пухлыми губами и огромными глазищами яркого, какого-то непередаваемого сине-зелёного оттенка. И даже что-то подсказывало, что дело вовсе не в линзах. Глаза эти, которые так и тянуло именовать очами, взирали на Ульяну робко и с трепетом.

Опахала ресниц.

Курносый носик.

Длинная шея.

Волосы почти белые… такой платиновый блонд матушка как-то делала. Жаловалась, что целый день ушёл и безумные деньги. А у девицы вот…

Ещё девица была хрупка до полупрозрачности.

– Ульяна, – Ульяна руку осторожно пожала. – А ты…

– А я тебе двоюродная сестра, получается, если так-то, по материнской линии… Никитка, двигайся. И вообще, иди вон, погуляй…

– Яв, – возмущенно тявкнул шпиц и соскочил на землю.

– Куда… он же убежит!

– Далеко не убежит, не дурак ведь.

Шпиц крутанулся, а потом, прежде чем Ульяна успела поймать его, нырнул в заросли смородины.

– Сиди… ему, небось, тоже приспичило… фу-х, пока доехали… жарень такая! А главное, я говорю, что куда спешить, но…

– Ты и вправду двоюродная сестра?

– А то! Клянусь своею чешуёй! – гордо произнесла Ляля. – А Никитка – брат.

– Двоюродный?

В кустах слышалось ворчание и шелест.

– Не… если так-то… его матушка приходится бабушке внучатой племянницей…

Матушка шпица?

Ульяна моргнула. Издевается? Но нет, красавица хмурилась и шевелила пальцами, явно пытаясь вычислить степень родства.

Бред какой.

– Ладно, – Ляля сдалась. – Потом у бабушки спроси. Она точно скажет, а то у нас там всё сложно и запутано.

– Никита! – позвала Ульяна приподнимаясь, потому что в кустах стало тихо. – Никита, ты где? Никита, ко мне! Надо его найти…

– Зачем?

– Так… ещё убежит.

– Куда?

– Хоть бы к соседу…

– И что? Он у нас воспитанный и никого кусать не станет.

– Зато его могут. У соседа кавказец, ему твой Никита на один укус…

Но Ляля не впечатлилась. Вытянула длиннющие ноги, благо, коротенькие джинсовые шорты не скрывали идеальной формы их, и сказала:

– А у тебя душ есть? А то я давно уже без воды… потом начнёт чешуя слоится, облазить… это такая морока!

– Есть… какая чешуя?

– Обычная. Вот, – Ульяне сунули под нос руку и… и нет, так не бывает, чтобы руки у людей покрывала чешуя. Причём на чешую совсем даже не похожая… – Не бойся, если хочешь – потрогай. Только осторожно, а то с перегреву я всегда чесаться начинаю…

Чешуйки были мелкими-мелкими, и друг к другу прилегали плотненько, и вообще если моргнуть, то… кожа как кожа. А второй раз – чешуя.

– Ещё молочко не помню, куда засунула, а пока ба разгрузится и до моих сумок доберется… так покажешь?

За забором зарычал кавказец, и грозный голос его заставил Ульяну подскочить. Правда, рык тотчас перешёл в тоненький визг.

– Никита…

Ульяна бросилась к забору. Вот как… нехорошо… и ветеринарки поблизости нет, если, конечно, там останется, что в ветеринарку везти.

– Да успокойся. Нет такой собаки, которая бы рискнула разявить пасть на оборотня, – Ляля перехватила руку.

– Оборотня?

Скулёж перешёл в тявканье, жалобное такое. А потом послышалось грозное и чуть визгливое, но вполне знакомое уже:

– Гав!

– Ага… а ты чего подумала?

– Я… знаешь… мама… она сказала, что вы уроды… не обижайся только. Я… просто… оборотни – это же мифология…

– Ещё какая, – согласилась Ульяна и, встав, заорала: – Никитка! Оставь животное в покое! Домой! Да и не обижаюсь я… так-то она даже и права. Мы ещё те уроды… потому и приехали вот.

В кустах зашелестело, и меж веток просунулась донельзя довольная физия шпица.

– Ты чего Улю пугаешь, дурень? – Ляля подхватила шпица под брюхо. – Пойдем лучше дом посмотрим. Бабушка говорила, что он большой… с виду и вправду немаленький…

– Немаленький, – согласилась Ульяна. – Только… тут… есть кое-какие… обстоятельства…

За домом что-то громыхнуло и следом раздалось:

– Женька, если ты чемодан с зельями уронил, то я тебе…

– Идём, – Ляля подхватила Ульяну под руку, при том не выпуская шпица. – В доме расскажешь. Слушай, так у тебя есть молочко для тела? Только гиппоаллергенное… поделишься? Честно, мне немного надо, пока кожа… Никитка, а Игорёк где? Попроси, чтоб мои сумки тихонько посмотрел.

Данила чувствовал себя странно.

Не то, чтобы неправым… ну не может он быть неправым и вообще, если разобраться, то ему нос сломали, а он просто пошутил. А мог бы и в полицию заявить.

И моральный ущерб взыскать.

И вообще…

Но чувство не отпускало.

– Куда едем? – поинтересовался водитель, старательно глядя в сторону. Смеяться станет? Или нет? Сплетничать точно будет. Данила даже представил, как Серега в красках расписывает эту дурацкую ситуацию. Присочиняя, конечно. А горничные хихикают. И лакеи тоже. И даже повариха вздыхает так, что всё её объемное тело приходит в движение. Только, пожалуй, водитель отца смеяться не станет.

Да и было бы с чего.

Глупость же…

С каждым случиться может. Наверное.

– Давай в «Перекрестки», – решился Данила.

По-хорошему, стоило бы, конечно, в центр вернуться и заняться работой. Те же отчёты взять, потому как вечером отец спросит всенепременно, и будет ворчать, что для Данилы работа – не работа, и что он бездельник, в отличие от драгоценных сыночков дяди Вити, и что… нет, он займётся.

Потом.

Позже.

Сейчас сунься и чего? В лицо, конечно, никто не посмеется, но вот за спиной обсудят. И…

Машина плавно тронулась с места.

Перед Таракановой Данила извинится. Завтра. И премию скажет выписать. Допустим, за успехи в работе. Какие? Какие-нибудь. Должны же у этой заучки ненормальной хоть какие-то успехи быть. Вот пусть… конечно, тоже слухи пойдут…

И вообще сама виновата, что шуток не понимает.

Данила поёрзал и, поймав в зеркале взгляд водителя, сделал вид, что задумался. Он ещё в школе научился держать вдохновенно-печальную рожу, которая другими воспринималась как-то… странно, что ли. Вот и сейчас водитель поспешно вперился взглядом в дорогу, а так…

Да.

Пообедать и за работу.

К вечеру порядок навести в делах. Ну или хотя бы его подобие. И пить он не станет.

– Данька! – в «Перекрестках» несмотря на середину дня было людно, шумно и весело. Что-то булькало, что-то играло, по стенам растекалась очередная иллюзия, на сей раз тропического леса. И выложенная жёлтым булыжником дорога манила в самые дебри, откуда Стасик и выглянул. – Какие люди в неурочное время…

В отличие от Данилы, Стаса работать на благо семьи не заставляли. Отец его предпринял пару попыток, но после решил, что куда дешевле просто платить содержание, чем спасать очередную компанию от банкротства. И главное, Стасик ведь не специально так. Он искренне хотел помогать.

Двигать бизнес.

И сотворять реформы. Компании почему-то не двигались, а реформы… в общем, Данила где-то Стасикова отца понимал, а вот Стасу завидовал. Немного.

Небось, ему не надо думать, как вывернуться из идиотской ситуации без репутационных потерь.

– Привет, – Данила пожал руку, но Стас дёрнул его на себя и обнял.

– Сымай свой пиджак! Слушай, я тебе думал звонить, а ты вон… тут такие девчонки… чего у тебя с рожей? Кто дал? Тот из клуба? А ты слышал…

Следить за скачками Стасиковой мысли было сложно. Сопротивляться девицам, что вынырнули из джунглей, чтобы сунуться под руки, невозможно. И пиджак остался где-то в иллюзорных зарослях, как и галстук. Коктейль будто сам собой возник в руке.

– … я ему и говорю…

Стас болтал, не умолкая, правда, при этом успевал пить, курить тонкие пахитоски лазурного цвета и жмякать девиц, которых было куда больше, чем хотелось бы. Данила с неудовольствием отметил, что вообще предпочёл бы без девиц обойтись.

Вот откуда они вылезли, спрашивается?

И главное, такие… бесят прямо. Глазастые. Темненькие-светленькие с одинаково узенькими лицами и пухлыми губками. Остро воняющими какими-то новомодными духами. От запаха в свежезажившем носу свербело, потом вообще захлюпало, хотя чтоб у мага и насморк…

– А вы дру-у-у-г Ста-а-асеньки? – томно потянула брюнетка, закатывая глаза и пытаясь устроиться на коленях.

– Друг, – подтвердила совсем уж не трезвая блондинка, пристраивая голову на плечо. И судя по обилию блёсток, рубашку можно будет выбросить. Отстирать эту хрень не реально.

Вот что Данила тут делает?

Он же просто пообедать собирался.

– Друг! – Стасик чудом услышал и выцепил самое, с его точки зрения, главное. – Ещё какой друг! Наилучший. Правда?

– Правда, – возражать не хотелось.

Хотелось уехать.

Куда вот только… не на работу же, в самом-то деле. Не поймут. Тот же Стасик первым и не поймёт. Да и вообще… как-то оно… ну не так.

– Вот! Пыхнёшь? – из кармана цветастой Стасиковой рубахи появилась сигаретка. Он подмигнул кому-то и заговорщицким тоном произнёс. – Особая…

– Воздержусь. И тебе не советую, – Данила вытащил сигаретку из рук приятеля и сдавил, выпуская пламя.

Пытаясь выпустить, потому что сила, обычно податливая и хорошо контролируемая, вдруг не отозвалась. Это было настолько невозможно, что Данила даже не поверил в первую минуту.

Во вторую тоже.

Переложил треклятую сигарету в другую руку. Пошевелил пальцами и попытался вытянуть хоть что-то. Огонёк хлопнул.

И поднялся над ладонью ворохом искорок.

– Ты ма-а-а-г? – удивлённо хлопнула ресницами блондинка. Ресницы были неестественной длины и такой же неестественной густоты, а потому цвет глаз девушки рассмотреть не получалось.

– Маг, маг… – отмахнулся Стас и из второго кармана достал горсть разноцветных круглых конфеток. – Он у нас сильный…

– А ты?

– И я сильный, – Стас ущипнул подружку, и та захихикала. Смех её вдруг резанул ухо ненатуральностью. – Сейчас поедем ко мне, я покажу, какой я си-и-ильный.

Данила мотнул головой.

Да что за ерунда такая…

– Что, не встаёт? Силушка богатырская…

Стасик, кажется, совсем перебрал.

– Переутомился, – Данила ладонями растёр сигаретку и отряхнул руки. – Ладно, поеду я…

Куда точно, он не решил, главное, чтобы подальше, потому что… потому что не хотелось ему оставаться здесь. И сила… накурено тут. Или внешние подавители включили, хотя по ощущениям не скажешь. А может энергоконфликт?

Нервное перенапряжение?

С чего бы, конечно, но… должно же быть объяснение. Данила снова потянулся к силе, пытаясь зацепить за хвост, чувствуя себя совершенно беспомощным, будто ему снова десять и он пыхтит от натуги, стараясь не опозориться перед отцом и понимая уже, что как раз и позорится.

– Куда?! – вот только у Стасика имелись другие планы. – Не, дружище, так не пойдёт. Гулять, так гулять. Правда, девочки?

Девочки хором захихикали.

Как игрушки заводные.

Чтоб…

Сила поддалась, с трудом, через силу. Поток её направился в пальцы… и кажется, Данила и вправду переутомился. Перебрал с упражнениями. Наставник ведь предупреждал, что перегореть куда проще, чем Даниле кажется. А потому с прокачкой надо бы аккуратней.

– Сейчас идём в клуб.

– Извини, но…

– Никаких извинений не приму, – воскликнул Стас и зачем-то ткнул под рёбра, а когда Данила открыл рот, чтобы возмутиться, в этот рот поспешно что-то засунули. И перекинув руку через шею, зажали да так, что не дёрнешься. Потная ладонь прижалась к губам, не позволяя выплюнуть. – Вот и всё… да не вырывайся ты…

Стас был больше.

Сильнее.

И дурнее.

А ведь отец предупреждал, что не стоит с ним связываться, что… Данила попытался вывернуться.

– Скушай конфетку и…

Язык обожгло кислотой, а потом он словно замёрз. И следом накрыло жаром, да таким, что прямо до самых костей ломануло.

– Погодь, сейчас проберет…

Голос донёсся откуда-то со стороны. В ушах шумело. В голове звенело. Данила тряхнул и едва удержался на ногах.

Надо…

Позвать.

Кого?

Выбираться. Сила, ещё недавно неощутимая, теперь ожила.

А Стас руку убрал, прихихикивая.

– Стас… что за… дрянь…

– Да так, кой-чего расслабиться, а то ты вечно с мордой мрачною. Правда, девчата? Повеселишься хоть раз по-человечески…

– Стас… уходи…

– Чего?

– Уводи. Всех… кажется…

Рубашка вспыхнула первой.

– Ой, – совсем другим трезвым голосом сказала блондинка. – Он горит.

– Данька…

– Контроль… – Данила стиснул зубы, пытаясь обуздать клокочущую внутри силу. Бездна на неё… чтоб вас всех… что за дрянь… – Теряю…

– Мамочки… волосы…

Кожа тоже загоралась. Язычки пламени расползались и гасли, чтобы снова вырваться.

– Данька… ты это… – Стас, кажется, протрезвел. – Девчонки, на выход!

– А он…

– Бегом! – Стас умел орать. И голос его пробился сквозь шум в ушах. На какой-то момент Даниле показалось даже, что он сумеет удержать волну. – Данька, дыши… давай, со мной…

– Уходи…

– Хрена. Извини… дурацкая шутка, – руки Стаса легли на плечи и завоняло паленым волосом. Это для Данилы огонь не страшен. – Давай, сливай потихоньку. Я щит поставил… и наружный, даже если долбанёт, то не страшно… далеко не пробьёт. Щиты у меня нормальные.

Сила притихла.

На долю мгновенья. А потом внутри, под сердцем, Данила ощутил боль. Резкую и нарастающую, такую, будто в самом сердце дырку высверлить пытаются. И боль эта оглушила, лишив остатков контроля. А сила, подстегнутая болью, хлынула…

Наружу.

Зашипел Стас, окутываясь облаком пара. И пламя облепило щиты, превратив приятеля в огненного человека. А потом огонь свернулся тугой спиралью, которая распрямилась, выбивая внешнюю оболочку.

Крепкий.

Хрена с два. Зато Данила, кажется, третий ранг взял…

С хрустом раскололся потолок. Взвыли сирены, зашипела система подавления, накрывая зал облаками удушливого дыма. И Данила, глотнув его, покачнулся.

Упал.

А потом подумал, что это же цветок! Роза. Аккурат, как та, которую он подарил Таракановой… только большая. Очень-очень большая.

Но красивая.

Подумал и захихикал…

Глава 4. О родственниках разной степени близости

Так вот, каждый новый рывок заставлял космолет соплами загребать только что переработанный ими же газ, а точнее, то, что не успело раствориться в вакууме открытого космоса.

Очень душевная история о том, как корабли бороздят просторы Вселенной

– Ой, тут такое, что прям сразу и не знаешь, с чего рассказать, – Ляля сунула ноги в тазик с водой и пальцы растопырила. – В туфлях перепонки сохнут со страшной силой, а если шелушится начнут, то вообще мрак…

Ульяна кивнула.

Кажется… кажется, это всё-таки не бред. Блондинка, устроившаяся на кухне, точно была вполне материальною. И тазик. Тазик, к слову, старый, с трещиною, но вода в нём держалась, не спеша трещиною пользоваться.

– Болтаете? – на кухню заглянула бабушка. – Правильно, знакомьтесь… а дом, конечно, подзапустили…

Мягко говоря.

Ульяне он и достался в не самом лучшем состоянии, а за прошедшие годы постарел ещё больше. Нет, она старалась, но… оставленных папой денег хватало на обучение и жизнь, но никак не на ремонт.

Потом ещё и кредит этот.

И главное, сама же виновата, но всё равно обидно.

– Ничего, разберемся… так, я чайку поставлю?

– Только у меня к чаю ничего… хлеб вот. И батон, – Ульяна вздохнула, признаваться в собственной несостоятельности было… в общем, неудобно было.

– У меня найдётся. Чай, пирожки не все съели, да и так-то… ты вон, возьми Лялю и погуляйте…

– Ба, у меня ноги!

– Вижу, что не руки. Зальин пруд ещё стоит?

– Это… который за деревней? Я просто не знаю, как он называется, – Ульяне снова стало неловко. Вообще ей довольно часто становилось неловко и по самым дурацким поводам, и она честно пыталась работать с этой своей чертой характера, да без толку.

– Вот, своди, пусть искупнётся, а мы пока с Женечкой поработаем. Мальчики помогут…

– Яв, – возмутился шпиц, пытаясь спрятаться под столом, но был пойман за шкирку.

– Игорёк… твой приятель опять сбежать собирается, – сказала бабушка громко.

– Здрасьте, – в дверях показался парень.

– Здравствуйте…

– Он не сбегает. Он просто перенервничал, – парень забрал шпица и прижал к груди. – Ба, ты ж знаешь, что у него на нервах оборот клинит…

И погладил Никитку.

– Это Игорёк, – Ляля указала на парня. – Игорёк, это Ульяна. Наша… в общем, какая-то там родственница, бабушка потом скажет, какая именно.

– Доброго дня, – повторился Игорёк, чуть пятясь, точно опасаясь, что Ульяна захочет познакомиться поближе. А вообще странный он. Длинный, на полголовы выше Ульяны, и ещё очень тощий. Из майки, которая висела этакою хламидой, торчали болезненно-худые обтянутые кожей руки с круглыми мозолями локтей. На неестественно-тонкой, будто из одного позвоночника состоящей, шее чудом, не иначе, удерживалась вытянутая голова.

Кожа Игорька была фарфорово-белой.

Глаза – красными.

А изо рта проглядывали клыки. И он, поймав Ульянин взгляд, смутился, поспешно прикрыв рот рукой.

– Да она нормальная, – поспешила заверить Ляля, выбираясь из тазика. – Прикольная…

– А Игорёк… ты… извини, если о таком не спрашивают… ты тоже оборотень?

– Вампир, – отозвалась Ляля.

– Это если на заграничный манер, – бабушка склонилась к духовке, в которую Ульяна уже год как не заглядывала. А чего в ней смотреть, если всё равно не работает. – По нашему если, по-простому, то упырь.

Упырь Игорёк виновато потупился.

– Да ты не думай… он хороший… и вообще молодой совсем, маленький. Даже не упырь. А так, упырёк.

Упырёк Игорёк.

Оборотень Никитка. И кузина-русалка. Может, это у Ульяны от столкновения с Данилой Антоновичем сотрясение приключилось? И теперь вот мерещится всякое.

– И на кровь у него аллергия…

– Как аллергия? – удивилась Ульяна. Нет, с вампирами она прежде не встречалась… ну, разве что в кино, только Игорёк до киношных определённо не дотягивал, и ужасности ему не хватало, и лоску.

– Ай, говорю же ж… длинная история…

– Так, молодёжь, – бабушка вытащила противень и решётку, крепко обжитую пауками. – А сходите-ка все прогуляйтесь. Пообщаетесь, познакомитесь. Обсудите, а то всё одно от вас толку… Я ж пока осмотрюсь, если Ульяна не против…

Что-то подсказывало, что выражать протест уже поздно.

– Идём, не стоит тут мешаться, а то сама не заметишь, как очнёшься на чердаке с веником в руках и желанием окна помыть, – сказала Ляля, шлёпая босыми ногами по полу. – Боже, какая благодать… ненавижу босоножки.

– Ага, а кто трещал, что они прелесть и каблук совсем не чувствуется, – не удержался Игорёк, поспешно, впрочем, отступая.

– А… ему не опасно. Там солнце ведь…

– Так у него на кровь аллергия, а не на солнце, – ответила бабушка, с грохотом выбрасывая содержимое нижнего кухонного короба на пол. Кажется, там были кастрюли. – Иди, Улечка, иди… чую, твоя матушка скоро прибудет. Побеседовать. Не надо оно тебе пока с нею…

И вот эти слова заставили поторопиться, потому как с матушкой Ульяна встречаться не желала.

Категорически.

– … и вот все на свадьбу собрались, – Ляля устроилась на старой коряжине, сунув длиннющие свои ноги в зелёную муть пруда. Игорёк сумел спрятаться в тени, причём он был рядом, но стоило отвести взгляд, и упырь пропадал.

Просто брал и пропадал. И всякий раз Ульяне приходилось снова и снова выискивать его взглядом.

– Ну, оно ж водится, чтоб все на свадьбу… ты фотографии же видела?

– Нет, – Ульяна с опаской опустилась на камень.

Пруд этот существовал, пожалуй, столько же, сколько стояла деревня. Он начинался сразу за околицей, вытягиваясь этакою подковой, что упиралась одним краем в огороды, а другим – в дальний лес. И главное, что пруд этот, неглубокий, умудрялся одинаково игнорировать и летнюю засуху, и весенне-осенние разливы, никогда и ни при каких обстоятельствах не меняя своих очертаний.

– Не видела?

– Мама говорила, что фотограф напился, а потому снимки пропали. Все… и потом тоже… у нас из фотографий есть, как меня из роддома забирали.

– А… – Ляля явно хотела что-то сказать, но закрыла рот. Правда, ненадолго. – У бабушки есть. Если хочешь, попроси, она покажет.

– Попрошу, – Ульяна отмахнулась от комара. – Значит, вы поехали на свадьбу…

– Не мы. Меня тогда ещё не было. И их вот тоже не было. Родители наши, значит. Они тогда ещё дружили, твоя мама и моя… и с тётей Беляной, это Никиткина мама. А у Игорька – Теофилия.

– Необычные имена.

– Ага, она сама не отсюда… в общем, они поехали…

– Тяв…

– Сейчас отпущу. Чур лягушек не жрать! Никитос, ну я серьёзно. Ты как их нажрёшься, так потом всю ночь живот болит…

– Он что…

– Оборотень всё-таки, – пояснила Ляля, бултыхая ногами в темно-зелёной, какой-то густой воде. – Инстинкты… братья его старшие, те за косулями носятся, кабанами. А вот Никитка… ну где он, а где кабан.

И вправду, если по размерам, то лягушка – самая подходящая для Никитки добыча.

– Стрекоз вот ещё ловит, – Ляля вытянула ногу. В сумерках вода стекала и чешуя поблескивала зеленью. – Приехали ещё до свадьбы. Там стилисты заказаны, примерки платьев и всё такое. Саму вовсе во дворце каком-то гуляли, который сняли на два дня…

– А мама сказала, что просто расписались и вот… что она сирота, и отец тоже. Почему?

– Так… поругалась она, с бабушкой. Из-за чего – не спрашивай… вот прямо на свадьбе и поругались. И с бабушкой. И со всеми нашими тоже. О ней, честно, и не говорили… ну… когда мы засобирались, то заговорили. А так – не говорили.

Где-то далеко громыхнуло.

Или не далеко?

Главное, небо ясное, не облачка, а гром вот… и силой пахнуло, холодною, будто ветер кто-то призвал.

– Не, – Лялька перехватила Ульяну за руку. – Ты это… не лезь под горячую руку. Бабушка, она хорошая, но всё ж ведьма.

– В каком смысле?

– Да в прямом. Вот как ты.

– Я?

– Р-р-р, – из густой прибрежной травы раздалось грозное рычание, которое смолкло, а слева мелькнул рыжий хвост. И уже в другой стороны.

– Не жри только! – взмолился Игорек, ныряя в траву.

– Дети, – важно ответила Ляля, сама на эти игры глядя со взрослым снисхождением и некоторой завистью. А так-то… ну ты ж ведьма.

– Я – ведьма? – Ульяна подошла к пруду и заглянула. Конечно, искать в чёрной жиже отражение – так себе занятие, но… обычное лицо.

Симпатичное где-то даже, хотя мама всегда вздыхала, повторяя, что природа несправедлива, если Ульяне достались лишь крохи красоты. И в целом внешностью она, Ульяна, в отца пошла, а тот никогда не был красавцем.

Но… ведьма?

Волосы тёмные. Взъерошенные.

Глаза тоже тёмные, цвета непонятного, потому что он то ли зеленый, то ли серый, а порой и почти чёрный. Ресницы свои.

Брови тоже.

Губы… в меру пухлые, хотя Люська утверждала, что немного можно и подколоть.

– Ведьма, ведьма… она тебе не рассказывала?

– Кто?

– Мама твоя. Она ведь тоже…

– Ведьма?

– Ведьма…

Что-то плюхнулось в воду.

– Никитос! – возопил Игорек на берегу. – Ну я за тобой не полезу! И мыть тебя не стану! Сам вляпался, сам и вылизывайся…

– Станет. Они с малых лет дружат… короче, бабушка объяснит. А я пока так, чего знаю… ну твоя мама… она как бы сильно в девках засиделась. Характер у неё такой, что никто из наших и не решался посвататься… бабушка говорила, что поначалу ещё были те, кто решался, но… не сложилось.

Это да. Характер у мамы всегда был непростым.

Мягко говоря.

– Вот она и уехала. Поступать. Учиться. Выучилась и осталась. И свадьбу стала играть… решила то есть…

Сзади опять громыхнуло, но на сей раз жаром окатило.

– Ой, блин…

Волна пронеслась и по пруду, отчего белые волосы Ляли встали дыбом, Игорек отряхнулся, а откуда-то из камышей на противоположном бережку, донеслось:

– Да чтоб вас…

И дальше. Непечатно.

– Никитос, будешь ругаться, – сказала Ляля. – Я бабушке расскажу. В следующий раз она тебе и хвост, и рот шампунем вымоет.

– Язва ты, Лялька, – раздалось из темноты донельзя обиженное. – Посмотрел бы я, что ты сказала, если б с жабой и во рту…

– А я предупреждал, – крикнул в ответ Игорек. – Но разве ж ты слушаешь…

– Я, может, и рад бы, только это ж инстинкт… могучий инстинкт охотника. С ним разве совладаешь? Блин, вода тут грязная…

– В доме помоешься.

– Игорек, а ты не захватил… ну…

– Труселей – не взял, – Ляля ответила за Игорька. – И майки не взял. Потому что всё в багаже, а его ещё распаковывать надо.

Ульяна с трудом сдержала улыбку. А стена камышей зашаталась, выпуская рыжего веснучшатого паренька. Волосы его завивались спиральками, а веснушки захватили не только лицо и шею, но и плечи, и руки.

– Издеваешься? – с надеждой спросил он.

– Нет, – Игорек вздохнул. – Ты… может, обратно? А завтра уже опять.

– Ага… чтоб оно так просто… захотел и обратно.

– На втором этаже, – Ульяна всё же постаралась не улыбнуться. – Там в комнате, в шкафу, папины вещи… рубашки там, майки. Конечно, великоваты будут. Я сейчас сбегаю.

– Сиди, – Ляля взяла за руку. – Игорёк, давай сам… ей туда соваться не след.

– Почему?

– А не чуешь? – Ляля прищурилась.

– Что?

Нет… Ульяна что-то чуяла. Вот терпкий плотный запах тины, исходящий от воды. И сыроватый травяной – луга. Жар летний. Землю… и воздух. Воздух будто нити силы пронизали.

– М-да… бабушка, конечно, говорила, что всё не просто, – Ляля руку не выпустила, дернула. – Да садись ты…

– Я с тобой, Игорёк! – камыши вновь зашатались. – Ты только это… давай… на двоих под тенью.

Подумалось, что сосед, если вдруг увидит двух подростков, один из которых в полном неглиже, точно жалобу напишет. Разве что растеряется немного, не зная, куда – в СОП, полицию или ещё куда. Но потом возьмёт и напишет всюду.

– Морок! – рявкнула Ляля. – Тут вам не там!

Тут действительно было не там.

А Ульяна моргнула, когда Игорёк взял и растворился.

– Хоть поговорим по-человечески… слушай, ты не против, если я окунусь? Водица здесь такая… прелесть просто, – и не дожидаясь ответа, Ляля нырнула в воду.

С головой.

– Подожди, вода тут… тут…

Ульяна хотела сказать, что здешняя вода, она своеобразная. В посёлке упорно ходили слухи, что пруд этот питается не от подземных вод, а с очистных сооружений фермы. И что чистят там так себе. И порой даже вот совсем не чистят. А случается, и заводы окрестные отходы сбрасывают. Правда, какие именно отходы и какие именно заводы, молва не уточняла.

– Ух, хорошо, – Ляля вынырнула, и волосы её растянулись по воде этакими водорослями. Цвет тоже обрели зелёный.

– Тут… как бы… сказать… вода так себе. Не очень, чтобы очень, – осторожно произнесла Ульяна. Но Ляля только фыркнула:

– Кто тебе сказал? Отличная вода. Чуть застоявшаяся, но это родники прибило, видно, что никто не ходит… я сейчас.

И она вновь под водой исчезла.

Вот прямо раз и всё. Даже без всплеска… и волосы вниз утянуло. И подумалось, что там, внизу, глубоко ведь, никто не знал, насколько, но уже совсем другие слухи утверждали, что пруд этот не пересыхает именно из-за небывалой глубины.

И вообще, местные в нём купаться остерегались.

– Ляля… – робко поинтересовалась Ульяна, думая, пора ли за помощью бежать. – Ляля… ты…

Сколько времени прошло?

Минута?

Две?

А если… если вдруг Ляля там? Ногой зацепилась. Рукой. Волосами вот. Волосы длиннющие, а там, на дне…

– Ляля… – Ульяна решилась и соскользнула в воду. Та была тёплой и какой-то тяжёлой, что ли. Или густой? Главное, что ноги по щиколотки утонули в вязкой жиже. И даже опустились чуть глубже, но… но дно вот оно, ощущалось. И глубины тут – по шею. И если так, то… где Ляля?

Или дальше надо нырять?

Ульяна вдохнула воздух, мысленно готовясь к подвигу, хотя где-то там было понимание, что смысла в подвиге немного, потому что сама Ульяна плавает мало лучше топора, но…

– О, – вода поднялась пузырём. – Тоже искупаться решила?

Ляля выглядела донельзя довольной.

– Ты… ты… ты исчезла! – Ульяна выдохнула. – Ты взяла и… и тебя не было!

– Извини. Не удержалась. И вправду всё пересохло, а тут ещё роднички эти… слушай, ты не будешь против, если я один к дому подведу? В ванной всё-таки не то немного, а каждый раз сюда бегать замаешься. Ты покажешь, где можно, и я пруд устрою. Хочешь – даже с рыбками! Ты рыбок любишь?!

– Я думала, что ты утонула!

– Я? – искренне удивилась Ляля. – Я ж русалка. Наполовину, правда, но всё равно…

– Русалка.

Бред.

Русалок не существует. Это… мифические персонажи. Как и оборотни… точнее нет, существование оборотней пока под вопросом, хотя Ульяна вот со всею определённостью, пожалуй, могла на вопрос ответить.

– Русалка, русалка… какие ж вы, городские, дикие-то… – Ляля покачала головой и сняла со лба зелёный листик. – Ты что, никогда русалок не видела?

– Никогда… вообще вас не существует. С научной точки зрения.

– А… ну да, если с научной, то да… ладно, извини. Я и вправду не подумала, – из воды выглянула узкая ладошка, покрытая изумрудной чешуёй. С длинными чёрными коготками и перепонками, которые Ляля, заметив взгляд, с охотой продемонстрировала, растопырив пальцы. – Это чтоб плавать легче было.

– А когти?

– Охотится. Ты когда-нибудь пробовала руками рыбу поймать?

Ульяна мотнула головой.

– Скользкая… но это так… раньше… сейчас-то никто не ловит руками. Да и вообще… ты… нырни. А хочешь… погоди, – Ляля зачерпнула воду. – Закрой глаза.

Ульяна закрыла и открыла тотчас, потому что вода оказалась у неё на макушке.

– Стой. Я, конечно, не ведьма, но вода – это моё… вот сейчас умоемся и заботы уйдут, и тревоги, – голос Ляли стал ниже, он проникал словно в голову, а вода больше не раздражала.

Вода…

Подумаешь.

Мелочь, если так-то… и теплая она. И пахнет вовсе даже не болотом, а наоборот, звенящей свежестью, которую тянуло нюхать и нюхать.

– И набрала же ты, – раздалось рядом. – Ишь, сколько всего… ошмётки какие-то… ну кто ж так колдует? Потом, небось, маешься с головной болью…

– Я не колдую…

– Ага, а откуда тогда? – перед носом повисла чёрная капля на длинной паутинке.

– Что это?

– Это? Это то, что ты не колдуешь…

– У меня дар нестабильный, – призналась Ульяна и впервые, кажется, произнесла это без обиды и стыда. – Раньше ещё, после школы, был просто слабым, но как-то управлялась. И поступить даже поступила…

На бытовую магию.

Платно.

Это, конечно, не высокий практикум, как у Данилы, но… но ведь неплохо.

– Училась вот… чем дальше, тем хуже. Я пыталась. Честно… последний год вообще по старой памяти отметки ставили. Сила вообще ни в какую… я её чувствую, а вот работать… элементарный конструкт создать не могу.

– Это потому что ты ведьма, – Ляля плеснула водой в лицо. – А ведьмам эти костыли не нужны… ну, это как если бы мне плавники обрезать и ласты всучить, чтоб плавала. Понимаешь?

– Нет.

– М-да… ладно… пошли на берег, что ли? Там договорим.

Глава 5. Где речь идёт о скоропостижных последствиях недавних событий

Сидя на куче мусора и жуя яблоко, ворона смотрела на пейзаж городской свалки.

Один очень современный роман молодого и, безусловно, до крайности талантливого автора

Данила открыл глаза.

Белое.

Красивое.

Кто бы знал, до чего красив и многообразен белый цвет. Какой он… насыщенный. Впечатляющий. И оттенков… раз-два-три…

– Четыре и пять, – произнёс Данила вслух и почему-то хихикнул. – Вышел зайчик погулять…

Смех вырвался из горла клокочущими шариками. Разноцветными. Вот как в детстве, когда он с няней в парке гулял, и там шарики продавали. Данила помнит. Пусть говорят, что детские воспоминания – это ерунда, что до трёх или четырёх лет вовсе на них рассчитывать смысла нет, но он помнит.

И человека.

И шарики у него на ниточке. И что няня отказалась покупать, а он расплакался. Теперь вот и у него шарики есть.

Бум.

Надо рот открыть и шарик выпустить.

Бам.

И второй.

Бум-бам…

– Доктор, что с ним? – обеспокоенный голос матушки заставил закрыть рот и замереть. Данила и руки вытянул, уставившись в потолок.

Где он вообще?

Какая разница. На потолке трещинки смешные. Вон те на рожицу похожи, а в углу группа целая, будто живопись наскальная. Только мало, надо бы добавить, чтоб уж целое полотно.

– Как бы вам сказать…

А это Савельев. Целитель? И лично? Стало быть, всё плохо. Данила попытался заставить себя думать, но как это сделать, когда рот полон разноцветных шариков и те норовят выбраться на свободу. Ему же приходится стискивать зубы и не выпускать. Шарики стукались о зубы и уходили в голову, где вязли в мозгах. А мозги были как кисель.

И ещё вон трещинки не отпускали.

Они есть.

Но если Данила отвернётся, то их не останется.

– Он… он умрёт?! – нервная нота спугнула трещинки и те поспешили спрятаться под толстый слой побелки.

– Нет-нет, Мария Игнатьевна, что вы. Его жизни ничего не угрожает… это просто… последствия.

– Чего?

– Отравления… – Савельев явно мялся.

– Его отравили? Тоша! Тоша, ты это слышал?!

И отец тут?

Плохо.

Ругаться станет. Всегда недоволен. С детства прямо. Данила хотел, чтобы отец был доволен. И рисунки рисовал. Стишки учил тоже. Но почему-то забывал. Вот в детской – помнил, а стоило няньке в кабинет отца его проводить, как всё, все слова из головы вылетали.

С шариками.

Точно.

Он тогда, раньше, про шарики не знал. Вот и не удерживал. А теперь стиснул зубы. Щеки же сами собой надулись.

– Тоша, мы должны привлечь… твоя служба безопасности… почему твоя служба безопасности это пропустила! Как ты позволил, чтобы наш сын…

– Это не то отравление, – выдохнул Савельев. – Которое опасно для жизни. Не думаю, что его травили целенаправленно… скорее уж… полагаю, он сам.

– Отравился?! Тоша… я говорила, что ты слишком давишь на мальчика! У него нервный срыв!

– Он обдолбался, – прогудел голос отца и шарики во рту затаились. – Маша, угомонись. Я ведь правильно всё понял?

– Боюсь… да.

– Нет, – в голосе матушки слышалось сомнение. – Это… этого не может быть.

– Но это есть, – отец был сух. – Ты посмотри на него. Лежит. Улыбается. И пузыри из слюны пускает. Тоже мне… наследник и надежда рода.

Ой.

А Даниле казалось, что шарики. Это пузыри? Он вытянул губы и скосил глаза, пытаясь разглядеть. Но получалось не очень. Палата большая, отец с матерью далеко и разглядеть получается только тени. Но они тоже смешные. Особенно отцовская. Длинная такая и кривобокая.

– Это ошибка какая-то…

– Ошибкой было не вмешиваться, – голос отца раздался ближе и лицо его, мрачное, округлое, нависло над Данилой. – Слышишь меня?

– Слы-ы-ышу, – отозвался Данила. Получилось как-то растянуто.

Растянуто-натянута.

Рифма.

Смешная.

Смешок сдержать не получилось.

– Что ты принял?

– Н-не знаю, – надо сосредоточиться, потому что то, что происходит, это нехорошо. Очень-очень нехорошо… а рисунок был с шариками. Красивый. Отец же не взял, велел секретарю отдать… а Данила хотел отцу. Секретарь потом выкинул. Смял и выкинул.

Данила видел. В урне.

Так. Надо не о том.

– Это… случайно… получилось.

– Видишь, мальчик ни в чём не виноват! Это всё Стас! Я уверена, что именно он виноват! А я говорила, что он на Данечку дурно влияет…

– Ему не пять лет, чтобы на друга всё сваливать. В его возрасте пора уже головой думать, а не… – Данилу рывком приподняли.

– Тоша, ему дурно…

– Судя по роже, ему как раз хорошо. Ты понимаешь, что ты натворил, полудурок?

Нет.

Не очень.

– Все новости… из каждой дыры только и говорят, как Мелецкий устроил погром в клубе.

Какой Мелецкий?

Мелецких двое. Данила и отец… нет, есть ещё младший брат отца, а у него двое племянников. Те ещё падлы, вечно норовят похвастать грамотами там, олимпиадами…

Они тоже Мелецкие.

– Сам ты, – отец отвесил затрещину.

– Тоша! – мама схватилась за сердце, но на неё внимания не обратили. А выходит, что Данила вслух сказал.

– Вслух, – подтвердил отец. – Тебе бы не завидовать, а пример брать. Они с малых лет при деле, работают… а ты…

– Господи, Тоша… ну нельзя же вот так с мальчиком…

– А как можно? Я на выборы собираюсь, в Думу, а родной сын… устраивает… ладно, убытки погашу… за счёт твоего содержания.

– Тоша!

– Маша… сходи погуляй, пока я и твоё содержание не обрезал.

Мама разом замолчала и вышла. Ну вот… теперь точно конец.

– Правильно понимаешь, – взгляд отца был донельзя мрачен. Настолько, что даже веселость взяла и куда-то исчезла. Данила ощутил, как на языке лопаются шарики. Те самые, разноцветные, из парка. Только вкус у них нехороший, такой, железный, что ли.

– Итак… давай-ка подумаем, – отец подтянул стул вплотную к кровати. – Рассмотрим ситуацию с точки зрения бизнеса. Сначала я вкладывался в твоё обучение. Развивающие занятия. Гувернёры. Языковые школы, лагеря… гимназия частная, в которой в теории тебя чему-нибудь должны были научить. Так?

Данила кивнул.

Гимназия была. И репетиторы. И лагеря, из которых тянуло сбежать куда-нибудь. Только вот охраняли их хорошо.

– Аналогично платил я и за Витиных сыновей. Правда, толку там изначально было больше.

Ну да. Данила слышал.

И способности у них. И старания. А у него голова светлая, но усидчивости не хватает, а ещё внимания, желания работать…

– Именно.

Опять вслух? Что за… Стасику Данила, как выйдет, морду начистит.

– Это вряд ли.

– П-почему? – говорить, не размыкая губ, сложно. А если разомкнуть, то пузырьки-пузырёчки улетят.

– П-потому, – передразнил отец, – что уже вечером, как целители позволят, твой приятель отбудет в одно закрытое частное заведение, хорошо известное в узких кругах сильным педагогическим составом и способностью возвращать заблудшие души на путь истинный. Но если хочешь увидаться, то, может, как вариант…

Данила затряс головой.

Нет уж… он не настолько… всё вообще случайно вышло. На самом деле случайно, потому как… потому как он просто вот заехал. А Стасик… он тоже не хотел. Дурачился.

А теперь запрут.

Где?

– Идём дальше. Платил я за твоё обучение и в университете, раз уж у тебя не хватило способностей поступить на бюджет… в отличие от Сашки с Алёшкой.

Ну да.

Не в способностях дело, просто вот… Данила тогда перед сдачей экзаменов чуть загулял… и после… и перед испытанием, где контроль надо было демонстрировать. Да и так-то он бы поступил. Он же не тупой.

– Саша, кстати, повышенную стипендию получал.

– Заучка.

– Это скорее ты недоучка, – отец вздохнул. – Моя вина. Упустил. Надо было раньше тебя от маменькиной сиськи отрывать. Отправил бы куда подальше, глядишь, и больше толку было бы. А я всё слушал, что ты растёшь, что характер… лидерские качества… протест. Тьфу. Дурь одна, а не протест.

– Можно подумать ты…

– Я в твоём возрасте уже работал, – отец перебил. – И не у папеньки под крылышком, а на рынке мешки таскал…

Эту историю Данила уже слышал не раз и не два. И про титул, который не кормит сам собою, и про мешки, и про ночи бессонные. И про кроссовки, которые папенька с братцем своим одну пару на двоих носил.

И про строительство бизнеса.

Задолбало.

– Раз задолбало, то и не буду… так вот… и ты, и маменька твоя, кажется, забыли, как оно всё… может быть. Точнее это в вашей голове не укладывается… в общем, так… учиться ты не хотел. Я бы сказал, всячески сопротивлялся.

Да не сопротивлялся Данила. Просто вот… универ же.

Светлая пора юности.

Самое оно для приключений, а не в библиотеке мозги сушить. Он же не ботан, как кузены…

– Работу тебе тоже нашёл… а ты что? Ты нажрался какой-то пакости…

Папенькин телефон звякнул, обрывая заготовленную речь. Вот и всё. Сейчас начнёт говорить, решать рабочие вопросы. Сперва один, потом другой. Там и про Данилины косяки подзабудет.

– Не дождёшься, – трубку отец всё-таки снял. – Да… что? Да что ты несёшь, какие мыши… что жрут? В каком смысле жрут? Там же… это же… Данила!

Отец рявкнул так, что Данила даже подпрыгнул на кровати. И сел. Вот этого делать точно не стоило, потому что голова под собственным весом крутанулась влево.

Затем крутанулась вправо.

И перед глазами замельтешели мошки.

– Ты когда последний раз артефакты санирующие обновлял?

– Ч-чего?

– Т-того… твой торговый центр мыши жрут.

– Какие?

– Какие? – вполне серьёзно уточнил отец. И ответил. – С виду серые, но здоровые. Уже сожрали пару бутиков… надеюсь, страховку ты продлил?

Данила хотел сказать, что да… но… чего-то он там подписывал. Кажется. Или не подписывал, а только должен был… и вообще, есть ведь управляющий, он этой ерундой заниматься должен.

– Чтоб тебя… и что? Прям электронику… что? Все? Коробки или тоже…

Отец вскочил.

Обернулся и рявкнул:

– «Русичи» твои тоже сожрали. Всю партию, чтоб тебя… да… вызвали уже? Закрывайся… что? В сеть слили? Кто? Видео… твою ж… объяви, что это происки конкурентов.

Мыши.

В голове щёлкнуло.

Ну конечно. Мыши!

– Мыши, мыши, – подтвердил отец. – Не ори.

Данила не орёт. Он просто понял. Это всё Тараканова… и мыши! Она сказала, чтоб центр сожрали. Вот и жрут. Правда, не понять, почему. Тараканова – так себе маг. Слабенький. А вот поди ж ты. Жрут!

– Улыбку идиотскую сотри, – отец отключился и, подвинув стул поближе, велел. – И толком объясни… как ты там сказал? Тараканова?

Фамилию Ульяны он повторил медленно и растягивая слоги. И в Данилу взглядом вперился. А Данила что? Он рассказывает. Пытается. Но говорить тяжко, а он всё одно.

Превозмогая.

– Я… на склад приехал… смотрю – коробки. А среди них – задница… красивая такая. Округлая… – Данила развёл руки. Потом посмотрел и чуть свёл. Всё же при всей своей округлости задница Таракановой была не столь объёмна. И ещё свёл.

Ну да, теперь правильно.

– Задница, значит…

– Ага… я её… ну не удержался я! А она раз и нос сломала!

Снова стало радостно.

Почему-то.

И Данила хихикнул.

– Задница?

– Не. Тараканова… она не специально. Разогнулась и лбом. Бах…

– Были бы у тебя мозги изначально, решил бы, что их тогда и отбили.

Обидно.

Наверное.

Мозги у Данилы имеются. Между прочим, ему учеба легко давалась. И наставники говорили, что если б он чуть усилий приложил… а он не хотел.

Зачем, когда на минималках можно?

– На минималках, значит…

Опять он вслух сказал? Вот… задница. Нет, не та, что у Таракановой, хотя у неё красивая. Даже обидно. Задница красивая, а характер такой… ладно, надо о деле. О деле надо. Вон, отец мрачен… точно содержание урежет.

Вслух не говорить.

– В общем… я тогда извиниться хотел, – Данила немалым усилием воли заставил себя сосредоточиться. – Только как-то оно… не очень получилось. Она сказала, что у меня теперь только с невестой будет.

– Что?

– Всё. И пожелала, чтоб мыши сожрали…

– Тебя?

– Центр. И телефоны… я ж предлагал подарить…

– Лучше б тебя, – бросил отец и снова на звонок ответил. – Да? Что? Какие, на хрен, саблезубые… вы что там, тоже обкурились? Егор… не бывает саблезубых мышей! Да… мать вашу! Вызови бригаду… две! Да хоть сотню, но…

Данила прикрыл глаза и как-то вяло подумал, что не поможет.

Если жрут центр, то…

Центр, наверное, невкусный… вот был бы он мышью, он бы начал с гипермаркета. Там и отдел есть с фермерскими продуктами. Экологически чистыми…

А они с бутиков пошли.

Это, значит, с крыши… или со складов?

Или и с крыши, и со складов? В клещи, стало быть, берут. Окружают даже. И надо на прорыв.

– Пап…

Отец снова с кем-то говорил, и Данила позвал без особой надежды. Как-то… ну вот не любил отец, когда его во время разговоров отвлекали. А теперь повернулся.

– Слушай… а у меня вообще невеста есть?

Если нет, надо найти.

Помолвится.

И всё пройдёт…

– Есть, – ответил отец не сразу. – К сожалению…

Охренеть.

А Данила так… просто ляпнул. И от удивления даже розовый туман в голове почти развеялся. И шарики. Шариков было жаль.

– А я почему не знаю?

– Видишь ли… – отец очевидно смутился. – Такое дело… в общем… как бы с чего начать…

И звонок сбросил.

А вот этого на памяти Данилы вовсе никогда не было.

Глава 6. В которой снова речь идёт о делах давних и родственных

Оброк крестьяне получали от государства и отдавали его феодалам.

История глазами школьника

– … ну и вот, я и говорю, что тогда, со свадьбы той, всё и началось, – Ляля устроилась на полянке у воды, и кажется, холодно ей не было.

А вот Ульяна после купания мёрзла.

Очень.

Зубы стучали, и она уже не раз, и не два поворачивалась в сторону дома, но вдруг мама ещё не уехала… и встречаться с ней не хотелось. Прежняя смелость взяла и куда-то подевалась.

– Ещё не добралась до сути? – поинтересовались сумерки голосом Игорька. И на плечи упало что-то лёгкое и тёплое. – Она тебя что, в воду утянула?

– Я сама…

– Лялька, ты бы хоть высушила…

– Ой, извини! – Ляля снова споткнулась. – Я и не подумала… мне когда мокро, то и хорошо… сейчас.

Она протянула ладошки и провела ими возле щёк, обдав Ульяну теплым ветром, и ниже… и кажется, этот ветер окутал Ульяну с ног до головы.

– Там… бабушка порядки затеяла, – Игорёк присел рядом. – Сказала, чтоб погуляли ещё.

– А… мама?

– Уехала. Но пока не отшумит, лучше не соваться. Ведьмина сила, она ж такая… как приложит, потом замучаешься разматывать.

Ульяна кивнула, хотя ничего и не поняла.

– Лялька заболтала? – уточнил Игорёк.

– Вовсе я не болтливая!

– Ага… час уже щебечешь, а без толку.

– Просто вот много всего… – Лялька пожала плечами и снова сползла к воде. – И вообще! Сам и рассказывай, если так.

– А где Никита?

– Там, – Игорёк махнул рукой в темноту. – Прячется. Он стеснительный очень… ну, когда человеком. А как обернётся, так прямо сил нет, храбрость так и прёт.

– Это инстинкты! – донеслось из темноты.

– И дурь, – буркнула Ляля обиженно.

– Так и есть. Храбрость, инстинкты и дурь, – Игорёк, кажется, не слишком любил спорить.

– А вы… надолго? – этот вопрос не то, чтобы беспокоил Ульяну. Нет, совсем… скорее она давно уже не чувствовала себя настолько спокойно.

– Это как получится, – Никита всё-таки показался.

В чёрных спортивных штанах и в чёрной же ветровке, с капюшоном, накинутым на рыжие волосы, он выглядел странновато.

– Или пока не прогонишь, – встряла Ляля.

– Я?

– Ты. Твой же дом. Ты и хозяйка… вообще он когда-то наш был.

– Семейный, – поправил Лялю Игорек. – Давай по порядку… на самом деле семья у нас большая. И родни у тебя хватает… вот тётки есть. Дядю ты видела. Дядю Женю.

Издали.

И выглядел тот обычным вполне человеком, разве что каким-то потасканным, погружённым в собственные мысли.

– А он кто? Оборотень? Или… русал…

– Скажешь тоже, – фыркнула Ляля. – Русалов не бывает!

– Знаешь, утром я думала, что и русалок не бывает.

– Но я же тут!

– Не обращай внимания. Ляльку ты всё одно не переговоришь. Я присяду?

– Садись, – Ульяна даже подвинулась, чтобы место было.

– Ты… не думай… я на людей не бросаюсь. Вообще это не принято сейчас… раньше – да… там охота… традиции… – Игорька передёрнуло. – Мне от одной мысли, что нужно впиваться зубами в чью-то немытую потную шею дурно становится.

Ульяна на всякий случай потрогала свою шею, убеждаясь, что там, может, прудовой водой и помытая, но тем не менее вряд ли здравомыслящему человеку захочется в неё вцепляться.

– У него просто на кровь аллергия! – нажаловалась Ляля.

– Не совсем на кровь, – Игорёк, кажется, ничуть не обиделся. В сумерках его кожа гляделась ещё более белой, а вот глаза едва заметно светились.

Красным.

– У меня аллергия невыясненного генеза.

– На кровь.

– Ляля… мы так до утра ситуацию не проясним, – произнёс Игорек с лёгким укором. – Иди… поплавай. А то сейчас ужинать.

– Больно надо…

В воде что-то плеснуло.

– Обиделась, – сказала Ульяна.

– Ага. Минут на пять. Она ж русалка. Они в целом лёгкие… в общем… когда-то давно… очень давно… наши предки ушли за Урал-камень. Там, если историю помнишь, раскол церкви был…

Ульяна на всякий случай опять кивнула. Историю она помнился смутно, но не признаваться же.

– Игорёк у нас ещё тот заучка, – буркнул Никита.

– Когда тебе лишний раз из гроба выглянуть нельзя, то только и остаётся, что читать… в общем, тогда и создали поселение вдали от царских людей. Ведьмы, ведьмаки… оборотни вот.

– И упыри! – донеслось из ручья.

– И упыри. Русалки. Мелкая нежить, вроде домовых. Жили довольно замкнуто… потом, много позже, при Романовых уже, заключили договор. Земли те объявили особою зоной. Ныне там заповедник.

Нечисти.

А что… тоже краснокнижные, если так-то…

– Было пару попыток земли реквизировать, но… – Игорёк переплел длинные пальцы. – Договор исконный на Алатырь-камне писан, стало быть, пока на троне государь крови Романовых, то и договор нерушим. А с мелким местным произволом и так управляются… в общем-то давно уже нашли с местными общий язык. И живём тихонько. Жили.

– И… что случилось?

– Случилось… в общем, всё с твоей мамы началось. Она из дому сбежала. Не то, чтобы у нас никто из общины не уходил. В конце концов, дело добровольное… более того, многие уходят в большой мир, посмотреть, поучиться… отец мой вот в МГУ учился.

Упырь.

В МГУ.

Почему бы…

Хотя всё-таки странно. Упырь с высшим образованием.

– Потом вернулся… ну, почти все возвращаются.

– А мама вот не вернулась?

– Актрисой она захотела стать, – мягкий голос бабушки заставил Никитку вскочить. – Сиди-сиди…

Бабушка протянул миску.

– Пирожков вот принесла, а то вы, небось, голодные.

– Ага, – Никитка протянул руку.

– Уль, ты не зевай! – раздалось от реки. – Он сейчас всё сожрёт! И снова будет впаривать, что это не он, а могучий инстинкт оборотня!

– А ты?

– А она сейчас лягушек половит… – не остался в долгу Никита. – И сыта будет!

– Не слушай его. Я не ем лягушек! И рыбу сырую тоже.

– Матушке твоей в нашей деревеньке всегда было тесно…

– Вообще-то это давно уже город, – Ляля всё-таки вынырнула. Волосы её поблескивали живым серебром и застрявшие в них ниточки водорослей казались украшениями. – Но маленький.

– Всё равно. Глушью считала… ну и решила, что в большом мире ей нравится больше. Сперва-то я ничего против не имела. Чуяла, что неспокойное у неё сердце. И выбрать никого не могло. И так-то… только раздор начинался. Она ж красивая, многим эта красота глаза застила. Вот я и понадеялась, что найдёт она себе место, тогда-то всё и сладится… кто ж знал, что так выйдет.

– А может, в дом… – робко заметила Ульяна, пирожок взявши.

– Пока не след. Там Удоня с Додоней хозяйство принимают…

– Ты и их взяла?! – Ульяна всплеснула руками и над нею поднялось облачко мелких брызг. – Ба, ну ты…

– Сами захотели.

– А у нас кто тогда?

– Детки их подросли, они на хозяйстве и остались. А тут… вот как чуяла, что пригодятся. Оно, конечно, за раз всё не поправят.

– А это кто? – поинтересовалась Ульяна. – Спасибо… очень вкусный пирожок.

– С жёлтыми мухоморами! Сам собирал, – похвастал Никита и Ульяна подавилась. Чтоб тебя…

– Да они съедобные, – её похлопали по спине. – Никитос, ты думай, чего говоришь… городской человек, небось, кроме шампиньона грибов-то и не знает.

– А чего я?

– А ну цыц… ты ешь, Улечка, не бойся. Ведьму мухомором не отравишь.

– А… с чего вы взяли, что я ведьма?

– Кто ж ещё-то, – бабуля поглядела с насмешкой. – Мать твоя ведьма, я ведьма… и моя мать с бабкою тоже, как и их матери… единственный сынок мой и тот на беду свою ведьмачьею тропой пошёл, а не в маги. Так кем тебе ещё быть-то?

Действительно.

Пирожок кусать было страшно… с другой стороны, один она уже съела, но не наелась. Да и остальные их лопали только в путь. Особенно Никита. Этак и вправду ничего не останется.

– Так вот… матушка твоя, уехавши, и вправду успокоилась. Писала вон. И звонила тоже… деньги я ей отправляла. Всё ж младшенькая, слабенькая. Её и жалели… да и она-то тогда иною была.

Странно.

Иною, как выразилась бабушка, мама не представлялась. Она вообще, честно говоря, слабо представлялась.

– Уж и не скажу, когда всё не так пошло и могло ли иначе сложиться. Здесь, в городе, ведьмам тяжко.

Да? Ульяна не замечала. Хотя… если так-то…

Она сама ведь начинающая. Можно сказать, неопытная ведьма. Если вообще… нет, что-то странное чуялось, несомненно. И пирожки с мухоморами были вкусные. А мухоморы в сознании вполне неплохо с ведьмами увязывались… но вот принимать всё на веру и без доказательств?

– И потому, когда она попросила дом ей отдать, я согласилась. Решила, что так-то не убудет…

Ульяна оглянулась, но в сумерках дом потерялся где-то там, вдали.

– Старшие мои выросли и вернулись. Семьями обзавелись. Им этот дом без нужды был. А ей – отчего бы и нет… – продолжила бабушка. – Да и замуж она собралась… сказала, мол, будет приданым.

Глупость какая.

Кто сейчас приданым обзаводится? Времена ведь иные. Просвещенные и равноправные.

– Я и отдала.

– Документы?

– Документы? А… и их, конечно. Тут главное в ином. Мы своё не бумагами, силой держим. И сердцем. И если отдаём по слову, доброю волей, то в полное владение.

Тоже не очень понятно. Вопросы Ульяна попридержит.

На будущее.

– Я думала, что жить она тут станет. С мужем своим. С семьёю… а она вон… вывернула.

– Как?

– На свадьбу нас она пригласила, конечно, – бабушка хлопнула Никитку по руке. – Другим оставь, оглоед.

Никитка надулся.

Но пирожок стянул. Другой рукой. И поспешно, словно опасаясь, что добычу отберут, отвернулся.

– Мы и отправились. Я вон, и подружки её, с которыми она в детстве гуляла…

Это, стало быть, матери Никитки и Игорька?

И Ляли?

– Ещё, помню, удивилась очень. Приехала, а нас не в дом зовут, а в какую-то гостиницу. И главное, юлит, заразина, что, мол, оно так ныне принято. Что и супруга её будущего родичи тоже в гостинице. Что для всех сняли, чтоб могли пообщаться и познакомиться…

Слушать интересно.

Очень.

И снимки Ульяна попросит, раз уж они существуют. И обидно, что мама не сочла нужным сохранить их.

– Мы тогда добирались тяжко… всё ж ныне дороги полегче будут, а тогда… – она махнула. – Умаялись все… да и то… вот представь. Две девки с пузом уже… у одной маленькое, а у второй – почти на нос лезет. Я им пыталась сказать, что какая свадьба-то при таком пузе? Но разве ж послушают… наоборот. Размечтались. Погуляют. Посмотрят. Прикупят чего для деточек. А беременным, коль чего в голову втемяшится, то уже никак. С ними мужья их, которые тоже не больно-то радые, но сами понимают, что перечить – себе дороже. Супруг мой поехал. Женька…

В общем, прибыли веселым кагалом.

– Ехали неделю. Когда на поезде, когда машинами. Я уж сама взвыла почти… добрались и в дом этот. Упали, прям шевелиться сил не было. На другой день – стилисты, менеджеры какие-то, визажисты и косметологи. Что-то там шить надо, подбирать. Девки-то радые. Молодые. Сил много, по ним и не скажешь, что в дороге были, а меня прямо перекорёжило всю. Ещё удивилась тогда крепко. Решила, что это ж надо было так притомиться-то… два дня лежала пластом. Ну на свадьбу уже и встала…

Бабушка тяжко вздохнула и глянула этак, виновато.

– Она ещё пела, мол, отдохнуть надобно… ни к чему ни в церковь там, ни в загс соваться, толпу устраивать, тем паче мне так дурно. Вот в ресторацию сразу, матушка дорогая, и приходи. Она в усадьбе, за городом, так оно всем легче будет… у меня ж голова раскалывается. И дышать-то через раз выходит. Если б что другое, плюнула бы и домой подалась. А тут вот…

Слушали все.

Только Никитка при этом жевал пирожок, изо всех сил стараясь не чавкать.

– Я уж думала, что вовсе не встану, но… как-то вот стыдно стало. Там родня всё ж. И так не знакомые, а тут и на свадьбе дочку опозорю. Поднялась кое-как. И сила, главное, тягучая, неподатливая. Я думала, что из-за города оно… мы не жалуем города, детонька.

Это Ульяна уже поняла.

– Так вот… стоило выйти из комнаты той, как разом полегчало. Вот тут бы мне остановиться, подумать, да… спешила. Только, как выяснилось, всё одно не успела. Пока одно, другое… до ресторации той, которая тоже в глуши, добралась. Что сказать… жениха я до той поры и не видела. То есть снимки мне показывали, рассказывали, какой он добрый да славный, но лично познакомиться не довелось. Я ж в глуши. Сама выезжаю редко. А он – человек занятой…

Она помолчала и добавила:

– И замороченный.

Это про папу?

То есть…

– Как замороченный?

– Чёрною волшбою, – со вздохом добавила бабушка, будто это что-то объясняла. – На крови она заговор сделала, дура.

Глава 7. Об отцовской любви, заботе и жизненных перспективах

Чернигов в 10–15 веках был центром услуг: гостиницы, дворы и потусторонние заведения.

Новый взгляд на историю

– Дело… такое… – отец зачем-то подошёл к двери и, приоткрыв её, выглянул наружу. Потом дверь прикрыл и вернулся к кровати. – Ты как, соображаешь хоть что-то?

– Что-то, – осторожно согласился Данила. – Точно… что-то соображаю, но как бы… не знаю. В голове шарики.

– Это понятно, что у тебя там не мозги. Но так-то… в общем… когда-то давно…

На заре времён и в далёкой-далёкой Галактике…

– Заткнись и слушай.

Данила опять вслух?

Оно само получается…

– Сам знаешь, род Мелецких никогда не отличался богатством. Титул был пожалован моему деду…

За храбрость и иные полезные качества, проявленные им во время русско-японского конфликта. Ко всему у него ещё дар проснулся, и это тоже сказалось. Семейную историю Данила знал. Благо, была та не сильно длинной и запутанной.

– Примерно так. Но, сам понимаешь, помимо титула и медали ему пожаловали лишь небольшую пенсию. А это… в общем, не то.

Прадед женился, но тоже не особо выгодно, хотя и на купеческой дочке.

Потом пошли сыновья…

И так вот и жили Мелецкие, вроде и дворянами, но не из тех, что от простого народа сильно отличаются.

– Титул… скажем так… если верить легенде…

Легенде?

Отец это… серьёзно?

– Серьёзней некуда, олух. Так вот, началось всё ещё до войны, когда мой дед и твой прадед очень сильно не захотел продолжать дело своего отца и становиться плотником. Будучи четвертым сыном, он сообразил, что ловить в отцовском доме нечего. И отправился к ведьме.

Охренеть.

– Охреневай молча, пожалуйста.

– Да я не специально!

– Или хотя бы потише, – отец поморщился. – Честно говоря, я и сам полагал, что всё это ерунда полная… в общем, он отправился к ведьме, а та пообещала обряд провести, который судьбу переменит. Но за это в свою очередь потребовала платы. И не золота… золота у него и не было.

Не надо думать.

Не пошлости во всяком случае. А то лезет всякое. Данила старается, но оно всё равно лезет.

– Старайся лучше. В общем, договор он заключил. И обязался, когда придёт срок, отдать ведьме то, чего она сама взять пожелает…

А предку не рассказывали об опасности заключать договора с настолько размытыми условиями? Это же… это же даже не беспредел юридический.

– Вот-вот… в общем, ведьма открыла силу. Сила помогла поступить на службу, а там уж он сам не оплошал. Титул получил и детям передал. С зароком, что, когда появится ведьма и попросит платы, то…

– Бред же, – не удержался Данила.

– А то… сказку эту передавали из поколения в поколение. И поверь, мой отец, рассказывая её, был весьма серьёзен. А он, если помнишь, шутить не любил…

Вот тут Данила согласился.

Деда он помнил. Мрачного нелюдимого и напрочь лишённого не то, что чувства юмора, даже намёка на него.

– Он передал долг мне…

– А ты…

– А я вот… помнишь тётку Ефимию? Подругу твоей бабушки, моей дорогой тёщи, – у отца даже щека дёрнулась.

– Нет, – Данила честно попытался, но в голове по-прежнему были шарики. И ещё розовая вата. Мягкая-мягкая. Сахарная. Такую руками рвать весело, а вот думать ватой не получится.

– Будто бы подругу… дражайшая Марта Петровна честно потом пыталась вспомнить эту самую Ефимию, да… – отец развёл руками. – У меня тогда дела… сложно шли.

Вагоны не приходили, а мешки не разгружались?

– Дурень, – произнёс отец, но как-то… устало, что ли. – Компанию я открыл, пополам со старым другом. Надёжным, как мне казалось. Никогда не затевай финансовых игр с надёжными друзьями. И без денег останешься, и без друзей.

Ещё один вздох.

– Денег он взял под контракт один. Поставку. Оплатил… уж больно условия сладкими были. А на деле развели, как мальчишек. Он первым понял, что никакой поставки не будет. А может, и участвовал, но о том думать даже не хочется… в общем, выгреб остатки со счетов, под залог имущества назанимал ещё, где только мог, и сгинул.

– Куда?

– А без понятия. Не искал… меня же прижимать начали. Чтоб долг возвращал. А чем? Из имущества – пара складских помещений, старенькая избушка и квартира.

– Дерьмово…

– А то… я уж прикидывал и так, и этак. Фирма стремительно катилась в задницу. Кредит мне бы никто не выдал, потому что старые, приятелем взятые, висели. И тут является моя дорогая тещенька, чтоб её…

Да, характер у бабушки был своеобразный. Данила и сам предпочитал с нею по телефону общаться.

– А с нею и подружка её. Ефимия. Я ещё удивился, какое имя странное. И сама она… другая. Не такая, как те, которые вокруг Марты Петровны вьются. Главное же смотрит так… что… вот прямо выворачивает. И ощущение, будто всё-то она про меня знает. Вот… ну и слово одно, другое… сам не понял, как всё ей выложил.

Сказочная история.

– Она и предложила вариант, который показался мне очень даже выгодным. Я получаю деньги, которых хватит не только, чтобы долги заткнуть, но и на развитие. А ты – невесту.

– Я?

– Ну не я же. Я женат уже был. Да и девчонка – твоя ровесница. Оба в колыбелях лежали. Тогда ещё подумал, что очень и ничего так, будете на горшках рядом сидеть и сопли друг по дружке размазывать.

Сказанное отцом быстро ожило в воображении, правда, теперь Данила был взрослым, как и Тараканова, которая возмущалась, почему у неё горшок розовый, когда она бирюзовый хотела.

– И ты вот так… родного сына… взамуж? – выдавил он. – На какой-то…

– Ну почему какой-то? Таракановы – род старый, уважаемый. Корни его в глубины веков уходят.

– То есть, согласился.

– Честно… не думал. Были у меня иные… варианты. Конечно, сейчас понимаю, что с ними вляпался бы куда как серьёзней. Но она, эта женщина, усмехнулась так, хитро, и говорит, что, мол, должок за нами числится. Старый… слово сказано. И писульку из ридикюля достаёт. Пожелтевшую. Расписку, стало быть, от Фёдора, Макаровая сына, фамилии Мелецких, ведьме Анисье данную…

Всё-таки хорошие у Стаса конфетки. Прям до глубин сознания пробирают.

А вот сказок Даниле в детстве почти и не читали.

Обидно, да…

Может, батя решил компенсировать?

– И как в руки взял, так и понял, что если долг не вернуть, то… – отец шею потрогал. – А она смеется, мол, ещё спасибо скажешь… что раз уж такое дело, то в честь помолвки вашей одарит и будущего родственника. Зайцем. Зайца хоть помнишь?

– Того… самого?

Плюшевого.

Сшитого явно вручную, а потому слегка кривоватого и откровенно страшного, если судить по фоткам. Но Данила этого зайца помнил и без фоток, и совсем иным – мягким и удивительно приятным на ощупь. Таким, которого хотелось держать в руках. А ещё спать с ним было спокойно.

Тоже бред?

– Того самого. Договор подписал. Честно, не рассчитывал, что выйдет хоть что-то, но на следующий день на счету деньги появились. Потом пара контрактов будто сами собой в руки приплыли. Выгодных донельзя. Другое и третье… и у тебя вот дар прорезался, хотя до того все говорили, что ты пустой.

Как оно возможно?

Ребенок или рождается с даром, или… это же основа основ.

– Зайца этого я выкинуть хотел, точно помню, что собирался. Но за каким-то тебе в кроватку сунул. Ну а ты как вцепился и всё, не выпускал. Спал, ел, на горшке сидел.

Вот честно, Данила и без этих подробностей обошёлся бы.

– Нянька твоя тогда по приказу Машкиному хотела вытащить эту дрянь, выкинуть, так ты её огнём опалил и так…

Отец махнул рукой.

– Тогда я и запретил зайца трогать.

– Ага…

– Чего «ага»?

– Ничего. Так… в целом… просто «ага».

Нет, с розовой ватой жить, конечно, приятно и легко, особенно если в ней бултыхаются разноцветные воздушные шарики, но думать хотелось бы всё же мозгами.

– А мне… казалось… что это родовой.

– Родовой? Откуда ему взяться. Да, предок наш с даром был. Потом ещё женился неплохо, на дворянской девице, но, сам понимаешь, не из числа первых. Стало быть и дар у неё был такой, слабенький. Сын его тоже… ну и так повелось. Матушка твоя вон из Поскудиных. Род славный, большой, но… меленький, – отец показал ладонью. – Дар даже не во всех просыпается… она вон…

Ну да, матушка была бессильной, что, впрочем, её совершенно не расстраивало.

– А ты вот… порадовал.

Хоть когда-то Данила его порадовал.

– Если б мозги включал, а не самомнение, то радовал бы и чаще, – обрезал отец и вздохнул. – Ладно, сам виноват… дела пошли, бизнес. А он тоже внимания требует, куда там ребенку. Вот и скинул на матушку… она…

Дальше скинула.

На нянек.

На сад элитный постоянного времяпребывания, в котором было, конечно, неплохо, но… потом как-то гувернёр.

Лицей.

И университет.

– Почему ты раньше не сказал? – задал вопрос Данила. – Про… помолвку. Мама…

– У мамы на тебя свои планы. А не сказал. Знаешь… чем дальше, тем большим бредом оно казалось-то… вот… и никто не беспокоил. Я и подумал, что, может, как-нибудь оно само… ну… решится.

Это было настолько не похоже на отца, что Данила даже растерялся.

– Само?

– Так… любую помолвку расторгнуть можно. Есть там один прелюбопытный пункт… – отец снова обернулся. И вправду думает, что кто-то их подслушивает? Данила тоже на дверь поглядел. Обычная. А что за нею – не понятно. То есть скорее всего пара охранников, но всё равно… – Что если до твоего двадцати пятилетия та сторона не обратиться за исполнением сделки или же сама прямо и однозначно откажется поддерживать договор, он будет расторгнут.

– И?

– Я обязан буду вернуть взятую в долг сумму.

– И?

– Деньги давно лежат на отдельном счету.

– То есть, ты не собирался…

– Женить тебя? Вообще-то собирался. У моего партнера дочь имеется, правда, ей пока шестнадцать только…

– Папа!

– Должен же от тебя хоть какой-то толк быть. Раз к работе нормальной ты не годен, так хоть послужишь укреплению связей.

Этак служить Данила готов не был.

– Честно говоря, я думал просто дождаться. Тут уже недолго осталось.

Ну да. Месяц тому Даниле двадцать четыре исполнилось. И значит, меньше года подождать, но… как-то оно не радует.

Да и смысл? Не на одной, так на другой женят.

Тараканова хотя бы своя… в смысле, привычная. И задница у неё красивая. И… и выходит, она не знала? Если так-то… или знала и притворялась?

Нет, женщины – существа коварные, но не до такой же степени.

Или… до такой?

– То есть, ты знал… что Тараканова… ну, что она моя невеста?

– Знал, конечно. Не был уверен, что именно та, но потом пробил. Данные совпадают.

– И не сказал?

– Зачем?

– Ну… так.

Причины действительно не нашлось.

– Девица к тебе не лезла. Наоборот, твоя активность её отпугивала, что было очень неплохо. А вот что ты отпугивал других потенциальных ухажёров, это уже хуже. Нашла бы кого, вышла б замуж и тогда ты был бы свободен.

– Я?

– Николай Петухов…

– Он скотина просто! – возмутился Данила. – Ему от неё только одно нужно было…

– Цуканкин. Стравинский…

– Ты за мной следил!

– Не я. Служба безопасности.

– Ещё лучше. Два десятка человек в курсе… и это не честно!

Отец пожал плечами. У него о честности были свои представления. А Даниле теперь гадай, насколько он в курсе… ладно, Тараканову он так… просто доставал. Смешная она. Вечно злилась и огрызалась. Тоже смешно. И посмеяться бы вдвоём, но она всегда была сама по себе.

А Данила…

Ну… точно также у него всегда была компания. Особенно к старшим курсам, когда и нагрузку подняли, и в целом жизнь усложнилась… там ещё Элечка, желавшая всенепременно замуж за него выйти. И Стас… короче, стало не до Таракановой.

Нет, она не знала.

Иначе бы не стала терпеть ни Элечку, ни других девиц, а их в универе хватало. Ну не по вине Данилы, а просто хватало вот. А она только плечиком дёргала и отворачивалась.

– Ты её не интересовал, – припечатал отец, окончательно растаптывая остатки самолюбия. – Девочка, конечно, неплохая. Серьёзная весьма… в отличие от тебя, идиота.

Всегда он умел похвалить.

– Но на одной хорошести далеко не уедешь.

– Ты ж сам говорил, род древний.

– Древний. Но не настолько, чтоб в бояре пробиваться. А в остальном… скажем так, в нынешних реалиях древность рода особого значения не имеет. Так же… когда-то имели во владении и земли, и недвижимость, но после смерти Константина Тараканова всё почти отошло его супруге. А у той, как понимаю, с дочерью сложные отношения.

Данила не знал.

Хотя… с чего ему знать? Ну да, Тараканова… и что? Он в душу не лез. И вообще…

– Сейчас твоя Ульяна по сути владеет старым домом. Хотя, конечно… – отец замолчал.

– Что?

– Думаю, ей недолго осталось владеть. Под залог этого дома был взят кредит, но он давно просрочен…

Вот… дерьмо.

– И если до недавнего времени эта развалина мало кому была интересна, то сейчас планы изменились. Там вот-вот стройка развернётся. Новый коттеджный посёлок. А стало быть, и земля в цене подскочит. Пока новости так, в верхах плавают, но, думаю, пару-тройку дней и дойдут, куда надо.

– И что делать будем?

– Ничего.

– Но… это не честно!

– Надо же, о честности вспомнил? – отец нехорошо сощурился. – Как взятки давать, чтоб тебе хоть чего-то в зачётке нарисовали, так оно ничего… как договариваться…

Слово он выделил тоном.

– Чтоб тебя прав не лишили, тоже ничего. Подружек и дружков твоих вытаскивать – можно. А тут вдруг совесть проснулась?

– Надо же ей хоть когда-нибудь проснуться, – буркнул Данила.

– Ну да, конечно…

– Тебе же помогли. И выходит, всё это… ну потому что тебе помогли тогда! И дар мой…

– Не ори.

– Я не ору. Оно само… мы просто обязаны помочь!

– Жениться?

– Не, – Данила подумал и понял, что это уже всё-таки чересчур. – Просто помочь вот… ну… с домом… и так в целом. Как нам… и тогда поговорить с ней. Она меня на дух не переносит. И сама контракт разорвёт… если она вообще о нём знает.

– Скорее всего не знает, – согласился отец. – А про помочь – это да, это приятно, что ты хоть кому-то кроме себя помочь хочешь. Против ничего не имею. Вот завтра выпишешься и вперёд, помогать.

– Да? – почему-то в таком живом согласии отца чудился подвох.

– А то… вещи твои сюда привезут, я распоряжусь. Документы тоже. И диплом, конечно… без диплома работу сложно найти.

– К-какую?

– Какую-нибудь. Уж не знаю, кто и куда тебя рискнёт взять… но ты уж постарайся, сынок.

И по плечу похлопал.

– В смысле?

– Жопа в коромысле, – отец сказал это сухо. – Хватит. Пора взрослеть, Данила. И шанс я тебе дам. Вот как раз до двадцати пяти лет… иди к своей невесте. Решай её проблемы. Расторгай этот грёбаный договор. Нам он точно не в тему. Возвращайся. И тогда поговорим о твоём будущем.

– А если нет?

– Если нет… на нет, как говорится, и суда нет… ты совершеннолетний. И не мне тебя жизни учить. Благо, есть ещё желающие.

Чтоб их…

И эти шанса не упустят. Никогда не упускали.

Вот… гадство.

– И да… для чистоты эксперимента. Когда-то я приехал в этот город с пятью тысячами рублей в кармане. Тебе дам десять.

Да он издевается!

Глава 8. О проклятьях, сложностях родственных отношений и женихах с демонами

Петр Первый в детстве жил в Петербурге.

Из школьного сочинения о тяжелом детстве юного царя

– Привороты разными бывают. Не одобряю, конечно, – сказала бабушка, когда поняла, что Ульяна не сильно впечатлилась. – И отговариваю, потому как нет в приворотах правды, а значит, и счастья не будет. Настоящего.

Ульяна кивнула.

Она вот привороты тоже не одобряла категорически, но больше от того, что занимались ими, как и отворотами, снятиями венца безбрачия и прочими донельзя странными вещами, люди сомнительного свойства.

А выходит, что и бабушка…

– Есть простые. Скажем, по следу. Или на воде. Их-то и проворотами назвать сложно, если так-то. Не то, чтобы вовсе баловство, скорее уж нужны, чтобы человек внимание обратил. Увидел. А то бывает, что ходит, ходит, а очевидного не замечает. Держатся такие от пары часов до пары дней. Там уж слетают и или сложится оно, сживётся, или нет.

Или встретится динозавр, или нет.

Понятно.

– Есть те, которые долгие, на месяц-два и до года. А если продлить, то и дольше. Нехорошая вещь. Такой приворот обоих мучает. Две нити силком сплетаются в одну, и добре, если и вправду что-то из того получается. Но чаще нет. Примученный любить-то любит, но любовь его тяжёлая. Он мнителен становится, ревнив и слезлив. То кричит, то плачется, то болеть начинает. Иные и вовсе руки на себя наложить пробуют… или даже накладывают. Душа в том видит свободу, к ней и стремится. Случается, что не только на себя. А другая сторона, которая затеяла всё, тоже платит. Здоровьем. Удачей. Душою даже… но такие привороты вспять обернуть можно. Нелегко, но вот при желании – вполне. А вот когда на крови сделан…

Страшная сказка у старого пруда.

Под пирожки с мухомором.

Почему бы и нет.

Только ночь уже, вон, небо потемнело, звёздочки выкатываются одна за другою. И луна прорезалась, почти полная, чутка только с одной стороны скособоченная.

– У… – выдал Никитка нерешительно. – Извините. Прям… душу тянет повыть! Чую, просыпаются во мне тёмные инстинкты диких предков…

– Это просто ты пирожков пережрал, – Ляля вынырнула из пруда. – Вот и пучить начинает. А воет он, чтоб бурчание в животе не было слышно!

– Ябеда!

– Сейчас вовсе в кусты попрётся…

– Кровь – это основа основ. Чай, в университете рассказывали про запретные разделы?

– Д-да… а вы откуда… ну да, извините… не подумала.

– Не такие мы и дикие, – усмехнулась бабушка. – Те, кто ставил запреты, прав был. С кровью ни одна ведьма без веской причины не свяжется, ибо такая волшба, она не только по ведьме ударит, но и со всего рода плату возьмёт. А не каждый род такую плату выдюжит. И ведь знала же, глупая, да решила, будто умнее всех.

– Как…

– А вот так. Она в последние-то приезды всё больше не с подружками гуляла, но в библиотеке посиживала. Я ещё порадовалась, что повзрослела-таки, за ум взялась. Она же, небось, заклятье искала подходящее. И нашла на нашу голову. Я как увидела над твоим отцом кровавое марево, так и поняла, что она учинила.

– А я вот так и не поняла, – честно сказала Ульяна.

– Судьбу она перекроила. Кровь… это ж нить, что тянется из прошлого в будущее, и на нити этой многие судьбы нанизаны. Она её вытянула, вывернула в другую сторону и со своею связала крепким таким узлом, который уже не распутать, ни разрубить.

Сказано это было тихо, но Ульяна ощутила, как по спине мурашки побежали.

– Отец ведь твой не просто любил её, верно? Боготворил. Любой каприз исполнял, да ладно бы это… не было для него во всём мире ничего-то и никого-то, кроме неё одной. Разве вот когда ты народилась, тогда чуть заклятье не то, чтобы ослабло… скажем так, растянулось. Вы ж с матушкой одной крови.

Ульяна задумалась.

Любил ли отец мать?

Бесспорно. И сильно любил. Так, что слов не найти. И ей, маленькой, эта любовь казалась чудом. А ещё было немного обидно, потому что Ульяну отец тоже любил, но стоило рядом маме появиться, как он тотчас словно забывал, что Ульяна существует.

Это из-за приворота?

Но Ульяна не верит в привороты. А в любовь, которая до гроба, выходит, что верит?

– Беда в том, что те, кого на крови привязали, не живут долго. Твой отец ещё изрядно протянул, полагаю, потому как она держала. Понимала, что как его не станет, то и нить разорвётся, и по ней ударит… должна была.

А ещё отец оставил маме всё имущество. При жизни. Правда, раньше Ульяна об этом как-то и не задумывалась. Ей вон квартира отошла, но тоже дарственной, и ещё фонд, которым какие-то совсем уж незнакомые люди управляли.

Только теперь она понимала, что имущества у отца было куда как больше.

– Но… не ударила?

– И это плохо, – сказала бабушка очень серьёзно. – Такие запреты не для того создают, чтобы их легко было обойти. Да, видать, многое она узнала… погоди.

Бабушкина ладонь скользнула над головой. Волос не коснулась, но Ульяна ощутила движение, а потом холод, что от руки пошёл и внутрь будто бы.

И потянуло так…

Так…

– Тише. Сиди. На вот, – в руки Ульяне вложили зеркало. Обыкновенное такое. Овальное, в розовой пластиковой рамке. – Смотри внимательно.

На что?

Собственная физия показалась ещё более нелепой, чем обычно. Особенно выражение лица. Растерянное-растерянное. И удивлённое. И ещё испуганное, хотя чего бояться? А оно вот.

Волосы дыбом.

Глаза посветлели…

– Чуть дальше отодвинь.

Ага, это чтоб было видно лучше… хотя… темно, почему оно вообще видно? И зеркало обычное, без встроенной подсветки. А бабушка за спиной стоит. Возвышается даже. И руки держит. И от рук этих к Ульяне точно ниточки протянулись. Беленькие.

Это она марионетка?

Или… стоило ниточкам коснуться макушки, и они потемнели. А потом волосы шевельнулись и приподнялись. Нет, разве такое… а из них навстречу ниточкам тоже потянулось что-то чёрное, то ли дым, то ли туман.

Пар?

Главное оно выползало из волос, чтобы повиснуть над макушкой Ульяны этаким облаком.

– Что… это?

– Проклятье родовое, – бабуля подхватила черноту ладонями да и смяла её.

– Ай!

Голову болью прострелило, будто иглу в ухо всунули.

– Терпи. Сейчас чуть полегчает.

Ага.

Конечно.

А Ульяна взяла и поверила. И… и понаехали тут. Она не звала! Припёрлись. Как же, помогать… столько лет она им нужна не была, тут же вдруг понадобилась.

Уроды.

Права маменька, хотя сама и вправду ведьма, если не по силе, то по характеру…

– Дыши глубоко, – рядом плюхнулась Ляля. – Ба, я её умою…

Не надо Ульяну мыть! Не водою из грязной этой лужины… русалка. Не бывает русалок! А что чешуя, так это болезнь кожная. Кератоз.

Точно!

Ульяна читала…

– Сиди, сиди, это в тебе проклятье говорит. Они все разум дурманят, – вода, коснувшаяся лица, была ледяною, и холод вдруг унял раздражение. Даже стыдно стало за мысли свои. Получается, что… что… не бывает проклятий.

То есть, бывают, конечно. Классические.

Тёмные.

И ещё некромантические. Это из запретных разделов магии. И надо тогда обращаться в полицию. С заявлением. Требовать досмотра… пусть проверяют, выявляют.

– Сиди, сиди, – Ляля черпала воду из воздуха и лила на лицо. – Сейчас пройдёт.

– Я… в полицию пойду.

– Сходи, – бабушка уже водила пальцами по спине, от шеи и ниже. И в позвоночнике эти её прикосновения отзывались лютым холодом. – Вреда не будет, но и пользы тоже. Проклятье ведьмовское, а стало быть, ничего-то они не найдут.

Но как же… Ульяна сама видела.

И ладно бы только видела. В конце концов, увиденное могло быть иллюзией, но она же чувствовала! Вот эти тонкие злые нити, которые уходили вглубь её тела. Они… они существовали!

И там, внутри, тоже чернота пряталась.

Под сердцем.

– Тише, детонька, разберемся… со всем… признаюсь, тогда я крепко оплошала. Всё, Ляля, отпускай. Теперь поутихнет. Я, как увидела эту вот хмарь… даже не такую. У тебя махонькая, а там прямо кипело всё, чернотой переливаясь, у меня сердце едва и не стало. А она подходит и говорит, мол, маменька, не лезь, куда не просят.

– А вы?

– А я полезла… такое… оно не бывает задарма. Да и не хватило бы у неё собственных сил. Крепко не хватило бы… она ж слабой всегда была. Значит, что?

– Что? – спросила за Ульяну Ляля, чья влажная, но тёплая ладонь крепко держала за руку.

– Значит, что где-то она их взяла. Но тех, что взяла, надолго не хватит. Их никогда не хватает, чтобы полностью…

Чернота внутри сворачивалась клубком. Она перекатывалась и… успокаивалась.

– Я и спросила, мол, чем платить будешь.

– А она?

– Она ответила, что не моего ума это дело… всегда была упрямой, своевольною. Но вот чтобы такое… – бабушка покачала головой. – И говорит, что дело сделано. Что одним любовь, другим – жизнь долгую и приятную. И выберет она второе. Что не позволит с собою, как с подружками, когда их в доме заперли и детишек рожать заставили… будто кто-то запирал и заставлял. Но нет… вбила себе в голову, что… ну не о том речь. Мне сказала, что клятва принесена, обряд завершён. И что если ей счастья желаю, то оставлю всё, как оно есть. А иначе – я ей не мать.

Страсти какие. Главное, воспринимается всё до крайности опосредованно. Как сказка. Такая вот, Ульяны напрямую не касающаяся.

– Мне бы сдержаться, поговорить, тихо, ласкою… глядишь, повернулось бы всё… но не смогла. Отвесила я ей оплеуху. Она в свою очередь меня проклясть попыталась… я её… в общем, закипело всё. Слава Богам, что Белянка сообразила, что неладное начинается и гостей вывела куда-то там. Мы ж от души развернулись.

– И…

– И выяснилось, что равны по силе стали. Я со своею тогдашнею. Она – с заёмною. Тут уж точно стало ясно, что брала… и у кого брала. И проклясть друг друга не можем, и отступить… она мне в лицо кинула, что я дурной матерью была. Что никогда-то не слушала её желаний, что душила её свободу… в общем, многое сказала. Да и я не смолчала. Прошлась и по характеру её, и по лени, и по иному… говорю ж, молодая была.

Странно такое слышать.

Но Ульяна слушает.

– Кинула в лицо, что она за свою жизнь красивую душой заплатит. А она мне ответила, что заплатит. Только не своею. Что в договоре всё продумано.

– А… чьею?

Ответ на вопрос Ульяна, кажется, знала.

Или…

– Верно, деточка. В своём она была праве. Отдать то, чего ещё нет.

Ту, которой ещё не было.

Ульяна родилась в первый год брака… зато теперь понятно, зачем она вообще нужна была. Иногда ведь возникали мысли. Отец любил маму. Мама – себя. А Ульяна… она как бы просто была.

– И… что… что теперь будет? Я умру, да?

Почему-то это нисколько не напугало.

Наверное…

Наверное, она всё-таки до конца не верит в сказки.

– Надеюсь, что нет… видишь ли… такие договора довольно сложны. И потому имеют некоторые… слабые места. Их немного, но они есть. Тогда я правом старшей в роду потребовала отдать мне этот договор. Взамен пообещала отпустить её. И не возвращаться, пока обратно не позовёт.

– Она же не позвала…

– Ты позвала.

В дом. Только в дом, а получается…

Донельзя странно всё получается.

– А если бы не позвала?

– Было бы сложнее…

– Вы мне даже не звонили никогда, – Ульяна подтянула ноги к себе и обняла. – Ладно, приезжать, но хотя бы написать. Позвонить…

Стало очень тихо.

И обидно.

Не от темноты, хотя та никуда не делась. Сидит вот внутри Ульяны, ворочается, готовая сожрать. Только Ульяна не поддастся. Не сейчас.

– Я… не самая старшая в роду, – тихо произнесла бабушка. – Есть и надо мною сила. Моя бабка…

– Моя прабабка?

– Наша, – Ляля опять нырнула в лужу, и серебристые волосы её расплылись по воде. И вода сама обрела серебряный оттенок. – Так-то она редко показывается… я её только раз и видела.

– Она крепко на меня осерчала. Когда… мы вернулись… я думала, что искать её придётся, а она уже ждала. Я ещё обрадовалась. Решила, что уж точно поможет. Что надо дождаться, пока ребенок родится, и просто забрать.

– А она…

– Не разрешила. Даже не так. Запретила. Не то, что забирать, близко подходить. И мне, и всем-то.

– Почему?

– Большая Ба, она… ну… – Ляля тряхнула гривой, и волосы легли на плечи светлым покрывалом. – Она как бы там видит… грядущее. Только оно разное.

– Вариативное, – поправил Игорёк. – Она видит возможные пути развития, которые, само собой, отличаются. Как правило, она не вмешивается. Она говорит, что любое вмешательство может привести к незапланированному результату, но как правило худшему, чем изначальный. Поэтому и использует свою способность крайне редко.

– Ведьмы, чем старше, тем сильнее, – поделилась Ляля, устраиваясь рядом. – А она очень старая… и сильная. Вот…

– И запретила?

– Вмешиваться. Сказала, что рано.

– А теперь, значит, не рано?

И все кивнули. Даже Никита, чуть отодвинувший капюшон на затылок.

– Она сама велела, – произнёс он хрипловатым баском. – Честно! Так и сказала, что одни завязали, а нам, стало быть, развязывать…

Дурдом.

С проклятьем.

– А, – Никитка встрепенулся. – Сказала ещё, что жениха твоего найти надо.

– К-какого?

Вот про жениха Ульяна говорила, но вот не всерьёз же.

– Она там договор какой-то подписала. Сказала, что ты разберёшься… и что это поможет, когда демон появится.

– Демон?

Вот только демонов не хватало.

– Зачем нам ещё демон?

– Нам – точно не за чем, но вот твоя душа ему ещё до твоего рождения была обещана, – произнесла бабушка очень тихо. – А они не склонны долги прощать.

Ещё и демон.

С женихом.

Чудесно.

Глава 9. В которой реальность и медицина вносят свои коррективы

Один из сыновей государя был пострижен в монахини.

Размышления школьника о тяжкой жизни главы государства

В спортивной сумке, которую доставили в палату Данилы, нашёлся спортивный же костюм, пара маек, трусы, носки, майки и запасные штаны. Даже ветровка была. И бумажник с обещанными десятью тысячами и запиской. В записке отец желал удачи и напоминал, что рассчитывает на Данилово благорузумие.

Ага.

Три раза.

– Я… пойду? – спросил Данила у целителя, который стыдливо отводил глаза, будто это он во что-то такое вляпался.

– Да, конечно… не смею задерживать.

– А… – Данила сумку подхватил.

Вот могли бы и кроссовки прислать, для полноты образа, а то в спортивном костюме и туфлях он смотрится странновато.

– Скажите, а как Стас? Он… уже… уехал?

– Утром отбыл. Получил сильные ожоги, но в целом ничего необратимого. Кроме его увлечения… особыми веществами.

– И куда, не знаете?

– Знаю… – Савельев определённо колебался.

– Он мой друг. И я виноват, что вот так вышло, – сумка съезжала с плеча и в руках ощущалась некоторая слабость. Да и в теле тоже. – Я не собираюсь скандалить или что-то там ещё. Просто хочу навестить.

– Вряд ли у вас получится. В «Синей птице» запрещены посещения.

Значит, отец не соврал.

Проклятье.

Про «Синюю птицу» Данила слышал. Она ж для совсем конченных. А Стасик… он дурит, конечно, но это от безделья и излишка энергии. Да, чуть покуривал, но конфетки эти… раньше их не было. Данила заметил бы.

Надо будет спросить.

Кого-нибудь.

Хотя…

– Слушайте, – он спохватился. – А вам маги, случайно, не нужны? Огненные?

– Огненные – нет, – Савельев позволил себе улыбку. – Но могу выдать справку.

– Какую?

– Помимо диплома при трудоустройстве обычно спрашивают медицинскую справку о состоянии здоровья и текущем уровне дара. Сами понимаете, величина непостоянная…

Данила кивнул.

– Со здоровьем у вас всё более-менее неплохо, если не решите повторить приключение.

Данила затряс головой. Да чтоб он хоть раз в жизни.

Хватит.

Наприключался.

– Весьма надеюсь, поскольку в ином случае, попади вы не сюда, но в государственную лечебницу, штатный целитель совершенно точно доложил бы о происшествии. Сами понимаете, маги, которые балуются запрещёнными веществами…

Уши полыхнули краской.

Теперь что, Даниле до конца дней это вспоминать будут?

– … представляют опасность для общества. Ваш отец, конечно, предпринял определённые усилия…

Заплатил.

– … и официально причина вашего срыва – нервное напряжение.

Хорошо заплатил. Даже думать страшно, сколько.

– Вас не подвергали ни освидетельствованию, ни принудительной детоксикации, а это до крайности неприятный процесс. Ни штрафов. Ни отметки в личном деле. Ни постановки на учёт и, тем паче, иных последствий… а таковые могут простираться вплоть до временной блокировки дара.

Вот теперь Данилу передёрнуло.

– Насколько… временной? – уточнил он.

Не то, чтобы собирался, но вот просто. Для общего развития.

– От полугода и далее. В зависимости от вашего дальнейшего поведения. Кстати, в случае повторных инцидентов аналогичного свойства, возможна и полная блокировка. Конечно, это крайняя мера. Сначала объект отправляется в лечебницу, где работает с менталистами, от чьих рекомендаций и зависит судьба. Скажу честно, полная блокировка – это скорее исключение. Обычно дар ограничивают первым уровнем, это безопаснее с медицинской точки зрения.

Ограничить…

Первый уровень – это же… это уму не постижимо.

– Я вам это говорю, чтобы вы не жалели вашего друга. В вас, Данила Антонович, я более-менее уверен. Инцидент первый и, полагаю, последний.

Данила кивнул.

– А вот он, судя по ряду признаков, употребляет уже довольно давно. Несколько месяцев точно.

– Быть того не может!

– Не замечали?

– Н-нет…

В коридоре пусто.

И это тоже странно. Обычно водитель маячил где-то поблизости. И сумку бы перехватил. А теперь, значит, Даниле самому её тащить? Неудобная… здоровая какая-то и почти пустая. Но почему-то всё равно здоровая.

– Постоянное состояние возбуждения? Нервозность? Частые и резкие смены настроения? Неспособность сосредоточиться? И гиперподвижность? Когда он просто не способен долго удержаться на месте.

– Я… не знаю… он всегда был весёлым. Сам по себе. А потом… после универа… мы разошлись. Я уехал на полгода… практикум…

В Британии.

В компании партнёров, которые, правда, решили, что практиковаться Данила должен не в управлении компанией. Клубы, девочки… нет, он не был против. Тогда. А теперь появилось чувство, что он чего-то такого упустил, чего-то действительно важного.

– Я вернулся не так давно. Пару месяцев. Мы встретились и…

– Сюда, – Савельев распахнул дверь. – Анечка, будь добра, надо с молодого человека показания снять. А вы, Данила Антонович, давайте, раздевайтесь до белья и на кушеточку.

– Зачем? Вы же раньше как-то…

Савельев приезжал домой и делал замеры прямо в папином кабинете. И ничего там не надо было ложиться и тем паче раздеваться.

Анечка вытащила из-под кушетки жгут разноцветных проводов с присосками.

– Затем, что одно дело проводить домашнюю проверку, результат которой интересен лишь вам и вашим родителям, и совсем другое – медицинская справка по классической форме. Вот только не говорите, что боитесь?

И усмехнулся этак.

– Не боюсь… я… при поступлении же делали! Точно!

– Именно. Видите. Память у вас вполне цела. Кстати, будет любопытно сравнить показатели. Тогда вы, кажется, были не совсем в форме.

Мягко говоря.

Но…

Данила разделся, стараясь не смотреть на Анечку, которая по габаритам и возрасту давно уже должна была именоваться Анной или даже Анной Павловной. Кушетка оказалась холодной. Присоски тоже. На коже они держаться не хотели и было странно.

Щекотно.

– Расслабьтесь. Прикройте глаза и постарайтесь не сопротивляться. Будет немного неприятно… Анечка, давай с минимального потока.

Что-то загудело, а потом стало ещё более щекотно.

Внутри.

Данила ощутил, как щекотка входит через присоски и расползается по всему телу. От этого тело наливается силой, а та колышется, но как-то вяло, будто внутри не ядро нормального взрослого мага, а такой вот… киселёк?

Или целое кисельное озеро.

Море!

И вот оно колышется раз… колышется…

– Ой, Валентин Петрович!

– Стоять. Данила!

Данила открыл глаза. По коже бежали огоньки, мелкие пока, но шустрые. Данила поспешно втянул пламя в себя. Правда, уходили огоньки очень и очень неохотно. Даже пришлось усилие делать.

– Так, – взгляд Савельева не обещал ничего хорошего. – Анечка… а сходите-ка на обед. Всё-таки время уже…

– А вы?

– Мы тут побеседуем с молодым человеком.

Анечка кивнула всеми тремя подбородками и, поднявшись со стула, направилась к двери. Шла она неспешно и явно без особой охоты. Верно, подозревала что-то такое…

– Всё нехорошо? – спросил Данила, когда за Анечкой закрылась дверь. – Я могу… сесть?

– Садитесь, если будет легче.

Присоски отцеплялись с резким чпокающим звуком. И это тоже нервировало. А ещё Савельев вытащил из машины длинную ленту, которую презадумчиво разглядывал. Потом смотрел на Данилу.

И на ленту.

И снова на Данилу.

– Эм… мне собирать вещи? Следом за Стасом?

Шутка. Но как-то Савельев не смеётся.

– Сидите, – приказ этот звучит жёстко и руки стискивают голову. Целительская сила льётся потоком и уходит туда, в кисельное море. Чтоб его… – Странно.

– Что?

– Я был уверен, что вы что-то успели принять.

– Здесь?! – Данила что, дурак?

– Вы не поверите, но это не такое уж редкое явление. Однако вы чисты… – и взгляд опять задумчив.

– Это хорошо?

– В какой-то мере… в какой-то мере… во всяком случае, детоксикация не требуется, как и моё заявление. Сами понимаете, что при повторном… инциденте я обязан был бы сообщить. Ваш отец, конечно, многое сделал и для клиники, и для меня, но… это особый случай.

Огоньки поползли по рукам и погасли.

– Но справку я вам дать не могу.

– Почему?

– Уровень у вас высокий, но вот, – Савельев потянул ленту и, оторвав кусок, дал Даниле. – Видите?

Какие-то линии. Бумага скользкая и в клеточку. По ней ползёт синяя змея, где-то вверху, а под нею – красная, этакими скачущими горбиками. Причём одни маленькие, другие тонкие и длинные.

– Вижу. Но не понимаю, – честно сказал Данила.

– Синий цвет – это общий уровень силы. Обратите внимание, даже здесь имеется нестабильность. Она обычно свойственна молодым магам, дар которых развивается. Ядро полно силы, но она распределяется неравномерно. Пики – своего рода микровыбросы, а вот провалы – узкие места в энергетической системе.

У Данилы нет узких мест.

И какие, к демонам, микровыбросы, если он давно уже стабилен.

– Конечно, в вашем возрасте линия должна быть куда более сглаженной… неровность её говорит о незавёршённости развития или отсутствии внятного обучения. Поскольку второе невозможно, то я бы сказал, что уровень способен вырасти. Но вот это куда хуже.

Палец Савельева указал на красную.

– Это стабильность энергетического потока. Она тоже должна быть ровной… вот, чёрную видишь? Показывает подачу энергии извне. От машины в данном случае. И при нормальном контроле твоя сила дала бы линию, полностью повторяющую чёрную.

Ни хрена она не повторяет.

Вверх.

Вниз.

Вверх больше. И кочками какими-то.

– В естественном состоянии человек просто поглощает и распределяет внешнюю энергию. И то, как он это делает, отражается на диаграмме. Чем быстрее происходит процесс, тем меньше разрыв.

– А у меня…

– А у тебя, сам видишь… вот увеличение подачи энергии вызывает локальные микровспышки, и стихийный отклик твоей силы, потом она гаснет и снова даёт о себе знать.

– И… о чём это говорит?

– О твоей нестабильности, – Савельев забрал ленту. – Подобный рисунок свойственен детям.

– Но я…

– Давно не ребенок. Или магам, пережившим травму. Сильное истощение… о чём я и напишу.

– Но истощения не было?

– Не было.

– Тогда…

– Думаю, это последствия той дряни, которую ты потребил, – Савельев снова перешёл на «ты». А у Данилы не возникло желания перебивать. – Конечно, чистку тебе сделали, но некоторые вещества не так просто вывести. К тому же, сам дар – вещь сложная. Хрупкая.

Ну… Стасик.

– А у Стаса?

– Не могу сказать. Он был в бессознательном состоянии. И в крови у него куда больше разного… конечно, интересно было бы сравнить, но…

Вряд ли это позволят.

– И что мне делать?

– Отдыхать. В любом ином случае рекомендация была бы такая. И не использовать силу. Если дар нестабилен, то любое твое мало-мальски серьёзное усилие способно привести к непредсказуемым последствиям. По-хорошему, тебе бы блокираторы…

– Нет!

– Дело не в твоих возражениях, – Савельев разглядывал ленту. – Скорее в том, что не уверен, что они в конечном итоге не подавят дар полностью.

Не хватало.

Нет, Данила доберется до Стаса и всё ему…

– То есть, справки вы не выдадите.

– Выдам, – подумав, ответил целитель. – С полным запретом на любую работу, связанную с использованием магии.

Чтоб вас…

Да если так, то работу… кто возьмёт на работу мага, которому нельзя использовать магию? Это как-то… даже не смешно. Совсем!

Глава 10. Где герои просыпаются и приспосабливаются к новой реальности

Он властно взмахнул своим нефритовым жезлом и с неудержимой страстью принялся спать…

Книга о большой любви ко сну

Свинство.

Полнейшее.

Данила ещё раз перечитал справку, которую ему выдали не просто так, но в прозрачном файлике, чтобы не помялась и не испачкалась. В этом тоже виделось издевательство. Будто он не способен без файлика о целостности справки позаботиться.

– Страховку вашу в принципе не закрыли, – Савельев оказался настолько любезен, что проводил к выходу. – Так что по ней вы вполне можете обратиться за повторной проверкой, скажем, через месяц.

– Месяц?

– Можете и раньше, но, честно, смысла не вижу. Энергетическая стабилизация – процесс длительный. Более того, уверен, что через месяц мы, если и увидим, то лишь динамику.

Месяц.

В месяце тридцать дней. Не так, чтобы и много, если отдыхать где-нибудь там, на островах. Но опять же, что-то подсказывало, что оставленных папенькой денег на острова не хватит.

И в принципе не хватит.

– И что мне… делать? Где работу искать?

– Работу? – Савельев удивился, а потом, верно, сообразил, в чём дело. – Попробуйте просто по диплому… что у вас там написано?

– Что я маг, написано.

– А ещё что?

– Что могу управлять конструктами разной степени сложности вплоть до девятого уровня…

– Ну… – целитель похлопал по плечу. – Тогда сочувствую. Попробуйте устроиться курьером. Многие хвалят.

Ага.

И главное, не возразишь ведь.

А хуже всего, что Данилу ждали. Этот внедорожник степенного обличья и тоскливого чёрного цвета он сразу узнал. Почти даже решился отступить и поинтересоваться, нет ли в клинике запасного хода, но Алёшка помахал рукой:

– Привет изгнанникам! – крикнул он, чтоб уж точно все услышали.

– Привет, – Данила придержал ремень сумки. – Меня караулишь?

– Да. Подумал, что раз ты теперь безлошадный, то надо помочь. По-родственному.

И улыбка во всю ширь. Прям оскал такой, исполненный глубокой приязни и дружелюбия. Но разум выцепил другое.

– Машину мне не оставили?

– Дядя Антон решил, что она тебе без надобности. И вообще, права твои тоже того… на всякий случай.

Твою ж…

– Ибо мало ли, вдруг ты в состоянии… глубокого душевного волнения правила нарушишь? Или, паче того, в аварию попадёшь?

Издевается?

Точно.

Вон, прям сияет весь. Наверное, это светлое сочувствие наружу рвётся.

– И ты решил передать эту печальную весть?

– Не… велено тебя подбросить.

– Куда?

– Как я понял, к невесте, – хохотнул Алешка. – Сказали, что теперь ты у неё жить будешь.

А что, мысль в целом здравая. Не про жизнь, конечно, но поговорить надо. Тараканова, конечно, ещё та зануда, но о подставе с кредитом предупредить её надо. И о том, что дом отжать попытаются. Заодно, может, и подскажет, где бессильные маги работу ищут.

– Откажешься? – Алешка явно на это рассчитывал.

– Хрена, – решительно сказал Данила. – На такси, чую, дорого будет. А я теперь в немилости.

– Это да…

– Что там с центром?

Во внедорожнике было чисто и воняло ванилью. Такой вот химозной дешёвой ванилью. От запаха в носу засвербело, а ещё сила шевельнулась, явно недовольная окружением и состоянием Данилы.

Так.

Это не нормально.

– С центром? А… ну да… с центром… неужели тебя и вправду беспокоит?

– А что, не надо?

– Не знаю… как выяснилось, страховку-то ты продлил, да не с прежней компанией, а с новой. Какой-то своеобразной весьма. И договор хитрый. Там столько исключений и ограничений, что наши юристы даже не знают, с какой стороны подступиться. Хорошо, если часть ущерба выбьют, но может и так, что судебные издержки перекроют прибыль. А так – центр закрыли. Как надолго – не известно…

– Мыши? – Данила искренне понадеялся, что саблезубые мыши ему примерещились.

Всё же во время разговора с отцом он был не совсем, чтобы адекватен. А если так, то как знать, что именно из сказанного правда, а что примерещилось.

– Мыши, – подтвердил Алёшка.

– Саблезубые?

– И чешуйчатые…

– Не бывает саблезубых чешуйчатых мышей.

– Ты без аппарата же?

С чего такая смена позиции? Хотя… как-то про телефон Данила запамятовал.

– На вот, – Алёшка вытащил из бардачка телефон и, протерев, сунул. – Симку я восстановил.

– А мой…

– Твой сгорел, когда ты со Стасиком развлекался.

Прозвучало донельзя двусмысленно.

– А это мой, старый. Захочешь новый – купишь. Но если не нравится.

– Нравится, – мрачно произнёс Данила, пытаясь включить эту лопату. И главное, с трещиной поперёк экрана. Такую и людям-то показывать стыдно. – Спасибо большое.

– Надо же. И вежливым умеешь быть… кстати, дядя Антон просил передать, чтоб ты с делом не затягивал. Документы вот.

Следом за телефоном из бардачка появилась папка, серенькая, бумажная и на завязках. Кто сейчас такие использует?

– И что как только решишь проблему, так сразу и возвращайся…

Кузен глянул так, с интересном. Но не полез спрашивать. Хотя всё равно любопытно.

– Если решишь, – не удержался он. – Вводи запрос. «Мыши жрут торговый центр». Или как-то так…

Шутит?

Нет.

Кузен не шутил.

Мыши и вправду жрали. Его, Данилы, торговый центр. Причём с аппетитом и каким-то нездоровым энтузиазмом. Кто бы ни снимал, он явно был человеком отчаянно храбрым. Сам бы Данила в жизни не рискнул подобраться к этим тварям.

Мыши?

Может, когда-то в прошлом они и были мышами, но вот…

– Они… здоровые… это вообще мыши?

Здоровущие. Даже больше крыс, если так-то. И главное, что действительно в чешуе. А помимо зубов, что с веселым хрустом впивались в усиленный магией пластик перегородки, имелись ещё когти.

Острые, судя по тому, что в бронированные стёкла щитов они входили с лёгкостью.

– Идут дискуссии… в общем, центр пока не просто закрыт. Его оцепили, а сверху и купол поставили. На всякий случай. Работает служба имперского контроля. И в связи с этим спрошу. Данька… что ты там творил?

– Я?!

Ничего он не творил! Он вообще старался не заглядывать, вспомнив однажды услышанное, что главная задача начальства – не мешать работать людям. Он и не мешал. Появлялся вот время от времени мотивируя присутствием на трудовые подвиги.

– Это… – Антошка ткнул пальцем в телефон. – Постепенно зачистят. Но мне уже намекнули, что особый отдел уже начал расследование.

Чтоб вас…

Врёт?

– Подозревают, что в центре проводились незаконные эксперименты с магмодифицированием…

Не врёт. Такое выдумать воображения не хватит. У Алёшки с воображением всегда было туго.

– … или работала подпольная лаборатория.

– Какая, на хрен, лаборатория…

Мышь, словно услышав и поняв вопрос, повернулась. Глаза её блеснули алым.

– Судя по вашей со Стасиком истории… своеобразная.

Это… это ж не серьёзно.

Ладно, да, Данила лоханулся, позволив накормить себя этой дрянью. Но это ж ещё не значит…

– Пока пытаются зачистить пространство, а там и следователи работать начнут. Поэтому… Дань, я знаю, что ты меня не любишь.

Мышь поднялась на задние лапы и, нагло так ухмыляясь, пошарила лапой за спиной. И вытащив обломок какой-то трубы, подкинула её, чтобы, поймав в воздухе пастью, просто перекусить пополам.

– Но вот случай такой… пока там, конечно, ничего не нашли.

И не найдут.

Ну какая лаборатория в торговом центре? Это ж… это ж бред. Полный.

– Однако искать будут хорошо. Говорят, это происшествие на особом контроле у самого, – он ткнул пальцем в небеса. – А он не любит неудач.

По спине поползли струйки пота.

– Так что… время ещё есть… эти твари не чувствительны ни к отраве, ни к магии. Ещё повезло, что их почему-то только наш центр и интересует.

Уже «наш»? Пару часов прошло, как Лёшке доверили, а он… к концу дня точно своим считать будет.

– Но рано или поздно средство найдут. А там… если хоть что-то этакое… хоть остаточные следы… ты ж понимаешь? Дядьку допросят. Докторов. А про ваше выступление в клубе, небось, уже знают…

– И что делать?

Получилось донельзя растерянно. Потому что… да потому что в Алёшкиных словах смысл имеется. И ещё какой… особый отдел – это… нет, ну хрень же!

Никто в здравом уме…

Но здравый ум – одно. А отчётность – другое. И… на кого повесят? Кто управлял центром? Кто в клубе сорвался? И отца допросят, и Савельева. Отец ладно, но Савельев точно с особистами воевать не станет. Выложит, как оно есть.

И что?

И то, что лучшего козла отпущения не найти.

– Бежать, – спокойно ответил Алёшка. – Бежать тебе надо.

– Куда?

– Лучше всего за границу. Но можно и в Сибирь.

– Ага, чтоб, когда найдут, далеко возить не пришлось. Сразу на ближнюю каторгу и определят.

Сплошная экономия государственного ресурса выйдет.

– Да ладно, это я так, – Алёшка остановил машину. – Но ты подумай, если что. И звони. Помогу, чем смогу… документы, деньги… есть знакомые. В общем, не затягивай, ладно? Приехали. Вылезай… вон, забор видишь? Тебе туда.

– Так закрыто…

– А ты покричи, – Алёшка, перегнувшись, дверь открыл. – Только громко… чтоб наверняка услышали.

Утро началось с совершенно волшебного запаха.

Что-то сытное, домашнее и сладкое. И ещё кофе. И… и Ульяна открыла глаза, удивляясь тому, что в доме пахнет не плесенью от отсыревшей стены, а едой.

Потом вдруг вспомнила.

И натянула одеяло по самую макушку.

Подумала, что лежать так может вечность, но спустя минуту осознала: у организма совсем другие планы. Он, организм, не желал лежать, а желал в туалет и потом на кухню, или где там едою пахло.

Блин.

Неудобно получилось.

Разговор вчера сам собою затих, как будто все взяли и почувствовали её обиду. Ульяна не хотела, она говорила себе, что это глупо, но всё равно как-то не получалось взять и не обижаться. И потому, когда бабушка сказала, что уже поздно и можно домой, Ульяна с радостью согласилась, что да, поздно.

И да, домой пора.

Спать.

И вот…

Она вздохнула и сказала:

– Надо… вылезать.

И решительно высунула ногу из-под одеяла. В ногу тотчас ткнулось что-то мокрое и холодное, отчего нога сама собой под одеяло нырнула, а Ульяна вскочила, готовая заорать.

– Тяв, – сказал Никита, глядя на неё с укоризной. В круглых тёмных глазах примерещилась даже обида: мол, я к тебе со всей душой, а ты орать.

– Д-доброго утра, – Ульяна натянула одеяло повыше. Родственник он там или нет, но нечего на неё пялиться.

– Тя, – Никита махнул хвостом, к которому уже успела прилипнуть пара колючек. И он, обернувшись, вздохнул, причём совершенно по-человечески. – Гр-ря!

– К соседям лазил? – Ульяна спустила ноги и, наклонившись, подхватила троюродного брата. – Чтоб тебя… и на болото?

Шерсть была мокрой и, кажется, не очень чистой.

– Ты бы лапы мыл, что ли… или вылизывался!

– Р-ряв! – возмутился Никита.

– Стой… а то если глубже забьётся, то только выстригать.

Шерсть у оборотня была мягкою и густой, а потому колючки в ней засели плотно, можно сказать, фундаментально.

– Чтоб тебя…

– Уля? – в дверь просунулась Ляля. – Ты уже встала? Никитка! Совесть бы поимел, человека будить!

– Он в репейник влез. Слушай, а его когда в последний раз вычёсывали-то?

– Его? Никогда.

– Га-а-в, – на распев произнёс Никита и треугольные уши его поникли.

– Он же не даётся! Ещё жаловаться он на меня будет!

– Не переживай, – Ульяне вдруг стало смешно. С чего это она вообще вчера распереживалась. Родственники? Не звонили почти двадцать пять лет? Ну… бывает. Сейчас вон лично приехали. – Я тебя к грумеру отнесу…

– Ря? – одно ухо приподнялось.

– К хорошему! Он тебя и вычешет, и подстрижёт… и когти тоже. Хочешь, лаком покроет?

– Чур я с вами! – Ляля даже подскочила. – Цвет выберу!

– Р-р-р, – Никита явно выразил отношение к лаку.

– Да ладно… всё равно массы в тебе не хватает, поэтому надо нарабатывать стиль, – Ульяна дёрнула шишку репейника и та выскочила-таки, правда, с шерстью. – Сидеть! Сам в репей залез, так что терпи…

– Ба спрашивает, ты завтракать будешь? – Ляля спешно заплетала длинные волосы в косу, правую, левая уже была готова, а что с неё свешивались какие-то ракушки и будто бы белые иголочки… кости?

Ерунда. Кто станет в косы кости заплетать?

– Буду, – решилась Ульяна. – Извините… я вчера, кажется…

– Эмоционально перегрузилась, – Ляля кивнула. – Игорёк сказал, что слишком много впечатлений. Слушай, Уль, я твой сарафанчик взяла. Ты не против? Просто моё всё дядь Жень куда-то дел, а куда – не может вспомнить. И пока найдём, потому что сумки вчера выгрузили, а разбирать не стали…

– Не против. Я в него всё равно уже не влезаю. Я его в школе носила…

– Да поставь ты Никитку, он прекрасно сам дойдёт.

– Ур-р-р, – заворчал Никита, растекаясь по рукам.

– Он просто ленивый и любит, когда его носят!

– Ур-р-р… меня лапы просто кор-роткие!

– Ой! Он разговаривает? – от испуга Ульяна едва не выронила.

– Точно! Ба! – голос Ляли заполнил дом. – Никитос говорить начал!

– Не ор-ри, – шпиц прижал уши, причём лапами. – С-сам… гр…

– Ну вот, – Ляля вздохнула. – Вообще истинные оборотни в любом обличье сохраняют способность разговаривать. Но у Никитки были проблемы… а тут вот… Никита, скажи «а»!

– Бэ, – откликнулся оборотень и вывалил язык.

Чтоб вас…

Зато вставать не скучно.

– Подержи, – Ульяна сунула шпица Ляле. – Я тоже переоденусь… на работу…

Нет, на работу не выйдет. На работу Ульяна опоздала и безбожно. На часах половина двенадцатого. Ничего себе она заспала! И главное, совесть по этому поводу не мучит. Хотя… чего там. Её наверняка уволили. Но съездить надо будет. Ту же трудовую забрать и расчёт затребовать.

А это можно сделать и после обеда.

– Никитос! Имей совесть! Не надо меня облизывать…

А кухня преобразилась. Когда только? И главное, на первый взгляд всё по-прежнему. Разве что обои будто посветлели. И гарнитур, пусть старый, местами облупившийся и с треснувшей дверцей, теперь смотрелся не жалко, а так, степенно.

Солидно.

Солнечный свет пробивался сквозь окна. Ветерок тревожил занавеси.

Пахло сытно. И сладко.

– Вас пока дозовёшься, – бабушка покачала головой. – Идите уже, оглоеды, пока оладушки не остыли. Никита, с грязными лапами за стол не пущу!

– Р-ря, – Никита обиженно сполз со стула и направился к двери.

– Ульяна, не обращай внимания, он сам прекрасно справится… так, Ляля, ты вот давай за столом не будешь волосы чесать. Полы мыть пока рано.

– А как это связано? – Ульяна осторожно опустилась на стул, а тот взял и не заскрипел. Обычно вздыхал и стонал, тут же не заскрипел.

– Когда русалка косы чешет, с них вода льётся, – пояснила бабушка. – Кстати, умываться такой полезно для кожи… так, ты с чем будешь? Есть варенье малиновое, земляничное, черничное. Прошлогоднее, конечно, но вкусное. Ещё облепиха с сахаром томлёная.

– Всё буду. Вы… извините. За вчера.

– Ничего, девонька. Это нам извиняться надо, – перед Ульяной появилась огромная тарелка, с парой оладьев и горочкой ярко-жёлтого, какого-то летнего варенья. – Но в таких делах сложно всё. Если уж та, которая видит, говорит, что не надо мешаться, то оно не надо. Никому и никак. От того только хуже быть может. Вот и… получилось, как получилось.

Ульяна кивнула.

Начинать вчерашний разговор наново она не хотела. Почему-то казалось, что, если начать, то вернется и раздражение, и тоска, и вообще нынешнее утро, которое, может, и не утро, а почти уже день, пойдёт псу под хвост.

– А демоны… они разве существуют? – Ульяна подцепила пухлый оладушек и макнула его в варенье. Перед ней возникла кружка с травяным чаем, от которого пахло ромашкой и ещё, кажется, мятой.

– Ещё как существуют…

Бабушка явно хотела добавить что-то ещё, но тут раздался сперва громкий нервный лай, в котором проскальзывало что-то такое, донельзя матерное, а следом и крик:

– Тараканова! Выходи…

Главное, голос до боли знакомый.

Ульяна, сообразив, чей, едва оладушек не уронила.

– Тараканова! Я точно знаю, что ты дома! Выходи! Жениться будем!

– А раньше обычно по-другому кричали, – заметила Ляля и, подхвативши тарелку, подошла к окну.

– Как? – зачем-то уточнила Ульяна.

– Ну… там… это… А! Вот! Выходи, чудище поганое, на бой смертный! Но как по мне, жениться – лучше. Позитивней.

Это смотря для кого. В себе Ульяна позитива не ощущала.

– Тараканова…

– Это кто там надрывается?

– Жених, – бабуля поставила ещё одну тарелку. Вот… вот не надо намекать!

– Тараканова! Я ж сам залезу!

Этот залезет.

Этому волю дай, он не то, что во двор, он в иное место, куда без мыла не надо соваться, залезет.

– Какой жених? – Ляля прижалась к стеклу. – Тот самый?

– Нет… – выдохнула Ульяна.

– Я уж, говоря по правде, думала, что искать придётся, – бабушка выглядела донельзя довольною. – А он сам пришёл. Добровольно!

– Вы… издеваетесь? – Ульяна поглядела на бабушку с надеждою. Вдруг да и вправду… нет, ну вправду же… это же ж так не бывает!

Это же ж уму не постижимо.

В стране миллионы людей.

А они… не нашли никого лучше?

– Тараканова! Я лезу!

– Иди, – сказала бабушка. – А то ещё расшибётся ненароком. Хотя, конечно, не должен бы, но когда демоны, то ни в чём нельзя быть уверенным.

Глава 11. О знакомствах и основах кинологии применительно к оборотням

Татьяне приснился медведь – вылитый Онегин.

Из школьного сочинения

Выходить пришлось.

Нет, так бы, может, Ульяна и не стала. В конце концов, мало ли кто орёт, но тут раздался ещё один голос:

– Молодой человек!

Сосед.

Чтоб… теперь точно можно считать, что утро не задалось.

– Что ему сказать-то? – Ульяна тоже выглянула в окно, потеснив Лялю, но ничего, кроме забора, не увидела.

– Кому?

– Даниле.

– Красивое имя… а ты как в сказке… в дом пригласи, накорми, напои, в баньке попарь?

– У меня баньки нет.

– Тогда в душе помой, – легко согласилась Ляля. – Скажем, что коррекция традиционного пути с с поправкой на прогресс!

И палец подняла.

– Своими криками, – бас соседа был полон праведного гнева, – вы нарушаете общественный покой…

– Иди уже, – Ляля взяла Ульяну за руку и потянула к двери, за которую и вытолкнула, напутствуя, – а то ещё сбежит… мужчины, они вообще пугливые, прям страсть до чего… вот, бывает, взглянешь только ласково, ресницами взмахнёшь, а он уже того…

– Сердце не выдержало?

Ресницы у Ляли были густющими.

– Не… сбежал… – вздохнула она. – А потом попробуй найди…

Мелецкий сбегать не стал. Он стоял, глядя на соседа сверху вниз. И тот, чувствуя этакое превосходство соперника, злился. Лицо его налилось опасной краснотой, и даже круглая аккуратная, будто специально выстриженная лысинка на макушке и та зарозовелась.

– Мелецкий, – сказала Ульяна. – Доброго утра. И вам, доброго утра, Пётр Савельевич.

– Время к полудню, Тараканова! – сосед пальцем ткнул в небо, точнее в кругляш солнца, что повис прямо над крышей.

– Хорошо. Доброго дня.

– Ваш ухажёр буянит!

– Извините, пожалуйста, он больше не будет. Я его сейчас заберу.

– Куда? – Пётр Савельевич подозрительно прищурился.

– На перевоспитание! – ляпнула Ульяна первое, что в голову пришло. И Данила как-то нервно отступил. А вот Пётр Савельевич прекратил краснеть и кивнул, этак, важно.

– Правильно. Современной молодежи, чтоб вы знали, категорически не хватает воспитания! И манер! Сперва они вот так являются и орать начинают, а потом и вовсе…

Что именно «вовсе» уточнять сосед не стал, но развернулся и сделал два шага по направлению к собственному дому. А потом вдруг остановился и, резко развернувшись, ткнул пальцем в Мелецкого.

– Я за тобой следить буду!

– Ненормальный какой-то… – пробормотал Данила, но к счастью, тихо. – Тараканова, нам бы поговорить… тут такое… в общем… такая… херня кругом!

Ульяна даже и сил не нашла спорить.

Тем паче, прав Мелецкий. Херня.

Кругом.

Полная.

– Давай, в дом…

Но уйти они не успели.

– Улечка! – голос тётки Марфы был тонок и сладок, как перебродившее варенье. – Улечка, солнышко, заюшка моя… как хорошо, что ты дома! Я как раз хотела с тобой поговорить! Пётр Савельевич! И вы не убегайте. Дело… такое дело… важное! А это кто? Жених? Я правильно услышала? Давно пора… Улечка – такая замечательная девочка, а всё одна и одна. Этак и в старые девы можно попасть…

– Р-р-р, – раздалось из-под ног грозное.

– Ах, какая милая собачка! – восхитилась тётка Марфа.

– И без намордника! – не успевший дойти до дома Пётр Савельевич вернулся. – И без ошейника! Это грубое нарушение правил содержания домашних животных…

– Ой, он укусит… – тётка Марфа на всякий случай отодвинулась на шаг и юбки длинные подхватила.

А Данила подхватил шпица под живот и посадил на руки.

– Наверное, из дому убежал, да? – и несмотря на рычание, просто почесал его за ухом. – Грозный какой… страшный… все тебя боятся…

На морде Никитки расплывалась улыбка.

– Вот так… хороший… не знал, Улька, что у тебя такая прелесть…

– И я не знал, – Пётр Савельевич сдвинул брови. – Наверняка, животное на учёте не стоит и ветпаспорта не имеет!

На него с укором посмотрели и Никитка, и Мелецкий.

– Разберёмся, – сказал последний, а Никитка кивнул. Но к счастью, этого никто не заметил.

– Вы уж постарайтесь, чтоб он с участка не выходил! Я вообще-то собак очень боюсь… – тетка Марфа махнула рукой. – Но я не о том! Улечка, Пётр Савельевич! Появилась удивительная возможность! Золовка моей троюродной племянницы работает в мэрии. И сказала, что здесь у нас планируется стройка! Возводить будут коттеджи! Причём не просто так, а вот по плану!

– Без плана стройки не бывает, – буркнул Пётр Савельеивч.

– Ох, простите… по плану собираются привлечь магов! И стройка будет скорая, к осени начнут, а к зиме уже сдать должны! И не просто так, а будут эти… как их…

– Коттеджи? – Ульяне новость категорически не понравилась.

– И коттеджи… и эти… кантрихаусы… и лайнхаусы! И как же их… вот! Урбан-виллы! Проект уже одобрен и мы окажемся рядом с новым элитным посёлком! Но они хотят расширяться. Вширь!

– Логично. Расширяться вглубь уже не логично.

– И при желании можем рассчитывать на программу переселения.

Чтоб…

Ульяна с трудом сдержалась, чтобы не выругаться.

– Точнее под программу замещения! Представляете?!

– Нет, – Пётр Савельевич произнёс это сухо.

– Ах, господи, ваш скептицизм меня просто-напросто убивает! – воскликнула тётка Марфа, всплеснув руками. И все её браслеты – а их всегда было много – зазвенели. – Неужели, не понимаете перспектив? Мы можем обменять это на жильё! На квартиры! Или просто на деньги! Главное, что действовать надо сообща! Если мы вместе будем держать цену, то получим много больше, чем предложат изначально…

– Нет, – повторил Пётр Савельевич.

И Ульяна кивнула, добавив:

– Я не буду продавать дом.

– Но… – тётка Марфа даже растерялась. – Я уже сказала…

– Отскажете! – Пётр Савельевич насупился. – Тоже мне… придумали…

– Тараканова, – Мелецкий склонился на ухо. – Не вздумай соглашаться!

– Я и не собираюсь.

– Но… как же… это такая возможность! Цену предлагают отличнейшую! И я уже дала предварительное согласие! А вы, если будете упрямиться, то ничего не получите!

Выдав это, тётка Марфа развернулась и, подхвативши подол юбок, всех трёх разом, гордым шагом направилась к забору.

– Ну и дура! – крикнул ей в спину Пётр Савельевич. – Обманут! Ульяна, надеюсь, вы не собираетесь совершать подобной глупости? Молодой человек, хотелось бы думать, что вы не только орать умеете, но и владеете даром убеждения, поскольку…

– Я не продам дом, – сказала Ульяна и, подхватив Мелецкого за руку, потянула к воротам. – Идём… ж-женишок. Вот… скажи… где я так нагрешить успела?

– Понятия не имею, – Данила крутил головой. – О… коза!

– Ме, – возмутился Фёдор Степанович.

– Козёл, – Ульяна верно поняла суть претензии. – Он – козёл. Думаю, вы найдёте общий язык.

– Почему?

– Ввиду природной близости менталитетов.

А тащить жениха, оказывается, непросто. Здоровый какой… и главное, нельзя сказать, что упирается, просто не спешит. Головою вон крутит, разглядывая всё с детским любопытством.

– Никиту отпусти!

– Не-а, нельзя. Он убежать может. Заблудиться. И вообще, Тараканова! Я не ожидал от тебя такой безответственности! Малыш и вправду без ошейника, бегает. А если его обидит кто? Это ж почти деревня…

– Дачный посёлок.

– И что? Тут наверняка собаки есть бродячие. Или даже волки.

И Никиту за ухом почесал. А тот, заразина, сделал вид, что он и вправду маленький и бедный, неузабоченный.

– Знаешь что… – Ульяна выпустила руку. – Тебя вообще сюда не звали! А раз приехал…

– Кстати, дорожки подмести стоило бы. И кусты постричь. Ваш садовник отвратительно работает.

Нет, он… серьёзно сейчас?

Издевается?

Нос Данилы дрогнул и он поинтересовался:

– А чем это так пахнет?

– Оладьями.

– Обожаю оладьи. Угостишь? Тараканова, я честное слово, с миром! У нас тут общее дело нарисовалось. Ну и надо бы как-то вот… решить, что ли… или ты хочешь замуж? За меня?

– Упаси господи! – искренне воскликнула Ульяна.

А этот, кажется, обиделся.

Между прочим, желающих выйти замуж за Данилу, всегда хватало. Да если б он только намекнул. Та же Элька два года вилась, и так, и этак на колечко намекая. Данила же делал вид, что намёков не понимает, а как надоело, так прямо и сказал, что, мол, не собирается.

Нет, Элечка милая.

И собой хороша.

Но это ж ещё не повод жениться. В общем, тогда он и стал козлом. Образно говоря.

Реальный козёл подошёл поближе, вперился в Данилу жёлтыми глазами, причём взгляд такой… почти человеческий. Оценивающий.

– Да пошутил я, – буркнул он, потому как обидно, когда тебя и козлы всерьёз не воспринимают, – кому она нужна-то…

Лицо у Таракановой вытянулось.

– Мэ-к, – сказал козёл с упрёком.

– В общем… слушай… давай по-деловому, а? Проблемы порешаем ну и разбежимся к обоюдному согласию. В договоре момент прописан.

– Да?!

– А ты не читала?

– Я только вчера узнала, – Тараканова отбросила прядку волос. – От бабушки.

– А я от отца… вот… честно, злости не хватает. Молчать столько лет. Чувствую себя идиотом.

– Ну, тебе к этому не привыкать.

– Тараканова!

– Извини, вырвалось, – она даже смутилась немного. – Ладно, и вправду пошли в дом. Слушай, я работу прогуляла. Ты меня уволишь?

– Не я. Но думаю, там всех уже… там нет больше работы.

– А куда подевалась? – Даниле явно не поверили.

– Мыши сожрали. Саблезубые…

– Мелецкий!

– Да я серьёзно! Там даже видео есть процесса. Так покормишь?

– Покормлю, – она выдохнула и как-то вдруг успокоилась. А потом добавила: – Одним больше, одним меньше…

Этого Данила не понял.

– Ко мне родственники приехали, – сказала она. – Вот… с Никиткой ты уже познакомился, как и с Фёдором Степановичем.

Козёл важно кивнул, обозначая, что речь идёт именно о нём. И Данила ляпнул:

– Рад знакомству… и с тобой тоже, пушистый.

– А это Ляля, моя кузина, – Ульяна открыла дверь. – Ляля, это Данила Мелецкий…

– Твой жених, – раздался голос, от которого в ушах зазвенело и показалось, что Данила на мгновенье вернулся в прежнее, розово-воздушное состояние, с шариками, пузырьками и ожиданием чуда.

Правда, продлилось это недолго.

Девица была…

Чтоб тебя… да на ней Данила хоть завтра бы женился. Наверное. Или нет? Красива, конечно, просто очуметь. Такие только в сети и водятся, на фотках. А эта живая, настоящая… и глаза отвести сложно.

– Ляля, прекрати, – раздался строгий голос.

– А он её не любит! – ответила Ляля. – Иначе бы не заморочился!

– Во-первых, – продолжил тот же голос, пока Данила пытался проморгаться и в целом сообразить, что происходит и на каком свете он находится, – какая любовь после пятнадцати минут знакомства?

– Большая и чистая?

– Ляля!

– Чего? А с первого взгляда?

– Ляля, дай им присмотреться получше. Во-вторых, если б и вправду ничего не было, то он бы и не выпутался. А так твоего морока и хватило на два-то выдоха.

Морок?

Перед глазами мелькнула чья-то рука.

– А вот это другое. Ишь, понавесила… Ульяна, ты бы поаккуратней, а то так зачаруешь, потом будешь всю жизнь маяться, думать, как снять. А ты, добрый молодец, проходи, чай, не чужой человек.

В общем, что его приглашают в дом, Данила понял. И вошёл. Блондиночка отступила, правда, недалеко. И под взглядом её Данила чувствовал себя… в общем, неуютно чувствовал.

Прямо совсем неуютно.

В бирюзовых глазах виделась какая-то надежда и даже готовность, но к чему – Данила так и не понял.

– Здравствуйте, – сказал он вежливо. – А вы…

– Антонина Васильевна, – ответила женщина в ярко-зеленом сарафане, расшитом крупными бусинами. Наверное, на ком другом он гляделся бы глупо, как и тюрбан из красного платка, и четыре ряда бус, между которыми поблескивали монетки. – Бабушка Ульяны.

– А я Данила… жених… собственно говоря. Тараканова, не нервничай! От нервов морщины появляются.

– Да? – хлопнули длиннющие ресницы блондинки. – То-то я смотрю, что у меня уже почти. Это всё от нервов, выходит?

– Ляля, у русалок морщин не бывает, – со вздохом произнёс очень тощий, болезненного вида парень, поправляя солнечные очки. – Привет. Я… родственник.

– Как Фёдор Степанович и Никита? – зачем-то уточнил Данила.

– Примерно так, – парень улыбнулся и во рту мелькнули клыки. – Игорь.

– Данила.

Рукопожатие оказалось крепким, только вот рука ощущалась холодной.

– Так, раз все собрались, наконец, – Антонина Васильевна перекинула полотенце с левого плеча на правое, – то давайте за стол. Женя, тебя тоже касается!

– Я не хочу… – донеслось из глубин дома.

– А это, – шепотом спросил Данила, придерживая сумку и раздумывая, куда бы её поставить тихонько.

– Это мой дядя, – так же шёпотом ответила Тараканова. И, словно оправдываясь, добавила: – Я сама только вчера со всеми познакомилась.

– За стол! – прервала разговоры Антонина Васильевна и желающих возражать не нашлось.

Шпицу и то место выделили.

И тарелку.

Нет, с местом ладно, Даниле случалось видать и не такое, но вот оладьи.

– Нельзя, – он дотянулся до тарелки и убрал от собачьей морды кругляш. – Тараканова! У тебя что, собак не было? Им нельзя человеческую еду! У него живот болеть будет.

– Р-р-р, – шпиц был явно не согласен с подобной постановкой вопроса.

– Верни, – посоветовала Ляля, подхватывая двумя пальчиками оладушек. – Не надо вставать между Никиткой и едой.

– Собакам необходимо специальное питание, – Данила оладушек съел. А чего, не возвращать же. Тем более что отменные. Даже у маминого французского повара, которого она полгода от Опушниных переманивала, суля золотые горы и перспективы личностного роста, такие не получались.

Хотя… он оладьи и не готовил.

Панкейки там.

Какие-то с хитро заваренным тестом, медовым суфле и семенами очень полезных тропических растений, а вот оладьи – нет.

– Человеческая еда для собак слишком жирная и сладкая. От этого бывает несварение.

– Кстати, – Игорь и за столом очки не снял, а сел в самом тёмном углу. – В его словах есть смысл. Помнишь, ты мне в тапки нагадил.

Шпиц опустил уши.

– Да ладно, бывает… но живот-то реально болел же.

И шпиц кивнул.

– И теперь будет, – сказал Данила, тарелку от морды отодвигая. – Ему надо корм купить. Холистик. Для собак с чувствительным пищеварением. И ещё витамины, а то шерсть не лоснится.

Все поглядели на шпица.

– У? – тот склонил голову и потом завернул, пытаясь разглядеть собственный хвост.

– Ничего, – Данила, пользуясь моментом, утащил с блюда ещё один оладушек. – Не переживай. Я тобой займусь. Мы ещё все медали соберем. На выставках.

– Ба, – Ляля слегка наморщила лоб. – А разве есть выставки оборотней?

– Ни разу не слышала. Но думаю, он про собачьи говорит.

– Оборотней не существует, – Данила улыбнулся и протянул руку к блюду. Правда в следующее мгновенье в неё вцепились мелкие и острые зубы. И чей-то донельзя хриплый голос произнёс:

– Блин верни, кинолог хренов…

Глава 12. В которой знакомство продолжается и нарисовываются перспективы облагораживающего труда

Их челюсти слились в лихорадочном взаимном перетирании. Слюна и пот. Пот и слюна.

Один очень любовный роман

Мелецкий как-то медленно, точно в задумчивости, поднял руку, на которой повис Никита. Потом повернулся к Ульяне и уточнил:

– Он разговаривает?

– Временами, – ответила Ляля. – Раньше вообще молчал. А теперь вот голос прорезался. Может, просто у него раньше надо было что-нибудь отобрать?

– Разговаривает… – Данила осторожно подхватил шпица под живот второй рукой. – Ты это… руки у меня тоже жирные. Зачем кусаться?

А по запястью огоньки побежали.

Красненькие.

И сперва реденькими прядками, искорками даже, только вот искорок становилось больше и больше.

– А у тебя жених горит, – Ляля стянула ещё один блин. – Никитос, шерсть подпалишь. Отпусти человека…

– Н-могу…

– Почему?

– З-жубы з-жаклинило.

– Чего?

– Зубы у него заклинило, – меланхолично пояснил Мелецкий. – Наверное, на нервной почве.

– С ним бывает, – Игорек поправил очки.

– И… что делать?

Такого Ульяна не ожидала.

Как-то вот иначе она представляла себе семейные завтраки. Более степенными, что ли.

– А ничего, – Ляля вот нисколько не взволновалась. – Повисит, успокоится и отпустит. Ты, Данила, главное, больше у него еду не забирай.

Огоньки сами собой втягивались в кожу. А потом вообще исчезли, будто бы их и не было. Ульяна даже подумала, не примерещились ли они ей. Но ведь Ляля тоже видела.

– Уже не горит, – сказала она.

– А почему он такой? – Мелецкий положил Никиту на колени. – Ну… шпиц. Я думал, оборотни, они… в волков там… в медведей… могучие и свирепые.

– Р-р-р-р, – возмущённо заворчал Никитка.

– Ты тоже свирепый, – Мелецкий понял его правильно. – Шпицы – они вообще храбрые до одури. Прям самураи собачьего мира.

Рыжие уши сошлись на макушке.

– У меня бабушка троих держала. Так вообще безбашенные. Но всё равно как-то… не подумай, что критикую… просто… необычно. Хотя, конечно, я раньше оборотней не встречал. Я вообще не думал, что они существуют.

– Существуют, – подтвердила Ляля, поднимая оладушек на вилке. И ведь куда столько лезет? А главное, сама тощая-тощая, прямо полупрозрачная. Русалочья магия? – У Никитки семья большая. Младшие братья, так те и вправду волки. Здоровущие…

– Ур, – вздохнул Никитка, явно пытаясь зубы разжать.

– Не спеши, а то только хуже будет, – Мелецкий почесал его за ухом.

– А тебе не больно? – Ульяна поёрзала, не зная, что делать, хотя очевидно, что что-то делать надо было.

– Терпимо… – он дотянулся до блюда и, подхватив оладушек, покачал над головой Никитки. – Хочешь?

– Да! – зубы оборотня разжались, чтобы в следующее мгновенье вцепиться уже в мягкий румяный бок.

– Вот всё равно это неправильно, – впрочем, отбирать еду у Никитки Мелецкий не рискнул. И аккуратно, бережно даже вернул шпица на место. – А почему он не человек? Человеком оладьи потреблять удобнее.

– Руку покажи, – Ульяна чувствовала себя виноватой.

Вот…

Вроде и полез он сам, но всё же… на ладони остались аккуратные ровные вмятины, в глубине которых проступали капельки крови.

– Это я теперь тоже оборотнем стану? – Мелецкий руку взять позволил. И сам ладонь разглядывал с интересом.

– Погоди, – бабушка встала. – Сейчас… где-то тут было…

– Не, не станешь, – Ляля тоже вытянулась, чтобы посмотреть. – С нас и Никиты хватает… двоих точно не прокормим.

– Подвинься, балаболка, – велела бабушка, поставив на стол коробку из-под обуви, в которой уместился выводок склянок весьма зловещего вида. Тёмное стекло, ватные пробки и странные символы. – Рану надо обеззаразить. И Ляля права, оборотнем ты не станешь. Вот будь на Никитке проклятье, мог бы превратиться в волкодлака.

– Шпицелака тогда уж скорее. Без обид, Никитос! – Игорь поднял руки.

– Шпицелаки – новая порода волкодлаков, – Ляля хихикнула. – Мелкие, свирепые и беспощадные. А ещё прожорливые не по размеру.

– Сами вы… – Никитка облизал морду. – Шпицелаки…

Бабушка отщипнула кусок от кома ваты, потом прижала его к горлышку чёрной склянки, а уже потом – и к ране.

– Сиди. Не так сильно оно и щиплет.

– Так я сижу, – Мелецкий мужественно не шевельнулся, только на волосах опять искры появились. – Но щиплет же!

– Значит, работает, – ответила за бабушку Ляля. – Сейчас и я…

Когда ватка убралась, на кончиках пальцев Ляли появился шарик воды, который плюхнулся на ранку и растёкся, разом уплотняясь.

– Это… как? – Мелецкий поднёс руку. – Это… ты водный маг? Хотя я такого и не видел…

– Русалка я… теперь заживёт быстрее. К вечеру и следов не останется.

– Охренеть… русалка, – Мелецкий показал пальцем на Лялю. Потом перевёл на Никитку. – Оборотень… а ты?

Он поглядел на Игорька.

– Упырь я, – ответил тот, снимая очки. Красные глаза болезненно прищурились.

– Маленький, – поспешила уточнить Ляля. – Можно сказать даже упырёк.

– Упырёк Игорёк…

– Да что вы все… – Игорь нацепил очки, а шпиц совершенно по-человечески захихикал.

– А… козёл? Там ещё козёл был? Он тоже оборотень? Козлолак?

– Скажешь тоже. Козёл – это Фёдор Степанович.

– Ну… познакомиться мы познакомились. Значит, не оборотень?

– Нет. Фёдор Степанович – это Фёдор Степанович.

– Мало что понял, но ладно, – Данила потрогал руку. – Не мокрая… а вода блестит. Это как?

– Не бери в голову, – отмахнулась Ляля. – Это ненаучно.

– Тогда ладно… вообще вы странные. Не, Тараканова, не подумай, что это я ругаюсь или чего-то против имею… но вот… ты ж со мной училась.

– На другом факультете.

– Ну да. Пофиг. Но оборотней не существует. И русалок. И… а ты кто тогда?

– Ведьма, – ответила за Ульяну Ляля. – Она – урождённая ведьма.

И по лицу Мелецкого расплылась счастливая улыбка:

– А я знал! Знал!

– Что ты знал, – появилось желание кинуть в него оладьем. Или варенье вылить на макушку, чтоб не был таким довольным.

– Что ты ведьма, Тараканова! Истинная!

Рука саднила.

Сила скреблась изнутри, требуя немедленно её выпустить или хотя бы использовать, но Данила держался. И руку не чесал. И надеялся, что выглядит в должной степени невозмутимым. Хотя… конечно…

Может, его просто от конфетки не отпустило ещё?

А что… вдруг да не было никакого разговора с отцом? И остального? Включая шпицеоборотня, чёрного козла и русалки, которая сейчас слизывала варенье с ложечки. И всё вокруг просто фантазия.

Такая вот затянувшаяся фантазия.

– А ты, Мелецкий, балбес, – Ульяна подвинула к себе кружку. – И я это тоже всегда знала. Можно сказать, с первой встречи.

– Да ладно, – Данила руку убрал под стол. – Не всё так было и плохо… и вообще…

Честно говоря, в тот день он был не очень трезв. Ещё. Отмечал поступление… нет, поступление он отмечал летом. А тогда – возвращение с Гоа, куда его утащила матушка, и начало учебного года.

– Я уже повзрослел! – сказал он, надеясь, что звучит в достаточно мере серьёзно. Только вот Тараканова глядела этак, не скрывая своего скептицизма. – Точнее в процессе… стремительном.

– Балбес и ведьма, если подумать, то очень даже ничего… – протянула блондиночка.

– Лялька у нас любовные романы читать любит, – пояснил Игорек.

– Так, – Антонина Васильевна обвела всех строгим взглядом. – Поели? Вот идите… гуляйте.

– Куда?

– Куда-нибудь. Никитку выгуляйте.

– Я шам! – произнёс шпиц, не разжимая зубов, явно опасаясь, что если это сделать, то оладушек умыкнут. Ещё и на Данилу глядел поверх оладушка, этак, настороженно. – Выгуляюшь…

– Вот заодно и их…

– А можно я останусь! – Игорёк робко поднял руку. – Я не хочу гулять! Мне ещё в подвале порядок наводить.

– Кстати, – Антонина Васильевна оживилась. – А это отличная мысль! До подвалов домовые доберутся нескоро, так что вы как-нибудь сами. А они тебе и помогут, раз всё равно заняться нечем…

– Я гулять, – Никитка, заглотив оладушек одним движением – почему-то вспомнились питоны – спрыгнул на пол. – У меня, между прочим, лапки…

– И в человеческом виде? – поинтересовался Данила.

– В человеческом – у него руки, – Ляля поднялась. – Только растут из задницы. Вечно всё роняет, ломает и бьёт.

– Р-ра! – возмутился шпиц и на морде появилось обиженное выражение. – Р-ру…

– Не переживай, – Антонина Васильевна ногой подтолкнула его к двери. – Если уж начал говорить, то разговоришься… иди давай. А вы четверо – в подвал. Женьку можете прихватить, а то гроб тяжёлый, вдвоём не управитесь. Ты, Данила, крепкий, а вот Игорёк…

Гроб оказался натуральным гробом.

Почему-то Даниле думалось, что это такая метафора. Но оказалось, что не метафора, а гроб. Массивный. Явно дорогой. Из какого-то тёмного, отливающего благородной краснотой, дерева. У гроба имелась высокая крышка, украшенная резьбой, а ту ещё и позолотили для пущей солидности, и узорчатые ручки.

– Это мне прадедушка подарил, – сказал Игорёк, явно смущаясь. – Он немного старомоден. И чувство юмора специфическое.

Почему-то снова вспомнился собственный Данилов дед. И впервые подумалось, что не так уж это чувство юмора и нужно.

Во всяком случае Данилову детскую психику никто странными подарками не ломал.

– А зачем ты его привёз? – Данила попытался поднять гроб.

Да он ещё и весит тонну!

– На самом деле это стабилизирующий артефакт. Семейная разработка. Он снимает острые приступы, да и в целом позволяет расти и развиваться.

– У Игорька на кровь аллергия, – выдала Ляля, которая гроб подымать не спешила, но наоборот оперлась на него всем весом. И ещё на Данилу уставилась глазищами своими.

– Не совсем, – Игорёк покачал головой. – Иногда я могу потреблять. И даже тянет… но один раз получается без последствий, а другой… как-то я сыпью покрылся.

– Ага, даже на голове была! – Ляля отвернулась и, оставив гроб, подпрыгивала на одной ножке.

– Голова ладно. Она на веках была. Со внутренней стороны. И чесалась жутко. Другой раз опух… потом ещё в спячку впал, на две недели. И группы перебирали, и резус-фактор. И от прямых доноров брали. Причем, часто в первый и второй раз нормально, а потом вдруг вот… ну и с возрастом оно только хуже.

Да уж. Кто бы подумал, до чего тяжела жизнь упыря.

– Меня и обследовали… и тут, и у деда, в Европе.

– А дед твой в Европе живёт? – Данила попытался поднять гроб с другой стороны.

– Ага. В Румынии. Семейный замок… он на самом деле прадед… Дракула. Может слышал?

Данила нерешительно кивнул. Слышать-то он слышал и даже в кино смотрел, но как-то оно… вслух озвучивать то, что слышал, не рискнул. Мало ли.

– Не важно. Главное, что никто так и не понял, в чём дело. Поэтому разработали вот заместительную терапию. Я получаю очищенную плазму и комплекс минералов. Раз в неделю капаюсь. Ну и дополнительно – энергетическую стабилизацию. Тут уж дедовы артефакторы постарались. Использовали семейную силу.

Наверняка, артефактная начинка и вес даёт.

Потому что ну невозможно это…

– И куда его потащим?

Гроб, стоявший в бусике, выглядел малотранспортабельным. Но не признаваться же в своей слабости. Тем более когда Тараканова смотрит.

А смотрит пристально, будто заранее знает, что Данила не справится.

– В подвал, – сказала Ляля, подпрыгивая на второй ноге. – Игорёк подвалы любит.

– Не люблю. Просто там мне легче. И для адекватной работы артефактов нужно изолированное помещение плюс контакт с землёй.

То есть подвал.

– А у тебя есть подвал? – Данила очень надеялся, что подвала нет, но Ульяна кивнула:

– Есть. Большой довольно. Раньше там была бильярдная, но теперь я картошку храню.

Картошка и упырь.

Почти роман.

– Игорь, ты… как, сможешь? Он тяжеленный. Вдвоём можем не сдвинуть.

Грузчиков бы нанять, но… Данила честно не знал, хватит ли выделенных ему десяти тысяч на грузчиков и можно ли вообще такое предлагать. Всё-таки родовой артефакт. У Мелецких родовых артефактов не имелось, но однокурсники упоминали об оных с придыханием и восторгом.

А тут грузчики.

Зато бате можно будет сказать, что Данила тоже разгружал.

И не просто там мешки.

Гробы!

– Погодите! – Ляля подпрыгнула. – Я сейчас позову дядю Женю! Он поможет…

– А он, к слову, кто? – спросил Данила вслед русалке, которая радостно ускакала в дом. – Этот ваш дядя Женя?

– Ведьмак, – Игорёк смахнул рукавом пыль с лаковой поверхности. – Только очень невезучий. И ловить его надо, а то постоянно уходит…

– В астрал?

– Хуже. В запой…

Глава 13. Где труд облагораживает, а подвал хранит картошку и тайны

По полю скакали всадники с шапками наголо.

Литература глазами детей

Дядя Женя вошёл в подвал бочком. Вид он имел именно такой, какой и должен иметь человек, долгое время употребляющий и злоупотребляющий даже.

– Драсьте, – буркнул он, обращаясь сразу ко всем и ни к кому. – Игорек, дверь иди подержи… а ты, как тебя, поди куда и не крутись под ногами.

После чего просто подошёл к гробу, вид которого вызывал у Ульяны весьма смешанные чувства, постучал по крышке.

– Прикрутили?

– Обижаете, – Игорёк потянул Мелецкого за руку, заставив отступить от гроба. А дядя Женя просто взял и подхватил гроб под узкую часть. Потом хекнул и поставил вертикально.

– Это… как? – шёпотом спросила Ульяна, которая точно видела, что Мелецкий к гробу примерялся, да так и не поднял. – Это… это как вообще?

И выглядел гроб увесистым.

– Так ведьмак же ж… нам повезло, что в настроении, – Ляля вытащила из кармана карамельку. – Будешь? Там, пошли, надо ж посмотреть, куда его ставить. Ты покажешь? А то сами так и будут таскать по дому. Дядь Жень, мы в подвал…

– Идите… Игорёк, ты вперед давай, дорогу показывай. А ты… звать тебя как?

– Данила, – потухшим голосом произнёс Мелецкий.

– Не важно. Приглянь, чтоб чего не отвалилось.

– А ведьмак, это как ведьма?

– Вроде того… но не совсем. Он вообще с нежитью всякою сражается. Сражался бы. Раньше. Ну, когда нежити было много. А теперь нежити серьёзной и не осталось. Повывели всю ещё до него. И сражаться не с кем. Вот его с тоски и крючит. Потому ба с собой и взяла, чтоб приглядывать. Он бы дома вообще спился… а тут, глядишь, новое всё… неизведанное.

Особенно подвал.

В него Ульяна, честно говоря, не любила спускаться. И картошка лежала у самой лестницы. Ещё с прошлого года, кстати, лежала, когда Ульяна её прикупила по случаю и в каком-то совершенно ненормальном количестве. Рассчитывала, что всю зиму питаться будет.

И питалась.

Зиму. Весну. Лето тоже… кредит как раз рефинансировали, с работой не особо получалось. В общем, картошка в подвале – это не просто так, а стратегический запас. Главное, и сорт попался на диво удачный. Не пошёл к весне белесыми червяками проростков, даже вон в середине лета крупная, крепкая, прям как вчера в подвал попавшая. И осталось ещё пять мешков и одна горка. Пусть и занимали мешки лишь малую часть просторного подвала, но всё же стало несколько неудобно.

– О, лестница в кои веки нормальная, – дядя Женя ступил осторожно и гроб держал с прежнею лёгкостью. Было вообще не похоже, чтобы он притомился. – А то обычно… как в мышиную нору…

– Я держу! – двери Ляля прижала к стене.

– Вы пока, может, к стеночке прислоните? – предложила Ульяна. – Потом осмотримся, решим… с картошкой надо ещё что-то придумать.

– С картошкой, детонька, не думать надо, – гроб дядя Женя, как и было сказано, поставил у стены. – Картошку есть надо.

И руки отряхнул.

– Ничего себе! – Мелецкий тоже в подвал спустился. И у дверей постоял. И по стене похлопал. – Тараканова, да у тебя не подвал, а цельный бункер!

– Хорошая изоляция, – согласился Игорёк, снимая очки. – Только света мало.

– Так лампы я выкрутила. Чтоб расход был поменьше. Тут счета такие, что… – Ульяна махнула рукой. Не объяснять же, что за задолженность по электричеству это самое электричество и отобрать могут. С Петра Васильевича вполне станется отключить. – Тут когда-то столы стояли, бильярдные. Дальше – бар был. И комнаты для отдыха. Ещё кинотеатр имелся. Но я, как переехала, так просто заперла.

– Смотрим?! – кажется, перспектива обследования подвала привела Лялю в восторг.

– Туда действительно давно никто не заходил. И я не убиралась.

Не признаваться же, что гостей не ждала. И вообще, нормальные гости в хозяйские подвалы гробы не затаскивают.

– Погодьте, – дядя Женя вытер ладони о растянутые штаны, а потом эти же штаны подтянул. – Я сперва…

– А мне и тут неплохо. Вон, поставим куда в уголок и мешать не будет, – Игорек почесал переносицу. – Надо будет только… убраться…

Ульяна мысленно застонала. Просторный подвал, наверное, дело хорошее, если в нём хранить чего-нибудь. Те же гробы, к примеру. Или вот… ну, картошку, капусту. Да хоть бильярдные столы, которые маменька вместе с мебелью ещё когда вывезла и продала. Но вот убираться… мести.

Мыть.

И тут заскрипела дверь. Звук был низким долгим и протяжным. Прям до костей пробирающим. И захотелось попятиться, потому что повеяло из-за этой двери чем-то таким…

Таким…

Недобрым.

– Назад, – Мелецкий скатился со ступенек, чтобы дёрнуть Ульяну и за спину убрать. – Не знаю, что там, но надо уходить…

Раздался громкий хлопок.

Там, наверху.

А потом скрежет.

– Мамочки… – произнесла Ляля, неуверенно. – А нас заперло.

Так, спокойно.

Заперло. Как заперло, так и отопрёт. Бабушка вон хватится. Или Никитка устанет от уборки бегать. И вообще… дверь эта, пусть и железная, но ведь Мелецкий – маг. А дядя Женя одной рукой гроб поднять способный. Управятся.

И…

Что-то ухнуло. И завыло. Так, тяжко, с надрывом… вой этот пробирался под кожу, и сразу захотелось плакать. Вот горько-горько. Или смеяться.

Или и плакать, и смеяться.

А ещё бежать.

Далеко-далеко. И спрятаться. Точно. Спрятаться и…

Вой сменился утробным рыком, а следом пришло осознание, что не выйдет у Ульяны. Некуда бежать. И тогда…

– Нежить, – Ляля радостно подпрыгнула. – У вас тут нежить! Всамделишняя!

Точно.

Сплошная нежить. С самого рождения… и дальше только хуже. Демон, проклятье… матушка-ведьма… зачем Ульяне мучиться?

– Ах ты… – раздался сипловатый голос дяди Жени. – Ишь… разошлась, паскудина.

– Улька, ты чего?

– Н-не знаю… – Ульяна всхлипнула, чувствуя, как по щекам побежали дорожки слёз. – Жизнь-боль…

– Тараканова? – Данила обернулся. – Тараканова… ты это… не того.

– Н-не того… н-не этого… – Ульяна сползла на мешок картошки, которая вдруг показалась до крайности твёрдою. Вот будто камень, а не картошка. И это тоже огорчило, прям до глубины души. Что это за существование, когда даже картошка не правильная? – Я ничего-о-о…

– У-у-у, – донеслось из-за двери прежалобное. – А-у.

– У-а… – вырвалось у Ульяны и тотчас печально хлюпнуло в носу.

– Тараканова!

А вот трясти её не надо. Если жизнь – боль, то зачем ещё добавлять?

– На меня смотри!

Смотрит.

Не интересно. Она эту вот физию видела. Нет, физия, конечно, симпатичная. И даже уши оттопыренные не слишком общее впечатление портят. Но…

– Это её нежить морочит, – заявила Лялька. – Ты держи покрепче, а то под мороком человек за себя не отвечает.

Правильно. Ульяна и не хочет отвечать. Ни за себя, ни в принципе.

– Стой, падла! – донёсся радостный, полный какого-то невыразимого счастья голос дяди Жени. – Я тебя сейчас упокою!

Вот… ну кто так орёт? На месте бедной нежити Ульяна точно не стала бы останавливаться. Хотя… упокой. Это почти покой.

Лежишь себе тихонько и никто не трогает.

Она даже руки на груди сложила, примеряясь, как ляжет. Потом подумала, что стоя или даже сидя, особенно, когда за плечи трясут, упокаиваться как-то не совсем правильно.

Не по канону.

– Ах ты… падла юркая.

– Мелецкий, – Ульяна заставила себя улыбнуться. – А ты мне жених?

– Ага…

– Тогда на руках носить должен…

– Да запросто!

И трясти перестал. Правда, ровно для того, чтоб на руки и подхватить. Вот же… впрочем, на руках очень даже ничего так. Тёпленько. Спокойненько. Ульяна закрыла глаза. Нет… как-то сгорбленно получается. А упокаиваться надо ровно.

Вот она на йогу один раз попала.

Случайно.

Там про расслабление говорили, а это тоже почти упокой.

– Она не умрёт? – кажется, Мелецкий заволновался. – С ней что-то не так!

– Да всё с ней так, – Ульяну наглым образом ущипнули за щёку. – Видишь, глаза открыла.

– Какие-то осоловелые.

– Так осоловела. Наверное, с морочником никогда прежде…

– Я кому сказал, стой!

– … не сталкивалась, вот и повело. Или проклятье действует. Ты просто держи, а то она пока тихонько помирать решила, но сейчас пока тишком, а вообще может и активно.

– Э-м… ладно, – в голосе Мелецкого явно чувствовалась неуверенность. Вот это они зря. Активничать желания не было. Вообще желаний не было. Ну почти. Интересно, если Мелецкого попросить, то…

– Можно её в гробу запереть, – предложил Игорёк. – Он надёжный. Там особо не самоубьёшься, места всё де немного. Активировать не будем.

– Я… как-то… лучше так, – Мелецкий подкинул Ульяну и перехватил её так, что получалось, будто она на руках сидит. Хотя… да, если голову на плечо пристроить, то вполне себе упокоительно. Лучше чем в гробу.

Или всё-таки?

Воображение нарисовало, как она лежит, вся такая прекрасная, и вокруг столпились горюющие родственники. Кто-то с надрывом рассказывал, каким Ульяна была чудесным человеком, кто-то страдающе морщился, сдерживая скупые слёзы.

И даже Мелецкий был. Строгий и мрачный, осознавший, что жизнь уходит.

На этом месте воображение засбоило, потому что осознавший всё – ещё знать бы, что конкретно – Мелецкий категорически не вписывался даже в фантастическую картину.

– Тогда пусть поторопится, – пообещал Мелецкий. – Что он там возится?

– Так… морочник же. Это такая пакость. Мелкая, но доставучая и юркая. Небось, тут давно освоился.

– Помозите, люди добрые! – завопили из темноты так, что Ульяна открыла глаз, чтоб посмотреть, где здесь люди, тем паче добрые, и кому помогать. – Беспредел!

– А если я его огнём шибану? – Мелецкий тоже вытянул шею, но Ульяна подозревала, что, как и ей, ничего-то в темноте не видно.

– Мысль, конечно, интересная, – согласился Игорёк. – Но боюсь, что пламя в замкнутом помещении будет представлять опасность скорее для нас.

– Ага! – крик дяди Жени оборвал дискуссию. – Попался.

– Хто? Й-а?

– А Никитка хвост себе откусит, что пропустил всё.

– Сам виноват. Вечно, как убираться, так у него сразу оборот клинит и лапки.

Нет, ну как можно предаваться вечному покою, когда над ухом гундят. Главное, что интересно же гундят, так и тянет дослушать.

– Ай, люди добрые, что это творится-то! Что деется?!

– Тараканова, будешь ёрзать, я тебя уроню.

– Ронять невест – плохая примета, – откликнулась Ляля. – Она ж ударится. Оземь…

Умница.

– И обернётся лягушкой? – Мелецкий чутка подбросил на руках, но ронять, к счастью, не стал. – Если лягушка оборачивалась красной девицей, то красна девица, исходя из формальной логики, при ударе оземь обернётся лягушкой.

– Не уверен, – подал голос Игорёк. – Но прошу воздержаться от экспериментов. Всё-таки пространство замкнутое, а злая ведьма в замкнутом пространстве – это пострашнее огненного шара будет.

Не надо Ульяну ронять. Она не факт, что ведьма, и совсем даже не злая, но это ж не повод. Однако стоило признать, что желание упокаиваться уходило, медленно, но всё же. Вместо него оставалось некоторое недоумение, от того, что это желание вообще было.

– Ты вообсце руки мыл?! Ведьмак недоделанный!

– Поймал!

Ульяна открыла глаз.

Правый.

Правым видно было плохо. То есть видно, конечно, но исключительно довольную чем-то физию Мелецкого. Физия была слегка небритой.

Всё-таки он на самом деле лопоухой.

И в ухе дырка.

Серьёзно? В ухе дырка?

– Ты серьги носишь? – зачем-то спросила Ульяна, окончательно передумав уходить в мир иной, потому воображение теперь примеряло к образу Мелецкого серьги.

Почему-то мамины.

Длинные.

С сапфирами.

Воображаемый Мелецкий в обычной своей манере смотрел сверху вниз, а сапфиры поблескивали, придавая обычному образу ещё немного надменности. Ну и стиля.

– Я?

– У тебя ухо проколото.

– Тебе показалось!

И покраснел.

– И краснеешь… нехорошо врать, Данилушка… – она даже пальцем погрозила, хотя для этого пришлось расцепить руки, окончательно изгнав мысль об упокоении.

– Мне шестнадцать было, – буркнул Данила, ставя её на землю. Вот же, обидчивый какой. Мог бы ещё подержать немного. А он… из-за серьги несчастной. – Я уровень взял… и контроль наладил. И решил, что круче всех. Стасик предложил отметить.

– И вы отметили?

– Ага, ты как? Голова не кружится?

Захотелось соврать, что очень, и что ноги тоже не держат, но Ульяна привыкла быть честной девочкой, поэтому ответила:

– Нет.

– Всё равно держись, – Мелецкий сунул свою руку, показывая, за что именно держаться. – А то мало ли…

– И ты уши проколол?

– Ухо. Одно. Мы… не помню, чья была идея. У Стаса тоже сила… ну и пошли… мода тогда была, серьгой обозначать. У него с синим камнем, у меня – с жёлтым. Как в сериале… знаешь, этот… «Магический дом»?

– Знаю, – и странно, что Мелецкий тоже его смотрел.

– Вот… ну и решили, что с каждым уровнем будем камень больше.

– А почему не носишь?

Мелецкий вздохнул. И признался:

– Отец увидел… в общем… не одобрил.

– Во, – из-за двери появился дядя Женя с толстой крысой, которую он нежно, трепетно даже сжимал за горло. Правда, крысе это не слишком нравилось, поскольку она сделала вид, что совсем даже неживая. Длинные лапы вытянулись. Повис без движения розовый хвост, почему-то с помпоном на конце. – Какая раскормленная…

– Хто? Я?! – крысиный вопль ударил по ушам. И ожив, она попыталась вывернуться, но ведьмак перехватил крысу за шкирку и поднял повыше.

– Ты, – подтвердил он, ткнув пальцем в зад. – Вон какой нагуляла. Юркая, правда, зараза. Едва не ушла. Думал, честно, что и не поймаю. Сеть мою прогрызла и в нору. Я уж и решил, что всё. А она, представляете, в собственной норе и застряла.

– Дом старый! Усадку дал! Вот вход чуть и узался, – крыса попыталась прикрыть зад лапами.

– Тараканова… – произнёс Мелецкий презадумчиво, – я вот даже не знаю, почему меня в этом дурдоме говорящая крыса почти и не удивляет.

– Сам ты крыса! – возмутилась крыса.

А Ульяна взяла и мысленно согласилась.

Не удивляет.

Почти.

Глава 14. О людях и нежити, а ещё немного о городских экосистемах

Из всех женских прелестей у Марии Болконской были только глаза.

Сложная жизнь литературных персонажей

Тараканова стояла рядом, опираясь на руку и, кажется, сама того не замечая. Впрочем, её можно было понять. Существо, на первый взгляд выглядевшее крысой, правда, необычно крупной крысой, в магическом поле воспринималось этаким клубком энергии.

– Это морочник. Какой пухленький… – Ляля протянула было руку, но крыса ощерилась и зашипела. Впрочем, дядя Женя тряхнул её, заставив замолчать. И бросил веско:

– Не шали.

– Они в старых домах заводятся. Мороки насылают. Силы из людей тянут.

– Ой, да сказете тозе. Это всё клевета и подлые инсинуации! – крыса повисла. – Цёрный пиар и систематическое оцернение малого народа. На самом деле мы потребляем исключительно негативные эмоции, избавляя целовеков от груза лишних переживаний.

– Которые сами и насылаете, – ведьмак снова тряхнул руку. – Пришибить надо бы…

Сказал он тоскливо.

И на Данилу посмотрел.

– Может…

– Не, – Данила замотал головой. – Это… это как-то…

А потом спохватился:

– Вы ж ведьмак! Вы ж с нежитью бороться должны, как я понял.

– Так… в этом и проблема, – дядя Женя крысу прижал к груди. – Не могу. Гонять могу, а прибить не могу… вот… ещё когда действительно нежить, тогда да, там прям выворачивает, а это ж нечисть.

– А есть разница?

Честно говоря, Данила пока не сталкивался ни с тем, ни с другим. Или уже можно считать, что сталкивался.

– Бозечки, – произнесла крыса, картинно закативши очи. – До цего реформы образование довели! Молодой маг не знает разницы мезду незитью и нецистью!

– Нежить – это творение некромантов, – сказала Ляля. – Ожившие покойники, перевертни, химеры всякие. То, что раньше было мёртвым, но потом снова стало живым. А нечисть… ну она живая изначально. Просто другая.

Ага.

Почти понятно.

– Мелкие твари, – дядя Женя держал крысу крепко, не позволяя ей вывернуться. – И людям часто вредят.

– Мозно подумать люди никому не вредят. Пришли в мир. Порядки свои навели. А нам как зить? Как зить, я спрашиваю? – тоненьким голоском возмутился морочник. – Мезду процим мы тоже разумны и право имеем…

– Разумных существ убивать нельзя, – Данила почесал макушку, пытаясь найти подходящий повод, чтоб не выглядеть совсем уж глупо. – Уголовный кодекс не велит.

– Вот-вот!

– Выпустить её тоже нельзя. Будет расти и людей жрать.

– Я никого не зрала! Я, мезду процем, сыроедка…

– Людей сырыми жрёшь? – ведьмак явно не спешил верить.

– Вегетарианка!

– До смерти доводишь…

– Да я тут третий день всего! Кого я б успела… никого не успела… так, заглянула… осмотреться. Думаю, место-то хорошее. Хорошее место. Цего оставлять? Подвалы глубокие. Темные. Просто красота! – крыса сложила лапки на груди. И глаза её наполнились слезами. – А вам залко, да? Залко места? Сами зивёте-зивёте, а нам, знацит, нельзя? И куда мне… под мост идти, на мороз и холод…

– Лето на дворе, – возразила Ляля.

– Пока. А потом мороз и холод. И дозди.

– Третий день, – ведьмак прищурился. Кстати, крысу он держал спокойно, словно весу в ней не было. Хотя… если по сравнению с гробом, может, и не было. – И кто тебя сюда привёз?

– Ай… ну какая разница?

– А ведь можно матушке отнести, – ведьмак перекинул крысу в другую руку. – Она мне как-то говорила, что из нечисти очень неплохие зелья выходят. Я-то сам не больно сведущ, а вот она – дело другое.

– Цего?

– Того… помнится, говорила, что особенно печёнка полезна. И чем старше нечисть, тем полезнее. В печенках вся сила…

– Зиводёры!

– Кто привёз?

– Отпустишь? – с надеждой спросила крыса. – Если сказу?

– Нет.

– Тогда зацем мне?

Логичный вопрос. Если отвлечься от того, что тварь была говорящей крысой, следовало признать, соображала она неплохо.

– Договор? – предложил ведьмак. – На слове. Я тебя тут оставлю…

Ульяна издала сипящий звук, явно не слишком согласная с подобным предположением.

– Временно. Пока не подберем тебе другой дом. А ты поклянёшься, что не будешь вредить людям…

– А так можно? – Данила не слишком разбирался в нечисти и ведьмаках, но идея выглядела какой-то… утопической, что ли.

– В теории, конечно, нет препятствий, – Игорёк призадумался. – Однако следует учитывать, что некоторые аспекты жизни нечисти – это не следствие дурного её характера, но врождённое свойство. Требовать от морочника не вредить людям – то же самое, что требовать от русалки чешую сбросить. Можно, но…

– Ограничения, – вздохнул ведьмак. – Мы выработаем правила.

– Да?

– Я буду тебя выгуливать по злачным местам, – второй вздох был тягостней и обреченней.

А Данила прикусил язык, с которого едва не слетело, что он может порекомендовать пару особо злачных. Да и показать тоже. И в целом выгуляться не откажется. По старой памяти.

– … и ты сможешь подбирать энергетические остатки…

– Падаль?

– Тогда на ингредиенты.

– Шантаз, – крыса скрестила лапы на груди. – Но обстоятельства против меня. И смиряюсь пред силой…

– Вот давай без пафоса. Кто тебя привёз?

– Зенсцина… не подумай. Я не какая-то там, без определённого места зительства. У меня был дом. Хороший. Старый такой. Подвалы глубокие и тёплые… крыс в них водилось… – крыса закатила глаза. – Хороших, умненьких… а потом раз и всё. Реновация.

Последнее слово она произнесла с явным неудовольствием.

– Погоди, а при чём тут крысы? – спросил Данила шёпотом, чтобы не перебивать.

– Ну ты ж не поверил в морочника-вегетарианца?

Данила, честно говоря, в принципе пока в морочника не поверил, но об этом ничего не сказал.

– Многая мелкая нечисть охотится, – шепотом же продолжил Игорёк. – В лесах – на мышей, птиц мелких. В городах тоже. А этот здоровый, на мышах так не разожрёшься.

– Па-апрашу без оскорблений! – морочник дёрнул длинным носом. – Мезду прочим, мы вкладываемся в стабилизацию городской экосистемы. И не едим мы крыс! Не едим. У нас слозные социальные взаимоотношения, основанные на взаимной пользе и везливости. Я их уцу и засцисцаю от других охотников, а они мне еду добывают. А если свезатинки охота, так голуби есть. Голуби, к слову, ницего так, вкусные. Только перьев много. И вот осталась я одна-одинёшенька…

Значит, оно женского роду?

– А ты женщина? – зачем-то спросил Данила.

– Девушка, – важно поправила морочник. – Я цестная девушка. Но зених был. Скотина… я, как про реновацию узнала, так к нему бросилась, цтоб приютил.

– Не приютил?

Крыса покачала головой.

– Сказал, цто он с мамой зивёт. И мама против посторонних в их родовых подвалах и наоборот искала невесту со своей зилпосцадью, цтоб он ушёл. А я вот теперь без зилплосцади осталась. Главное, он моих крыс к себе переманил, наобесцал им всего. Они зе з доверцивые…

– Вот гад! – Ляля произнесла это очень даже искренне.

– Ага… и осталася я одна сиротинушкой…

– Они к месту привязываются и далеко от исходного уйти не способны, – пояснил Игорёк.

– Так бы и померла… – крыса смахнула лапой слезинку. – А тут она. Приходит вся такая из себя и говорит, мол, хоцесь новый дом? Там хорошо, подвалы большие, тёплые. Я ей не поверила дазе. Кто в здравом уме цёрной ведьме поверит? Но она поклялась. И перевезти согласилась. Если я ей с нею силой поделюсь.

– А ты?

– А цто я? Цто? Будто выбирать могу. Не под мост зе идти в самом-то деле… я и отдала… поцти всё отдала. А она обесцала, цто тут будет людь. Сильный. А тут вы!

И это прозвучало возмущённо.

– Она бы Ульку сожрала, – сказала Ляля уверенно.

– Да не стала бы я никого зрать! И вообсце, она здоровая вона! А я маленькая, несцасненькая…

Несчастненькая крыса старательно заморгала, нарываясь на жалость.

– Буквально не стала бы, это верно. Но начала бы тянуть эмоции, – Игорёк, кажется, не проникся. – Да и давила бы ментально.

– Это как? – Ульяна, кажется, не слишком впечатлилась.

– Скажем, тебя бы начали посещать мысли, что всё плохо. Каждая мелкая неудача воспринималась бы, как крушение всех надежд. Добавь беспричинную тоску, кошмары ночные. Дальше – сумеречное состояние. Ну и если совсем запустить, то и суицид.

– Вот вы исцо сказите, цто я их вешаю! – крыса скрестила лапы. – Я просто потребляю излиснюю психотицескую энергию!

– Если бы так…

– Вообсце-то некоторые мне и благодарные!

– Так, отставить, – ведьмак тряхнул морочницу за шкирку. – А то сейчас уболтаемся. Ты лучше женщину эту опиши. Какая она?

– Так… обыцная. Вы, люди, все на одно лицо. Здоровые. Морды круглые, наглые. Шерсти нет. Цего вас описывать-то?

С этой точки зрения Данила на себя не смотрел.

И не только.

– А ведьма сильная.

– Волосы светлые были? – уточнила Ульяна. – Такие… она из обычно гладко зачёсывает. А на затылке узел. И обязательно платок. Шелковый. Она любит шелковые платки. Перчатки…

– Волосы гладкие. Платок был. И воняло от неё приятно.

– Мама, – Ульяна как-то даже покачнулась, но на ногах устояла. И руку, которую Данила на плечо положил, попыталась сбросить. – Это мама… больше некому… но зачем она хотела меня убить?

– Да сколько раз повторять…

– Не убить, – перебил морочника ведьмак. – Думаю, она хотела ослабить. Морочники – это не те твари, которые убивают быстро. Они тянут силы из жертвы годами, а иные и вовсе стараются действовать осторожно, понимая, что если жертва умрёт, то придётся где-то искать новую.

– Всё равно…

– Под воздействием подобной твари очень сложно сохранять ясность мышления. Да и воля подавляется. И человек становится вялым, податливым…

– Пецальным, – согласилась тварь. – Оцень пецальным. Пецаль оцисцает душу…

– То есть, она рассчитывала, что… она, – Ульяна указала на крысу. – Меня ослабит, а я буду… что я буду делать?

– То, что тебе скажут. Что ж. С этим разобрались. Хотя, конечно, повезло. Если б эту тварь…

– У меня имя есть мезду процим! – возмутилась тварь.

– … переселили раньше, тебе пришлось бы сложно.

– Можно подумать, мне сейчас просто, – буркнула Тараканова, окончательно отстраняясь. И подбородок вздёрнула высоко, правда, покачнулась и, если б Данила не подхватил, точно не устояла бы. А вместо благодарности глянула мрачно, будто это он ей говорящую крысу подкинул.

– Разберёмся… но надо что-то решать. В общем… ты… как тебя там…

– Эмфизема! – представилась тварь и, лапку к груди прижав, сделала вид, что кланяется. – Но для своих мозно просто, Физя или там ласково, Физецка.

Ведьмак икнул.

– Ты… серьёзно?

– А цто? Красивое имя! Иностранное… он как назвал меня, так прям поняла, цто вот оно, моё… я з раньше неразумною была. Поцти. Зила себе и знать не знала…

– Чего?

– А ницего не знала. Просто вот зила. Грусть-тоску тянула. Крысок воспитывала. А он вот появился… какой был целовек! Какой целовек! Врац! А вот не повезло, остался без дома, без крыши над головой. Бродил и скитался. В наш подвал и забрёл. Там и обустроился. У нас-то хорошо, тёпленько. Вот он и зил. Когда уходил, когда приходил… а приходил, то со мной нацинал о зизни говорить. И так славно… я сидела, слушала. Вот уму и набиралась. Он, как меня видел, так и прямо называл, мол, опять ты на мою голову… цисто Эмфизема. А потом ушёл и не вернулся. Помер, наверное… я вот осталась одна.

– Видать, тот бродяга одарённым был, – ведьмак поставил крысу на пол. – Убегать не советую. Он тебя и создал, точнее подтолкнул к развитию. Скорее всего непроизвольно… подкармливал силами и эмоциями. Вот она и изменилась. Обычные морочники далеко не так разумны.

– Так знацит, убивать не будете? – крыса и вправду не пыталась сбежать. Она сидела на заднице, довольно округлой заднице, прижимая к груди пушистую кисточку, и выглядела на диво беззащитной.

– Договоримся, – вздохнул ведьмак.

– Погоди… – мысль, которая пришла в голову Даниле, был в достаточной мере безумна, чтобы вписаться в общую канву. – А ты, выходит, можешь с крысами договориться?

– Договориться? Пф-у. Крысы, молодой целовек, к душевным беседам не способны. Они умные, но примитивные. Ни в поэзии не понимают, ни в медицине. Я ими руковозу. Руководила… пока были… всех увёл, паразит, зенишок мой коварный! Воспользовался влюблённостью девицьей.

Она вдруг подпрыгнула:

– Ведьмак, а ведьмак? А давай ты его убьёшь? Или луцше матушку его? Я ей сразу не понравилась. Говорила исцо, цто мои подвалы тесноваты, цто там сыро и грязно!

– Погоди, – прервал Данила. – Потом с женихом придумаем. То есть, ты управляешь крысами?

– Могу, – кивнула Физя. – А тебе зацем?

– Крысы – незачем, но вот… а мыши? С мышами получится?

Потому что давешнее видео не выходило из головы. И пусть Данила больше не руководит, но это же не значит, что можно просто так взять и обо всём забыть.

Имущество-то семейное.

И случилось всё отчасти по его вине.

– С мышами? – крыса удивилась. – Они тупые!

– А саблезубые?

– Саблезубых мышей не бывает, – сказала Физя снисходительно. – Тебя цему в твоих университетах уцили?

– В том-то и дело… это не совсем, как я понял, простые мыши… в общем, если ты дверь откроешь, я покажу…

Глава 15. В которой ставятся эксперименты с несколько неожиданными результатами

Трактор катился по полю слегка попахивая.

Школьные сочинения как отдельный вид искусства

– Так бы и сказал, – мобильник Физя держала обеими лапками и весьма крепко. – Цто мыши у тебя зацарованные…

– Чего?

– Зацарованные. Небось, ведьму какую обидел, она и прокляла.

Устроились наверху лестницы, благо, дверь открылась, соединив подземный этаж с домом, а следом и связь вернулась, будто и не исчезала вовсе.

– Улька, ну ты даёшь! – восхитилась Ляля и руку протянула, чтоб мобильник забрать. Только Физя увернулась и прижала его к лохматой груди. – Дай посмотреть!

– У тебя свой есть! Его и смотри…

– Это не я! – Ульяна даже головой замотала.

Вот быть такого не может, чтоб она.

Да… сказала. Чего-то там сказала. Сама уже не помнит, чего именно. Она просто хотела заклятьем и чтоб по Мелецкому шандарахнуть, чтоб хоть раз в жизни почувствовал, каково это, быть слабым и беззащитным. А мыши… да, про мышей точно было!

Нет.

Или да?

– Это не я, – повторила она, глядя на Лялю с надеждой. – Ну я же просто…

А ещё сила была.

Облако целое.

– Желала? – спросила Ляля. – Чтоб мыши сожрали?

– Желала, – Ульяна поспешно обняла себя, пытаясь не думать о том, во что оценят реконструкцию этого центра. – Но… но… боги… я до конца дней не расплачусь! Это…

– Если тебя утешит, – Игорёк стоял чуть в стороне, но наклонившись, и тоже смотрел в телефон Мелецкого. – То сугубо юридически тебя к ответственности привлечь нельзя. Официальная наука отрицает наличие ведьм и, как следствие, их способностей. А с точки зрения классической магии твоё воздействие обнаружить нельзя.

А телефон у Мелецкого другой был.

Точно, другой.

Такой вот большой и пафосный. Хотя… у него каждый год новый, и всякий раз большой и пафосный. А этот тоже большой, но какой-то потёртый, что ли. И с трещиною. Впрочем, трещина не мешала оценить происходящее.

– Сугубо юридически, – Ульяна закрыла глаза, но всё равно почему-то видела огромную клыкастую мышь, радостно грызущую провода. – Сугубо юридически… боюсь… могут… и не юридически.

– Успокойся, – сказал почему-то Мелецкий и руки на плечи положил. Вот… если он её пару минут подержал на этих самых руках, в минуту, можно сказать, острой душевной слабости, так теперь и лапать можно? – Выдохни. Ну да, фигня, конечно, но он прав. Сейчас не те времена, чтобы просто взять и наехать. А вот магические эманации там уже вдоль и поперек измерили. И если б было хоть что-то, то за тобой давно бы приехали.

– А ты?

– Что я?

– Ты же понял…

– Ну, понял… сам дурак, – он поскрёб макушку. – Вообще-то меня из дому выгнали, так что я сам по себе. И если так, то докладываться не обязан. И вообще, даже если сожрут. Сочтём это свадебным подарком.

– На свадьбу полезное дарить надо, – сказала Физя наставительно. – Вот мой когда-то колбасу принёс. Поцти не грызенную. Сырокопцёную… а потом его маменька выговаривала, цто я её сразу того…

– Чего?

– Потребила. А надо было на будусцее сохранить. Для детей. Но она б не долежала. Как хранить?

– Успокоилась? – поинтересовался Мелецкий.

Зараза.

Как он сам может быть таким… спокойным? Улыбается ещё вон. Из дома выгнали, центр мыши жрут, а он улыбается. И кто бы знал, до чего это бесит.

– Кстати, я ещё кое-что проверить хочу, – Данила взял Ульяну за руку. – Но не здесь… тут есть где место, чтобы… ничего не спалить ненароком?

Пруд.

При дневном свете он выглядел примерно так же, как вчера и позавчера. Темная вода, зеленые берега и заросли рогоза, который шевелился. Из зарослей доносится знакомый утробный рык. Не знай Ульяна, что это Никитка на охоту вышел, испугалась бы.

– Стой тут, – Мелецкий отпустил, наконец, руку. – Не бойся. Хочу кое-что попробовать.

И на ладони появился огненный комок, который тотчас потянулся к небу, загнулся и расплёлся на нити, складываясь сперва в оранжевую птицу, затем в бабочку, а уж она, взмахнув крылами, взлетела.

И рассыпалась искрами.

– Ага. Всё отлично… а если так?

Мелецкий отступил на три шага.

И снова комок.

Птица.

Бабочка. Роза треклятая…

Ещё на три.

Вот чего он делает-то?

– А чего он делает? – раздался из рогоза хриплый голос Никитки.

– Понятия не имею…

– Пятнадцать! – заорал Мелецкий на всю округу. – На пятнадцатом смотри…

Комок вышел покрупнее, а птица некоторое время дрожала, да и бабочка взлетела не сразу, и не рассыпалась, а разлетелась с хлопком, обдав искрами самого Данилу.

– Погоди… сейчас ещё пятерку.

– Что ты творишь?

– Ты, главное, на месте стой. Тараканова, ну я ж не о многом прошу. Я просто хочу проверить. Потому что выходит, что не прав он!

– Кто?

– Савельев со своей справкой!

– Так и знала, что у тебя справка имеется. Нельзя быть таким придурком и совсем без справки.

Мелецкий не ответил. Он отступал. И не на пять, а сразу на десять шагов. Потом встряхнул руками и, протянув их к небесам, велел:

– Гори!

В общем, полыхнуло знатно. Пламя, вырвавшись из ладоней, устремилось к тем самым небесам, чтобы там образовать престранного вида завиток, в котором усматривалось некоторое сходство с фигурой из трёх пальцев.

– Шиза… – протянул Мелецкий, запрокинув голову. – Вот это выброс!

Завиток-дуля продержался секунду. А потом, подобрав вдруг всё пламя, до последней искорки, рухнул вниз, прямо на голову этого идиота.

– Данила! – Ульяна бросилась к Мелецкому, понимая, что не успевает, что сейчас он вот… вот…

Полыхнёт.

Полыхнул.

Рыжий огонь накрыл фигуру человека с макушки до пят, а потом снова вверх подался. И опал, окутывая человека тёплым рыжим покрывалом.

– Не подходи! – завопил Мелецкий, отступая. – Близко. Вот так стой… я сейчас… да не трясись. Это ж мой огонь, он мне не опасен.

Может, и нет, но жар, исходящий от пламени, Ульяна и на расстоянии ощущала. По траве расползался чёрный круг, но Мелецкий не орал, да и в целом на умирающего в страшных муках походил слабо.

– Мелецкий, я тебе говорила, что ты придурок?

– Ага…

– Ничего. Повторюсь. Повторение – мать учения. И вообще, говорят, что если детям постоянно повторять, что нельзя играть со спичками, то до них рано или поздно дойдёт.

– Я не ребенок.

– Оно и заметно. Методика не работает.

– А ты, Тараканова, зануда редкостная. Я просто проверял. Я знаешь, что понял? – Данила позволял пламени гулять по телу. Выглядело жутковато, честно говоря. – Я понял, что первые признаки нестабильности появились ещё до клуба! И выходит, что Стас здесь не при чём.

– Якутин?

– Он самый.

– Ну да, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

– И кто я?

– Придурок.

– Вот… придумай что-то другое. Или у такой зануды и фантазия барахлит.

– Кстати, как он? – следом за пониманием, что погибать в муках Мелецкий не собирается, пришло и облегчение. А там и ругаться расхотелось.

– Хреново, – Данила разом как-то подпогас, что ли. – В лечебнице… и между прочим, ты виновата!

– Я?!

– Ты мне там, у центра, чего пожелала?

– Чего?

Ульяна искренне попыталась припомнить, но как-то выходило не очень. Нет, она что-то там желала, определённо, про невесту ещё…

– Чтоб у меня рядом с невестой получалось! И не уточнила, что именно! Вот дар рядом с тобой и слушается, а стоит отойти и всё.

– Нет.

– Да, Тараканова, да…

Нет, нет, нет и нет! Она не могла так… не могла… ладно мыши. И центр торговый. Про мышей она ляпнула, хотя всё равно оно недоказуемо… но вот, вот…

– Смотри, – шаг к ней, и пламя расползается тонкою плёнкой. Ещё один и огненный комок собирается в руке, вытягиваясь длинным стеблем. А на конце его распускается до боли знакомый огненный цветок. – Держи, невестушка…

Данила протянул розу широким жестом. И главное, рожа донельзя довольная, прям слишком даже. Ульяна руки за спину спрятала.

– Спасибо. Я уже одну взяла.

– Да… ладно… извини… я так-то… по-дурацки пошутил. Признаю. Это от чистого сердца и в знак добрых намерений… и…

Он сделал ещё шаг. И пламя окончательно впиталась в кожу. А Ульяна поняла, что, может, самому Мелецкому его огонь и не навредил, но вот об одежде этого не скажешь.

– Эм… – она поняла, что краснеет, безудержно и густо. – Мелецкий… я не поняла… ты сейчас меня соблазнить пытаешься или просто товар лицом показываешь? Чтоб не было там недоговорённостей…

Он опустил взгляд.

И видеть, как краснеет Мелецкий, было, пожалуй, куда приятнее, чем получить цветок.

От отката слегка шумело в ушах, но это ничего. Это ерунда, если так-то. Главное, сила никуда не делась. И даже больше её стало. Третий? Да Данила в себе чувствовал, что и пятый возьмёт, и на десятый поднимется.

Хотелось петь, танцевать или подвиг совершить.

Впрочем, с эйфорией, рождённой огнём, Данила справился быстро. Значит, прав он. Не в таблетке дело, а в Таракановой, которая его прокляла.

Ведьма.

Как есть ведьма.

Но волнуется вон. Когда он полыхнул, бросилась, хотя не с её куцыми силёнками огонь тушить. Но приятно же, что волнуется. А ещё он чётко ощущает, что чем ближе к ней, тем лучше контроль.

Невеста.

Тили-тили-тесто.

Нет, с эйфорией он чуть поспешил. Всё-таки сил прибыло… и главное тоже, чем к Таракановой ближе, тем их больше, подвластных. А Даниле казалось, что у него старый резерв хорош.

Сейчас он не то, что шторм, он огненную бурю сотворить способен. По ощущениям. Но не будет. Потому что ощущениям верить нельзя. Надо успокоиться, раздышаться и подумать.

Хорошо.

Сознание прояснялось. Мысли мелькали разные. И первая – отправиться к Савельеву, прихватив с собой дорогую невестушку. Пусть проведет замеры и справку новую выпишет.

Вторая – не выпишет. Савельев ещё тот зануда. Скорее запрёт их с Таракановой в отдельно взятой палате и будет изучать до посинения.

Или вовсе спецам каким из имперской разведки передаст. Тому же особому отделу.

А оно надо?

Не надо.

Что надо?

Надо через месяц заявиться с Таракановой. Пусть посидит в коридорчике, пока Данилу замерять будут, а там, глядишь, другую справку выправят или так-то так. А ещё лучше, если она своё проклятье снимет. А для этого что? Для этого нужно заручиться расположением.

Симпатией.

Мысль показалась довольно здравой, да и сила перекипела, а потому Данила создал цветок и протянул. Правда, Тараканова шарахнулась, спрятавши руки за спину.

Это да… неудачная мысль.

По привычке. Но не рассказывать же ей о привычках, как и о том, откуда они взялись.

– Да… ладно… извини… я так-то… по-дурацки пошутил. Признаю. Это от чистого сердца и в знак добрых намерений… и… – надо бы сказать что-то задорное и глубоко оптимистичное, но в голову лезла всякая фигня.

Ульяна же вдруг покраснела. Сперва кончик носа, потом уши и следом вся залилась краской. И взгляд её был направлен совсем не на цветок. Правда, словно опомнившись, она посмотрела в глаза и сказала этак, с насмешечкой:

– Эм… Мелецкий… я не поняла… ты сейчас меня соблазнить пытаешься или просто товар лицом показываешь? Чтоб не было там недоговорённостей…

А потом он понял.

Понял и… и если бы можно было провалиться под землю, то провалился бы.

Вот почему с другими нормально всё выходит, а с Таракановой – через задницу? И главное, додумать мысль ему не дали, поскольку раздалось басовитое:

– А это что за разврат среди бела дня и в общественном месте?

Чтоб вас всех.

К счастью, огонь отозвался сразу и полыхнул, растекаясь по коже дрожащею плёнкой.

– И огненные трусы вас не спасут, – сказал уже знакомый старик. – Я всё видел!

– И я! – донеслось со стороны домов. – Я тоже всё видела!

Навстречу, подхватив юбки, спешила дама того опасно-неопределенного возраста, о котором вслух лучше не спрашивать.

– Всё-всё видела! – выдохнула она.

– Вы ж далеко были! – возразил ей старик. – И давече жаловались, что зрение вас подводит…

– Подводит, Пётр Васильевич…

– А тут видели.

– Видела!

– Всё?

– Совершенно всё!

– И как, позволите узнать?

– Через бинокль!

– Отступаем, – Тараканова осторожно взяла за руку. – Сейчас они опять разругаются, и тогда надо бежать…

Не хватало Даниле от стариков бегать.

– То есть, вы подсматривали, тем самым нагло вторгаясь в личное пространство?!

– А можно подумать, вы не вторгаетесь…

– Я только в общественное!

– Идём, – Тараканова дёрнула.

– Стоять! – рявкнул Пётр Васильевич. – Я требую объяснений. Что это было?

– Это? – Данила поёжился.

– Между прочим, это неприлично! Показываться дамам в подобном виде, – заметила дама и покосилась этак, с интересом.

– Извините, не знал, что за мной наблюдают!

– Через бинокль, – подтвердил Пётр Васильевич. – Я вот тоже не знал, а теперь опасаюсь, что и за мной наблюдают.

– Было бы там за чем наблюдать, – отмахнулась женщина и поджала ярко-красные губы. – Вы на диво скучный персонаж…

– Я…

Ещё шаг назад. Впрочем, он тоже не остался незамеченным. И Пётр Васильевич, немалым усилием воли сдержал свой гнев, чтобы повернуться к Даниле и повторить вопрос:

– Так что это было?

– Это… – мысли лихорадочно заметались, пытаясь сформулировать как-нибудь попонятнее про магические потоки, выброс и слегка сбившийся самоконтроль, из-за чего одежда и пострадала.

– Воздушные ванны, – сказала Тараканова, причём как-то так очень серьёзно. – Совмещённые с медитацией. Подобное сочетание помогает достичь магу должного душевного равновесия и способствует развитию дара.

Данила кивнул.

И состроив скорбную гримасу, добавил:

– Не так давно у меня случился срыв, и мне необходимо восстановление. Целитель рекомендовал медитации на свежем воздухе.

– В неглиже? – недоверчиво уточнил Пётр Васильевич.

– Так… площадь соприкосновения кожи больше. Полезнее. Вы же в ванну тоже целиком залазите, а не только одним лишь носом, – Тараканова поглядела мрачно. – Правда, Данила?

– Именно. Почитайте. Все врачи рекомендуют принимать воздушные ванны.

– При ней?

– А что тут такого, – Данила честно пожал плечами. – Она моя невеста.

Тараканова издала шипящий звук.

– … и мне нечего от неё скрывать. А что вы увидели… что ж. Случается. Прошу меня простить.

И поклонился.

Дамочка зарделась.

– Всё равно это как-то странно… – Пётр Васильевич переводил взгляд с Ульяны на Данилу и обратно. – Странно же…

– Не менее странно, чем ходить в лес с лопатой и тачкой, – встряла женщина.

– Я без тачки!

Лопату Пётр Васильевич за спину спрятал.

– Правильно. Вы её ещё утром в лесу оставили…

Ульяна дёрнула за руку.

– Откуда вы…

– Говорю же. У меня бинокль. Зрение плохое. Врач очки выписал. Я сперва думала их и купить, но честно, как-то и дорого, и не сказать, чтобы очень лучше стало. А вот бинокль… вы не представляете, сколько всего можно увидеть через один небольшой бинокль…

Глава 16. О силе, справке и том, что нечего надеть

Феодалы запрещали крестьянам ловить рыбу на пастбищах.

История глазами детей

– Тараканова! – Данила прижал к груди последние штаны, раздумывая, стоит ли их надевать. Вроде как и оставаться без штанов было неприлично, а с другой стороны последние же.

Если заляпаются там.

Вымажутся.

Что тогда?

– Чего? – поинтересовалась из-за двери Тараканова и в голосе её не было ни капли сочувствия. Готовности идти на компромисс тоже не ощущалось.

– Слушай, давай дружить?

– Домами?

– Не, личностями.

Данила заглянул в сумку, убеждаясь, что штаны присутствуют в единственном экземпляре. Потом поглядел на ноги и осознал, что штаны – не такая уж серьёзная проблема. Ботинки тоже сгорели.

– С чего вдруг?

– С того, что ты нужна мне. Я тебе. Идеальное начало для… Слушай, а у тебя тапочки ненужные есть? Или шлёпанцы. Или, может, кроссовки?

– Есть, – откликнулась Тараканова. – Тридцать шестого размера. Устроит?

– Эм… А если сорок четвертого?

– Боюсь, настолько не растянутся. А… Можно?

И не дожидаясь ответа, дверь приоткрыла.

– Вот, – Данила пошевелил пальцами и с печалью произнёс. – Видишь?

– Ногти стричь пора?

– Туфли сгорели, – пальцы Данила поджал. Педикюр он делал регулярно, но это раньше. А теперь, похоже, придётся как-нибудь так.

Может, спросить?

Тараканова должна знать, где простые люди педикюр делают? Но даже если скажет, то всё равно пока туда запишешься, доберешься… ноги-то теперь пострадали. Пусть до дома было рукой подать, но это через луг. А там трава. Трава кололась. И что-то даже пятку почти пробило. А потом Данила вообще наступил на что-то мягкое. И это мягкое размазалось. Дома же, как стало ясно по возвращении, воды не было.

Совсем.

По причине ремонтных работ. И ему пришлось отмывать ноги в каком-то ведре. Причём делать это, закрутившись в старую жёлтую штору. И пусть Ляля от щедрот душевных сказала, что в шторе этой Данила очень походил на римского патриция, чувствовал он себя самым что ни на есть среднерусским идиотом.

Теперь вот ещё и ботинки.

– А тут обувные есть?

– Ага, – откликнулась Тараканова. – Целых три.

– Да?

– Нет, Мелецкий. Это деревня. Ты вообще в деревне когда-нибудь был?

Вопрос заставил задуматься.

– В коттеджном посёлке? – робко предположил он. – Бабушкином. Подойдёт?

– И что, там имелся обувной?

– Нет, – вынужден был признать Данила. – Обувь бабушке на дом привозили. Прямо из бутиков.

Тараканова вздохнула и как-то с сожалением произнесла:

– Тяжко тебе придётся, в реальной-то жизни.

– Не, – Данила пошевелил пальцами, которые после помывки обрели странный, буро-зеленый цвет. Лёг он неровно, пятнами и проплешинами. – Я всё придумал. Смотри, дар мой никуда не пропал. Так?

– Понятия не имею, – Ульяна присела на старый табурет.

– Я имею. Не пропал. Ты ж видела там, на поле.

– Ага. И я, и весь посёлок. А кто не увидел, тому тётка Марфа расскажет. В красках и лицах.

Данила покраснел.

Нехорошо вышло. Но с другой стороны он не виноват. Получилось так. Со всеми бывает.

– Не важно, – отбросил он неприятную мысль. – Главное, что она есть. И пока ты рядом, контроль отличный! Поэтому можно попробовать поработать.

– Кем?

Вот зачем с таким ехидством-то?

– Не знаю! Но отец говорил, что сильные маги всегда в дефиците. Начнём с малого.

А если носки не надевать? Вот по дому-то, конечно, можно и без носков. А на улицу как?

– Мелецкий, – Ульяна явно хотела что-то сказать, но покачала головой. – Идём.

– Куда?

– В подвале тебя запру и мучить буду.

– Согласен. Главное, кормить не забывай.

Магический выброс, как обычно, вызвал голод. И такой вот, совсем голодный.

– Шут гороховый, – буркнула Тараканова.

Правда, потащила она не в подвал, а на чердак. Подниматься пришлось по узкой лестнице, которая ко всему скрипела и проседала под весом Данилы. На самом чердаке оказалось светло и пыльно.

– Тут папины вещи должны быть. Мама перевезла, когда квартиру на продажу выставила. Да и раньше тоже ненужное сюда отправляли. Не уверена, что тебе подойдёт, но хоть что-то на первое время да отыщется.

Узкое окошко, затянутое грязью, неохотно пропускало свет. И в нём, золотистом, пылинки тоже окрашивались золотом. И казалось, что весь этот чердак заполнен клубами золотистого дыма. Он окутывал и какие-то сундуки, и старое кресло-качалку с треснувшими полозьями. Комод. Какую-то картину, прикрытую тканью.

– Спасибо, – отчего-то стало невыносимо стыдно. – Я… не подумай, я всё отработаю.

– Как?

– Или верну. Устроюсь на работу и куплю тебе телефон. Самый новый!

– Мелецкий, – Ульяна присела на край кресла. – Вот не начинай, ладно?

– Почему?

– Да потому что не надо мне телефон.

– Обычно наоборот хотят и просят.

– Я не хочу и не прошу.

– А что хочешь?

– Хочу? Не знаю. Чтобы всё, наконец, наладилось. Работу найти нормальную, а не ту, где норовят все соки выжать и выкинуть, напоследок заплатив хорошо, если треть обещанного. Хочу… С кредитом хочу расплатиться. Чтоб закрыть и забыть. Дом этот отремонтировать. Он хороший. Тёплый. И заслуживает, чтобы о нём заботились. Кота хочу завести. И просто жить, понимаешь? Без телефонов и понтов.

Данила кивнул. Не то, чтобы он всё понял, но в целом направление мысли уловил.

Блин.

Кредит. Надо сказать.

– В том шкафу посмотри, – Тараканова указала на резную громадину, то ли прижавшуюся к стене, то ли эту стену подпирающую.

– Тараканова, – Данила провёл ладонью по тёплым дверцам. А работа мастера и из старых. Конечно, трещины имеются. Лак снимать надо. И в целом реставрация не помешает, но в остальном – редкой красоты штука. – Ты только не нервничай…

– Что опять? – спросила она как-то обречённо, что ли.

– Ты кредит просрочила.

– Знаю.

– И как понимаю, не один.

– В смысле?

– В прямом. Меня… В общем, отец, когда отправлял сюда, то сказал, что кредит не один.

– Я один брала! И я его платила. Пыталась. Иногда получалось больше, иногда вообще никак. С работой сложно. Сперва ещё была, а потом вот просто пришла однажды, а мне и говорят, мол, в ваших услугах не нуждаемся…

– Уволили?

– Нет, орден дали. Уволили, конечно.

– Обязаны были в таком случае компенсацию выплатить.

– Ага. Два раза. Наивный ты, Мелецкий, – она сморщила нос. – Но это не важно. Потом постоянно повторялось. Может, из-за проклятья, а может, я сама по себе невезучая. Но кредит точно один!

– Разберемся, – дверцы распахнулись с протяжным скрипом. Точнее одна распахнулась, а вторая попыталась упасть на ногу, благо, Данила подхватил. – С силой я легко работу найду. Магам неплохо платят.

– Это нормальным.

– Я и нормальный. А что сила рядом с тобой слушается… ну потом разберешься, а пока походим вместе.

– И как ты себе представляешь?

Слабо, честно говоря, но не признаваться же.

– Знаешь… я вот читал, что некоторые ходят на работу вместе с мамой. А я буду с невестой. С невестой всяко лучше.

Вряд ли получилось убедить, потому что Тараканова фыркнула.

– Да разберемся! Главное, теперь-то проблем не будет!

– Мелецкий, а ты в курсе, что деньги не сразу дают? – она склонила голову, разглядывая его с немалым интересом. – Сперва работаешь, а потом тебе за это платят. Так что, даже если завтра устроишься, то деньги увидишь только через месяц.

– Да?!

А вот такой подставы Данила не ожидал.

– Можно, конечно, поискать что-то с ежедневным расчётом, но в курьеры без велика или машины соваться смысла нет. Такси по причине отсутствия машины тоже отпадает. Нянька?

Она склонила голову на бок.

– Нет, Мелецкий, детей я бы тебе не доверила.

Прозвучало всё-таки донельзя обидно, пусть даже связываться с детьми и сам Данила не рискнул бы. Но всё равно подобное недоверие просто в голове не укладывается.

– А собак? – в голове щёлкнула мысль.

– Собак?

– Ну да. У бабушки шпицы были. Я с ними возился. И с соседскими тоже. Я довольно неплохо лажу с собаками. Могу выгуливать…

В шкафу была одежда.

Данила вытащил чёрный костюм и приложил к себе. Ну, скажем так, если совсем прижмёт… бабушка рассказывала, что раньше ей приходилось одежду перешивать. Интересно, а Тараканова умеет?

Ладно. Если и умеет, то согласится ли.

Что-то подсказывало, что с этим вопросом стоит немного погодить. Скажем, до момента, когда меж ними установятся тёплые доверительные отношения.

– Спортивную поищи. Или ещё вот отец на рыбалку ходить любил. А выгулом собак, Мелецкий, ты и себя не прокормишь, не то, что мои долги выплачивать.

– Значит, возвращаемся с началу. Будем полагаться на магию.

Взгляд Ульяны был полон недоверия.

– Да я реально говорю, что рядом с тобой она слушается. Хочешь, покажу?

Ворох рубашек.

А эта, в шотландскую клетку, даже прикольная. Данила набросил поверх футболки.

– Идёт?

– Прям глаз не оторвать.

– Так показать?

– Ты уже всё показал и не только мне.

– Да ладно, я про магию. Сила же слушается!

– Не надо!

– Да я говорю…

– Мелецкий. Одно дело огненный столп там, на поле, и совсем другое – в моём доме. Понимаешь? На ремонт крыши меня точно не хватит.

Вот зря она. Ничего бы Данила не снёс.

– Давай сюда, – Ульяна отобрала рубашки. – Так… это шёлковая, но тебе будет великовата, пожалуй. Белые тоже ни к чему… нет, ну вот с чем ты рубашки носить собираешься? Штаны нужны.

– Так вот, – это её обидное Данила решил пропустить мимо ушей. – Повторюсь, маги очень неплохо зарабатывают.

– Это те, у которых сила есть.

– У меня есть. Сила есть. А вот справки нет, – вынужден был признать он.

Тараканова, опустившись на четвереньки, что-то выгребала с нижних полок. Надо же, какой шкаф вместительный.

– Без справки тебя не возьмут.

– Так сила ж есть!

– Сила есть, а справки нету.

– Так им сила или справка нужда?

– Им нужно соблюдение норм охраны труда и общественной безопасности. А маг без справки их нарушает. И если вдруг что… в общем, Мелецкий, без справки тебя не возьмут ни в одно более-менее приличное место.

– А в неприличное?

– А в неприличное ты и сам не захочешь. Вот, эти глянь, – она выбрала из груды вещей тряпку и встряхнула. Тряпка же превратилась чёрные штаны с белыми лампасами. – Вроде не сильно большие, но если что…

– Отвернись.

– Ещё скажи, что стесняешься, – фыркнула Ульяна, но отвернулась.

Раньше Данила не стеснялся.

Совершенно.

Раньше он бы даже и не подумал. Наоборот. Это неплохой повод, чтобы… завязать более близкие отношения.

Но не сейчас же.

У него вон ноги грязные.

И под ногтями чёрная кайма. Майка отчётливо попахивает дымом. Сам Данила – им же и болотом. Ну а про чужие штаны… в общем, по длине они вполне подходили, а с шириной надо было что-то думать.

– В целом, – Ульяна обернулась, смерив взглядом, – если резинку потуже затянуть, рубашку наверх набросить.

Данила молча набросил.

Что-то подсказывало, что в нынешнем виде его и со справкой в приличное место не взяли бы.

– Так, тут ещё есть… пара пар. Возле дома самое оно.

Ульяна спокойно, будто ничего-то этакого не происходило, разбирала гору одежды, создавая две: ту, что вернётся в шкаф, и ту, которую Даниле носить можно.

Резинку он подзатянул.

И рубашку к месту пришлась.

– Уль, ты тут, – раздался голос Ляльки. – Не помешаю. А что вы тут делаете?

– Вот… у него одежды нет. Подбираем.

– Как тебе, – Данила повернулся боком.

– Ну… – Лялька хихикнула. – Оверсайз, конечно, в тренде, как и ретро… а про ретро-оверсайс не слышала. Будешь инфлюенсером. Новый стиль – кантри-панк.

Издевается?

– Я вообще чего… там какой-то тип пришёл. Ульку требует.

– Какой?

Даниле категорически не понравилась мысль, что его невесту кто-то там требует.

– Не знаю. Неприятный… говорит, что документы какие-то принёс. На подпись.

Глава 17. Где повествуется о неожиданных сложностях в работе коллекторов

Сильные птицы летят позади клина и подталкивают более слабых.

Из школьной биологии

Тип Ульяне был незнаком.

Определённо.

Нет, так-то у неё память на людей не очень хорошая, но этот конкретный человек очень уж выделялся. И даже не скажешь, чем сильнее: бритым черепом, в противовес которому имелась чёрная щетина, или потёртою кожанкой. Или вот ещё размером, поскольку был он высок – Ульяна до плеча не дотягивалась – и широк.

– Тараканова? – спросил он, глядя хмуро. И появилось желание спрятаться. За забором вот или хотя бы за плечами Мелецкого, который мужественно отправился следом. Правда, в старых отцовских штанах, клетчатой рубашке и резиновых тапочках на босу ногу он не выглядел грозно.

Скорее уж нелепо до крайности.

– Я. А вы кто?

– Документы.

– С какой стати? – Мелецкому тип тоже не понравился. – Вы вообще кто такой?

Тип не возмутился, лишь плечами пожал.

– Независимое коллекторское агентство «Незабудка», – произнёс он, ещё больше мрачнея. – Улучшаем память ваших должников.

И улыбнулся.

Приветливо. Ну, ему, наверное, казалось, что приветливо. Может, если б не выбитый зуб, оно и получилось бы дружелюбно.

– Специалист с расширенными полномочиями Филинов.

– Ульяна, – сказала Ульяна и руку протягивать не стала. Так, на всякий случай. – Я в ваше агентство не обращалась.

– К нам никто сам не обращается. В общем, девка, долг за тобой. Плюс проценты. Плюс за услуги агентства. Сроку – до понедельника.

– А сегодня какой день? – поинтересовался Мелецкий.

– Четверг.

– Так… это… не успеем до понедельника.

Тип повернулся к нему, вперившись мутноватым каким-то больным взглядом.

– Не мои проблемы.

Потом вздохнул и сказал:

– Деловое предложение. Вот. Велено передать. Передаю. Бумаги. Подпишешь и никаких долгов.

– Что за бумаги? – Мелецкий опять влез вперёд и папку перехватил. Впрочем, сейчас как-то и возражать не хотелось. – Так… погодите… это же что… это получается, что ты за долги отдаёшь дом? Нет, Тараканова. Я против.

– А ты кто?

– Жених! – Мелецкий даже плечи расправил. Правда, на типа это впечатления всё одно не произвело.

– Девушка… – прозвучало донельзя устало. – Хочешь совета? Подпиши. Реально там всё. Никаких скрытых лазеек, процентов и прочего дерьма хитровымудренного…

– Ряф, – из-под калитки выполз Никита и оскалился.

– Ишь… – жуткая рожа растянулась в улыбке. Правда, тотчас тип спохватился. – Короче. Расклад такой. Мой начальник хочет, чтоб ты это подписала. И ты подпишешь. Ясно?

– Нет. Это незаконно. Указ государя ограничивает…

– Срать я хотел на указ государя, – тип опустился на корточки. – Скажи своей хозяйке, чтоб не дурила… а то ж опять придётся… думаешь, оно мне радостно? Ходить. Людей пугать. Я вообще человек тихий…

И вздохнул так, тяжко-тяжко.

– … но работа – это работа…

– И что вы сделаете? – Мелецкий попытался вернуть папку, но тип её не взял.

– Ноги тебе сломаю. Для начала. Потом руки, – сказано это было с глубокой печалью. – Да и дом этот. С ним тоже всякое произойти может. Скажем, загорится среди ночи. И хорошо, если кто выскочить успеет… а то ж дома эти, они ж старые, прям как спички…

– Огненные маги не горят! – Мелецкий явно оскорбился.

Вот только взгляд, которым его одарили, заставил замолчать. Как-то вот большое сомнение в нём читалось. Очевидно, Филинов не увидел в Мелецком огненного мага в достаточной степени сильного, чтобы в пожаре уцелеть.

И Ульяна была вынуждена согласиться: не похож.

Категорически.

Особенно ушами. Где вы видели лопоухих огненных магов?

– Тогда, – представитель коллекторского агентства «Незабудка» произнёс это, чуть растягивая слова. – Утонешь. Наше агентство осознаёт важность индивидуального подхода к людям.

– Тараканова, он мне что, угрожает?

– А прятаться за девицу некрасиво… и ты не рычи, малыш, у меня кожа толстая. А зубы лечить дорого. Даже собакам.

От такой наглости Никитка на зад плюхнулся и сказал:

– У?

– Поверь. Просто поверь. Так что, подписывать будешь?

– Нет.

– Подумай… может, всё-таки подпишешь?

– А если нет, то вы ноги переломаете, руки переломаете, дом сперва сожжёте, а потом утопите? Так?

– Можно и наоборот.

– Наоборот сложнее, – встрял Мелецкий. – Если сперва утопить, а потом сжечь, то гореть будет плохо. Мокрый же.

– Точно, – вот теперь в мёртвых глазах мелькнула искра интереса. – Соображаешь. Но в целом да, план примерно такой.

– А если охрану поставим? – кажется, Мелецкий вошёл в азарт. – По периметру? Скажем, артефакты там или… можно же доступ ограничить.

– Можно, – Филинов разогнулся. – И просидеть в осаде до конца дней своих. Хотя… на любой артефакт своя отмычка найдётся. Но обычно до того не доходит. Люди, они страсть до чего не любят, когда их запирают. Поэтому только и надо, что погодить, пока объект в магазин за хлебом не попрётся. Или не пошлёт кого… скажем… вот ты, Тараканова.

И пальцем ткнул, отчего в груди колыхнулось раздражение.

– И сама ничего так, а подруженька твоя так вообще чудо. Не боишься, что её за долги примут?

– Вы… Вот сейчас вы это серьёзно? – у Ульяны зачесались ладони.

– А что? Сильно похоже, что я шучу? – мрачно осведомился коллектор. – Я-то с таким не связываюсь, потому как дерьмо полнейшее, но коль не справлюсь я, то придут другие специалисты. Специалистов сейчас на любой вкус. И выйдет однажды ваша подруженька из дому, да и исчезнет с концами.

– Р-р-р, – голос Никиты стал ниже и глуше.

– А тебя, пушистый, вообще на шапку пустят.

– Это… Это в голове не укладывается.

– Девонька, – вздохнул Филинов, – у меня тоже вот много чего в голове не укладывается. Я, может, тоже хотел бы вот на рыбалку поехать, на все выходные. Берег. Вода. Тишь да благодать. Так нет же, придётся с тобою возиться и это вот всё… думаешь, оно мне надо?

Ульяна даже не могла точно сказать, что подействовало сильнее. То, что она услышала, или тон, которым это было сказано. Просто там, внутри, где сидело проклятье, что-то сперва шевельнулось, а потом резко вдруг выплеснулось силой.

Облако её повисло, почти как тогда. И… И…

Коллектор поднялся и, похлопав себя по карманам, вытащил мятый прямоугольничек бумаги.

– Держи, – сказал он, сунув его в руку. – Это агентства. Если додумаешься до чего умного, звони и спроси Филина.

– Филина?

– Эт я, – он ткнул себя пальцем в грудь, точно были ещё варианты. – Филинов – Филин. Сечёшь?

– Секу, – пальцы смяли бумажку. – Только ты не филин. Ты козёл!

И туча, сидевшая внутри Ульяны, вдруг вырвалась, повисла над блестящею макушкой, а потом громыхнула, крутанулась, закладываясь спиралью. И та, ускорившись, взяла и вошла в Филинова. Прямо через макушку.

Вот просто целиком.

Он моргнул. Чуть нахмурился. А потом вдруг упал на четвереньки и, выгнув спину, сказал:

– Твою ж мать… Надо было в грузчики идти… Э-м-ме-е-е…

Чёрная кожанка растеклась, облепив ноги и руки. А потом вдруг раздался хлопок и человек исчез.

– Мать твою ведьму, Тараканова! Ты чего творишь?! – хриплым голосом поинтересовался Мелецкий.

– Я нечаянно.

Ульяна сглотнула.

Это не она.

Точно не она.

Это просто… Звезды встали раком. Или просто совпало так. Да. Именно. Совпало.

– М-ме? – козёл повернул голову налево. Потом направо. Крутанулся. Зачем-то приподнял левую ногу, заглянув под неё. Потом приподнял правую.

И после этого медленно, как-то вот угрожающе даже, повернулся к Ульяне.

– Это точно не я! – она сделала шаг назад.

Нет, козёл получился отменный. Просто загляденье, а не козёл. Главное, даже на морде сходство с оригиналом сохранилось, особенно во взгляде. И взгляд этот не предвещал ничего хорошего.

– М-у-е, – произнёс козёл и тряхнул головой.

А рога вовсе шикарные, тяжёлые, янтарно-жёлтого колёра и размера немалого, вон, выгибаются дугами, едва не доставая до козлиной спины.

– Требует, чтоб расколдовала, – сказал Никитка.

– А ты по козлиному понимаешь? – Мелецкий переводил взгляд с Ульяны на козла, с козла – на Никитку.

– Чего там понимать? Это ж не Фёдор Степанович, вот его философские концепции порой понять сложно. Особенно эти, когда дуализм, когда диалектика. Козлиный для философии не очень годится.

– Ме? – козёл моргнул.

– Сам ты «ме», – отозвался Никитка. – А я оборотень истинный. Из древнего уважаемого рода.

Козёл потряс головой и снова огляделся.

– Ульянушка? – Антонина Васильевна выглянула за ворота. – Что у вас тут? А то я силу почуяла.

– Вот, – Ульяна указала на козла. – Это Филин.

– А с виду – козёл.

– Нет, в смысле, Филинов. Коллектор. Пришёл долги взыскивать. Угрожать начал.

– Тогда сам дурак, – бабушку вид человека, обращённого в козла, ничуть не взволновал. – Кто ж в здравом-то уме ведьме угрожает.

– М-мя! – у козла на сей счёт своё мнение имелось.

– Тем более необученной. И проклятой. Порой и обученные-то чудят, а у Улечки сложности.

Ну да.

Работы нет. Дом отберут. Зато есть проклятье, жених, демон и родственники. А теперь ещё козёл, с которым что-то надо делать.

– А… Как его обратно? – поинтересовалась Ульяна, потому что было до крайности неловко. Нет, вины она за собой не ощущала. Действительно, кто этого Филина просил угрожать-то? Но вот… Просто… Для развития, так сказать.

– Обратно? – бабушка отёрла руки полотенцем. – А вот тут, деточка, могут быть сложности.

– М-ме? – козёл сел на зад.

– Это ж ведьмы, – ответил ему Никитка. – У них никогда не бывает просто.

– Ты какое условие на проклятье заложила?

– Условие? – Ульяна моргнула. – Я его вообще проклинать не хотела! Нечаянно. Вырвалось.

– И без условия?

– Без, – признала она.

– Вот на будущее, если вдруг опять рваться будет, ты условие заложи. Так, на всякий случай. Вроде предохранителя. К примеру, быть тебе козлом тридцать лет и три года.

– М-ме! – вот теперь и переводчика не потребовалась.

– Да любой срок сказать можно! Главное, чтоб вообще был. Но да, лучше там три года. А то тридцать три – многовато. Не всякий козёл столько протянет.

– М-мя?!

– Или вот ещё, из классики, – подтянулся Никитка. – Пока тебя не полюбит прекрасная дева.

– Лучше без уточнений, – поправила бабушка. – Потому как вдруг да не очень прекрасная. Проклятья вообще по природе своей могут очень извратить условие. Самое безобидное – до первого поцелуя. Вот поцелует кто, тогда и спадёт.

Все посмотрели на Ульяну.

– Я?

– Попробуй, – предложил Никитка. – Вдруг да сработает.

– Но почему я?

– Ты ж его заколдовала.

– Я случайно!

– М-ме! – козёл топнул ногой и, закрыв глаза, вытянул морду, показывая, что в целом готов расколдовываться. Нет, это ж… это ж уму непостижимо…

– Я не буду целоваться с посторонними козлами! – Ульяна скрестила руки на груди. – Мелецкий!

– А я что? Я-то, конечно, могу попробовать…

Козёл затряс головой, показывая, что ещё не настолько отчаялся.

– Но боюсь, эффекта не будет.

– Не будет, – согласилась с ним бабушка.

– Но ты вот так позволишь мне взять и поцеловать какого-то…

– Не какого-то, а вполне определённого, – ответил Мелецкий. И козёл кивнул, соглашаясь, что определённей некуда. – Почти уже своего… в конце концов, человек тут не по собственной инициативе. Работа у него такая.

Козёл опять кивнул и вздохнул.

– Дерьмовая у него работа!

– Но всё же… и вообще, Тараканова! С Мехлицким же целовалась? На третьем курсе! Я видел. Он ещё тот козёл был, не чета нынешнему. Этот… этот, можно сказать, обзразцовой козлистости. В смысле, мужик, не обижайся, я с виду. А там наоборот, внутри, так сказать.

– Морду ты ему поэтому набил?

Козёл переводил взгляд с Ульяны на Мелецкого.

– Да нет… просто… случилось так… обстоятельства совпали. Настроение. Короче, это вообще давно было и неправда. А сейчас, Тараканова, серьёзно. Вот чмокни мужика в лобешник, а там или сработает или дальше думать будем. Ну не смотри ты так! Хочешь, я ему тоже потом морду набью?

В том, что Мелецкий попытается, Ульяна не сомневалась. Другой вопрос, получится ли у него…

– В морду – это понятно и по-мужски. А в козла… ну реально же подстава!

Козёл, кивнув, спешно подставил лоб.

Нет, они точно издеваются.

Или…

Ульяна вздохнула.

Закрыла глаза и, наклонившись, коснулась губами тёплой шерсти, от которой пахло табаком.

И ничего не произошло.

– Всё-таки это как-то иначе работает, – озвучил мысли Мелецкий.

– М-ме, – возмущение козла было вполне себе явным.

– Ага, мужик… ну, что сказать, сам виноват. Кто ж тебя просил-то? Кстати… а что с козлом будем делать?

Глава 18. О козлах и людях

Прикосновения его волосатых ног к ее ногам вызывали в Грейс дрожь восхищения.

Суровый любовный роман

Данила поглядел в окно, убеждаясь, что чёрный козёл никуда не делся.

Козел бродил по двору, то и дело останавливаясь, чтобы посмотреть на дом. В серых глазах его мерещились печаль и даже исконная русская тоска.

– Знаешь, Тараканова, – Данила потянул за шторку, потому что смотреть на козла сил никаких не было. – Я вот начинаю думать, что мне как-то и повезло даже.

– В чём? – Тараканова оторвалась от документов, которые читала, кажется, третий раз.

– В том, что легко отделался. Подумаешь, дар нестабильный. Тем более рядом с тобой даже и вполне себе стабильный. Мыши…

Сказал и осенило.

– Мыши! – воскликнул Данила и хлопнул себя по лбу. Это ж надо было так забыть. Выходит, прав отец. Не способен Данила не то, что к управлению чем-либо, но в целом к мышлению систематическому и последовательному.

– Где? – Ляля устроилась у окна, откуда следила за метаниями козла, причём явно сочувствуя всем и сразу.

– Да там, – Данила махнул рукой. – В городе! Центр доедают. Я ж тебе показывал. Мы ведь собирались решать… только сперва одно, другое, третье… То гробы, то нежить, то козлы какие-то.

– М-уэ, – донеслось из окошка, и Данила не удержался, выглянул. Фёдор Степанович, пусть был поменьше, но при том полохматей, забрался на лавку, откуда с видом преснисходительным наблюдал за метаниями сотоварища.

– А про мышей я и забыл! Ты их должна отозвать! Ну помнишь, мыши! В подвале! Телефон…

Благо, у него хватило ума оставить телефон дома, когда пошёл дар испытывать.

Тараканова бумаги собрала и кивнула, показывая, что про мышей помнит. Только вот выражение лица её было таким, сомнений полным.

– Может… они уже того, сами разбежались? – сказала она, тоже в окошко выглянув. Федор Степанович размахивал бородой и тоненько блеял. О чём именно, этого Данила не понимал, но в тоне отчётливо улавливались характерные назидательные ноты.

– Не, – Ляля выхватила телефон. – Не разбежались! О! Кое-что новенькое… всё-таки они милые. Чешуйчатые.

– Кто чешуйчатый? – на кухне появился Игорёк.

– Так мыши! – воскликнула Ляля с восторгом. – Улька надеется, что сами разбежались!

– Это вряд ли, – Игорёк телефон взял. – На панголинов больше похожи. Правда, не уверен, что бывают саблезубые панголины… да, Уль, пожелала ты от всей души.

– Я же… я же просто сказала, – Ульяна головой замотала. – Ну да, в сердцах, но это же только слова.

– Это у других только слова. А ты ведьма, – Ляля вытащила телефон из рук Игорька и перелистнула на другой ролик. – Ой, а тут говорят, что это мутанты, ну, в комментариях… А пишут…

Вот что пишут, Данила прочесть не успел.

– Пишут, что это из-за отходов… Ага… Чушь, конечно, – Игорёк телефон отобрал. – Что вышли из канализации и теперь собираются захватить мир. Военные поставили купол. Готовится операция… секретная… но подробности уже живо обсуждают. Дают советы. Разные и много.

– Господи! – Тараканова сдавила голову. – За что мне это! И вообще, сам виноват.

– Виноват, – Данила покосился на козла, который, застав у ограды, печально качал рогатой головой, намекая, что не надо спорить с ведьмой. – Но, может, ты простишь? И отзовёшь их?

– Как?!

– Не знаю. Как-нибудь… Может, скажешь, Мелецкий, я тебя прощаю! А вы, мыши, подите прочь.

– Вообще-то, – Антонина Васильевна как всегда появилась в нужный момент, – формулировать следует точнее, потому что пойти прочь они могут, но потом будете их отлавливать по всему городу.

Тараканова застонала. А Данила, представив нашествие мышей-мутантов, вздрогнул.

– А купол?

– Поверьте. Если ведьма пошлёт от всей широты души, то купол точно не будет препятствием.

– И что делать? Есть способ? – поинтересовалась Тараканова, правда голос её был напрочь лишён оптимизма. – Ритуал там. Обряд…

– Способ? Как сказать… Надо силу свою принять. И под контроль взять. Так сделать, чтоб не она тобой управляла, а ты ею. Тогда-то и заклятья отменить сможешь. Большую часть.

Это следовало понимать, что не все.

– Сила ведьмовская тем и опасна, что от сердца мира она идёт. И что мир ведьму слышит. Не каждое слово, но когда в сердцах оно сказано, когда вложено в это слово всё-то, что на душе накипело, вот тогда только этою душою и отменится, – Антонина Васильевна завершила речь.

– Кабздец центру, – вздохнул Данила.

– Отчего же? С заклятьями-то по-разному можно. Если не отменить, то перенаправить.

Антонина Васильевна протянула руку, и Ляля без тени сомнений вложила в неё телефон.

– Да уж, – произнесла Антонина Васильневна. – Эк ты… душевно.

– Тараканова, – Данила прижал руки к груди. – Вот не ради меня, но ради мышей! Пожалей животных. Ладно б там чего съедобного, но это ж пластик голимый. Ко всему магмодифицированный!

– Я… Попробую. А… Как?

Уши у Таракановой покраснели.

Антонина Васильевна плечами пожала, явно не собираясь вмешиваться. Хотя наверняка могла бы помочь. Точно могла бы. А так только глядела с насмешечкой, будто и вправду чего забавного происходило.

– Понятия не имею, как, – вынужден был признать Данила. – Может, просто съездим и посмотрим? Вдруг да получится? Или идея какая в голову придёт?

– Вот и правильно, – Антонина Васильевна протянула телефон. – Съездите. Я пока тут с домом разберусь, да за козликом пригляну. А то мало ли, чего ему в голову взбредет?

Филинов Аркадий Модестович чувствовал себя престранно.

Его превратили в козла.

Он снова повернулся к бочке с водой, непонятно на что надеясь, но в воде отразилась вытянутая мрачная морда с короткой бородой и могучими – кто бы знал, что тяжёлые такие – рогами.

– Ме, – сказал он. Выразиться хотелось богаче и разнообразней, но речевой аппарат козлов оказался для разнообразия не предназначен.

– Да, коллега, – раздалось рядом печальное. – Я всецело разделяю ваше недоумение и возмущение, однако спешу вас уверить, что в ближайшем рассмотрении всё не так и плохо. И толика оптимизма способна скрасить даже козлиную жизнь.

Филин повернулся, чтобы лбом ко лбу встретиться с другим… Козлом?

Точно.

И главное, тоже чёрный, но какой-то мелковатый, что ли. И косматый. И борода вон до колен спускается, почему-то вызывая острое чувство зависти. Филин никогда и никому не завидовал. А тут прям не по себе стало, потому что подобная борода внушала уважение.

– Судя по некоторому недоумению на вашей физии, мою речь вы понимаете. Это хорошо.

– Ты меня слышишь? – не веря счастью своему спросил Филин.

– Слышу, – козёл даже кивнул, величественно так, с чувством собственного достоинства. – Полагаю, что сходство положения, в котором мы с вами оказались, делает возможным общение. Весьма рад. До того полноценно получалось говорить лишь с некоторыми оборотнями. Даже Никита слышит меня не столь ясно. Впрочем, ему и не интересно. Молодой. Бестолковый.

– Ты… Кто?

– Фёдор Степанович.

– Филин, – сказал Филин.

– А по имени?

– Аркадий Модестович.

– Очень рад знакомству.

– Что тут творится?

– О, сложный вопрос. Но в той малости, которая касается именно вашей истории, полагаю, она вас и интересует, могу сказать, что вы попали под проклятье.

– Некромантическое?

– Отчего же. Вы ведь вполне живы. Ведьмовское.

Проклятье.

Нет, что девчонка чего-то там вякнула, Филин слышал. Но чего конкретно? То, что его постоянно проклинают, оно и понятно. Любить коллекторов не за что. Но вот в козла…

Он сел.

И снова поглядел в бочку.

– Ведьм не бывает, – произнёс он с сомнением. – Разве что вот тёща моя бывшая. Та ещё ведьма. И дочь её, как выяснилось, ничуть не лучше.

Потому что колдовством, не иначе, можно объяснить то помутнение рассудка, в котором Филин написал дарственную и на квартиру, и на машину, и на прочее, пусть не великое, но имущество. И сам номера банковских счетов продиктовал.

Как же…

Ей деньги нужны адвокатов оплатить. Ага… кому-то заплатила, но точно не адвокатам.

– Тещи – это в целом отдельный вид искусства, – согласился Фёдор Степанович. – Но в данном случае я выражаюсь не метафорически, а вполне конкретно. Ульянушка – урождённая ведьма. И дар начал раскрываться. Весьма сложный период в жизни ведьмы. Никогда не обходится без эксцессов. А тут ещё вы со своими угрозами.

– Работа у меня такая, – стало слегка совестно.

Слегка.

Потому что совесть свою за годы работы Филин воспитал. Ну, и раньше она помалкивала, оживая лишь в редкие минуты, когда он оказывался один в своей комнатушке с осознанием, что жизнь уже прошла и большею частью мимо. Именно поэтому он старался наедине с собой не оставаться.

– И стоило оно того? – поинтересовался Фёдор Степанович.

Хрен его знает.

Эти вопросы Филин давно уже старался не задавать. И теперь промолчал.

– Это ничего не изменит, – он почувствовал зуд в голове, прям там, где рога начинались. Потянуло почесать, хоть бы о край бочки, но Филин сдержался.

Он всё-таки человек.

– Девчонку взяли в оборот. Меня тут скорее для галочки послали, что, мол, предупреждена и всё такое. Я в целом на большее и не годен.

Даже в этом деле и не годен. Смешно, да.

– Так-то другие придут. Всех в козлов не превратишь.

На него посмотрели с мягкою усмешкой.

– Плохо вы ведьм знаете…

– Так а мне что делать?

– Вам? Право слово, здесь советы будут излишни, но… постарайтесь заслужить прощение. Покажите, что вы раскаиваетесь. Глядишь, и получится.

– А… у тебя не получилось? Или служил плохо?

Захотелось вдарить. Взять, склонить голову и… рогами его. Или девчонку. Прощение. Филин никогда и ни у кого прощения не просил. А тут, видишь ли…

– Можно ведь и иначе, – он топнул копытом. – Придут. Придушат…

– И вы останетесь в нынешнем обличье до конца дней своих, – Фёдор Степанович явно улыбался. А улыбающийся козёл выглядел так себе. – Смерть ведьмы не снимает её чары, скорее уж закрепляет их таким образом, что снять становится невозможно. Но, вижу, вы ещё не готовы в полной мере осознать произошедшее, а потому не смею вас беспокоить.

И развернувшись, козёл направился вглубь сада.

– Эй! – заорал Филин, но получилось обычное: – Мэ-э-э…

Чтоб вас всех.

И этот ушёл.

А ему что делать? Бежать следом? И интересоваться, как выслужить обратное превращение? Да нет, тухляк… не выслужить. Если баба чего решила, то бесполезно метаться. Вот как бывшая жена. Хорошо ведь жили. Ладно, может, не хорошо, но вполне нормально.

Он впахивал, себя не жалея.

И деньги приносил. Хорошие тогда платили. И призовые. И за выступления. И рекламные. Колечки, цепочки… санаторий для мамы. Турция там с Египтом? На здоровье. И Эмираты. И Европа была. Всегда с собою в поездки брал. Шопинги с ноготочками. Понимал же, что красивой бабе погулять охота. Он и зарабатывал тогда прилично.

Радовался ещё, что всё получается. Это кажется так-то, что бокс – тупое махалово. Махалово, конечно, не без того. Но мозги там нужны. И способности. А готовность работать – даже больше, чем мозги и способности. Филин же не просто, он с малых лет на ринге. И получалось. Казалось, вот она жизнь, удалась или вот-вот совсем в шоколаде будет.

И победы были. И награды.

И контракты.

И не только те, что на ринге. По миру покатался. И она с ним. Никогда не отказывалась. А как прижало, так и…

Филин тряхнул головой.

Всё зло от баб. И он дурак, что… хотя куда ему было идти после срока? То-то и оно, что некуда. Ладно. Страдать он не приученный, а козёл там или нет, разберется. Сейчас же… нет, за этим Фёдором Степановичем не побежит. А вот к ребятам сходит. Они уже, небось, заждались.

Филин осторожно подобрался к забору. Оглянулся. Вроде следить за ним не следят. Запирать тоже не пытаются. Мордой он поддел крючок, на котором калитка держалась, и выскользнул на улицу. Огляделся. Деревня… эх, а была у него мечта, домик в деревне прикупить. Машка-то нос кривила, мол, что за мечта.

Обыкновенная.

В деревне хорошо. Бабка Филина на лето забирала, когда ещё получалось. Уже потом, как тренер сказал, что с него, Филина, толк будет, но заниматься надо, пришлось про деревню забыть.

Хорошо, что бабка застала время, когда он зарабатывать начал. И хорошо, что не застала, когда сел.

Нет, это всё колдовство. Вот и лезет в голову козлиную… интересно, вот мозги у него козлячьи или всё-таки человеческими остались, если он думать способный?

Просёлочная дорога свернула к леску и чуть в сторону. Машину Филин увидел загодя. Стоят, черти. Вон, Димка и покурить вылез. На крышу оперся, дымит в небеса. А Лёнька, как обычно, в телефон залип.

– Блин, сколько тут торчать можно, – а вот слух у козла куда острее человеческого, если Филин отсюдова слышит. – Он уже три раза вернуться должен был.

И на часики свои поглядывает, умные. Порой Филину тоже казалось, что в часах ума было куда больше, чем в Димке.

– Вернется, – не отрывая взгляда от экрана сказал Лёнька. – Куда он денется?

Филин прибавил шагу.

– Гля, козёл! – Димка его заметил. И от удивления сигарету выронил. – Или это коза?

Сам он коза!

Ленька взгляд оторвал.

– Козёл, – произнёс уверенно. – Козы поменьше. Только бороду ему обрезали, а так… здоровый какой. Накачанный. Прям как Филин.

И заржал.

А чего смешного? Не всем же жирком заплывать. Да и в качалке, пожалуй, Филин чувствовал себя, если не прежним, то почти вот.

– И с морды похож, – согласился Димка. – Реально, прям вылитый.

Что-то подходить перехотелось.

– Мэ, – сказал Филин.

– И голос! Нет, точно! Это снять надо! – Ленька из машины выбрался. – Шефу покажем, оборжётся. А может, давай с собой заберем? А что, вдруг это не козёл, а брат-близнец Филиновский, в детстве утраченный…

Сволочи.

Был бы у Филина брат… да хоть кто-нибудь, кроме Машки с её мамашей, он бы, может, в такой жопе и не оказался бы.

– Эй, кис-кис-кис, – Ленька мобильник перед собой выставил.

– Ты его ещё цыпа-цыпа позови…

– Как козлов звать?

– Ты у меня спрашиваешь?!

Ну ладно. Иллюзий по поводу большой дружбы Филин не испытывал, но вот предупредить своих стоило. И он, склонив голову, сказал:

– Ме-е-е.

А потом стукнул копытом.

– Чего это он? – Ленька точно записывал. – Слушай, он не нападёт? Вон какие рога!

Придурок.

Филин потрогал дорогу, потом снова копытом царапнул, убеждаясь, что след есть. Ага, значит, можно написать чего-нибудь. Только чего?

Спасайтесь?

Не, не то… ведьмы? Тоже не поймут. Лёнька с Димоном в принципе умом не блещут, а так… надо кого-то более толкового.

– Может… слушай, шугани его.

– Я?

Ага. Вот… надо написать, что он – Филин. Тогда даже эти придурки поймут и проникнутся. Глядишь, шефу позвонят. А с Земляным уже как-то иначе можно будет пообщаться. Через тот же планшет печатать или ещё как.

– Да не, вроде ковыряет чего-то там.

Просёлочная дорога была накатанной и твёрдой, а потому след на ней оставить – ещё та задача. Пусть и копыта тверды, но писать рукой и писать копытом – разные вещи. Оно ещё и раздвоенное.

– Да, шеф?

Филин замер.

– Не, ещё не вернулся. Работает… да, вы ж знаете, он тупой, но дотошный.

Кто тупой?

– Пока все скрипты не отработает, не вернется. Сидел в машине, повторял по бумажкам. Ржака. Нет, мы не совались. Тухляк… камер нет… точно нет. Жилых домов пятерик, но если всё по плану…

Так, а про план Филину ничего не говорили.

Он замер и уши поднял. Точнее они сами поднялись и повернулись, да так, что стал слышен сипловатый надсаженный голос Земляного:

– … отправишь Сашку, чтоб прошёлся план сделал, заодно приметил, где глушилки ставить.

Какие глушилки?

Филин сделал шажок к Димке. Тот, хоть был туповат, но Земляному приходился племянником.

– А Филину надо будет ещё пару раз показаться. Постарайтесь так, чтоб его заметили. Лучше, чтоб вовсе примелькался хорошо, чтоб местные запомнили.

Что за…

– Да понял я, дядь Влад, понял… не тупой. Надо, чтоб примелькался, чтоб слышали, как он девке угрожает…

Филин посмотрел на дорогу, где уже успел вывести буквы «Я» и «Ф».

– Заткнись, – оборвал Земляной.

– Так чего? Ты ж сам говорил, что он примелькается, а потом и спишем на бывшего уголовника…

Что за…

– … что ты его для такого дела и держал… на всякий случай.

Вот тебе и помощь бывшего одноклассника.

Филин поспешно зачеркал копытом, превращая буквы в абстрактный рисунок.

– Господи, – он услышал вздох в трубке. – Какой же ты непроходимый идиот…

И это к счастью, потому что…

Никому нельзя верить.

Определённо.

Тем паче бывшим одноклассникам, которые с такой готовностью протягивают руку помощи.

– Гля, Димыч, уходит! – Ленька, кажется, ничего и не понял. – Козёл уходит. Интересно, чей он?

Ничей.

Похоже, что свой собственный. А главное, что бы тут ни затевалось, зря Земляной так… очень зря. Изнутри распирала обида, та самая, которая начала копиться ещё на следствии, где вдруг выяснилось, что никто на ту деваху не нападал, что и на помощь она не звала, дурачилась просто. А те трое, которые её в машину тащили, – приятели.

И что это Филин был пьяный.

И что напал он.

И умения применил. И от этих умений парень башкой к бордюру приложился, а не потому что от выпитого на ногах устоять способен не был.

Дерьмо.

Кругом одно дерьмо.

Глава 19. В которой есть место новым встречам и разбившимся надеждам

Василий Иванович Чапаев был великий полководец. У него был конь, котором он прожил всю свою жизнь.

История глазами школьника

– А оно вообще ехать способно? – Данила обошёл автобус по кругу. – Может, лучше такси вызвать?

– Такси? – Ульяна глянула с насмешкой. – Отвыкай, Мелецкий. Знаешь, сколько оно зарядит?

Данила не знал.

– Но есть ещё вариант, если автобус не нравится.

Не то, чтобы не нравился. Просто раньше Даниле не случалось автобусы водить. Тем более такие вот странные донельзя.

– Какой? – душа чувствовала подвох, но Данила должен был спросить.

– Тут до леска, потом через лесок и до станции. На электричку вечернюю как раз успеем. А там от вокзала и на метро можно.

Вариант оказался на диво не вдохновляющим.

– Я за руль сяду! – Ляля переоделась. И вместо коротенького сарафана на ней были ещё более короткие джинсовые шорты, которые удерживались на тощей Лялиной заднице не иначе как особой русалочьей магией.

– А права у тебя есть? – Ульяна тоже оценила.

И шорты. И косички.

– Конечно. И у Игорька…

– Права у неё есть, – дядя Женя вошёл в гараж с клетчатой сумкой в руках, откуда доносилось:

– Никуда я не хоцу ехать! Тозе мне придумали. Я прилицная незить. Я дома сизу… за домом смотрю…

– …но руль я бы ей не доверил.

– Плохо водит?

Этот руль, упрятанный в сине-жёлтый вязаный чехол, в принципе доверия не внушал, даже сам по себе, безотносительно водителя.

– Хорошо. Но быстро. Так, залезайте. Мама сказала с вами съездить и приглядеть.

– Так… если быстро… оно вряд ли сможет быстро, – Данила ради выезда в город надел вторые свои приличные штаны. К ним и майка отыскалась. А что в сланцах, может, стиль у него такой.

Пляжно-деревенский.

– Почему? Очень даже может, – Ляля забралась первой. – Если умеючи…

Проверять не хотелось.

– Я не хоцу ехать! Быстро не могу! Меня укацивает!

– Вот помолчи, а?

Тараканову Данила просто подсадил, благо, та растерялась и не успела отказаться. А вот шпица, вынырнувшего из-под днища, перехватил за шкирку:

– Нехорошо от работы отлынивать.

– У меня лапки, – ответили ему баском. – А вы куда?

– В город. Кстати, там зоомагазин имелся. А в нём нормальный корм. Если мыши не сожрали…

Против опасений, торговый центр стоял. Возвышался этакой громадиной сияющего стекла односторонней прозрачности. Накрывший его купол в глаза не бросался, но слегка искажал восприятие, отчего центр сиял куда ярче обычного. А что очертания слегка расплывались, то вряд ли кто сходу это заметит. Главное, что выглядел ТРЦ «Калинка-Малинка» вполне себе целым. Вот только подъехать к нему не вышло: дорога была перекрыта.

Все дороги перекрыты. Прямо на проезжей части были установлены характерного вида желто-красные заборчики. Перед ними дежурили бойцы в броне, намекая, что на сей раз игнорировать знаки не стоит. А на стоянке возле центра, в кои-то веки пустующей – сердце от вида этой пустоты болезненно ёкнуло – примостилась пара армейских грузовиков.

Дядя Женя свернул куда-то в переулок, где и остановился.

– И чего делать будем? – осведомилась Ляля, привставая.

Хотел бы Данила знать.

– В разведку надо идти, – он почесал переносицу. – Ну или хотя бы попробовать сходить. В конце концов, это мой центр. Был во всяком случае. И я имею право знать!

У него даже почти получилось поверить, что он вполне имеет право знать. Но стоило приблизиться ко входу, и перед Данилой возник боец в полной выкладке.

– Стоять! – рявкнул он.

– Стою, – согласился Данила и шею вытянул, силясь разглядеть хоть что-то. Получалось так себе. Нет, пару автомобилей он увидел, как и красную ленту поперек входа, а ещё красный же заборчик вполне игрушечного вида. Ну, если не считать характерных таких блинов в основании. Штатные накопители, стало быть. И заборчик этот – одна из опорных точек купола. А уже за ним виден фургон с распахнутыми дверями, из которых выглядывали длинные иглы и ещё серебристая тарелка на шарнирах. Вид она имела очень высокотехнологичный и наверняка совершенно секретный, поскольку боец, уловив, куда направлен взгляд Данилы, переместился.

– Иди, – сказал он.

– Куда?

– Куда-нибудь отсюда.

– Здрасьте, – раздалось за спиной. – А мы тут! А вы тоже тут?

Кажется, постановка вопроса несколько озадачила бойца. Или, может, не вопрос, а Ляля? Данила вроде и попривык, но всё равно пробирало. Сейчас она стояла, такая вся воздушная и хрупкая, несказанно волшебная.

– А нам туда надо! – она указала на центр. – Пустите?

И ресничками махнула.

Данила тихонько ущипнул себя за руку. Ну так. Для профилактики. Боец щипать не стал, но просто заторможенно кивнул. Правда, тотчас спохватился и голосом, полным печали, произнёс:

– К сожалению, нельзя.

– Да? – разочарованно протянула Ляля и опять ресницами захлопала. – А почему?

– Карантин.

– Что тут происходит? – рядом с бойцом появился тип в военной форме. – Радоненко?

– Ляля, – сказала Ляля и протянула руку, которую тип осторожно пожал. Потом затряс головой.

– Почему посторонние внутри периметра?

– А внутри – это где?

– Я не посторонний, – Данила понял, что ещё немного и их просто-напросто выставят. – Данила Мелецкий. Генеральный директор.

– Да неужели?

– Могу предъявить документы.

– Что директор?

– Что Мелецкий, – Данила начал злиться, и сила тотчас заворочалась, откликаясь. – Это мой центр. И мне нужно туда попасть, понимаете?

– Слушай ты, – на плечо легла рука. – Твой, не твой… это уже не важно. Карантин. Знаешь, такое слово, директор?

Да как он…

– Знает, – а Тараканова, конечно, тут как тут. – Извините. Он просто волнуется. Первый раз в жизни директором стал. П тут такое. Представляете? Вот и испереживался весь. Не спит, не ест, только об имуществе и радеет. Пойдём, Данечка…

Данечка? Тараканова серьёзно вот назвала его Данечкой? И как это понимать?

Данила настолько растерялся, что позволил себя увести.

– Пока, мальчики, – Ляля помахала рукой. – Жаль, что карантин. Я никогда по столичным центрам не гуляла.

И Данила готов был поклясться, что вслед ей смотрели с немалою печалью.

– Тараканова… – выдавил он.

– Не шипи, – Тараканова ткнула пальцем в бок. – Если б ты продолжил возмущаться, тебя бы просто скрутили. И хорошо, если до установления личности. А то и на пару суток закрыть могли бы.

– Я б не дался.

– Всё-таки ты идиот… это же полиция.

– Военные.

– Без разницы. Главное, что за попытку напасть тебе каторга светила. И тут бы папенька не помог.

Если бы вообще стал помогать.

И ведь не возразишь. Права. А он не подумал. Опять не подумал. И едва не влип. И оттого обидно вдвойне, что выходит, что пользы от него нет. Одни проблемы.

– И теперь что, возвращаться? – прозвучало и то обиженно.

– Ещё чего, – она всё-таки выпустила его руку. А жаль. – Мыши сами себя не спасут.

– Всё-таки мыши?

– Твоего центра мне не жаль.

– А если в приданое? Ну… я ж жених. Мне приданое положено.

Вообще-то, – не удержалась Ляля, – приданое за невестою дают.

– Да? Ладно… – Данила остановился в переулке. – В любом случае там же люди работают. Обычные. Продавцы…

Он задумался, пытаясь вспомнить, кто ещё работает.

– Ага, бухгалтерия, уборщики… – продолжила Тараканова.

– Они самые, – Данила кивнул. – Да и у арендаторов семьи. Многие в кредитах. Жили себе, работали, а тут Тараканова взяла и натравила полчища мышей на отдельно взятый торговый центр.

– Мелецкий, – голос Таракановой стал сух и свиреп. – Ты сейчас реально договоришься!

– Да я ж ничего. Так, стимулирую творческую мысль.

– Стимулируй аккуратнее, – снова не удержалась Ляля.

И почему-то вспомнился козёл Филинов. Да уж. И вправду надо бы осмотрительность проявить, что ли.

Наум Егорович проводил взглядом странную троицу. Вот очень странную.

Директор… ну какой директор. Обычный шалопай, вроде того, с которым у дочки случилась большая и чистая любовь. Главное, даже не сказать, что так уж похож. Не мордою. Взглядом вот, в котором читалось превосходство и осознание собственной важности. Одеждою небрежной. Приличные директора не ходят в спортивных штанах и майках.

А этот…

Девица его за локоть придерживала, и тоже напомнила собственную, Наума Егоровича, дочь, твердившую, что любовь всё преодолеет и прочие благоглупости.

И ещё вторая, от взгляда на которую язык к нёбу прилипал и голова кругом шла. Правда, недолго. Как только крутанулась, запустив калейдоскоп фривольных мыслей, так и предстала пред Наумом Егоровичем супруга его, Евдокия Матвеевна, да с любимой сковородкой в руке.

Блинной.

Чугунной. Почему-то образ сковородки прям всем организмом сразу прочувствовался. И от этого лишние мысли улетучились, оставив некоторое недоумение.

Как оно вовсе…

Что девки в таких раздолбаях находят? А дочка ещё про свадьбу заговорила. Не к добру оно. Точно.

– Какая женщина, – восторженно выдохнул боец, явно пока не женатый. Вот явно же, что не было у человека ни дома, ни в мыслях правильного оберега из хорошо промасленного чугуна.

И руки, его сжимающей.

– Какая, какая… – проворчал Наум Егорович, касаясь наушника. – Меньше на баб смотри, а то ходят, как у себя во дворе.

– Так ведь город же. Люди.

Именно. И город. И люди. И все-то норовят за периметр проникнуть. Пока журналистов разогнали, которым всё никак не верилось в историю про срочные и очень важные учения. Пока зевак. Спецы вон замучились ролики из сети вылавливать. Главное, вылавливать вылавливаются, а вместо выловленных новые возникают, будто эти ролики там сами собою плодятся.

– Долго мы тут будем, не знаете? – робко поинтересовался боец. И пусть за зеркалом шлема не было видно лица, но ясно же, смотрит вслед своей красавице.

Точнее не своей, но смотрит.

И вздыхает. Про себя. Только Наум Егорович всё одно эти вздохи слышал, прям как наяву. Вот задурит парню голову. Этакие длинноногие с наивными взглядами, они поопасней кучерявых лоботрясов будут. Хорошо, что собственному Наума Егоровича сыну ещё двенадцать только. Но вот подрастёт и, как пить дать, притащит в дом этакую нежно-воздушную и к реальной жизни неприспособленную.

Избавляя от ответа, ожила рация.

– … периметр, – разобрал Наум Егорович.

В этом месте стандартная связь, вполне себе надёжная, почему-то барахлила, то вовсе исчезая, то появляясь, но лишь затем, чтобы сдобрить голос шелестом помех.

– Чего?

– Объект… периметр… шпиц…

– Какой, на хрен, шпиц?

– Рыжий. Померанский, – вполне ясно произнес голос. – Пересек черту. Направился к центру.

– И чего?

– Так… чей-то, небось. Искать будут. А он там… жалко же ж, командир.

Шпица было жалко.

Себя – ещё жальче, потому что супруга, вместо того, чтобы встать на сторону Наума Егоровича и донести до дочери своей, что рано ей ещё о замужестве думать, неожиданно решила, что свадьба – это просто замечательно.

Может, и замечательно, если жених нормальный.

А если он раздолбай, что прям на лбу написано? Вот то-то и оно…

– Так это… я собачку приберу, а?

– Прибери, – разрешил Наум Егорович.

Дурдом.

И главное, ни конца, ни края…

Ещё и эти, в белых халатах, которым в голову пришла замечательная идея мышей половить. Не самим, конечно, а чтоб Наум Егорович для этого дела бойцов выделил. Будто его бойцам больше заняться нечем.

Нет, сперва-то они, как водится, ловушки поставили.

Только мыши эти ловушки вместе с приманкой сожрали. А потом сожрали и камеры, что огорчило большеголовых, кажется, сильнее, чем потеря ловушек. Вон, сидят в своей передвижной лаборатории и носу не кажут. А теперь, значит, бойцы Наума Егоровича должны взять и наловить им мышей.

Ага.

– Чтоб… а он ушёл, – донеслось огорчённое. – Вёрткий такой! И главное, прямо к центру несется…

– Далеко не унесётся. Там купол.

– Так… прошёл уже.

– Купол?

– Ну да…

Чтоб их всех. Опять поддержка чего-то напортачила. Или со склада выдали с подсевшими накопителями? Там тоже хороши, вечно норовят сунуть что-то поплоше, а потом глаза большие делают, мол как так, что дыры в периметре. Никак не от нас.

– Командир, может, я того… прикрою…

– Кого?

– Шпица. Сожрут же… он маленький. Беззащитный.

– Антоненко!

– Чего?

– Ничего. Собака, чай, не тебя тупее. Напролом не сунется, а нам там делать нечего.

Во всяком случае, пока приказа нет.

Полковник Пересвятов очень надеялся, что приказа ещё долго не будет. Не то, чтобы он мышей боялся. Не боялся. Но где ж это видано, чтобы серьёзное подразделение мышиною ловлей занималось?

Засмеют же.

И жена будет говорить, что он всякою фигнёй занимается. И не докажешь же, что мыши саблезубые, мутировавшие. А собачку, конечно, жаль.

Глава 20. О шапочках, лопатах и женской красоте

Доехав до какого-то парка, они два часа играли на поляне, покрытой плотным белым веществом.

История о любви глазами старшего следователя госнаркоконтроля

– Это Игорёк придумал, – Ляля мотала ногой и шлёпанец на ней подпрыгивал и касался пятки. – Ещё раньше. Камеру он же собрал. Маленькая, но хорошая.

Изображение скакало.

И вообще ракурс такой, что Ульяна ничего толком понять не могла. Камни какие-то. Мусорные баки. И вот колёса, показавшиеся гигантскими.

– Почему он вообще такой? – Мелецкий держал планшет, на который шло изображение, так, чтобы все видели.

– Никитка? Ну… так… это ещё со свадьбы. Это когда его мама, и Игорька, и моя тоже на свадьбу Улькиной мамы поехали. Там всё сложно…

– Ляля, короче, – взмолилась Ульяна, представив, что Ляля начнёт пересказывать всё с начала.

– Короче, свадьба не задалась и всем пришлось расходиться. А тётя Теля, Теофилия то есть, это мама Игорька, очень по этому поводу распереживалась. У вампиров же от переживаний жажда начинается. Она ещё и беременная. Когда беременный и так-то хочется всякого… у меня вон старшая сестра солёные огурцы сверху шоколадной пастой мазала и закусывала это дело чесноком. А другая вообще грызла мыло. Хозяйственное. И мылась им. И волосы тоже. И всё-то вокруг. Пахло ей оно очень вкусно.

Ульяну от одного описания передернуло.

– Вот… но если б ещё только едой и ограничивалось. Им же в голову такое лезет. Ну всякое вообще! И тетя Теля тоже решила, что надо сбежать. И сбежала. То есть, не то, чтоб её кто-то где-то запирал. Муж просто присматривал. Волновался. А она решила, что её свободы выбора тоже лишают.

– Тоже? – уточнил Мелецкий.

– Не важно, – отмахнулась Ляля. – Главное, она из окна вылезла, по стене спустилась…

– Беременная?!

– А то… и сильно так беременная. Моя мама тоже всё удивлялась, говорила, что с таким животом и ходить-то тяжко было.

Ульяна попыталась представить сильно беременную упырицу, которая бодро карабкается по стене дома. Воображение почему-то пририсовало за спиною развевающийся плащ, а на лице неизвестной женщины – маску.

Нет, чушь, конечно.

– Все потом удивлялись, как она смогла… но вот смогла. Спустилась и от мужа сбежала. В клуб. Со свободной жизнью прощаться, перед тем как всю себя семье отдать. А там и музыка гремит, и свет мигает. Стресс сплошной.

Ага. Для упырицы, которой бы тихонько в гробу лежать.

– Ей совсем подурнело. Она тогда додумалась тёте Белочке позвонить.

– Ещё и Белочка, – по лицу Мелецкого сложно было понять, что он думает об этой истории.

– Беляна. Это Никиткина мама. Но её все Белочкой зовут. Она сама беленькая-беленькая. И волчицею тоже беленькой оборачивается. Она тогда папе Игорька ничего не сказала, побоялась, что тот рассердится и сама поехала. Спасать. Она тоже беременная была. Вот…

– И мыло ела?

– Не. Мел. С собой носила в сумочке. Говорила, очень вкусный был. Даже жалеет, что потом не так. Ну, вроде как, ничего настолько же вкусного она в жизни не пробовала.

– Зенсцины, – донеслось из клетчатой сумки. А дядя Женя, сидевший до того тихо, что Ульяна про него и позабыть успела, только вздохнул. – С нами слозно.

– Это точно, – согласилась Ляля. – В общем, Белочка в клуб приехала, а там смотрит, что Теле совсем поплохело. Она её на свежий воздух-то и вывела. Думала такси вызвать, отошла чуть в сторонку, потому что и ей тоже нехорошо сделалось. У них же нюх и всё такое. А там людей много. И воняет… в общем, её вывернуло. Она пока сама туда-сюда, глядь, а Телечка уже куснула какого-то идиота… ну она потом сказала, что он к ней приставать стал. За руки хватать, тянуть куда-то. Её со страху совсем накрыло. Она и тяпнула…

Ляля вздохнула.

– Тётя Теля сама перепугалась. А этот, он же нетрезвый был, наверное. Ну и кровь вот плохая. Телечка в обморок. Белочка в шоке…

Окружающие, наверное, тоже.

– Кто-то скорую вызвал. Их и потащили в медицинский… Белочка только и успела, что мужу позвонить.

– М-да, – произнёс Мелецкий. – Никитка, если слышишь, то лучше через паркинг, через подземный уровень, но близко не лезь. Мало ли, вдруг эти твари не только центр сожрать готовы.

– Гав! – донеслось из планшета.

– Да я серьёзно. Не геройствуй. Нам понять просто надо, как оно там…

– И цто? – Физя прижалась к решётке. – Их спасли?

– Да не то, чтобы нужно было. Приехали в центр. У тёти Теофилии муж сам целитель не из последних. Договорился, что и как. Но пока ехал, то Белочку шпиц укусил.

– А он откуда взялся?

– Ой, это долгая история… там пока с Телечкой решали, что и как, она вышла подышать. Очень уж в городах воздух тяжёлый. А в это время как раз девицу какую-то привезли. Тоже из клуба. Всю такую размагиченную. Но пьяную. Вот… и с собачкой. Собачка убежала, а девицу в госпиталь. Белочке стало жалко. Подумала, что потеряется ещё собачка, позвать хотела, а та не услышала… ну, решила, что город. Здесь всё не так, как дома… вот. И поймала эту псину. А та возьми и укуси. Так, что прям до крови… ну и вот.

Ну и вот в настоящий момент увернулось от чьих-то загребущих рук, чтобы прошмыгнуть меж ног и исчезнуть в сумраке паркинга.

– Стой… – донеслось вслед. – Чтоб тебя…

– Сперва-то никто ничего и не думал. Ну, то есть, конечно, тётя Теля с мужем поругалась, тётя Белочка тоже. Потом помирились. Домой поехали. В общем, они ж нормальными родились, что Игорёк, что Никитка. Это я вот сразу хилая…

Ляля провела рукой по косе.

– Ну а как подрастать начали, так и всё. Игорьку десять было, когда в первый раз крови попробовал. И крапивница пошла. Сперва-то никто ничего такого не подумал. Решили, что донор там… мандаринов поел. Или группа неподходящая. А чем дальше, тем оно сложнее. Он же и расти перестал почти. И вон, тощий какой. Одно время вовсе боялись, что всё… ну… как-то…

Ляля обняла себя.

– К деду повезли. У него там сеть медицинских центров «Вечная жизнь»

– Слышал, – сказал Мелецкий. – Но не знал, что их упыри держат… хотя логично. Донорская кровь?

– И она тоже. На самом деле они там много чего с кровью сделать могут. Сродство с нею имеют, естественное. Анемию лечат, сердечно-сосудистые неплохо, особенно гипертонию. Ещё чистят, если надо, от токсинов там… ай, в общем, они давно пытались сделать идеальный кровезаменитель, универсальный. Ну и наработки имелись. Им Игорёк пользуется. И ещё кокосами.

– А кокосы каким боком? – не поняла Ульяна.

– Так кокосовый сок по составу почти как плазма крови[2]. И на кокосы у Игорька аллергии нет. Пока во всяком случае. Вы только не смейтесь, ладно. Он переживает ведь…

Смеяться Ульяна точно не собиралась. А вот Мелецкий…

– Данила, – сказала она тихо. – Вздумаешь хихикнуть, я тебя не в козла, я тебя в жаба превращу.

– Идёт. Но чур в прекрасного.

– Не знаю. Тут в какого уж получится. С Игорьком ясно. А Никита, значит…

– Никитке, конечно, проще. Он из братьев самый старший. Ждал всё, когда ж обернётся. Так-то сильный. Это чуяли. Они сразу чуют, в ком сила. Ну и думали, что в отца пойдёт. Тот здоровый такой волчара… а Никита… когда всё случилось, так просто растерялись даже. Он постарше Игорька был, когда случилось. В четырнадцать… ему одна девчонка нравилась, но как увидела, что он шпиц… так и всё. Ну и остальные… тоже увидели.

– И всё? Вот, – Данила поднял палец. – Вы, женщины, все такие. Сперва любовь-морковь и луна на небе, а потом хоба и раз ты не мохнатый волчара, а маленький пушистый шпиц, то и до свидания.

Маленький пушистый шпиц влез в какую-то щель и зарычал. Причём то ли эхо таким получилось, то ли в целом с передачей звука вопросы возникли, но голос Никитки заполнил весь фургон.

– А вы его кормили? – уточнила Физя. – А то зе з голодный музик, он… страшный зверь!

– А его сколько ни корми, всё мало будет, – отмахнулась Ляля, пересаживаясь рядом.

– Так вы… почему сюда поехали? – Ульяна решила, что раз такой разговор, то можно кое-какие вопросы уточнить.

– Ба потому, как время пришло. Так ей её ба сказала. Дядю Женю взяла, чтоб он не запил с тоски.

– Можно подумать, – проворчал ведьмак, – что тут я…

– Никитка сам захотел. У него братья подрастают. Уже оборот перешли. У них там невесты, может, появятся…

– А у него?

– Кто ж за шпица-то замуж пойдёт? – удивилась Ляля. – Там у нас… ну, не у нас, а у оборотней положено, чтоб мужик добытчиком был. Чтоб пошёл вот в лес и лося принёс.

– Чего вы на меня смотрите! – Мелецкий аж подпрыгнул. – Я точно лося не принесу! И вообще тут в округе лесов таких, чтоб лоси водились нет.

Ульяна прям представила, как она пинком вышибает этого горе-жениха за порог и, указывая куда-то в дальние дали говорит:

– Иди! И без лося не возвращайся!

– Так ты ни при чём! Я ж про Никитку… какого лося… он разве что лягушку принесёт.

– Значит, надо искать француженку, – Мелецкий сделал свой вывод. – И собачек они любят.

– Ну вот! Видишь! Уже перспектива! А там у нас не то, что француженку, даже вон… не знаю… никого не найдёшь. Не подумай, его никто не прогонял, просто…

Просто он понял, что лишний в семье.

Ульяна это тоже очень рано поняла, что она в своей лишняя. Что папа любит маму, мама – себя. А Ульяна… раз уж есть, то пускай будет.

И гнать её не гнали.

– Но… там как-то… сложно стало, – Ляля вздохнула и сгорбилась. – Деревни небольшие, а людей всё больше и больше… и как-то вот… стало… слухи пошли, что это неспроста, что у них и дети порченными быть могут. Отец Никиткин злится. Мама тоже… явно ж под вожака этими слухами копают. Неспокойно. А ещё бабина ба сказала, что Никитке тут не место. И что старую судьбу не перепишешь, зато можно новую сотворить. Ну вот он и решился.

– А Игорёк?

– А его бабина ба велела с собой взять. Вроде как где началось там и… ему ж всё хуже. Он чего не поехал? Небось, опять спать заляжет. Похудел совсем… ну и если вдруг не получится, то всё.

От этих слов стало совсем не по себе.

– А… конкретных инструкция эта ваша бабушкина ба не оставила? – спросил Мелецкий.

– Не, – Ляля мотнула головой. – Сказала, что так нельзя, что тогда всё пойдёт не так и будет хуже. А тут если так, то всё как-нибудь и сложится.

Логично, что уж тут.

– А ты? – Мелецкий следил за камерой, которая двигалась вместе с Никитой. – Ты-то зачем поехала?

– Жениха искать, – Ляля обняла себя.

– Жениха?

– Ну да… мне ж уже за двадцать! Давно пора замуж.

– А у вас там…

– А у нас там нету… женихов… разбегаются. Оно и понятно. Кому я такая нужна…

– Какая?!

– Некрасивая, – теперь Лялин вздох слышали, кажется, даже мыши в торговом центре. Во всяком случае та, что пробегала перед Никиткой, остановилась и поглядела. На морде её Ульяне и сочувствие привиделось. Впрочем, Никитка рявкнул, и мышь спешно унеслась вместе с сочувствием.

– Ты некрасивая? – от этакого поворота даже Мелецкий растерялся. – Ты… некрасивая?

Медленно переспросил он.

– Ага…

И длиннющие ресницы задрожали. А на щеке появилась слеза.

– Так-то, может, и ничего, но сёстры… понимаешь… они очень красивые. У них всё есть!

– В смысле?

– Ну… – она покосилась на Мелецкого, поёрзала и руки вперед вытянула. – Тут всё… есть… и там тоже… сзади. А я вот… я уже и по росе гуляла, и капустные листья прикладывала. А оно не растёт…

– А зачем листья-то? Я не понял.

– Ну чтоб росло. Верное средство! Если капустный лист положить, то всё вырастет!

– Где?

– А вот куда положишь, там и вырастет. Некоторые парни и в штаны засовывают. Можешь попробовать…

Мелецкий задумался, явно над тем, стоит ли рисковать использованием народных средств и насколько оно вообще удобно. А Ляля снова вздохнула и добавила:

– Только мне не помогло… не выросло ничего. И женихи все разбегаются.

– Они не от того разбегаются, – донёсся полусонный голос дяди Жени, – что у тебя не растёт. Они от лопаты твоей разбегаются…

– Какой лопаты?

Где в этой истории место лопате, Ульяна не очень поняла.

– Той, которой она одного идиота оглушить пыталась…

– Я не пыталась! Он сам! – возмутилась Ляля. – И это всего один раз было… случайность, а развели… будто я не просто ищу жениха, а прямо в засаде караулю…

– А кто сидел в кустах перед домом Ражицких?

– Я просто ждала, когда он гулять выйдет…

– Четыре дня? Он на работу через окно выбирался с той стороны дома…

– Вот… сволочь!

– Исцо какая, – согласилась Физя. – Его тут здут, а он сбегает…

– И лопата… я просто в руке держала. Махнула и вот…

– И Ражицкий пал к ногам. Если б не его матушка, точно б к реке оттащила бы…

– И утопила?

– Зачем? – Ляля моргнула. – Клятвы бы принесли и жить стали, в любви да согласии.

– Главное, потом в семейной жизни лопату далеко не откладывать, – поддержал дядя Женя. – Тогда согласия точно будет куча.

– Я же… он же… он тоже на меня смотрел!

– Ну да, как на тебя не смотреть, если, куда ни глянь, всюду ты. Ладно, поболтали и хватит. А то этот хвостатый сейчас потеряется, потом хрена с два отыщем.

– А я говорил, что ошейник надо. С номером телефона, – влез Мелецкий и планшет Ульяне отдал.

– Купим, – пообещал дядя Женя. – Вот сразу после лопаты.

– А мне шапоцку, – слегка смущаясь, произнесла морочница. – С помпоном.

– Зачем? – про шапочку Ульяна уже совсем не поняла.

– Как зацем? Для красоты. У любой зенсцины долзна быть шапоцка!

– И лопата, – добавил дядя Женя. – При наличии лопаты красота шапочки не так уж и важна…

Глава 21. Где речь идёт о кадровых проблемах и прочих мелочах

В глазах его пылал такой огонь, что она похолодела. Ее плоть раскрылась и сомкнулась вокруг него, словно это был секретный проект.

Совсем не роман ужасов

– Пропал? В каком смысле, пропал? – директор и единственный владелец коллекторского агентства «Незабудка» Земляной Владислав Викторович, более известный в узких кругах, как Земеля, поглядел на племянника с откровенным удивлением.

– Ну так… пропал. Мы того… встали…

Племянник под взглядом переминался с ноги на ногу и вид имел одновременно растерянный и виноватый. Он загодя готовил речь, но как обычно, пока стоял перед дверью, слова куда-то да повыветрелись.

– Как ты сказал, так и встали. А он пошёл, стало быть.

– Дошёл?

– Ага… ну, Лёнька говорит, что вроде как да.

Владислав Викторович поднял очи к потолку, правда, ненадолго, ибо тот был уныл, сер и выводок трещин, что разбегались по сторонам, тоже не настраивал на долгое созерцание. Агентство переехало в это неказистое с виду здание давно. Помещения отошли ещё на заре возникновения, в счёт погашения долга. Ремонт был сделан также подручными средствами и руками иных должников, а потому качество его могло бы опечалить. Если бы Земелю в принципе печалила подобная ерунда.

– А ты?

– А я чего? Я при машине…

– Опять из себя начальника строишь?

– Ну так это…

Племянник, окончательно потеряв нить мысли, пожал плечами.

– Вёз кто? Ты или вы с Лёнькой? Не врать, – сказано это было тихо, но тон Димку не обманул. Вот когда дядька орёт, тогда ладно, не страшно, тогда он только пар выпускает. Поорёт и успокоится, а потом ещё и деньжат подкинет, чтоб Димка не обижался. Но вот этот тихий вкрадчивый голос говорил, что теперь дядька разозлился по-настоящему.

А что он с должниками делает…

И ведь говорил Димка мамаше, что не хочет к дядьке идти. Что у него своё видение и творческий процесс, который рано или поздно сделает Димку известным стримером.

Или блогером.

Или ещё кем.

А она-то сперва слушала, конечно, первые лет пять после школы, потом же привела дядьку и сказала, мол, владей. Можно сказать, собственными руками родное дитя отдала.

– Мы вместе собирались! Честно от! Вот клянусь мамой… – Димка осёкся.

К чести Земели, как бы ни относился он к людям прочим, но своих всегда выделял. А сестру вовсе любил нежно.

– Да честно собирались! А потом мне Олька позвонила… и я вот… ну там же ж всего дел было, Филина в эту дыру подкинуть!

А Олька – та ещё истеричка. Но красивая. Раньше на Димку такие красивые и не глядели. Она же… лучше б тоже не глядела, ибо уши вспыхнули.

– И чего Олька?

– Так… у неё там… беда… с-случилась. К-кошечка заболела. К ветеринару везти надо. Я и отвёз. А потом сразу к Лёньке. На такси.

Дядя прикрыл лицо рукой.

– Платил наличкой?

– На кой. Карта же ж привязана.

– Карта… привязана. А что я просил там не светиться, это ж ничего?

– Ну так… – Димка замялся.

– Где высадился?

– Там остановка есть, прям перед посёлком.

Дядя тихо застонал.

– На трассе высадится не мог?

Вообще с Лёньки не переломилось бы и самому скататься. Но нет, заныл, типа тоска и платят двоим, и если Димон не желает проблем с дядей, которому Лёнька стуканёт за прогул, то надо, чтоб тоже приезжал.

Димка и припёрся.

Пока ещё машина нашлась, в эту даль согласная отвезти.

– Там от трассы пилить замаешься. А Лёнька упёрся, что подхватить не может, что…

– Идиот, – дядя убрал руку от лица. – В кого ты такой идиот, а?

Вопрос ответа не требовал. И главное, не понять, чего не так. Ну пропал Филин. Подумаешь. Невелика потеря. Его один фиг к делам серьёзным не подпускают. Дядя сразу сказал, что на серьёзные у того характер не тот. Неправильный. Что чистоплюй он и мараться не станет, а то ещё и стуканёт, пусть даже это западло, но тут уж поди-ка подгадай, как оно отбитые мозги перемкнут.

Зато вон рожа подходящая.

И биография.

И бабки опять же нужны… в общем, если покумекать, то в хозяйстве пригодится. А кумекать дядька умел.

– И долго ждали?

– Так… вот только вернулись.

– А приехали?

– К трём где-то…

– Звонить пытались?

– Ага. Сперва ничего. Потом вовсе… может, его того? Грохнули?

– Филина?! – это было сказано скептически. Ну да, такого грохнешь. Он же ж здоровый, падла. И постоянно в тренажёрке торчит. И не просто для виду, а внатуре железо тягает. Или вон вокруг груши прыгает, что твой заяц. Смотреть прикольно.

Иные стебались даже, но издали, потому как в силу тупости своей чувством юмора Филин не обладал.

– Ладно. Туда хоть не сунулись?

– Не-а.

– Макаров, – дядька снял трубку. – Определи-ка по номерочку, где наш Филин летает. Ну или где последняя точка была, если пропал…

– Может, того? С другой стороны ушёл? – предположил Димка, шкурой ощутив, что гроза отступает.

– Куда?

– Не знаю… домой?

Земеля подавил вздох и желание высказать всё, что он думает о гениальной идее племянника. Вот… как у в целом разумной женщины могло родиться и вырасти такое?

– А заезжали?

Впрочем, мысль была здравой. Филин, конечно, не семи пядей во лбу, но мог почуять неладное. Или племянничек что-то где-то ляпнул.

Но… тогда зачем сваливать вот так? Внаглую?

Филину бы наоборот, притаиться, сделать работу, как оно надо, и уже после, вечерочком, свалить. Завтра ему выходной полагался, так что день бы точно не хватились.

А теперь?

– Так это… да, – обрадовался Димка.

– И?

– Ну… пусто. В комнату не полезли. Там замки. Но там старуха одна была, страх просто, сказала, что как с утра ушёл, так и не возвращался.

И в офис тоже.

А сегодня Земеля аванс обещался. Да и так, намекал, что вопрос с жильём разрулить поможет, поменять комнатушку на однушку, пусть студию, но свою. И Филин за это предложение уцепился.

Телефон пиликнул. Вот Макаров, в отличие от племянничка, всегда работал ровно. И сейчас отчитался кратко, чётко и по делу:

– Уверен? – услышанное не обрадовало. А вот на уточнение Макаров обиделся. Хренов гений компьютерный. Тоже мне… типа, если говорит, то так оно и есть.

Значит, мобила обрубилась в посёлке.

А мог ли…

Переметнуться? Так-то сам по себе Филин порядочный настолько, насколько можно быть, в дерьмо окунувшись. Но с другой стороны на чужую порядочность надеяться глупо.

И в целом-то…

Но если переметнулся, то к кому?

Землю давно поделили. И, сколь Земеля знал, вполне себе мирно. Да и с расчисткой всё более-менее понятно. И аванс получен… нет, тут просто-напросто некому лезть.

Да и смысл?

Наоборот, тогда б держался до последнего, чтоб было инфу сливать.

Или…

Сердце нехорошо сжалось. Имперцы? Безопасники? Что-то где-то утекло, вот и решили заглянуть в гости. Или с самого начала вся эта игра со стройкою была именно, что игрой? Крючком, на который собирались большую рыбу взять, вменивши не только коррупцию…

От этих мыслей аж в груди заломило. Правда, ненадолго. Тоже не сходится.

Что им Филин сказать может? У него инструкции простые, даже вон на бумажке распечатанные для пущей солидности. И вполне себе вписываются они не то, что во внутренние правила, но и в закон. Филин, после случившегося, к закону очень трепетно относится.

– Дядь, – подал голос Димка. – Так чего теперь?

– Ничего, – Земеля всё же отказался от версии. Имперцы, если и работают, то куда аккуратней. А тут ерунда какая-то. – Всё пойдёт по плану… хотя…

Нет, этих дебилов отправлять нельзя. Кого другого?

Чем больше людей будет в курсе, тем больше шансов, что информация разойдётся куда дальше, чем оно нужно. Стало быть…

– Сейчас подкинешь меня к Филину.

– В деревню?

– Домой, олух. Станешь в соседнем дворе. И подождёшь.

– А долго?

– Что?

– Ну… там… Олька хотела, чтоб я её на шоппинг отвёз. Психовать будет…

– Передай своей Ольке, – Земеля ощутил, как закипает. – Что если она много будет вякать, то пойдёт не шопится, а лечиться. Ясно?

– Так… а чего?

– Того…

Комнату Филина надо было проверить, чтоб не сохранилось вдруг чего лишнего. И посылочку оставить, чтобы, когда следствие началось, не было вопросов. Плохо, что Филин эти деньги в руках не держал, отпечатки лишними не были бы, но… и так сойдёт.

В принципе, Филин не особо и нужен.

Свалил? Пусть прячется себе.

– Что-нибудь необычное заметили? – спросил Земеля больше для порядку.

– Так… – Димка потёр лоб. – Козла!

– Какого?

– Прикольного! Реал. Натуральный кринж. Сам чёрный. Рожищи – во! И с морды – чисто Филин.

Чтоб вас… одни идиоты кругом.

– Тихо, – сказал дядя Женя, выползая из автобусика. Он даже потянулся, огляделся лениво и сумку достал.

– Мозет, на руцках? – молния на сумке разошлась и из дыры высунулся длинный нос с белыми усами. – А то трясёт, силы нет.

– Вот мне только и осталось, что нечисть на руках таскать… – буркнул ведьмак.

– Я могу, – сказал Мелецкий. – А то эта сумища и вправду тяжёлая, неудобная.

– И исцо укацивает, – добавила Эмфизема. – А когда меня укацивает, то меня тошнит.

– Всё как у людей! – восхитилась Ляля.

– Держитесь рядом, – дядя Женя наклонился, мазнул рукой по земле, а потом зачем-то ткнул Ульяне в лоб. И Ляле. Причём они-то как раз к тыканью в лоб отнеслись вполне спокойно, будто так оно и надо. Мелецкий вот попробовал уклониться, но дядя Женя буркнул:

– Не крутись. Это тебе туда надо.

– А… Зачем? – от тычка на лбу Мелецкого остался круглый слегка смазанный след. Он скосил глаза, пытаясь разглядеть его.

– Дядя Женя глаза отведёт.

– Ага, – кивнул тот.

– Игорёк тоже так может, – пояснила Ляля, помогая вытащить морочницу. – Но он послабее. Его только на себя хватает. Или на Никитку ещё… На от. Ну ты и тяжёлая!

– Это кость, – поспешила заверить Физя. – Кость всегда тязёлая. И вообсце, не всем тосцие нравятся!

– Цыц, – дядя Женя оборвал так и не начавшийся спор. – Идём молча. Не отстаём. Не болтаем. И не колдуем.

– Там купол поставлен, – Мелецкий всё же лоб потрогал, точно опасаясь за целостность его.

– И что?

– Он непроницаемый… он специально ставится, чтобы изолировать место. Хотя… наверное, не очень проницаемый, если Никитка как-то… но он маленький. А мы большие. Купол же ж… военные ставили всё-таки.

– Ну… раз так, то снимать не стану, раз военные, – согласился дядя Женя. – Чего людей нервировать. Тихонечко туда, потом обратно…

И поглядел на Ульяну и с сомнением.

– Оставить бы тебя, но ты ж это наморочила, тебе и разбирать.

Знать бы ещё как. Ульяна вот понятия не имела. И вообще не была уверена, нужно ли ей вообще туда соваться. Может, разумнее подождать, пока государственные маги не найдут способ. Или само собою заклятье повыветрится. У всего ж есть срок годности, в том числе и заклятья.

– А…

– Идём, – Мелецкий дёрнул за руку. – Тараканова, отомри. Мне от твоего взгляда страшно становится.

Ульяна хотела ответить, но Мелецкий прижал палец к губам, показав взглядом на хмурого дядю Женю.

А тот водил руками в воздухе. Смотрелось бы это смешно – скрюченные пальцы оставляли в этом воздухе глубокие следы, причём и воздух, и следы были прозрачными, но Ульяна их всё равно видела.

Как-то вот.

Следы сложились узором, а тот пыхнул и рассыпался этаким облачком муки. Она же осела на плечах и волосах.

– Теперь быстро. Никого не задеваем. Рты закрыты. И в целом не отставайте.

Дядя Женя бодрым шагом двинулся к улице, прямо туда, где их патруль остановил. И Мелецкий двинулся за ним, причем, Ульянину ладонь не выпустил. А во второй руке, точнее под рукой, держал Физю. Та повисла пухлою тушкой, только хвост покачивался вправо-влево, влево-вправо.

Вот и место, где их остановили. И заборчик тот же. И боец при нём. Сердце застучало.

Сейчас увидит и…

Словно почуяв такие мысли, боец лениво повернулся, мазнул по Ульяне взглядом и отвернулся.

Выходит, их и вправду не увидели? Но как?

– Успокоилась, – рявкнул дядя Женя шёпотом. – А то сейчас морок слетит. И бегом.

И побежал. Рысью. Но как-то так бодро побежал, что и Ульяне пришлось. Точнее сперва Мелецкому, который правильно решил не отставать, а там и Ульяне. А бегать и бояться одновременно оказалось сложно. Она вообще едва не упала. И главное, бежали-то к стоянке, а не главному входу. Может, и правильно, но дольше. А Ульяна никогда спортивностью особой не отличалась. Она даже подумала, что ещё немного и упадёт. Или начнёт задыхаться, как обычно бывало на физкультуре. Или ещё какая пакость приключится.

Но…

Нет.

Только и успела, что выдохнуть, а вот уже Мелецкий руку отпускает, чтобы дверь толкнуть.

– Прошу, – говорит, и сам вперёд лезет почему-то. – Пока стоит. В смысле, центр стоит. Не рухнул.

Внутри было необычно пусто. А ведь место популярное. Даже в будние дни людей в центре хватало. А теперь вот такое… Такое… Непонятное.

Ульяна остановилась и, выдохнув, огляделась.

– Пускай, цто ли, – произнесла Физя с сомнением. И нос её длинный задёргался, зашевелился. – Ух! Сколько их тутоцки!

Сбоку раздался хруст. И Ульяна вздрогнула.

– Спокойно, – Данила вышел вперёд. – Я тебя защитю. Защищу.

Первая мышь сидела на островке, где продавали домашний зефир. Вкусный. Ульяну как-то угостили. Теперь, правда, витрины были пусты, разве что пара плетеных корзинок осталась. Одну и занимала мышь. Она свернулась крубочком, выставив чешуйчатую, отливающую золотом, спинку. Длинный чешуйчатый же хвост прижимался к стеклу.

– Да пусти узе, – Физя вывернулась из рук Мелецкого и, плюхнувшись о пол, распрямилась. К островку она подходила неспешно, важною походкой. И шерсть распушила, сделавшись больше раза в полтора.

– Эй, мышь! – Физя пнула витрину, и как ни странно, мышь то ли пинок ощутила, то ли услышала. – Слушай меня, мышь…

Корзинка покачнулась, а из неё выбралась. Выбралось…

– Уль, а ты уверена, что мышей желала? – робко поинтересовалась Ляля.

А откуда-то из глубин центра донёсся глухой переливчатый рык.

Глава 22. В которой говорится о том, что козлы бывают разные

Она уже чувствовала какое-то чувство, но до настоящей любви еще было плыть и плыть мелким шагом.

Роман о сложностях любви

Филин вернулся к дому.

Его никто не стал прогонять, наоборот, калитка была не только приоткрыта, но и камушком придавлена, будто нарочно, чтоб затруднений не вышло. Стоило просунуться, как она скрипнула. И на этот скрип во двор выглянула женщина в жёлтом тюрбане.

– А… явился.

А потом снова в доме спряталась.

Филину же что делать?

Была мысль в полицию пойти. Но он только представил, как является и пытается рассказать, что его в козла обратили. В лучшем случае просто ролик снимут. Как Лёнька. В худшем… ещё решат, что бешеный.

К Земеле?

Не хватало.

И главное, ясно, что давно чего-то затевалось. Не Филина это направление, его дело – мелкие кредиты, займы и прочая ерунда, которая серьёзной работы с клиентом не предполагает. Но вот сдёрнули, услали. Земеля самолично просил. С какого перепугу? И пел, что у Филина получается работать, будто позабывши, что пару месяцев тому орал, что или Филин перестаёт чистоплюйствовать, или пусть другую контору ищет. А то, мол, словами он горазд, а вот как действовать…

Губы сами потянулись к веточке.

Чтоб… хотя, не так и плохо, если подумать. Точно не хуже переваренных пельменей. Казалось бы, дело нехитрое, кинул в воду и готово. Только почему-то через раз то переварятся, то внутри ледышки, то вовсе слипнутся одним комом.

С травой проще.

Хотя грязная… а если рвать и мыть? Где? Нет, козлы в природе вроде не моют и живые. А если и подохнет, то невелика беда. Плакать о Филине точно некому.

Но сказать…

Кому и чего?

– Эй, – Филин крутанул башкой и едва устоял. Треклятые рога весили немало, и голову под их тяжестью клонило то влево, то вправо. – Федька! Или как там тебя… ты где?

– Тут, – кусты затрещали и меж ветвей просунулась чёрная морда. – Но прошу заметить, что я не давал вам повода фамильярничать.

На шерсти проблескивала седина.

– Выкать, стало быть? Козлу?

– А сами вы, простите, кем будете?

Филин вздохнул.

– То-то и оно. Животное обличье – это ещё не повод уподобляться. Я вижу, что вы пребываете в смятении и не до конца осознали произошедшее, но уже стремитесь…

– Заткнись, а…

– Это весьма грубо.

– А я такой и есть. Грубый… слушай, а ты траву моешь перед тем, как есть?

– Нет.

– Она ж пыльная.

– Как-то вот и не думал, – козёл выбрался из кустов и сел. – Действительно… это негигиенично. С другой стороны, поверьте, коллега, немытая, но свежая трава куда приятнее сена.

– Сена?

– А то… в наших широтах круглосуточная зелень – роскошь, недоступная простому козлу. Порой приходится довольствоваться малым.

И вздохнул.

Филин тоже вздохнул.

– Ты… вы… это… звиняйте. Я и вправду… манерам не обученный. И вообще уголовник.

Козёл чуть склонил голову:

– А я профессор. Филологии. Лингвист. Философ. Книгу вот пишу… писал. Раньше. О философском переосмыслении прожитой жизни на склоне лет и о том, как приобретенный жизненный опыт влияет на личность, изменяя её…

– И много написал? – Филин впечатлился. Учёные люди пугали его, причём он и сам не знал причин этого страха.

– Вступление.

– А козлом как стал? Вступление не понравилось?

– Это личное. Впрочем… это как раз наглядный пример того, сколь приобретенный жизненный опыт влияет на переосмысление. Коллега, не соблаговолите ли вы прогуляться? Здесь недалеко пруд имеется, а у воды трава обычно имеет совсем иной вкус. Она сочнее и порой появляются в ней лёгкие ореховые ноты молодых одуванчиков. Некоторая пряность или даже острота…

Филин понял, что идти надо к пруду.

– Соб… саб… пошли, – выдал он, подумавши, что и вправду, почему бы к пруду не сходить.

Что он теряет, в конце-то концов?

Может, Профессор чего и подскажет разумного. Но вряд ли.

– А история моя… – Профессор обрадовался. – Весьма и весьма показательна. Наглядна, я бы даже сказал. Видите ли, когда-то давно я был молод и полон надежд…

Шёл он довольно быстро, и Филину пришлось поспешить.

– … когда встретил её. Она была тоже молода и прекрасна, как может быть прекрасна возлюбленная в глазах мужчины.

– Это да.

Женушка тоже выглядела так, что Филин прям в ступор впал, когда в первый раз увидел.

– Вижу, вы и вправду понимаете… о, тогда наша любовь представлялась мне чем-то огромным и великим, незыблемым, как горы. Она была бездонней океана…

Вот почему все учёные так любят трындеть? Или это просто от излишка науки? В мозгах не удерживается и выливается трындежом.

– Я представлял себе, как мы будем идти вместе по жизни, держась за руки, преодолевая все невзгоды…

– Не вышло?

– Отчего же. Вполне себе. Мы поженились. И жили. В целом даже неплохо, пусть и несколько обыденно. Я занимался наукой. И карьера моя, пусть и не стремительно, но всё же шла в гору. Моя жена работала, поскольку, как выяснилось, людей науки не ценят так, как должно… но речь не о том. Шли годы. И вот уже я защитил кандидатскую. Потом и докторскую создал. Выпустил монографию. Меня узнали в узких кругах действительно серьёзных людей. Мои работы вызывали немалый резонанс… также я преподавал. Тогда мне казалось, что я занимаюсь действительно важным делом. Несу свет знаний. Зажигаю в юных сердцах искры… не даю пламени познания, что вырвало человечество из глубин веков, погаснуть.

– Вляпался? – вставил фразу Филин.

– Увы… верно подметили. С годами мы с супругой сильно отдалились друг от друга. Она стала такою… знаете, приземлённою. Её заботили, как мне виделось, совершенно пустые вещи, тогда как о душе и саморазвитии она совершенно забыла. А тут Люсенька. Вся такая… воздушная и чудесная.

– Студентка?

– Помилуйте, – Профессор искренне возмутился. – За кого вы меня принимаете! Аспирантка! Ах, как она умела слушать. Ах, как смотрела на меня! Я понял, что вот оно, угасшее было чувство, что вернулось…

К бывшей тоже, выходит, вернулось.

Филин ради интереса как-то заглянул к ней на страничку, почему-то надеясь, что она одна и что, может, получится чего-нибудь. А там свадьба.

Колечки.

Голубочки…

Счастье, в общем. Чужое и недоступное.

– И я поддался. А как? Человек слаб. И в душе каждого из нас живёт желание быть счастливым. Разве так много для этого надо? Погодите, тут забочик, надо рогом вот так подхватить досточку и в сторону. Всякий раз, совершая побег, ощущаю себя по меньшей мере графом Монте-Кристо.

– Да вроде никто не держит, – Филин оглянулся, убеждаясь, что погони за ними нет. – Можно вообще через калитку было.

– Безусловно, – согласился Профессор. – Но разве в вашей душе не кипит жажда приключений? Разве не хочется вам вновь испытать вкус опасности…

– Сбегая из дому? Я уже как-то… вырос с этого, что ли, – впрочем, в дыру Филин кое-как протиснулся, только бока чутка ободрал. – Значит, завалил студентку?

– Аспирантку! – поправился Профессор с обидой в голосе. – Попрошу вас… заводить романы со студентками – аморально!

– Ага. Аспирантки – другое дело.

– Мне кажется, что вы осуждаете мой поступок.

Не кажется. Но тут бы лучше помолчать. И лист, который сам перед мордою возник, очень даже неплохой повод. Оно и человеком, когда жуешь, то как-то вот помалкивается. А козлом и вовсе милое дело.

– И это был не роман! Это было чистое светлое чувство! Единение сердец, душ…

– И тел.

– И тел, – согласился Профессор. – Знаете, вы как-то вот неуловимо напоминаете мне мою супругу.

– Не оценила единения?

– Увы… наш брак давно исчерпал себя, а тут ещё моя Люсенька оказалась в положении. И счастье моё стало полным. Я ощутил в себе готовность быть отцом.

– А что, с женой детишек не было?

– Не было. Как-то вот… всё не до них… то мы оба нищие студенты, то потом у меня учёба, у неё работа. Диссертация одна, другая… потом мы оба поняли, что уже возраст не тот, куда детишек.

– А тут Люсенька.

– Да, да… это неприятно. Я понимаю, что моя супруга… бывшая супруга ощутила себя обманутой. Аккуратней, тут кочки. Но оцените, до чего сочная трава. Какой насыщенный у неё вкус, какой волшебный аромат. Главное, когда срываете, пробуйте чередовать. Обратите внимание, что ромашка придаёт лёгкость и медовые оттенки, в то время как пижма…

Профессор общипывал белые цветочки, умудряясь действовать аккуратно. А вот у Филина не вышло. Стебель не перекусывался, а стоило головой тряхнуть, и цветок вовсе выдрался, повис с морды.

– Вы копытом, копытом придерживайте… так вот, когда я сообщил супруге о разводе, она удивилась. Казалось бы, с чего? Мы два взрослых человека… да, понимаю, что ей казалось, что старость мы проведем вместе. Но я-то не чувствовал себя старым! Я открыл в себе бездну новых сил. Зачем же мне хоронить себя в браке с этой утомлённою жизнью женщиной? И вон там щавелёк растёт. Для кислоты.

– Ругалась?

Со щавелем получилось лучше. Точно кисленький. Щавель Филин с детства любил. Но в козлином обличье вкусы изменились. И да, и однозначно трава вкуснее пельменей.

– Скандал устроила. Совершенно безобразный. Обвинять начала. Кричать, мол, что я виноват, что из-за меня у неё жизнь не сложилась… я ей клялся, обещал. Клялся, конечно, и обещал. Но это было раньше, когда мой жизненный опыт не позволял в полной мере оценить последствия неосторожно произнесённых слов…

– Так это она тебя?

– Нет… – Профессор копнул копытом и, наклонившись, вытащил что-то из земли. – Кшта-ти, ошень рекомендую корешки… острота, пряность и удивительное сочетание вкусов.

И сглотнул.

– Мы разводились долго. Точнее развелись быстро, но был дележ имущества. Я ей предложил уйти. У неё имелась квартира от родителей, довольно неплохая. А та, в которой мы жили, была построена с участием института, за мои заслуги. В конце концов, там был мой кабинет, работы. Она заявила, что полжизни угробила, чтоб я выучился и эти работы написал… ремонты помянула. Мелочной, в общем, женщиной оказалась.

– Не то, что Людочка?

– Люсенька, – поправил профессор. – Да… пришлось нелегко. На нас ополчились буквально все. Мои вчерашние коллеги позволили себе высказываться. Некоторые откровенно смеялись. Но мы преодолели всё!

Судя по тому, что бегал Профессор в козлиной шкуре, то далеко не всё.

– Мы поженились. Я летал на крыльях любви. В срок Люсенька родила девочку… лучше бы мальчика, конечно. Девочки, согласитесь, это совершенно не то, что нужно мужчине для продолжения рода.

Филин подавил вздох.

Он бы не отказался ни от девочки, ни от мальчика. Он ведь тоже думал, ну, до того, как всё случилось, что будет у них сын там или дочка. И дочку бы на руках носил.

На шее.

Бантики бы покупал. Такие, розовенькие. Или ещё какие. И никогда б не позволил, чтоб какая-нибудь падла эту дочку обидела. Только хрена… не будет у него дочки. Бывшая вон жизнь свою устроила, а Филин… кому он на хрен нужен со своей комнатой в коммуналке, кривою рожей и уголовно-спортивным прошлым? Ни одна нормальная баба такого близко к себе не подпустит.

– Однако вынужден признать, что не всё ладилось. Люсенька оказалась совершенно негодна к исполнению женских своих обязанностей.

– Давать перестала?

– Нет, что вы… речь не о сексуальности, хотя да, она сильно изменилась. Я про остальное. Готовка там. Уборка. Она почему-то решила, что это я должен убираться. Начались какие-то мелочные придирки. И деньги. Ей постоянно нужны были деньги. Причём сколько ни дай, всегда было мало. Какие-то ногти, брови, ресницы, гели, крема. Подружки, кафе… она начала заявлять, что это я должен сидеть с ребенком, представляете?!

– Нет, – честно сказал Филин, потому как Профессору, несмотря на все научные звания, он бы точно ребенка не доверил.

– Наши отношения дали трещину. Ссоры случались всё чаще. На этом фоне у меня начался разлад на работе… и денег действительно не хватало. Это моя бывшая супруга как-то распоряжалась ими.

А ещё, небось, и подзарабатывала.

Может, попросить телефон? Хотя зачем приличной женщине козёл? У неё уже был один.

– Я начал понимать, какую ошибку совершил. Переосмыслять опыт… и скажу более, подумывать о разводе. В конечном итоге, в отличие от бывшей жены нас с Люсенькой ничего не связывало.

Кроме ребенка. Но, может, для профессора это и не повод.

– Я ей сказал. И она образумилась. А затем вовсе вызвала матушку. Прежде мы не были знакомы, да… как-то я даже полагал, что Люсенька сирота, но нет. Эта женщина прибыла помогать и в доме наконец-то воцарился порядок. Янина Владимировна занялась хозяйством, а заодно провела воспитательную работу с дочерью, указав той на недостойное её поведение. На то, что матери семейства и жене никак невозможно покидать дом на всю ночь и возвращаться под утро в нетрезвом состоянии.

В голосе Профессора до сих пор слышалось возмущение.

– Люсенька полностью сменила образ. Она почти стала прежней моей Люсенькой. Я, признаться, воспрял духом, решив, что кризис нашего супружества преодолён. Тут ещё предложение поступило о цикле лекций за границей. Обещали весьма неплохие деньги, но главное – перспектива. Если бы я сумел показать себя, мне предложили бы остаться… м-ме…

Звук этот, полный почти человеческой тоски, вырвался из груди Профессора.

– Я сказал Люсеньке. Но она огорчилась. Она не хотела, чтобы я уезжал без неё. Но помилуйте, дорогу и проживание оплачивали лишь мне, а куда бы я её взял? Тем более ребенок, хозяйство… мы снова поругались. Она почему-то уверилась, что в поездке я найду ей замену…

И вот честно говоря, Филин Люсеньку понимал.

– Да, полгода – это длительный срок, но за эти полгода я подыскал бы квартиру, организовал бы переезд семьи. И в гости она бы могла приезжать. Она же снова кричала, обвинив меня в измене. Якобы я не один еду, а с Никоренко… это моя…

– Студентка?

– Аспирантка. Очень милая разумная девочка. Она получила грант на исследования, а я лишь немного помог, направил мнение совета в нужное русло, потому что сами понимаете, если не сделать, то выберут какую-нибудь бездарь с хорошими знакомыми. И в том, что мы ехали вдвоём, ничего удивительного. Точка отбытия одна. Назначения тоже. А фантазии Люсеньки – это лишь от нервов. Я напомнил ей, что она сама решила оставить науку… да, не без моей просьбы. Ну поймите, невозможна семья, в которой сразу двое строят из себя учёных! Это постоянные ссоры, конфликты, бытовая неустроенность…

И белье стирать некому. Филин понимал.

– Та ссора была совершенно безобразною. Мне даже пришлось напомнить Люсеньке, кто в доме хозяин. И повысить голос. Более того, признаю, что опустился до угроз… некрасиво, да, но нас помирила Янина Владимировна. Чудом, не иначе… она казалась мне такой разумной взрослой женщиной. Она понимала, что у мужчин есть свои потребности, что роды сказываются на женщине не лучшим образом. И порой ради мира в семье следует переступить через своё самолюбие… вот. Мы помирились. Но… да, я уже понимал, что это начало конца. И подумывал, что отъезд – вполне себе возможность снова…

– Переосмыслить жизнь?

Если со щавелем прихватить ромашку, то вкус выйдет странноватый. Хотя интересный.

– Именно. Весь человеческий опыт, и отдельной личности, и цивилизации базируется на постоянном переосмыслении…

Про человеческий Филин не знал. Но вот ту задницу, в которой он оказался, нет, не сейчас, а предыдущую, он переосмысливал не единожды. Правда, ни к чему не приходил.

Ну не смог бы он пройти мимо.

Да и пацана того не бил. Толкнул чутка… а всё, что потом, это ведь уже не от него зависело.

– Янина Владимировна взяла дело в свои руки. Она отправила нас с Люсенькой в ресторан. Она достала билеты в театр, верно, надеясь скрепить брак. Я так думал. Она снова и снова делала так, чтобы мы оказывались на людях. И очень просила меня не нервировать Люсеньку. Подыграть. Чтобы та смогла свыкнуться, смириться… я не увидел в этом ничего дурного. Кроме того это было полезно моей репутации. Там, куда я собирался, ценили семейных людей. Традиционные ценности и всё такое. И я подумал, что, возможно, этот вариант отношений будет выгоден обеим сторонам… вот… а незадолго до отъезда Янина Владимировна организовала семейный ужин. И угостила своей настойкой. Я выпил… и вот…

– Вот?

– Очнулся уже в этом теле. Вы не представляете, какой шок я испытал. Уснуть человеком, а проснуться козлом!

Отчего же. Филин даже вон не спал. Он этот шок в процессе превращения пережил.

– И тут моя дражайшая тёща рядом. Говорит, мол, доигрался, козёл… и объяснила, что не позволит доченьку выставить. Что раз я своего счастья не разумею, то и… выразилась некрасиво.

Филин эту, незнакомую женщину, весьма даже понял. Он бы тоже выразился некрасиво.

– Ох, пожалуй только вы способны сполна понять весь спектр эмоций, меня захлестнувших, всю бездну отчаяния, которую я пережил. Но мало того, мне было позволено взглянуть на моё тело! Это вы, так сказать, обратились полностью. Я же… эта ведьма каким-то одной ей известным способом вытащила душу из моего тела, чтобы поместить в это вот! И наоборот, соответственно. Ах, какой позор испытал я… вы представить себе не можете, что было…

И головой покачал с укоризною.

– Он прыгал и скакал, и блеял… несчастное животное. Несчастный я! Моя Люсенька вызвала бригаду. Психиатрическую. И само собой меня поместили в лечебницу! Она собиралась объявить меня невменяемым.

А что, разумно.

Прикончи его, так расследование началось бы. Стали б говорить, что молодая жена муженька в могилу спровадила. А так – живой. Скачет козликом. В буквальном смысле слова, только под надёжным присмотром врачей. Те уж, конечно, исследуют вдоль и поперек, заодно и справочку дадут, что несчастного не травили. Что сам по себе свихнулся. От излишку ума.

Тоже ведь бывает.

– Опекунство, небось, оформили? – уточнил Филин для поддержания душевной беседы. – А это что за трава? Вкусная.

– Это? Это клевер. Красный. Есть ещё белый. Весьма похожи, но если дать себе труд, то можно уловить некоторые вкусовые нюансы. Вижу, несмотря на внешность, вы обладаете весьма подвижным разумом, если проникли в самую суть коварного плана. Да, именно так всё и должно было быть… но увы, я умер.

– Вроде живой, – Филин на всякий случай отступил.

А то мало ли, чего да как.

Тут же ж хрен поймёшь, чего творится. Если живого человека в козла обратили, то почему б и козла из мёртвых не поднять.

– Нет. Моё тело. Им сообщили в тот же вечер… я скончался. Сердце не выдержала. Она ещё заявила, что я сам виноват. Якобы использовал китайские препараты…

– А ты использовал?

– Мне кое-что передал коллега. Очень уважаемый человек, – Профессор поджал губы, отчего выражение морды его стало совершенно нечитаемым. – И это исключительно в целях общего оздоровления организма…

– Не вставал?

– Простите! – Профессор даже подпрыгнул. Потом воровато оглянулся по сторонам и вздохнул: – Даже лучшим из нас не избежать дыхания вечности.

Эк он зарядил-то. Хоть записывай.

– Но если бы не стресс, которому подвергли несчастное животное в моём теле, я был бы жив…

Тут, конечно, вилами по воде. Но, к счастью, отвечать не требовалось.

– Эта ужасная женщина предложила мне выбор. Или она отправляет меня в деревню, под присмотр своей родственницы…

– Или?

– Или отдаёт сатанистам.

– А им зачем?

– Так… я же козёл!

– Заметно, – не удержался Филин.

– Сатанисты имеют дурную привычку приносить чёрных козлов в жертву.

– И ты…

– И я не стал рисковать. Так вот и живу… уже почти тридцать лет.

– Сколько?!

– Как оказалось, ритуал был проведен не совсем верно. И теперь душа моя привязана к этому вот телу. Оно не стареет. И я живу, живу… знаете, коллега, я вот даже привык как-то.

Тридцатник.

Да Филину тогда по совокупности меньше впаяли.

– В целом даже и неплохо… есть еда, есть сарай. Компания даже… разве что копытами страницы перелистывать неудобно.

– К-какие?

Это, выходит… нет, у Профессора ситуация другая совсем.

– Книжные. Я ведь читать люблю. И в шахматы тоже играю… вы, к слову?

– Немного. Пока сидел научили. Но я-то так… не особо умный.

– Ничего. Исправим. Времени у нас много… душа, если так-то бессмертна.

Как-то это не обрадовало.

– К тому же у вас, в отличие от меня, шанс имеется… да… поэтому советую вам воспринимать всё, как аскезу.

– Чего?! – а прозвучало «м-ме-у».

– Аскезу. Это как… как будто вы решили себя ограничить. Допустим, в монастырь попали…

– Типа шаолиньский?

– Типа, – согласился Профессор. – Только для козлов…

Глава 23. Где задумывается преступление, а ещё возникают вопросы

Маргариту целовали убийцы, и через некоторое время у нее все распухло.

Вольный пересказ классики

– Есть! – Петька даже подпрыгнул, на мгновенье выпав из тщательно отрепетированного образа. – А я тебе говорил, что в этой деревне козлы будут! Целых два!

И тут же вспомнил, что на самом деле он не Петька Сидорчук, ученик 9 «В» класса со смутными перспективами будущего, как это любила классуха подчёркивать, а Азазеллум, ученик самого Повелителя Хаоса, Великого Сотрясателя, демонолога, некронумеролога и просто тёмного мага. Правда, Егорьев, который лениво перевернулся на второй бок, примявши недоеденные чипсы, ничего такого, кажется, не заметил.

– Где? – лениво спросил он, прерывая медитацию.

– Да вон, пасутся! Один другого чернее.

– Здоровые какие, – с сомнением произнёс Егорьев, чувствуя некоторое душевное смятение. Нет, он в клуб записался по доброй воле. И в целом-то там прикольно было, даже местами круто. А ещё если силу получить удастся, так вообще красота. С силой, небось, все дороги открыты. Отчим только о том и говорил, что нормальным людям в мире места нету, одни маги кругом. Правда, пока Егорьев ни одного мага не встречал, но мысль в голове засела крепко.

– А то… сразу видно – матёрые, – произнёс Петька тоном человека, весьма даже сведушего в козлах. – Надо брать.

– Как?

– Как-нибудь. Учитель сказал, что жертва всё равно будет нужна. И лучше, чтоб побольше.

Козлы выглядели достаточно большими.

Настолько, что приближаться к ним совершенно не хотелось. И Егорьев, который представлялся среди братьев Егимундом, потёр переносицу и произнёс робко:

– Может… лучше того?

– Без жертвы не получится.

– Понятно, что не получится. Я про другое. Может, по интернету закажем?

– Козла?

Петька задумался. Мысль казалась весьма даже привлекательной. Смущало две вещи: во-первых, он не был уверен, что по интернету в принципе можно заказать козла, тем более нужного окрасу, а Учитель требовал, чтобы жертва всенепременно была чёрною. Во-вторых, денег у него не было.

Последние, собранные с общества ожидания Третьего Пришествия ушли на покупку заговорённых свечей. И то пришлось собирать чуть ли не с боем. Обидно. Силу получить хотят все, а скидываться по соточке, так никто. Будто Петька их себе берет.

Свечи-то особые.

На жиру покойников сделанные. И фитиль – веревка висельника. Учитель сам отливал. Сам и заговаривал. И продал Петьке с большою, что надо понимать, скидкой.

Главное, чтоб дошли.

Эх, ещё бы амулет тот, который с рогом демона. Но он целых пять тысяч стоит, а у Петьки столько нет. Это не сотка, чтоб по-тихому из кошелька стянуть. Мамка сразу заметит.

Орать начнёт.

Или хуже того – плакать. Да и Петька не дурак, понимает, сколько можно взять, а сколько… короче, покупать козла – не вариант.

– Мы его приманим, – решительно произнёс он на правах старшего брата и главы ячейки. – Капусту из дому притащишь…

– Чего сразу я?

– Хорошо, вечером решим, кто и чего притащит. А пока понаблюдаем.

Егорьев кивнул и выдохнул с облегчением. Наблюдать за козлами, которые мирно щипали травку и обменивались коротким меканьем, будто вправду болтали о чём-то, он был согласен.

– И помедитируем, – сказал Петька, распрямляясь. Он уселся в позу, вытянул выгоревшую макушку к солнцу и закрыл глаза. – Почувствуй движение силы…

Егорьев с некоторой тоской – медитировать не хотелось, но и домой идти не вариант. Отчим, небось, опять или в конец нажрался или, что куда хуже, только приступил к процессу. А значит, ждут Егорьева душные разговоры за смысл жизни, её несправедливость, слёзы и потом уже храп на всю хату. Лучше он сразу к храпу вернётся, а то в тысячный раз слушать про то, как жизненные планы рухнули и все вокруг сволочи продажные, не хотелось.

– …сила вокруг. Сила во всём живом. И надо лишь собрать её… повторяй: мы встали на пути…

Порой Петька становился столь же зануден, как отчим.

Но…

Это порой. Так-то вполне нормально. А спереть козла даже прикольно будет.

Глаза мыши посверкивали алым. И виделось в них нечто недоброе.

Да и сама она мало походила на мелкого симпатичного грызуна. Ну не вырастают мыши до таких размеров. Нормальные. И чешуёю не покрываются. И зубы… зубы отливали сталью.

– Тараканова… ты… не сочти за критику, – на всякий случай Данила задвинул Тараканову за спину. Вдруг твари эти не испытывают к своему создателю благодарности. – Ты в следующий раз постарайся как-то определенней выражаться.

– Кстати, неплохой совет, – дядя Женя огляделся. – Небось, не уточняла? Что ты сказала?

– Н-не помню, – Тараканова икнула.

– Чтобы мыши центр сожрали, – Данила с радостью подсказал.

– И всё?

– Ну да…

– Тогда понятно.

Где-то сбоку зашелестело. И с другого тоже. Что-то упало. Потом опять взвыло.

– Никиту спасать надо, – Данила порадовался, что Тараканова здесь, и значит, проблем с контролем дара не будет. Если что, сожжёт этот центр ко всем демонам.

Жалко, конечно, но тут без вариантов.

– Что понятно? – нервно спросила Тараканова.

– Ты дала прямое указание, но в природе нет мышей, которые могли бы без вреда для здоровья сожрать магмодифицированный пластик, – пояснил дядя Женя.

– Ага, – основной посыл Данила понял. – А ещё модифицированную сталь, стекло и ряд других материалов.

– Вот пришлось и создавать что-то по запросу.

– Тараканова, я всегда знал, что у тебя неадекватные запросы! – Данила не удержался, уж больно выражение лица у неё было говорящее.

– А ты бы помалкивал, парень, – дядя Женя глянул хмуро. – На мышей вон уже наговорил… рискуешь присоединиться.

Мышей становилось больше.

Там, впереди, мигнули красные огоньки чьих-то глаз. Пара.

И ещё одна.

– Так а делать-то что? – Данила, честно говоря, уже подумал, что в целом-то центр, конечно, дорогой, но собственное здоровье, не говоря о жизни, и того дороже.

– Ну… так-то… – ведьмак огляделся. – Попытайтесь с ними договориться, что ли…

– А вы?

– А что я? Я прогуляюсь. Меня мама вон просила прикупить кой-чего по хозяйству. Тут же продуктовый есть?

– Гипермаркет. Там. Дальше по коридору…

– Вот.

И ведьмак неспешным шагом двинулся по указанному коридору.

– Вы там только, – донеслось. – Здание не спалите, герои-мышеборцы.

Он серьёзно?

Вот просто взял и ушёл?

– И поторопитесь! А то ещё эти, снаружи, на штурм пойдут.

– Эм… – Данила растерялся. Мыши не приближались, нет. Они скрывались в тени пустых магазинов, и лишь одна, то ли наглая, то ли не особо умная, застыла перед входом в бутик, нервно сжимая в лапке недоеденный шёлковый шарф.

Шарф был из последней коллекции…

– Мой церед! – заявила Физя и, подбежав к ближайшему островку, одним прыжком забралась на верх. А потом встала на задние лапы, огляделась и грозно произнесла: – Слушайте меня, мыши!

Та, что с шарфиком, пикнула.

Мыши были, конечно, здоровые, но морочница ещё больше.

– Я, Эмфизема Великолепная…

– Когда она успела-то? – шёпотом спросила Ляля.

– Какая разница…

– …здесь и сейцас обращаюсь к мышиному народу. Услышьте…

– Надеюсь, они тут просто купол поставили, – Данила обернулся. – Потому что услышать может не только мышиный народ.

– Придите ко мне! Внемлите мне! – Физя вскинула лапы и на её призыв мыши отозвались слаженным писком. – Так… ага… они тут… внемлют, конецно, но говорят, цто у них узе есть повелитель.

Ещё и повелитель.

– И цто он готовится сойтись в смертном бою с узасным цудисцем. Оцень за него перезивают.

Мышь с шарфиком кивнула и поспешно засунула остатки натурального китайского шёлка, украшенного ручной росписью, в рот.

– Я тоже, когда волнуюсь, всегда ем, – сказала Ляля.

– Я сказу, цтоб нас отвели. Посмотрим на это цудовисце! Мозет, помозем.

– Кому?

– На месте решим, – отмахнулась Физя. – Сейцас нас доставят. Меня. Ну а вы следом идите. Я сказала, цто вы моя свита…

Мыши меж тем засуетились.

Из ближайшего бутика выкатили корзинку, которую доверху заполнили вещами. Корзинку поставили на спины двух крупных мышей. И Данила был готов поклясться, что треклятые грызуны действуют не только осмысленно, но и весьма слаженно.

Физя в корзинку и соскочила. Точнее стекла, устроившись поверх груды шмотья. Она легла на бок, привстав на одной руке, второй прихватив полупрозрачный то ли шарф, то ли рукав блузки, которым прикрыла морду и часть тела. Из-под ткани выглядывал пухлый зад с тонкими лапками и длинный хвост.

– Несите меня, мыши! – повелела она.

И мыши потащили.

– Эм… а мы? Реально пойдём? – Данила сунул палец в ухо и поскрёб, прислушиваясь, не переключится ли реальность на что-то куда более реальное. А то даже для глюков конкретный такой перебор.

– Конечно, пойдём, – Тараканова дёрнула за руку. – Или всё? Запал иссяк?

– Кто запал? – встрепенулась Ляля.

– Иссяк, – машинально ответил Данила. – Тьфу… тебе это всё не кажется… слегка странным? Нереалистичным, я бы сказал… не подумай, что я критикую… просто вот как бы… понимаешь… ощущение, что я ещё под кайфом.

– Я так и знала, что ты что-то принимаешь, – Тараканова потянула его за собой.

– Да ни в жизни! Я… я ж знаю, что магам даже пить нельзя. Это Стасик вон… теперь в лечебницу засунули. Закрытую. Честно, даже и не знаю. Вроде бы и правильно, потому что последняя дрянь, которую он потреблял, конкретно так на мозг давила. А всё равно неспокойно.

– Переживаешь?

На него поглядели с удивлением.

– Ну да. А что?

– Ничего. Просто… не обижайся. Не походил ты на человека, который будет за кого-то переживать.

А это уже совсем обидно.

– Не отставайте! – крикнула Физечка. – А то пропустите всё интересное. Так, мне опахало нузно! Цтоб совсем роскошно явиться. Предстать, так сказать, во всём своём великолепии… император зе з, а не так вам просто!

– За кого-то не буду, – Данила посторонился, пропуская десяток мышей, которые бодро потащили вперед метелку с деревянною ручкой и пучком химически-зеленых прутьев. Опахало из неё получилось своеобразным, но Физечка, кажется, была довольна. – Но это ж Стас. Мы с ним с детства вместе. Сколько себя помню. Он, конечно, раздолбай.

– Кто бы говорил.

– Больший раздолбай, чем я, – поправился Данила. – Но… не знаю… я после выпуска уехал. Отец отослал опыта набраться.

– И как?

Вторая метла была синяя. Правильно. Опахал должно быть два. Ручки их укоротили, наглядно продемонстрировав, что зубы стальные не только с виду.

– Что-то мне это всё напоминает, – сказала Ляля презадумчиво.

– Набирался регулярно, но не опыта… там потом отдыхал. Ну и сюда. Стас же изначально тут остался. Должны были вместе ехать, но что-то там случилось. И его отец передумал. Нет, мы созванивались. Переписывались, конечно. Он всегда любил веселиться. Только раньше в компании, а я вернулся – компания новая. Я там никого почти не знаю.

– Точно напоминает.

– Из наших кто в бизнесе, кто за границей вот. Кто уже семью… да и так, не скажу, что я там с кем-то сильно дружил.

– Знаешь, а вы со стороны всегда такой сплочённой компанией казались.

– Казались. А ты вечно одна.

– Ну… кому интересно общаться со слабосилком.

– Вот знаешь, уровень силы – это последнее, что меня интересовало…

– В девицах? – поддела Тараканова.

– В людях. Но… да, компания у нас сложилась. Более-менее сплочённая, наверное. Во всяком случае то у меня на квартире, то у Стаса… потом помог устроиться кому-то. Денег подкинул. Проблемы разрулил. Там свёл с людьми нужными, там рекомендацию попросил у бати или просто место на практику…

Только вот до него самого никому особо дела не было. Это Данила сейчас понимает. Но говорить? Получиться нытьё несчастного мальчика за жизнь.

– Стас… Стас – другое. Я как-то заболел… не поверишь, ветрянкой. Только она на переломе силы случилась. Тогда как раз и организм ослаблен, и применять ничего особо нельзя. Может, помнишь, пропал на две недели?

– Такое забудешь. Целых две недели тишины.

– Ну да… тогда только Стас ко мне и наведывался. Точнее он раз приехал, потом второй и вовсе переселился жить. Меня тогда крепко жарило. Я с кровати еле-еле встать мог. Он и еду заказывал. И грел её, и выпаивал. И в целом.

– А родители?

– Ну… мама была на Гоа. Не прерывать же отдых из-за ерунды. Детская же болячка. Тем более сперва даже и неплохо было, так, высыпало и чесалось. А целитель наш, универовский, сказал, что для жизни не опасно. Оно-то и не опасно. Просто плохо, особенно потом, на третий день, когда хорошо накрыло.

Всё плывёт. Сушняк во рту. И голова кружится, кружится. Пару раз в обморок отъезжал. И первую неделю вовсе мог только пить. Стас и поил.

– А отец?

– А ему и не звонил даже. Он всегда занят. Сказал бы, что если так плохо, езжай в больничку и всё. Может, разве что скорую прислал бы, чтоб уж точно увезли. А я не хотел в больничку. Я… не люблю больницы. Да и Стас сказал, что обойдётся. Даже капельницы мне ставил. С глюкозой там, физраствором… Савельева мы дёргать не стали, он бы точно упёк. А как-то оно… Стас справлялся. Он вообще хотел на целительский. У него сила сродственная. Но отец на управление магпотоками направил, с экономическим уклоном. Ему они никогда не интересны были, да только разве докажешь.

– Никогда бы не подумала.

Коридор свернул влево.

Потом к лестнице. Траволаторы не работали, но мыши весьма бодро и как-то даже с немалой сноровкой поскакали по ступеням. Причём корзина с Физечкой покачивалась, а над Физечкиной головой покачивались и опахала из метелок. Сама же Эмфизема обзавелась ещё парой шарфов, в которые закрутилась от носа до розовых пяток, и теперь из шелковых складок выглядывал лишь хвост.

– Стас на самом деле нормальный парень. Не знаю, с чего ему так крышу снесло. Я сперва подумал, что это из-за женитьбы отца. Но там вроде нормально. Стас давно живёт отдельно, да и с мачехой неплохо ладит. В их отношения никогда не лез. Не хамил. Не… он лёгкий весёлый парень. Но до моего отъезда он и пил-то очень умеренно. Со стороны, конечно, выглядело иначе, но на самом деле мы почти всегда безалкогольные коктейли брали. Алкоголь с силой плохо сочетается. Деградировать начинает. Помню ещё, что перед отъездом Стас сказал, что готовится начинает. Что новая жена родит его папочке нового наследника, и от Стаса, наконец, отвяжутся с бизнесом. И он всё-таки попробует по медицинскому пути. Понимаешь? Он бы сам в жизни не стал травиться. Целителям ведь и сила нужна, и контроль.

Данила замолчал, осознавая, что действительно не складывается. Никак. И что оно не просто так не складывается, а есть причина.

Он посмотрел на Тараканову, которая слушала превнимательно. И явно желала продолжения. Только чего продолжать?

– Слушай… а если я твоего дядю попрошу помочь?

– В чём?

– Он ведь как-то сумел сделать так, что нас не увидели.

Мыши выбрались наверх. А ведь их прибавилось. Более того, прямо сейчас мышиные ручейки стекались со всех сторон. Чешуя при свете ламп – значит, не все провода погрызли – поблескивала серебром и золотом. Кое-где слышался хруст, иногда и скрежет, но стены не кренились, потолок тоже держался, что внушало надежду.

– Физя, ты уверена… – робко поинтересовалась Ляля, переступая через пару чешуйчатых мышей, которые бодро волокли куда-то кусок трубы.

– Император созвал всё своё воинство. Они с цудовисцем договорились, что будут биться. И он хоцет, цтобы подданные узрели его во всём великолепии. Цтоб сердца их наполнились благоговением, и мышиный народ осознал свое сцастье. Ну или как-то так. С крысами тоцнее вышло бы, всё-таки у мышей оцень суетливые мысли.

Зато, судя по всему, глобальные.

Но пока мыши не пытались нападать, то и пускай.

– А где биться будут? – уточнил Данила, замедляя шаг, чтобы не наступить на очередную мышь. Эта была толстой и больше напоминала броненосца.

– Тут недалеко. На ледовой арене.

– На катке что ли?

– Ага, – откликнулась Физечка. – Они нас подоздут. Император готов явить себя людям во…

– Всём великолепии?

– Ага…

– Ты хочешь, чтобы дядя тебя спрятал? – дёрнула за руку Тараканова. – И что дальше?

– Пробраться в эту «Птицу» и поговорить со Стасом. Я хочу понять, что случилось. И… можно ли ему помочь. Понимаешь, я про эту «Птицу» слышал. Она совсем для конченных. Ну или для тех, кого хотят убрать законными методами. Скажем, объявить сумасшедшим или вот… ну… нечего Стасу там делать! Он, если и начал потреблять, то не так давно. Можно ведь в какое нормальное заведение отправить, то и вытащат. Хватает же рехабов. А туда – это почти приговор.

– А если просто приехать?

– Я ж ему не родственник. У него отец имеется. И… подозреваю, что не всё там так просто, если до «Птицы» дошло, – признал Данила. – А сунусь напрямую, мой отец будет недоволен. Он вообще намекнул, что и меня вполне может спровадить. Наверняка где-то да зафиксировано, что я под дозой был.

– Тогда, – Тараканова посмотрела без насмешки. – С дядей стоит поговорить.

– Ага, – согласилась Ляля. – Главное, чтоб он в принципе был в состоянии разговаривать. Дань, а в твоём гипермаркете алкоголь продаётся?

– Ну да…

– Ох, – Ляля оглянулась. – Это я не подумала… надо… надо его остановить. Хотя, конечно, подозреваю, что уже поздно.

– Да ладно, может, его уже мыши сожрали. Не дядю. Алкоголь, – сказал Данила, чтобы успокоить. Да и выглядел дядя Женя вполне себе адекватным человеком. Ну как-то не верилось, что он разом всё бросит и напьётся до невменяемого состояния.

– Мыши выглядят трезвыми, – Ляля оглянулась.

– Может… может, на них не действует. И вообще, что мы знаем о физиологии магмодифицированных саблезубых мышей? Да ладно, Ляль, ну даже если он немного выпьет…

– Знаешь, в том и беда, что если он хоть немного выпьет, то мыши… мыши… ну что, мыши. Подумаешь… ну центр съедят, ну… и всё.

– А дядя Женя?

– А дядя Женя… проблема не в том, что дядя Женя напивается. Он ведьмак, ему алкоголь так-то не повредит… но вот… понимаешь… он, выпивши, начинает веселья искать.

– Где вы там ходите? – донёсся голос Физечки. – Сейцас всё интересное пропустите!

Глава 24. Об императорах, чудищах и прочей ерунде

Она напялила на свое волосатое лицо маску холодного безразличия и целеустремилась в ванную.

О том, как сложно приходится женщинам поутру

Вильгельм совершенно точно знал, когда жизнь его изменилась: в пятнадцать часов сорок семь минут. Именно тогда он вдруг остановился и осознал себя. И устыдился того, кем он был: мышью.

Обыкновенной мышью.

Вся его недолгая жизнь, полная темноты, тишины и шелеста, производимого прочими мышами, промелькнула пред внутренним взором. А следом пришло осознание, что и у этой ничтожной жизни отныне есть цель.

Нет, не так.

Цель.

Великая. И понимание всей величести этого величия возвысило Вильгельма над прочими сородичами. Тогда он первый встал на задние лапы и, окинув взором их, таких растерянных и несчастных, полным решимости голосом произнёс:

– С нами сила!

И подтверждая слова его, сила снизошла. Она изменила собственное Вильгельма тело, сделав его больше и крепче. Мягкая шкурка покрылась чешуёй, лишь пара шрамов – следы от былых столкновений – нарушили узор этой чешуи.

Пускай.

Но и тогда нашлись слабые, которые отказались верить. И многие лишь суетились, верещали, плодя страх и сомнений. Тогда Вильгельм смял суетливый их разум своей волей.

– Я поведу вас, – сказал он.

И не нашлось никого, кто бы посмел возразить.

В общем, всё складывалось даже очень неплохо. Встретившиеся на пути крысы – подвалы места были глубоки и обитало в них много всякого – трусливо сбежали, чем наполнили сердце Вильгельма радостью. Прошли те времена, когда народ мышиный вынужден был ютиться и дрожать в ужасе, едва заслышав тихий шелест крысиного хвоста.

Нет. Отныне они – сила.

Они – мощь!

И эту мощь Вильгельм обрушил на здание, ибо этого требовала вся суть его. Не совсем, чтобы его, скорее уж он ощущал силу, которая влекла его подданных, заставляя глодать стены и ломать стекло, которое, впрочем, тоже сжиралось.

Вельгельму лишь оставалось осуществлять общее руководство, распределяя войска более-менее равномерно, что изначально приводило к некоторой путанице, но постепенно всё уладилось.

Сам он занял место на вершине башни, что возвышалась над ледяными пустошами, где и сидел, думая о смысле жизни и перспективах мышиного народа. Цель, конечно, велика, но при должном старании рано или поздно стены рухнут. Что тогда станет с ними?

Мысли угнетали.

Ответственность тоже, ибо Вильгельм не видел никого, кто хотел бы возложить её на свои плечи. Напротив. Его сородичи веселились. Они были полны радости и счастья, осознания своей нужности и силы. Но потом… возможно, появится новая Цель.

А если нет?

И не случится ли так, что, исполнив предназначение, они вовсе исчезнут? Или превратятся в себя, прежних, лишённых малой искры разума?

Это наполняло сердце ужасом.

Душа же требовала движения и, желательно, завоеваний. Чтоб как у древних императоров. Помнится, как-то случилось ему погрызть одну весьма любопытную книгу. Жаль, что не понимал тогда, что именно грызёт. А теперь вот всплыло.

Следом всплыло понимание, что у Императоров были Империи. И войска. С последним дело обстояло так себе. Пусть подданные подчинялись воле Вильгельма, но вот делали это как-то бестолково, без должного осознания и дисциплины.

А потом появилось чудовище.

То есть, сперва оно появилось внизу, пробравшись откуда-то извне, где ощущался полог силы, отпугивавший тех мышей, которых Вильгельм отправил на разведку: надо же было решить, куда и как отступать, когда здание рухнет. Разведчики остановились и развернулись, не посмев приблизиться к пологу.

И сообщили, что барьер непреодолим.

Но чудовище как-то же прошло!

Оно показалось внизу.

Рыкнула на мышей, что примерялись к стеклянной двери, и те очень испугались рыка. И остальные тоже испугались, хотя теперь, глядя на это существо, Вильгельм не мог понять причин. Оно было не сильно и велико, чуть больше самого Вильгельма. Хотя тот как раз превосходил всех прочих подданных не только интеллектом, но и размерами. Однако чуялось в этом, покрытом рыжим мехом теле, какая-то неясная сила, которая любого другого, может, и заставила бы отступить, но не Вильгельма.

И пусть пара мышей, оставленных им подле себя – в книге у Императоров была гвардия – задрожали, а одна и упала в обморок от утробного рыка, Вильгельм не дрогнул. О да, он тоже испытал страх и желание бежать, или даже преклонить колени, признавая власть этого существа с круглыми глазами, но устоял.

А потом расправил плечи и сказал:

– Я не боюсь тебя, чудовище!

– Сам ты чудовище, – обиделось то и плюхнулось на зад. – Никита. А ты кто?

– Вильгельм. Наверное. Не уверен, но это имя мне нравится.

– Ты тут главный?

У чудовища была острая морда с короткими усами. Зубы оно прятало, но в том, что зубы имелись, Вильгельм не сомневался.

– Я, – ответил он. – И если хочешь победить нас, тебе придётся сразиться со мной.

В книге императоры не сражались, но тут вариантов особо не было. Гвардия пребывала в полуобморочном состоянии, тем самым являя полную неготовность участвовать в битве.

– Да как тебе сказать, – чудовище село и оказалось ещё больше. – Не то, чтобы хочу… может, вы просто уйдёте отсюда?

– Куда?

– Куда-нибудь. Не знаю.

– И я не знаю, куда нам идти. Даже, если бы и было куда, то мы не можем.

– Почему?

– У нас есть Цель!

– Какая?

– Мы должны уничтожить это богопротивное здание со всем его содержимым!

– М-да, – сказало чудовище. – Прокляла так прокляла. От всей широты души приложила. И чего делать будем?

– Сражаться?

– Зачем?

– Я тебя низвергну, подданные узрят мою силу и возрадуются.

– Причина, однако. А если я не хочу? – чудовище обернулось, явно высматривая пути к отступлению. Но Вильгельм уже призвал свой народ.

Ну, то есть не то, чтобы он звал. Просто кто-то постоянно был рядом. Потом тех, кто рядом, стало больше. И они, верно, сообщили другим… в общем, в книге писали про хлеб и зрелища. И если благодаря строению этому подданные были сыты, то вот со зрелищами всё было куда как сложнее.

Теперь Вильгельм ощущал предвкушение.

– Придётся, – вздохнул он. – Или, может, ты сам преклонишь колени, признав мои власть и величие?

– Извини, – ответило чудовище. – Я вот так сходу не могу, мы ещё недостаточно хорошо знакомы, чтобы вот так взять и признать твое несомненное величие. А особенно колени преклонить. Они у меня не очень преклоняются…

Волнение народа усиливалось.

А в книге, помнится, говорили, что когда народ волнуется – это опасно. Иных императоров и вовсе свергали. Нет, в мыслях подданных не было ничего такого. Да и в принципе более-менее оформившихся мыслей тоже не было. Но рисковать не хотелось.

– Я тебя сожру, – сказал Вильгельм, слегка смущаясь.

В глубине души он не был уверен, что сумеет это сделать, поскольку выглядело чудовище очень уж волосатым. Этак и подавиться недолго. Да и стоит ли вовсе… вокруг хватает вкусного ароматного пластика.

Но положение обязывает.

Подданные должны видеть, что их Император могуч и бесстрашен.

Чудовище рявкнуло. И сомнения как-то опять зашевелились. Может, это чудовищу придётся жрать Вильгельма. И что тогда станется с его народом?

– Где драться станем? – поинтересовалось чудовище.

– Можем тут… вон… на ледяных пустошах. Великолепная арена.

И заборчик есть. И глядишь, на льду лапы чудовища скользить станут, тогда как у Вильгельма когти.

– Это каток, – сказало чудовище, повернувшись туда, куда указывал Вильгельм. – Тут и задницу отморозить можно, если так-то. Слушай… а если всё равно драться, может, поспорим?

– На что?

– Ну… допустим, если победишь ты, то я преклоню колени и признаю тебя…

– Самым могучим и великим из всех императоров моего народа.

– А они ещё есть? Другие?

– Нет, – признался Вильгельм. – Но вдруг заведутся.

– Действительно… когда ведьма не в себе, чего только не заведётся. То мыши, то императоры… хорошо. Если ты победишь, то я признаю тебя величайшим из всех бывших и будущих мышиных императоров.

Прозвучало очень лестно.

– А если я победю, – продолжило чудовище, – то ты соберешь свой народ и уведешь их…

Оно задумалось.

– Решим, короче. Погоди только, сейчас наши подойдут…

Тут как раз снизу донеслось эхо суматошных мыслей, полных одновременно и страха, и восторга, и даже преклонения, которого вот по отношению к себе Вильгельм совершенно не ощущал.

– …считай, послы добра и мира…

Восторг крепчал.

А ещё Вильгельм перестал воспринимать часть своих подданных. Это… это выходит, что второй император действительно завёлся? Вот так просто? Без предупреждения?!

От возмущения вся чешуя дыбом встала, и Вильгельм выгнулся, зашипел.

Он не позволит себя свергнуть…

– Ты чего? – поинтересовалось чудовище.

– Мы можем заключить союз, – Вильгельм сразу понял, что не справится с двумя. – Объединить свои силы против нового владыки. Он явился снизу и пытается отобрать у меня власть.

И Вильгельм решительно шагнул навстречу чудовищу.

– Если ты понесёшь меня на своей спине и поможешь, я признаю тебя братом своим…

– Вот родня-то обрадуется… – пробормотало чудовище.

– …и после победы мои подданные…

Вильгельм очень надеялся, что они вернутся к истинному властителю.

– …воздадут тебе почести…

– Ну ладно. Раз почести, то залазь. За уши чур не дёргать! Поедем искать этого твоего… императора.

Императрицу.

Вильгельм успел дойти до широкой лестницы, по которой поднималась та, что взяла под руку свою его подданных. И остановился, сражённый зрелищем.

Она возлежала на шелках, укрытая невесомой тканью. Складки её мягко обрисовывали линии великолепного тела. Из них выглядывал лишь длинный хвост, полный невыразимого словами изящества. Нежнейший пух на конце хвоста трепетал, как сердце Вильгельма. Но главное даже не это.

Взгляд.

Её глаза, что заглянули в самую душу. И обнаружили в ней бездну любви и одиночества.

На помойку выносили не только исторические романы. И если прежде написанное в прочих книгах представлялось Вильгельму не таким уж важным, а то и вовсе непонятным, то теперь он понял.

Осознал даже.

Меж тем величественная процессия подобралась ближе, и та, что отныне владела не только разумом подданных Вильгельма, но и собственным его сердцем, протянула узкую руку, сказав:

– Ну здравствуй… император.

И голос её был подобен музыки.

А ещё от неё пахло даже не колбасой, что было бы совершенно вульгарно, но дымом, подвалом и книгами.

– Я… – Вильгельм осознал, что проиграл этот бой. И признавая поражение, опустился на колени. – Я готов внимать каждому твоему слову, о Прекраснейшая…

В книгах изъяснялись именно так.

И по тому, что Императрица слегка зарделась, Вильгельм понял: это правильно.

Глава 25. В которой речь о ведьминской силе и опасности экзотических напитков

Ее рука двигается вверх от моего колена, чтобы покорить мой член, холодный и безжизненный, как Северный полюс… И когда ее рука достигает и цепко обхватывает мой Северный полюс, я думаю: «Теперь она, конечно, захочет разбить на нем свою палатку»

Любовная история с уклоном в туризм и географию

– Значит, – Ульяна устроилась на стуле, который единственный из всего выставочного комплекта уцелел. – Уйти вы не можете, потому что у вас есть Цель?

– Именно, – произнесла Физечка, которой надоело возлежать, и она села. Правда, в ворохе вещей, и теперь придерживала сползающий шелковый шарф лапками. – Вильгельм говорит, что Цель ведет их к светлому будущему. И пока она не достигнута, они не могут уйти.

Огромный мыш…

Или уже крыс?

Нет, всё-таки мыш. Просто огромный, с Физечку размером, сидел прямо, сложив на могучей чешуйчатой груди лапки.

– Тараканова… слушай, я тут подумал… может, я пройдусь? – Данила дёрнул Ульяну за рукав. – Раз уж тут, то одежды какой гляну, а то и вправду пугало пугалом.

– Мародерствовать будешь?

Пугалом, конечно, Мелецкий выглядел, но это же ещё не повод.

– Да тут в любом случае всё под списание. Сожгут. А у меня штаны единственные приличные! И не только штаны. Мне, если работу искать, то и выглядеть нужно солидно.

– Действительно, Уль, – встряла Ляля. – Пусть заодно и дядю Женю найдёт. Ну, если центр его, то ему и искать проще.

– Да и я потом возмещу! – пообещал Данила и Ульяна махнула рукой.

Война с мышами откладывалась, а проблему надо было как-то решать. Но… как? Приказать?

– Приказываю вам не есть… – Ульяна запнулась и вовремя сообразила, что совсем не есть – это как-то чересчур жестоко. – Не есть торговый центр!

Слова упали, но…

– Нет, – Физечка покачала головой. – Они всё равно хотят. И Вильгельмчик говорит, что ничего не изменилось.

Тогда как?

Метлу взять? Из тех, которые в качестве опахала использовали? И оземь ударить? Но обгрызенной метлой ударять оземь не очень удобно. Да и не факт, что поможет. Ведьмы на мётлах ведь летают. А стучат – посохами. И не ведьмы.

– Тебе уверенности не хватает, – Ляля опустилась на пол и Никитку сгребла, который и не подумал возражать. – Вот когда ба говорит, так прям хочется бежать и исполнять. А ты будто и не веришь, что можешь повелеть.

Не верит.

В этом и проблема, что Ульяна не верит. Вот головой понимает, что поверить надо, что не может быть таких совпадений, а значит, ведьмы и вправду существуют.

И она обратила человека в козла.

Мелецкому дар закрыла.

Ну и в целом-то…

А всё равно не верит.

– Я не знаю, – прозвучало до крайности нервно. – Ляль, я хочу, хочу… а оно никак!

– Так, давай тогда сначала решим, чего именно ты хочешь.

– Тоже не знаю!

Жалко прозвучало.

Самой стыдно, что она, Ульяна, такая жалкая.

Мама вот тоже утверждала, что Ульяна ни на что не способна. Что и красоты ей не перепало, и таланта, и так-то жизнь её ожидает скучная, невзрачная.

Выходит, права была?

Или…

Или просто Ульяне с малых лет твердили, что она – ничтожество, которое должно быть радо, что о нём заботятся. А забота эта обернулась вон чем… и тогда… нет, сказать, что Ульяна не виновата – тоже неправильно.

В голове каша.

И ещё злость.

Надо же… сейчас её разозлить куда легче. И эмоции знакомые. А если… когда Данилу проклинала, Ульяна тоже злилась. И с тем коллектором. Он сказал и злость выплеснулась. И сейчас пусть не готова прям так облаком, но она есть.

И надо…

Так, сначала надо подумать, иначе снова будет какая-нибудь глупость, которую потом расхлёбывать придётся.

– Ляль, что мне сказать? Надо что-то короткое. Конкретное… если приказать не есть центр, то дальше что? Надо иначе…

– Прикази, пусть слушаются Вильгельма, – предложила Физечка, кокетливо дёрнув хвостом. – А он будет слушать меня… а я…

Дядю Женю.

Плохо это? Хорошо?

– Мы все отсюда уйдём.

– Куда?

– Домой.

– Ко мне домой? – уточнила Ульяна, уже поняв, что больше уходить и некуда.

– Там подвалы большие, – отмахнулась Физечка. – А если цто, так и расширимся. Они вон и пластик грызут, и фундамент смогут. И землю тозе смогут. Да мы возведем целый подземный город!

Вильгельм сдавленно пискнул. Наверное, выражал счастье и готовность немедля приступить к строительству.

– И дворец, – милостиво согласилась Физечка. – И дворец мы всенепременно построим. С казармами.

– А казармы зачем? – Ляля поднялась и, перегнувшись через перила, поглядела вниз.

– Для великого воинства, – Физечка махнула рукой с зажатым платком. – Но это так, на будусцее…

На будущее.

Настоящее пока пищало и радостно тащило к ногам Великолепной Эмфиземы – как она представилась мышам – всё, что в принципе можно было утащить. И потому ближайший коридор медленно, но верно, заполнялся разного рода хламом. Здесь нашлось место микроволновке, пятерке мятых и даже слегка надгрызенных мягких медведей, цветам, ошмёткам ткани, каким-то трубам, проводам. А вдалеке замаячила серебряная гора двустворчатого холодильника, который тащили неспешно, но упорно.

– Ты… Уль, не думай, что я тороплю, но этак они всё, что есть притащат…

– Мой народ меня любит, – сказала Физечка важно и сочла возможным опереться на лапку Вильгельма, который не сводил с неё влюблённых глаз.

Ну хоть у кого-то личная жизнь наладилась.

Пусть и неожиданно.

Так.

Злость.

А злость исчезла. Ладно. Надо, чтоб появилась снова… как? Попросить кого гадость сказать?

– Никит, а ты можешь меня укусить?

– Сдурела?! – придремавший Никита поглядел с укоризной. – Во-первых, я воспитанный оборотень и всякую пакость в рот не тяну…

– Только лягушек… – влезла Ляля.

– Это инстинкты! И она не лягушка! А во-вторых… нашли дурака. Я её цапну, а она меня раз и в козла. Нет уж, я лучше так… к этому обличью я хотя бы привык. А козлом… козлы лягушек не ловят.

Аргумент.

И главное, возразить нечего, потому как чувствуется, что где-то Никита прав. Вдруг да и вправду Ульяна слишком уж разозлится.

– Ты вдохни поглубже, – посоветовала Ляля. – Я, когда беситься начинаю, дышу глубоко…

– Помогает?

– Не очень. Но всё занятие.

Ульяна вдохнула и выдохнула.

Нет. Надо мыслить системно. Её преподаватели если за что и хвалили, то именно за это вот системное мышление. Что вот недавно её разозлило?

Мама.

Надо же. Раньше Ульяна при мыслях о маме испытывала страх. И ещё чувство беспомощности. Она становилась вдруг слабой и глупой.

И…

Злость шевельнулась.

А если вовсе представить матушку? Ладно, не целиком, но хотя бы голос… вот… если бы она сейчас Ульяну увидела, то что бы сказала?

– Господи, за что мне такое наказание? – нервный раздражённый голос прозвучал в ушах. – Другие дети радуют родителей, а ты вечно вляпываешься в какие-то истории. Очевидно, что происходит это не от избытка ума…

И злость рванула.

Как пружина, которую долго-долго сжимали внутри. И она сжималась, сжималась, а потом вдруг достигла если не предела, то почти. И распрямилась, спеша ударить по пальцам.

Злость выплеснулась облаком силы.

Теперь…

– Мыши… – собственный голос прозвучал грозно, как никогда. – Слушайте и повинуйтесь воле вашего Императора, как он повинуется воле…

– Эмфиземы Великолепной, – влезла Физечка.

– Эмфиземы Великолепной. И моей.

Потому как милая-милая, но ведь нежить? Так что да…

Облако пыхнуло.

И рассыпалось мельчайшей пылью. А Физечка проворчала:

– Мезду процим, так мы не договаривались! Это непорядоцно ведьмовскою силой у девушки зенихов отбивать!

Дядя Женя обнаружился в гипермаркете.

В вино-водочном отделе, где он, усевшись перед витриной с элитным алкоголем, взирал на эту витрину с глубокою печалью.

Рядом стояла тележка, наполненная снедью. Данила увидел длинные палки багетов, кругляши сыра, который дядя Женя складывал просто головками. Гору вакуумных пакетов с ветчиной, колбасами.

– Жизнь – тоска, – сказал дядя Женя, баюкая в руках наполовину опустевшую бутыль. Кажется, с односолодовым виски приличной выдержки. Отец весьма эту марку хвалил. – И тлен. И прах.

– Главное, вы не колдуйте ничего, – Данила огляделся, надеясь, что рядом обнаружится кто-то, кто проинструктирует, как общаться с ведьмаком в состоянии депрессивного подпития.

А то ж мало ли. Слово туда, слово сюда и всё, что мышами недогрызено, станет тленом и прахом.

– Да я и не собираюсь. Я ж так… для души.

– Может, лучше квасу там? Колы? Минералочки? Хотите, «Боржоми» принесу? Очень для очистки организма полезно.

– Не, спасибо, на попить у меня есть, – дядя Женя крутанул бутылку и, опрокинув, всосал одним глотком.

Вот… кто так пьёт односолодовый виски двенадцатилетней выдержки.

Или двадцатилетней?

– Эм…

– Да не боись… я дозу знаю, – дядя Женя отряхнулся. – Ещё полбутылки и повеселимся.

Прозвучало как-то угрожающе.

– Ты вот лучше посоветуй, чего выбрать, чтоб душа распахнулась…

– «Боржоми»? – предложил Данила, впрочем, без особой надежды.

– Что ты заладил… там чего?

– Коньяк. Армянский. Но его лучше не пить. Не то, чтобы совсем без документов, но поставщик такой… себе на уме. А вот дальше уже французский.

– И как?

– Да я не особо разбираюсь… ну, так… выпить могу.

– Не надо.

– Почему?

– Кто-то один должен оставаться трезвым, – вполне внятно произнёс дядя Женя. – Ты давай дальше, рассказывай.

– Особо и нечего рассказывать… верхняя полка вся под коньяки. В принципе, неплохие даже. Ниже – виски. Есть джин. А вообще вы что предпочитаете?

– Как-то… даже не задумывался. У нас там только и имеется, что самогон. А у вас тут выбор, прям глаза разбегаются, – дядя Женя почесал затылок и вздохнул. – Эх, жаль, с собой не возьмёшь. Мама не одобрит. Ей почему-то кажется, что я того и гляди сопьюсь.

– Может…

– Может, и сопьюсь, – он щёлкнул пальцами и бутылки зазвенели. – Так… была бы беда. Понимаешь… тут ведь как… я кто?

– Кто?

– Ведьмак. А толку-то?

– А какой должен быть?

Бутылки звенели громче.

– Прямой. Ведьмак должен чем заниматься?

– Понятия не имею. Вы первый мой знакомый ведьмак.

– Нежить истреблять! Нечисть от людей отваживать! А я?

– А вы? Пьёте?

– Чем там ещё заняться, если нежити нет, нечисти тоже… ещё мой прадед последнюю выгуню завалил. Даже фотография вон имеется. Мне только и осталось, что всякое мелкое, окрестное… да и то… рыбачить повадился, так нет же, запретили. Мол, экосистему нарушаю и вообще, у нежити тоже права есть.

О том, есть ли у нежити права и какие, Данила прежде не задумывался.

– Ну, не у всякой, а у той, которая типа одомашненная…

И о том, можно ли нежить одомашнить. И вообще, каким боком она к рыбалке-то?

– А ваша матушка, она же как-то… обходится? Ну, без нечисти там… охоты… рыбалки.

Дядя Женя кивнул.

– Обходится. Ведьмы, они и так могут… ворожить там. Заклятья всякие сотворять. Заговоры. Наговоры. Обряды. К ним едут. Кому отворотное, кому приворотное. Кому проклятье снять или навесить. Жизнь кипит. А у меня? Кому я нужен?

Он всё же поднялся и подошёл к шкафу, чтобы вытащить бутылку.

– Это чего?

– Мескаль…

– Никогда не пил, – дядя Женя поднял бутылку и задумчиво уставился на неё. В мутноватой жиже – никогда Данила не понимал прелести этого напитка – плавала то ли сороконожка, то ли ещё какая крупная пакость. Главное, что бодро так, лапами шевеля. – Это что?

– Знак оригинальности своего рода…

– Дрянь магическая?

– Да нет. На торговлю алхимическими зельями особая лицензия нужна. Получать дорого. Контроль зверский. Так что просто таракан. Ну, для красоты и оригинальности.

– Таракан для красоты… надо же, удумали.

– Может, вы бы себе хобби какое поискали? Не знаю… можно вот самолётики клеить. Паззлы складывать… фитнес опять же.

– Фитнес? Фитнес – это хорошо… для здоровья полезно очень, – дядя Женя наклонил бутылку и постучал пальцем по стеклу. – Ишь ты… шевелится.

Таракан в бутылке и вправду задёргался.

– Это вы просто жидкость болтаете, вот и кажется. А напиток хороший. Оригинальный. Из Мексики. Там одна семейная фирма по старинным рецептам делает. Такая только у нас.

– Ну, раз говоришь…

Дядя Женя просто щёлкнул по горлышку и то отвалилось.

– Это… это как?

– А, прадед научил. Он, как нежить закончилась, в гусары пошёл. Какое-никакое, а развлечение… конечно, француз с вурдалаком не сравниться, но там, говорил, можно было количеством. Плюс маги, то да сё… в общем, развлёкся. А этому фокусу его гусары и научили.

– Француз? Это ж… это когда было-то?

– Ну… – дядь Женя призадумался. – Выходит, что давно… но ты не смотри, ведьмаки, как и ведьмы, долго живут. Вон, прабабка моя, небось, самого князя помнит, этого… Рюрика. А скажи ей, что старая, мигом клюкою по хребту отгребешь. То есть посохом. Наставление примешь. Всем организмом сразу, чтоб дошло лучше.

И выдохнув, опустошил половину бутылки. Данила и сделать-то ничего не успел. Хотя… что тут сделаешь.

– Забористая, – дядя Женя содрогнулся. – Ты, главное, сам не пытайся. Тут, если секрета не знать, не то, что горлышко не собьёшь, но стекла вовнутрь насыплешь изрядно. А оно переваривается плохо.

– Я в целом вот подумал, что ну его… завязывать надо.

– Эт правильно. А про таракана ты зря… откуда, говоришь, зелье-то?

– Из Мексики.

– Мексика… далековато. Но если мелкая нежить водится, то и крупная будет. Ишь ты… какой…

Многоножка внутри извивалась, явно пытаясь спрятаться от дяди Жени. А тот глядел на неё с каким-то непонятным умилением.

– Она что… – к горлу подкатил ком. – И вправду живая?

– Ну, это ты, парень, загнул. В том и дело, что она давно уж неживая. Много у тебя такого добра?

– Пять бутылок… четыре уже. Ограниченная партия. На пробу привезли.

И по инициативе Данилы. Как раз на островах его и свели с одним, который занимался поставками элитной экзотики.

– Тогда считай, что я не распробовал.

Он сунул палец в бутылку, и многоножка, извернувшись, попыталась вцепиться в него.

– Ой, какая свирепая. Мексика, стало быть… это ж паспорт, наверное, нужен. Виза? Что стоишь? Остальное где?

– Не знаю. Я… документы подписывал. И привёз. Сюда. А дальше – это уже менеджеры решали.

Признаваться в собственной неосведомлённости было слегка неловко. А ещё многоножка, которая продолжала извиваться, напрягала.

– Значит, это нежить? – уточнил Данила.

– Ещё какая…

А ведь документы были в полном порядке. Данила сам проверял. Хотя… он в таком состоянии их подписывал, что проверка… нет, не будь в порядке, разве пропустила бы таможня? Там ведь контроль.

Фильтры.

И магические детекторы.

Но многоножка как-то прошла.

– И она опасна?

– Смотря для кого, – дядя Женя явно испытывал немалое удовольствие. Тварь, отчаявшись убить наглого ведьмака, теперь старательно переползала из одного угла бутылки в другой, пытаясь избежать прикосновения. И дядя Женя даже позволял ей. – Мне-то так… позабавиться.

– А магу?

– Магу… ну… магу да, магу будет неприятно. Тут ещё от силы зависит. Сильного мага ведь простая водка не возьмёт.

Есть такой момент.

Данила по себе знал. Чем больше силы набираешь, тем крепче организм становится. И тем легче он избавляется от всякой заразы. А стало быть, и напиться становится сложнее.

– А эта вот по голове ударит… и хорошо ударит. Обеспечит, так сказать, отличный отдых. Слабый, правда, после того отдыха неделю пластом лежать будет. Маг.

– А… человек? Обыкновенный?

– А обыкновенный, если выпьет хорошо, может не неделю, а просто пластом, – дядя Женя поглядел на Данилу и главное, взгляд-то у него совершенно трезвый. – Так сказать, на веки вечные… ну, тут ещё от особенностей организма, привычек, скрытых болезней. И от дозы, конечно. Та же рюмка магу вовсе вреда не причинит, а вот не-магу… С одной стороны, конечно, оно не проклятье в полном смысле слова, но с другой некротика тем и опасна, что даже в малых количествах испытывает организм на прочность. И остаётся надолго, подтачивая. Вот так махнёшь рюмочку-другую. Вроде и поплохеет. Человек что решит? Что мескаль твой в подвале ближайшем бодяжили. Да и забудет через недельку. Только вот начнёт ему или спину прихватывать, или в груди ныть, или ещё чего. Пока инфаркт с инсультом не случится. Ну или ещё рак. Очень эта зараза появлению опухолей способствует.

– Так, – Данила метнулся к шкафу.

Пусто.

Бутылка была одна. А остальные где? Думай… элитный алкоголь не выставляют полностью. Хранится…

– Хуже другое…

– Что может быть хуже отравы, которую я в страну ввёз?!

Вот… вот бесит эта его меланхоличность.

А если продали?

Нет, цена у этого мескаля запредельная. Тогда Егор Макарович сказал, что вряд ли на неё желающие найдутся, с такой-то ценою… но вдруг? И если купили, то как найти того, кто купил?

– Хуже, что тварь эта, если найдёт подходящее местечко…

– Это какое?

Думай, Данила… выпивка дорогая. Даже сверхдорогая. И наличие её Егор Макарович проверял каждый день. Если бы продали, сразу бы доложился. Но вчера… так, вчера Даниле было не до докладов. С утра точно все бутылки были на месте.

– Ну… разное… порой, слыхал, такие спящим в нос заползали.

– Так! Я передумал. Я не хочу знать.

– Зря, – ведьмаку надоело играть и он перевернул бутылку. Многоножка шлёпнулась на пол и, растопырив конечности, зашипела. Правда, дядя Женя не испугался, но просто наступил. Раздался негромкий хлопок и из-под ноги вырвалось чёрное облачко, которое тут же вспыхнуло. – Врага надо знать в лицо.

– Я как-то вот… я ж не ведьмак! – Данила ухватился за спасительную мысль. – Я вот врага не знать должен, а испепелить…

– М-да… совсем тут тоскливо с образованием стало. Ладно, где остальное?

– Так… где-то там? – предположил Данила, поскольку в собственных выводах уверен не был. – В кабинете директора…

– В кабинете… что ж, веди, Сусанин…

Глава 26. О личной ответственности, ведьмовской силе и делах тайных

Отелло рассвирипело и задушило Дездемону.

О детском восприятии классики

– Уль, а Уль, ты чего опять? – Ляля кружила у островка с разною мелочёвкой. И, не выдержав, вытащила ободок с кошачьими ушками. Ушки и сам ободок были густо усыпаны стразами и переливались. – Всё ж выходит…

– В том и дело.

– Не понимаю.

– Если выходит, значит… значит, это и вправду я виновата.

– И?

– Ты хоть представляешь, какие тут убытки? Центр закрыт. Даже если мы мышей выведем, то его не откроют ни завтра, ни послезавтра. Военных видела? Это оцепление неспроста. Будут изучать. А чем дольше закрыт, тем больше убытков…

– Ну… – о чужих убытках Ляля как-то вот не думала. Она примерила ободок и наклонилась, пытаясь разглядеть себя в зеркале. – А ба как-то целый город прокляла. Небольшой правда. Дороги так запутала, что ни войти, ни выйти. Пару месяцев маялись, пока не смилостивилась.

– И ты считаешь, что это нормально?

– Лиловый или бирюзовый? Розовый я как-то не очень? – Ляля мерила ободки. – Бирюзовый в цвет чешуи получится…

– Она у тебя телесного оттенка.

– Да? Ну ладно… в цвет глаз тогда. А лиловый просто нравится.

– Бери оба. Мелецкий прав. Тут всё или сожгут на всякий случай, или спишут, а потом сожгут. Но это же неправильно!

– Конечно, неправильно. Вещи-то хорошие. Можно перебрать. Что погрызть успели, то ладно, пусть сжигают. А вот остальное-то зачем?

– Розовенький я возьму, – чуть смущаясь, произнесла Физя. И на Ульяну поглядела презадумчиво. – Вообсце-то в подвале пустоватенько. А у меня народ. Я долзна о народе беспокоиться. И о Вильгельмушке… он такой… воинственный, а вот в хозяйских делах не оцень сообразает. Так цто мне нузно заняться делом. Подданные мои!

Тонкий голос заставил мышей, до того стоящих в почтительном отдалении, встрепенуться.

– Нам предстоят великие свершения…

– Это всё категорически неправильно, – Ульяна потрясла головой.

– Оба – значит, оба.

– Ты меня не слышишь!

– Уль, я тебя слышу, – Ляля нацепила два ободка, а третий повесила на шею. – А здесь где-нибудь сумки продают? Лучше, чтоб чемоданы, а то чувствую, не хватит. А что до остального, то изменить прошлое ни одна, самая могучая ведьма не в состоянии. Страдать же по тому, что сделала… ну, скажем так, оно, конечно, неприятно. И да, многим досталось ни за что…

Тем, кто не виноват ни в Ульяниной нелепой жизни, ни в том, что у неё вдруг ведьмин дар проснулся.

– Но точно так же они могли пострадать от пожара, наводнения… и твой жених…

– Когда ты так говоришь, мне хочется придушить его.

– Видишь, значит, не равнодушна… так вот, он сказал, что есть страховка.

– Скорее всего. Но вряд ли у всех. И ещё вопрос, попадает ли нашествие мутировавших мышей…

Мыши чешуйчатой рекой потянулись куда-то вперёд. Наверняка, тоже за сумками.

– …в число страховых случаев. И да, на владельце центра тоже лежат обязательства, он должен будет выплатить компенсацию. Но компенсация очень часто только по минимуму убытки покрывает. А тут… тут ведь… люди работали. Многие кредиты вложили.

– Уль, вот чем больше ты себя винишь, тем хуже будет.

– Кому?

– Всем. Так-то… ну, с ведьмами вообще сложно. Сила у них обычно просыпается, когда девочка в женский возраст входит. И тоже по-разному. У кого-то слабо, так что из всего ущерба – молоко прокисшее. А кто-то по полной чудит. Причём это всех касается. Даже те, кто вроде как благоразумный, тоже голову теряют. Бабушка говорит, что это как переходный возраст. И чем до того благоразумней, тем оно… веселее.

– То есть, у меня ведьмин переходный возраст?

– Ага.

– И что делать? Молчать?

Мелькнула мысль, что можно набрать в рот камней. С камнями точно не сильно поболтаешь. Так и ходить, задумчиво и загадочно.

– Не, не поможет, – покачала головой Ляля, остановившись у другого островка. На витрине выстроилась шеренга разноцветных лаков для ногтей. – Слова – это так, это… скажем, выражение мыслей. И даже если ты перестанешь говорить, думать-то не перестанешь. Понимаешь, это раньше считали, что если ведьме рот заткнуть, то и всё, считай, обезвредили. А так-то… бабушке вон говорить не надо. Она силою мысли так проклянёт… или благословит. Не известно, что хуже.

– Ведьмы и благословить могут?

– Почему нет?

– Не знаю, – Ульяна задумалась. А и вправду, почему нет?

– Смотри, вот ты им ущерб причинила и совесть гложет, так? – Улька подёргала дверцу, которая вела на островок. – Слушай, а лаки тоже сожгут? Ну их ведь мыши не то, что не погрызли, не облизали даже.

– Если карантин, то всё тут – подкарантинная зона. Будут обрабатывать, а эту обработку мало что, кроме стен, выдержать способно. Так что ты про ущерб говорила?

– А, точно. Вот… смотри, назад всё повернуть не в твоих силах. Зато потом ты можешь заклясть… ну, на хорошую торговлю. На здоровье. На удачу. Кому что надо. Там несложно амулеты делать. У вас вообще форма особого значения не имеет. Главное, чтобы сила и ты с нею управлялась. Вот подаришь им амулет, и торговля пойдёт. Или удача в делах. Всё и окупится. Розовый или лиловый?

– Бери все.

– Все не унесу…

– Девчонки, – Никита вынырнул из ближайшего отдела. – Вы бы поторопились, а то Вильгельм говорит, что у центра какая-то суета. Ещё военных подвезли. Машины какие-то. И магией от них несёт… о, вроде как штуку какую-то выгрузили. На паука похожую. Только железную. Вильгельм спрашивает, можно её сожрать?

– Пусть ест, – милостиво дозволила Ляля.

– Это скорее всего проходчик. Или сапёр-разведчик. Защищённый. С камерами. Будет передавать, что тут происходит.

– Тогда тем более сожрать надо. Вильгельм, ты слышал? Только не толпой, впустите его на территорию, а там в засаду…

– Никитос, не увлекайся!

– То есть, пока я не приму силу, пока не научусь с нею справляться, это всё… это не закончится? – Ульяна вдруг ясно представила, как там, внизу, суетятся военные. И учёные. Как выгружают из машин сложную технику, которую наверняка могли бы использовать где-то с большею пользой.

– Именно, – Ляля ловко выхватила с десяток пузырьков.

– А там ещё дроны! – обрадовал Никита. – Висят. Но до них добраться не выйдет… с другой стороны, внутрь они не залезут. Надо не катапульты строить, это средневековье какое-то, а мы пойдём другим путём… Игорька попросим, и он твоей гвардии такое вооружение забабахает…

Ульяна сдавила голову, представив армию вооруженных чешуйчатых мышей.

Так, успокоиться.

Сила… сила есть. И её, Ульяны. И значит, на ней лежит ответственность за всё. И хорошо, если действительно получится как-то потом компенсировать. А она очень постарается, чтобы получилось.

– А… эту силу… её нельзя отдать?

– Что? – Ляля даже уронила тюбик с лаком.

– Не знаю… бабушке там. Или ещё кому… есть ведь способ?

– Есть, конечно, – Ляля присела и подняла упавший лак. – Только… Уль, это чёрная волшба. Запретная. И силу, если отдашь, то только вместе с душой. Понимаешь?

Не очень.

– Так, об этом ты лучше с ба поговори. Она объяснит. Я же всё-таки не ведьма, а… пошли и вправду дядю Женю поищем? Соберемся быстренько и домой. Ты просто устала. Переволновалась. Вот и говоришь глупости.

– Конечно, – вымученно улыбнулась Ульяна. – Мелецкого тоже найти следует.

А ещё придумать, как незаметно вывести пару сотен мутировавших чешуйчатых мышей, их императора и Эмфизему…

Бутылки обнаружились в сейфе.

Три.

Нет, четвертая тоже нашлась, но уже в столе. Причём на первый взгляд она ничем не отличалась от предыдущих, но дядя Женя, подняв бутылку двумя пальцами за горлышко, поцокал языком.

– Это кто ж такой умный-то? – спросил он и явно не у Данилы.

В свою очередь Данила задумчиво глядел на сейф, в котором помимо бутылок обнаружились пачки рублёвых купюр, заботливо перетянутые резиночками.

Откуда?

Наличка должна быть в кассах.

Личные? Но зачем хранить личные сбережения в рабочем сейфе?

Ещё документы какие-то. Документы Данила вытащил. Мелькнула мыслишка прибрать, но тотчас стало стыдно. Может, он и не в лучшем положении, но это ещё не повод опускаться до воровства. А вот бумаги – дело другое.

У задней стенки и телефон лежал. Старая трубка, примитивная совсем.

Данила взял её в руки, а она, будто только этого и ждала. Звонок у этой модели оказался резким и нервным. Чтоб…

– Да? – Данила ответил на вызов.

– Что там у тебя творится?

– Мыши, – он, спохватившись, что по чужому телефону разговаривать не вежливо, зажал нос, и голос прозвучал сипло.

– Какие, на хрен, мыши…

– Саблезубые. Карантин.

Дядя Женя щелчком пальцев отправил горлышко бутылки в угол и, поднеся содержимое к носу, поморщился.

– Вот… никому нельзя верить, – пробурчал он и сунул в бутылку палец. Тварь на дне вяло шелохнулась.

– Товар вынес?

– Н-не успел.

– Ты хоть понимаешь, придурок, что если его найдут…

Данила понимал, что найдут.

– …копать…

Сигнал в трубке порой пропадал, но в целом суть сказанного не сильно терялась.

– …ты, Егорка, первым в расход пойдёшь.

Стало быть, Егор Макарович, степенный и уважаемый человек связался… с кем? Или с чем? И может, тогда фантазии братца про лабораторию – не такие уж и фантазии? Может…

– Я приберусь, – пообещал Данила.

– Куда ж ты денешься, – на том конце трубки хохотнули. – И не думай, Егорка, что просто так соскочишь. Ты теперь за всю партию должен. И меня не…

Связь оборвалась.

– Дерьмо, – сказал Данила презадумчиво.

– Ещё какое, видишь, – дядя Женя сунул бутылку под нос. – Уморили животинку своею палёнкой.

– Что?

– Что-что. Умельцы хреновы. Пробочку сняли, нормальный мескаль вылили, а внутрь какой-то херни плеснули.

Твою же ж…

И тут тоже.

Чего ещё Данила о своём торговом центре не знает? Или… в том и дело, что ничего не знает?

– И главное, ладно бы просто самогонки. Так-то разница невелика. Но нет, какая-то такая отрава, что даже нежить не выдюжила, – дядя Женя перевернул бутылку и отступил, чтоб потом придавить зашевелившуюся многоножку. – А у тебя чего?

– А у меня… у меня, получается, что здесь какие-то дела велись… помимо меня.

– Эка невидаль.

– Может, и не невидаль, но теперь, если найдут что, то…

Кого сделают виноватым?

Егорушка открестится. Сделает вид, что знать ничего не знал, а если и догадывался, то помалкивал, из верности роду и в принципе не положено человеку маленькому вперед начальства думать. Деньги? Вручили, он и хранил.

Берег для дорогого директора, как собственные.

Твою же ж…

И как теперь?

– Покажи, – дядя Женя протянул руку, в которую Данила вложил пачку купюр. Их ведьмак поднёс к носу, вдохнул аромат и прикрыл глаза. – Эк… знаешь, вот… лет триста тому тебя б за такое прямиком на костёр отправили бы.

– А теперь?

– А теперь разве что на каторгу.

С одной стороны, пожалуй, стоило бы порадоваться прогрессу общегуманистической мысли, а с другой на каторгу не хотелось.

– Наркотики, да?

– Не знаю. Чего? Я тебе что, овчарка? Может, и наркотики. Но если так, то ядрёные, мертвечиною сдобренные… так, это дерьмо тут оставлять неможно. Давай.

– Что?

– Деньги давай.

Совесть, подав было голос, что брать чужое нехорошо, тотчас одумалась и замолкла. Потому как если Данила за эти деньги сесть может, то они его. А то как-то за чужие и на каторгу совсем не весело.

– Всё?

– Телефон ещё. И бумаги…

– Тоже бери. Почитаешь. Глядишь, чего умного и прочтёшь… бутылочки прихвати.

Какие именно, уточнять нужды не было. Данила обнял бутылки.

– И давай… вон, тележку не забудь. А то мама расстроится, если совсем пустыми вернёмся… и не разбей!

– Вы это пить будете?

– Пить? – дядя Женя обернулся и явно призадумался. – Не… пока, пожалуй, воздержусь. Слушай, а сколько градусов в этой дряни было?

– В мескале?

– Не тупи, мальчик.

Данила хотел ответить, что он давно уже не мальчик, но сказал почему-то:

– Обычно до сорока, но это, говорю ж, авторская… семейный рецепт. Там пятьдесят пять где-то.

– Пятьдесят пять и некротика… это… в общем, ты, главное, про тележку не забудь, когда меня накроет. Чтоб… думал, времени у нас чутка поболе. Ну да ладно, управимся. Бутылки не потеряй! И не разбей!

На голос дяди Жени твари, до того притворявшиеся мёртвыми, вдруг зашевелились, заёрзали, словно разом испытав преогромное желание выбраться.

– Эй, эй… они… выползти хотят.

– Хрен им… ты иди, давай. А я тут пока… почарую. Эх, пятьдесят пять… надо было смотреть на этикеточку… на этикеточку всегда смотреть надо. Ну что, погань некромантическая, давай, яви себя…

Последнее, что Данила увидел, это как дядя Женя подносит к губам купюры, а потом, сделавши глубокий вдох, выдыхает на них то ли пыль, то ли туман. И туман этот обвивает стопки денег, а потом собирается клубочком.

И клубочек этот падает на пол.

И катится…

Катится… Данила едва успел в сторону отскочить. Главное, бутылки звякнули и задрожали, едва не выскользнув из рук.

– Крепче держи! – рявкнул дядя Женя. – И тележку не забудь!

– А вы…

– А я пойду вон… подобное к подобному, тьма к тьме… и ты это, бутылки не урони, слышишь?!

Данила успел метнуться к тележке, в которую бутылки и сунул. Так… а дальше куда? Он собирался одежды подыскать, даже заглянул в пару бутиков, где обнаружил, что одежды не сказать, чтоб много осталось. То ли магмодифицированный хлопок особо привлекал мышей, то ли было у них некоторое предубеждение против моды, но всё, что удалось найти – полдюжины футболок и джинсы в количестве трёх пар. И то не факт, что подойдут…

Так, ладно.

Одежда – это ерунда. Надо ведьмака найти…

– Данила! – донеслось откуда-то со стороны касс. – Дядя Женя! Ау!

– Ау! – заорал Данила с каким-то непонятным облегчением. – Ту я…

Глава 27. В которой события получают логическое продолжение

Жители Обломовки бегают и веселятся то на днях рождения, то на похоронах.

Бессмертная классика глазами потомков

– Да ерунда, – Физечка заглянула в тележку. – Я прикажу своим подданным, и они всё вынесут! Донесут!

– Главное, чтоб не пожевали по дороге, – заметила Ляля. – И если так, то пусть несут побольше. Там вон в магазине ещё много всего осталось.

Ульяна прикусила губу, чтобы не сказать, что это всё ну очень на мародёрство смахивает. А это неправильно. Категорически.

Или…

– Это да, это тоцно… надо только направление указать, – Физечка нахмурилась. – А то ведь не туда направишь, исци потом свою колбасу по всему городу.

– Нам самим бы отсюда убраться. Пока военные не опомнились. И лучше бы незаметно, а то не хватало, чтоб эти броневики к дому подкатили, – Ульяна обняла себя руками, пытаясь хоть как-то успокоиться. Её слегка потрясывало. И злость, которую она вызвала, чтобы приказать мышам, никуда-то не делась. То ли злости было много, то ли колдовство это, принцип которого упорно ускользал от понимания, взяло меньше, чем надо, главное, злость эта осталась. Там, внутри. И шевелилась. И нашёптывала, что она, Ульяна, всегда-то была честным человеком, а теперь соучаствует фактически в ограблении магазина. И кто в этом виноват, спрашивается?

Мелецкий.

Стоит вот с глупым видом, такой прямо бесячий весь. Особенно уши. И главное, умом Ульяна понимает, что виновата она не меньше, а то и больше, но реально же бесят.

Уши.

И не смотреть на них не получается.

– Дядю Женю надо найти, – Ляля тоже поглядела на Мелецкого. – Значит, он колобка сделал?

– Я как-то колобка иначе себе представлял, – сказал тот и за ухо себя дёрнул. Может, потому они и оттопыренные? Из-за этой привычки дёргать?

– Ай… в сказках вообще всё врут… Уль, постарайся почувствовать дядю Женю.

Пока Ульяна чувствовала лишь раздражение, которое не думало развеиваться, и ещё стыд – мимо ног чешуйчатой рекой текли мыши. Точнее двумя реками. Одна уходила вглубь магазина, другая возвращалась оттуда, уже гружёная. И на мышиных спинах, покачиваясь, аки на волнах, плыли жёлтые круги сыра, вакуумные пачки с ветчиной и колбасами. Мелкими рыбёшками, поблескивая металлом боков, проскальзывали банки с икрой и паштетами.

Так.

Это проклятье. Не надо его слушать. И еду совершенно точно спишут. А Ульяна икру сто лет не ела. Но надо не про икру думать, а про дядю Женю.

– Как? – спросила Ульяна. – Я не понимаю.

– Просто почувствуй.

Ага. Просто живи легко и радостно, и не живи тяжело и грустно. Отличный совет.

– Тараканова, с тобой всё в порядке? – Мелецкий перестал терзать уши. – По-моему, у неё такое выражение лица, что…

Ещё и к выражению лица придираются.

Так.

Сосредоточиться. Она же умеет сосредотачиваться? Её всегда хвалили за старательность. Просто больше не за что было, а вот старательности в Ульяне с избытком. Только сейчас она куда-то взяла и подевалась. Ничего. Ульяна справится.

Всю жизнь справлялась и теперь сумеет.

Мышиная река вздыбилась и с горба свалилась огромная упаковка бумажных полотенец. Чтоб… так. Вдох и выдох.

– Тараканова, если не получается…

У неё никогда и ничего не получалось с первого раза. Вот у Мелецкого – другое дело! Может, с точными науками он и не очень ладил, но вот практика. Дюбое заклятье, любое плетение выходило почти сразу. И он всегда воспринимал это, как должное.

И все вокруг тоже.

И за эту лёгкость прощали Мелецкому, что характер его, что прогулы, что… нечестно! Она тоже хочет, чтобы легко, играючи.

И получится!

У Ульяны получится. Почувствовать дядю Женю? Дядю… да она ещё не привыкла к мысли, что у неё есть дядя. И кузены с кузинами, и вообще родни куча. Только где эта куча была…

Так.

Проклятье.

Сила колыхалась, колобродила, не даваясь в руки. Дыхание. Ульяна, когда ещё надеялась, что станет магом, пусть не слишком сильным, средненьким даже – она никогда не обманывалась насчёт способностей – училась медитации. И дыхательным упражнениям, которые должны были помочь развитию внутреннего энергетического ядра. Тогда ядро упорно не развивалось, а вот сейчас знания пригодились.

– Уль, ты… – Ляля вдруг поплыла, превращаясь в дрожащее сине-зеленое пятно.

А вот Мелецкий огнём вспыхнул. В этом виде он, пожалуй, даже нравится. Сугубо умозрительно. И ушей не видать.

Так, надо не про уши Мелецкого думать, а дядю Женю…

И сила, точно только и ждала этой подсказки, крутанулась и устремилась куда-то вперёд. Ну и Ульяна за ней тоже устремилась. Мелецкий – за Ульяной. И Ляля…

– И куда вы все попёрлися, – возмутилась Эмфизема. Она-то воспринималась пятнышком мрака, но таким, не раздражающим, а вполне себе домашним.

Никитка… да, его Ульяна тоже видела. Причём огромным, размером даже не с волка – с молодого медведя, которого почему-то смяли и вылепили шпица.

Концентрированный, стало быть.

А сила тянула.

Влекла.

И Ульяна, кажется, перешла на бег, потому что рядом с дядей Женей – он представлялся крупным таким облаком серо-бурой энергии – возникла другая сила. Чёрная-чёрная.

Гадкая.

– О, – этот голос развеял видение и всё-то погасло, а сила развеялась и с нею ощущение собственной, Ульяны, власти. Ну и злость тоже ушла, что хорошо. – Племяшка. Осваиваешься? Глянь, чего нашёл.

Дядя Женя, склонившийся над витриной – на этом островке торговали вейпами – разогнулся. В одной руке он держал синенькую коробочку. В другой – красную.

От обеих несло тьмой. И главное, именно сейчас Ульяна не столько видела, сколько ощущала эту вот чуждую, выводящую из равновесия силу. Её отвратность. Её глубокую неправильность.

– Тихо, детонька, не спеши. Уничтожить это мы завсегда успеем, – дядя Женя покрутил обе коробки, а потом синюю сунул в карман. Штаны от веса чуть съехали, но дядя Женя благоразумно придержал их. – А пока давай поглянем, чего тут удумали.

И крышечку откинул, продемонстрировав горсточку карамелек.

– Это же… это у Стаса такие были! – Мелецкий – вот куда без него-то? – вытянул шею и заглянул в коробку. – Это дрянь редкостная!

– А то! – довольно произнёс дядя Женя, вытащив карамельку, которую поднял и поднёс к глазам. – Ещё какая…

И прежде чем Ульяна успела хоть слово сказать, да ладно, сказать, прежде чем она успела вообще сообразить, что он собирается делать, дядя Женя карамельку проглотил.

Прямо с фантиком.

– Э… – тихо выдал Мелецкий. – Это же… это…

– Ох и погань, – дядю Женю передёрнуло. – Ядрёная…

– Дядя Женя! – возопила Ляля и голос её был полон отчаяния. – Что вы творите!

– Я ничего, – дядя Женя поднялся и потянулся. – Эх, хорошо… а я ещё ехать не хотел! Думал, что мне там, в этом вашем городе. А оно вон как! И нежить, и нечисть! И выпить есть, и некроманты шалят… прям не жизнь, а праздник какой-то!

У Ульяны было собственное мнение о праздниках, но она смутно догадывалась, что высказывать его пока не стоит.

– Так, это напотом, – конфетки с коробочкой дядя Женя сунул во второй карман. И штаны съехали ещё ниже. Того и гляди, свалятся. Но дядя Женя благоразумно придержал их. – А вы чего стали? И рожи, главное, печальные.

– Тут военные зашевелились. Возможно, на штурм собираются. Или просто пройти. Нам бы выйти. Потихонечку, – сказала Ляля робко и почему-то отступила. – Дядь Жень… реально бы… потихонечку… а то сам знаешь, ба расстроится, если внимание привлечём.

– Это да… это верно, – ведьмак окинул опустевший центр взглядом, и Ульяна ощутила, как в худом этом теле закипает сила. – Только… тихонечко туда, тихонечко сюда. Всю жизнь тихонечко.

– Вот, – Ляля подхватила Ульяну под руку. – Началось.

– Что?

– Проблема дяди Жени не в том, что он пьёт. В конце концов, ведьмака спиртом не отравить. Но… он просто… понимаешь, он, когда слишком уж выпьет, ему веселья охота.

– Точно! – нужное слово дядя Женя выхватил. И из Лялькиной груди донёсся обречённый вздох. – Веселье! Нужно веселье! Эй вы там…

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то.

– Эй вы там, наверху…

– Дядь Женя! Нас же заметят!

– А я, может, хочу, чтобы меня заметили! Может, я устал прозябать в безызвестности. Так, ты… как там тебя?

– Данила.

– Тут магазин где-то видел, музыкальных инструментов. Не примерещилось?

– На третьем этаже, – Мелецкий сориентировался сразу. – А вам баян принести?

– Дайте в руки мне баян… нет, лучше барабан. Эй, мыши. Тащите! Повелеваю! Оставлять диспозицию нужно грамотно, чтоб противник запомнил на всю жизнь!

И сила полыхнула во все стороны. Она прошла сквозь Ульяну, вызвав престранное чувство и раздражения, и родства. И ещё понимания. Мелецкий застыл с приоткрытым ртом.

А Ляля, стащив с головы ободок, сказала:

– Кабздец…

Мышиная же река, которая виднелась там, вдали, остановила движение. А потом выплюнула из себя пару мышей.

– Оркестр будет! – радостно произнёс дядя Женя. – Ты… ты с барабаном. А вы с дудками. Марш играть умеете?

– Это мыши. Они в целом не умеют играть, – Ульяна не знала, стоит ли вмешиваться.

– Зря ты, племяшка, недооцениваешь божьих тварей. Вот посмотришь… не умеют, научим. Не хотят – заставим. Итак, мыши, внемлите…

И главное, внимали. Превнимательно внимали.

– Ляль, – Ульяна посмотрела вслед ведьмаку, который что-то радостно рассказывал мышам. – А что теперь будет? Мы… мы ведь не выйдем, как вошли? Чтоб тихо там… скрытно.

– Теперь тихо не будет.

– А если его как-то… Мелецкий!

– Чего? Я его не рискну «как-то». Я после той конфетки клуб едва не спалил. Чудом без жертв обошлось… а он вон…

– Так ведьмак же ж… – сказала Ляля, озираясь. – Для ведьмака некротика, что для детей конфетки. А её так-то дома немного. А тут, значится, то одно, то другое.

– И ваш ребенок сорвался с жёсткой диеты.

– Примерно так…

– Значит, нас арестуют, посадят… Мелецкий, у тебя есть знакомый адвокат?

– Есть. Но папин. И десяти тысяч ему будет маловато. Может, ты их того… в козлов превратишь?

Нет, мысль не то, чтобы здравая… безумная мысль, но ведь следует признаться, что и Ульяне она пришла в голову. Вот только она её поспешно отодвинула. Потому что не дело это посторонних невиновных людей в козлов превращать.

Да и куда их девать в таком количестве?

Обороноспособность страны опять же пострадает. А это уже совсем другая статья.

– Не, поймать вряд ли поймают, – успокоила Ляля. – Ну так, сначала. Дядя Женя, он сильный, его только прабабушка и способная остановить. А вот если на камеры заснимут и по ним найдут, тогда сложно сказать что-то. Тут консультироваться надо. С адвокатом.

– Мне на камеры нельзя! – Мелецкий даже подпрыгнул. – Я ещё от тех клубных не отошёл… в смысле, не везде про них забыли. И если сейчас тут снова. А в карманах эта дрянь… точно не… твою же ж… Тараканова… скажи что-нибудь разумное! Вдохновляющее! Ты же на курсе самой умной была.

Слышать это было приятно, а ещё неловко, потому что ничего-то в голову не приходило. Ровно до тех пор, пока Ульянин взгляд не остановился на Никитке, который сидел на Лялиных ручках тихо и равнодушно. Вот ему бояться камер было нечего.

Его ни одна камера не опознает.

– Нам… – мысль, которая пришла в голову, была весьма даже логична. – Нам надо замаскироваться!

И тут же вспомнилось.

– Там, на втором этаже был магазин с карнавальными костюмами. И маски есть, и грим, если что…

Глава 28. Где находится место извечному конфликту отцов и детей, а также выяснению семейных отношений с неожиданным для одной стороны итогом

Её фигура была самой обычной, женской: по бокам два выпуклых бугра, а в середине вогнутый.

Кое-что о женской красоте

Мелецкий Антон Данилович чувствовал себя странно. Вот с одной стороны вроде как всё-то он правильно сделал. Более того, надо было раньше бы, а с другой было неспокойно.

На душе.

И супруга опять же.

Нет, сперва-то кричала.

Потом решила изобразить обморок и за сердце хвататься стала, но эти её выверты Антон давно уж успел изучить и вдоль, и поперек, и по диагонали тоже. А потому глянул хмуро и сказал:

– Может, тебя тоже в больничку спровадить? Какую-нибудь такую, закрытого типа, для нервов пользительную?

Как-то от одной мысли о подобной больничке Машеньке и полегчало. Настолько, что прям подпрыгнула. А потом, отобравши у него фляжку с коньяком, одним глотком наполовину осушила и, занюхавши рукавчиком дизайнерской кофты, которая на самом деле как-то иначе называлась, сказала нежным басом:

– Скотина ты, Мелецкий.

И главное же ж так душевно прозвучало, что проняло до нутра.

– Это не я скотина, – проворчал Антон, потому что обвинения были в корне несправедливы и тем обидны. – Это он совсем берега попутал. Знаешь, что Стасика закрывают на полгода минимум? И то без гарантий. Дар под блокировку. Мозги… может, прояснятся, а может, и нет. И это ещё удалось договориться на частную клинику.

– Всегда был бестолочью…

– Наш не лучше, – флягу Антон забрал и тоже к коньяку приложился. Вот только вкус у того был каким-то… неправильным.

Нет, коньяк хороший.

Дорогой.

Благородней самого Мелецкого, если по родословной-то. А всё одно невкусно. Вот тот, который они с Машкой когда-то в кустах распивали, за зданием городского Дома Культуры, дело другое. Она точно так же рукавчиком занюхивала, потому что всю закусь сожрал брательник. Он тогда как раз в рост пошёл и ходил вечно голодный.

Поэтому ему коньяка и не досталось.

Хорошие были времена… и коньяк тоже. Поискать, что ли? Местный заводец разливал. И мозгами Мелецкий понимал распрекрасно, что от коньяка там в бутылке была разве что надпись на этикетке, но мозги душе не указка.

– Всё равно как-то это… жестоко, – проворчала Машка.

– А иначе как? Внушение? И пальчиком помахать? Сослать куда, поручив бумажки перекладывать? И те не особо важные, чтоб, если прое… потеряются, ничего не рухнуло? А дальше-то что? Я ж не вечный.

Глянула так нехорошо.

Взглядом полоснула… а ведь ещё той оторвой была, Маша-Машуля… потому и женился. Нет, она и рода, конечно, неплохого. И дар вон пусть слабенький, а имеется. Но это так, для общественности и батяни, который женитьбу рассматривал исключительно как инструмент.

Но дело не в даре.

И не в родословной.

А в том, что…

– Может, это тебе в больничку надо? – супруга глянула нехорошо.

– Надо бы, – Мелецкий грудь потёр. – Сердце в последнее время пошаливать стало.

Машка флягу и отобрала.

А потом взяла подушку и хлопнула прямо по лбу.

– У него сердце, а он алкогольничает! – сказала и снова глазищами полыхнула, как когда-то. Характер у неё. Вспыхивала спичкой. И остывала так же быстро. Куда всё ушло-то?

Глаза вон остались, а огонь в них поугас.

– Так ничего серьёзного. Я же ж проконсультировался. Это от нервов всё… сама знаешь…

– Все болезни от нервов и только венерические от удовольствия, – хмыкнула Машка. – Как-то… пахнет твой коньяк дерьмово.

– Ну да. Раньше был лучше.

– Ага. Ты с темы не спрыгивай. Данька ведь не дурак.

– Не дурак, это точно. Только… – признаваться в том было стыдно донельзя. – Упустил я его.

– Только ты?

– Оба… я в бизнесе.

– Я в жизни светской, – Машка вздохнула. – Как-то и вправду глаза застило. Я ж никогда такой не была, а тут… чтоб… это всё ты.

– Я?

– Ты, Мелецкий. Кто пел, что я соответствовать должна? Контакты налаживать? Подруг искать, чтоб через них ты уже налаживал? И вообще на одну волну встать. Я и встала. Теперь бы слезть с этой волны. А Данька…

Ну да, в том, в новом свете, в который они то ли попали, то ли вляпались, как-то не принято было с детьми возиться. Для того специально обученные люди существовали.

– Ну ты хотя бы с ним время проводила, – примиряюще произнёс Антон.

– Ага… когда получалось… хорошо, если раз в неделю, – и коньяк понюхала. – Нет, извини, конечно, но я эту погань вылью.

– Знаешь, сколько он стоит?

– И что, если дорогой, то травиться надо? Вообще пошли, я тебе чаю заварю. Ромашкового. Ромашка нервы хорошо успокаивает. Это всё деньги. Вот, когда не было, тогда приходилось как-то держаться друг друга, что ли. И мы другими были. А потом раз и вот. И не надо маяться, что на ужин делать, а можно кухарке отдать распоряжения. И Даньку нянькам поручить. А самой ноготки… познакомиться… пообщаться… просто полежать, послушать, о чём говорят. И заодно понять, что ты до тех, кто там говорит, не дотягиваешь. Что и ноготки надо не раз в неделю, и бровки, и губы бы изменить. И отдыхать, шопинг… и как-то закружило, а теперь… я себя такой идиоткой чувствую.

Машка остановилась.

– Знаешь, а я даже не уверена, что смогу плиту включить. Для чайника. Хотя там кто-то да дежурит… но я не хочу туда.

– Тогда без чаю обойдёмся.

– И без коньяка. Я вообще эту дрянь из дома выкину, – пригрозила Машка и села. – Данька, он же совсем ребенок.

– Маш! Ему тридцать скоро.

– Господи, я такая старая?!

– Ты молодая. Но ему скоро тридцать. Не совсем, чтобы совсем скоро, но вспомни себя в его возрасте. Или меня. Мы, конечно, дурили, но не так вот. А он будто и не понимает, чем это всё может обернуться.

– То есть, ты на него не злишься?

– Злюсь. И на него. И на себя. Думаю, а надо ли было так жилы рвать. Хотел, чтоб у нас всё было. А теперь вроде всё есть…

– А нас нет.

– Именно.

Машка всегда умела его понимать. И теперь глядела серьёзно так.

– Если вдруг со мной что, то тебе денег хватит. Тут я позаботился. А Данька как? Пусть и встанет во главе фирмы, но надолго ли? Как скоро его сместят, если просто сместят? А то ведь и подставить могут, и того хуже. Я ж ему не то, что дела передать. Я с ним в целом о делах заговорить не могу. Пытался! А по глазам вижу, что ему это не интересно. Вон, даже племянники…

– Хватит, – жёстко оборвала Машка.

– Чего?

– Не знаю, как Данька, но даже я устала слушать, какие замечательные у твоего братца сыновья.

– Так и есть.

– Ну да. И умные, и способные, и старательные. Сплошная радость папы и дяди.

– Маш…

– Что, Маш? Разве не так?

– Ты преувеличиваешь.

– Я? Я преувеличиваю? Да нет, дорогой. А давай вспомним. Вот в саду был утренник выпускной. Ты пришёл?

Антон честно попытался вспомнить.

– Не морщи лоб. Я тебе скажу. Не пришёл.

– Значит, занят был.

– Конечно. Ты всегда занят был для Данилы. А вот на Алёшкин почему-то время нашлось.

– Ты серьёзно собираешься вот в этих обидках ковыряться? Тогда не получилось. Потом получилось. Вот и всё.

Не всё, потому что в груди опять противно потянуло.

– Ну да… почему-то у тебя всегда так. Получалось. Не получалось. А помнишь, Данька начал боевыми искусствами заниматься? Ты хоть раз был на его выступлениях?

Ну вот зачем она начала.

– Не был, – произнесла Машка удовлетворённо. – Я сперва ходила, а потом стало вдруг некогда. Вот и болели за него няньки и охранник. То ли дело Алёшкины концерты. Это дело важное. Пригласительные получали и шли всей семьёй. А почему? А потому что тебе неудобно было брата подвести. Он ведь ждёт.

– Маш…

– А главное, что Данька ведь старался. И хвалили его поначалу.

Вроде бы как.

Наверное.

Точно. Он и грамоты какие-то приносил. Но да, было некогда…

– Только тебе ж было мало. Ты всегда вворачивал, что он недостаточно старается. Второе место? А вот у Алёшки всегда первое. Есть четверки в четверти? Алёшка же без репетиторов отличник. И я тоже дура, не лезла. Как же. Психолог запретил. Нельзя вмешиваться в отношения отца и сына. Нужно доверять. Делегировать. Набраться терпения. Я и набиралась. Терпения. А надо было взять бутылку… – Машка потрясла флягой. – И бахнуть тебе по лбу. Глядишь, мозги бы на место встали. И себе тоже бы. А помнишь, что было на его восемнадцатилетие?

Антон задумался и признался:

– Нет. Но машину подарил.

– Подарил. Это да. Только сам не приехал. Задержался. Подписывал контракт. Торговые партнёры… то да сё…

И глянула так, что стало ясно: всё она про торговых партнёров знает, точнее не о них, а о Заиньке… или тогда уже Котенька была? Какая разница. Тогда Антону дико не хотелось возвращаться на эту пафосную тусовку, которая никому-то по сути и не нужна была.

– Он эту машину через два месяца в хлам.

– А знаешь, почему?

– Потому что нажрался?

– И это тоже. Потому что Алёшке как раз тоже восемнадцать исполнилось. И ему ты машину подарил. Похуже, конечно, но зато ради этого дня рождения ты с Урала прилетел. На день, но прилетел же. И лично поздравил. Много хорошего наговорил. Особенно всем понравилось, когда ты заявил прилюдно, что гордился бы таким сыном.

Разве?

А по Машкиному взгляду ясно. Точно сказал. Ляпнул, конечно… мало ли, кто там чего говорит.

– И что предлагаешь? Повиниться, обняться и всплакнуть друг у друга на плече? Или вон к психологу сходить?

Раздражение колыхнулось там, внутри, рядом с сердцем, это сердце пробивая словно иглой. Выходило, что это не Данька дурак, а он, Антон Мелецкий. Но как? Он ведь не для себя это всё. И бизнес… бизнес постоянного внимания требует. Это как карточный домик на качелях, чуть отвернёшься, он уже и посыпался. И тогда все бы вернулись в задницу, в которой существовали до того.

– Да нет, – Машка глянула задумчиво. – Херня все эти психологи. Да и боюсь, уже не поможет. Но…

Она хотела что-то сказать, но зазвонил телефон.

Всегда он звонит в самый неподходящий момент. И Машка, глянув на экран, вздохнула:

– Милочка… как всегда точно чует.

Людмилу, супругу брата, Машка недолюбливала и когда-то эта нелюбовь даже веселила. Виделась в ней такая вот обыкновенная бабская ревность, доказывающая, что он, Антон, Машке не безразличен.

– Да, дорогая, – сказала Машка чужим светским тоном, от которого Антона прямо передёрнуло. А ведь давно бесила эта посторонняя малознакомая женщина, почему-то считавшаяся его женой. Он и развестись-то подумывал, но так, не всерьёз, потому что развод мог ударить по бизнесу. Да и зачем? Интрижку и в браке завести недолго. Благо, возможности позволяли.

И все так делали.

Тогда почему сердце опять ноет? И ощущение, что он, Мелецкий, ошибся? Когда? Раньше? Или сейчас вот.

– Данила? Нет, конечно, с ним всё в порядке… да не волнуюсь я. Как поругались, так и помирятся. В первый раз, что ли? Ну да… центр? Дорогой, – прозвучало до того фальшиво, что у Мелецкого зубы свело. – Тут Милочка спрашивает, что там с центром?

Ещё одна головная боль, причём совершенно неясно, что делать.

– Закрыт.

– Закрыт, – повторила Машка. – Войска?

– Блокирован спецподразделением. Вспышка магической активности, – выдал Мелецкий то, что в принципе давно уже сообщили по всем каналам.

Об убытках он старался не думать. Тут и со своей страховой пришлось бы повоевать изрядно, потому что вспышки магической активности никак не входят в перечень страховых случаев. А с той конторой, с которой Данька договор подписал – он вообще читал, что подписывает? – и связываться смысла нет.

Юристы, конечно, пободаются, но больше для порядка и сохранения лица.

А убытки надо будет из своего кармана покрывать. Убытков же… и пока не ясно, оставят ли здание или снесут ко всем демонам. Даже если и оставят, то куда его? Старые арендаторы точно не вернутся. Там кто договор расторгает, кого получается на другие точки перекинуть на льготных условиях. Новых? А где их найти, если мышей уберут, но репутация останется?

– Нет-нет, конечно… всё решается… твой же Алёшенька там теперь за главного. Что говорит? И близко не подпустили. Ужас какой.

Прозвучало почти насмешливо.

Когда она успела стать такой актрисой? Наверное, когда и он начал не жить с семьёй, а играть в неё. И про интрижки ведь Машка знала. Может, не в подробностях, но ведь знала. Мелецкий это взял и понял, что все его отговорки про занятость, загруженность, командировки и поездки, партнёров, встречи и прочее – это тоже было для сохранения лица.

Игры.

И образа семьи.

Прежняя Машка его бы точно послала.

Нет, прежняя и вправду взяла бы бутылку, которая под руку подвернётся, и шандарахнула прямо по башке. Потом добавила пару слов, чтоб подоходчивей, и удалилась бы, громко хлопнув дверью напоследок.

А нынешняя в игру включилась, сделав вид, что ничего-то не видит, не слышит и не понимает. И что у неё есть куда более интересные занятия, чем за мужем следить.

Шоппинг в Риме.

Или вот неделя на Лазурном берегу. Возможно, что не в одиночестве и не с подружками, но ему ведь тоже было проще сделать вид, что и он не видит и не понимает. Точнее не сделать вид, это он бы не сумел. А вот закрыть глаза и отвернуться – вполне.

Тем паче было на кого отвлечься.

Вот… вот вроде всё ж хорошо, а почему так на душе дерьмово? Будто поднасрал кто?

– Включить? Трансляцию? Ты уверена? Нет, Данечка со своей невестой сейчас отношения налаживает. Ему не до этих ужасов. Наверняка ошибаешься. Да, ссылка… поймала, ага. Спасибо, дорогая.

Машка сбросила телефон и, глянув строго, сказала:

– Стерва крашеная. Там что-то происходит. Какой-то хреноблогер что-то там транслирует. Сейчас. Вот… знаешь, она мне никогда не нравилась. Такая вся миленькая и добренькая, а вы, как дураки, и ведетесь. Милочка то, Милочка сё… не понимаете, чего ей на самом деле надо.

– Не начинай.

– Не буду. Всё равно не поймёшь. Где там этот блогер…

…и пусть правительство пытается скрыть происходящее, но от народного глаза ничего не скроется! Я, Михаил Правдивый, стою на страже… – чей-то бодрый голос ворвался в тишину комнаты.

Слишком большой комнаты.

И дом этот. Нахрена вот дом, в котором люди друг друга не видят? Разве что именно для того, чтобы и не встречаться с домашними лишний раз.

Нет, это коньяк дерьмовый.

Какая-то палёнка, а не благородный напиток. Иначе чего отрыгивается болотом.

– Покажи, – Антон протянул руку, но Машка, плюхнувшись на диван, похлопала рядом с собой и велела:

– Садись.

И пришлось подчиниться.

От Машки пахло чем-то цитрусовым и ещё коньяком. Нет, вот где Алёшка его купил-то? Надо будет сказать, чтоб не брал там больше.

А зря Машка на него злится.

Хороший мальчик. Ответственный. Умный. И у него отец тоже занятый был, но ведь как-то выучился сам. И братец его не хуже, только потише будет, но тоже сообразительный.

Дар слабенький?

Так ведь у всех Мелецких такой. И толку-то от дара в современном мире? Тут мозги нужны, а не умение пальцами огненные кренделя крутить. И главное, племянничек всегда позвонит, поинтересуется и здоровьем, и делами. И просто так парой слов перебросится. Данька же, если и набирает, то чтобы денег попросить. Или разрулить очередной косяк. А чтоб чего в подарок принёс, так это не дождёшься.

– …остаётся лишь догадываться, какие эксперименты проводились в этом, безобидном и самом обыкновенном с виду торговом центре. Вглядитесь в его очертания. Если подняться выше…

Картинка была прыгающей, видать, с дронов шла.

– …и взглянуть на строение с высоты птичьего полёта, становятся очевидны некоторые детали. Вглядитесь.

Антон честно вгляделся, но сверху торговый центр выглядел тоже вполне себе обыкновенно. Ну да, не образец красоты и изящества, но и функция у него другая.

– …здесь явно просматривается форма сложносочинённого додекаэдра…

– Чего? – шёпотом спросила Машка.

– Не знаю, – Антону было стыдно признаваться.

– …а данная форма – это первичная форма большой пентаграммы.

– Антон?

– Именно она лежит в основах демонических врат.

– Антон?!

– Да типовой проект!

– И главное, если обратиться к иным объектам, находящимся в собственности рода Мелецких, то мы увидим повторение этой же…

– Маш, ну какие демоны! Стандарт. Да, чуть доработали, чтоб выглядел красивше, обычно они вытянутые, а нам участок такой выделили, что вытянутый никак не вписать. Вот и сочинили, чего могли. И неплохо получилось же ж! Индивидуальненько. Потому и взяли за основу, чтоб сразу видно, что сеть…

– …формы. Главное, свойственно это именно центрам Мелецких, тогда как все прочие, та же «Столица» имеет форму креста, что изначально соответствует русскому менталитету, или вот…

– Ему проплатили! Это на нас наезд!

Чей вот только?

– …а здесь. Смотрите. Любой, кто не верит, может сам нарисовать пентаграмму. А ещё, если опереться на самую высокую точку в центре верхнего этажа и спустить с неё прямые линии.

На экране появилось объемное изображение торгового центра.

– То получится пирамида, вписанная в пентаграмму. А что такое пирамида?

Надо позвонить брату, он службу безопасности курирует. Пусть разберутся, откуда эта ерунда пошла.

– Пирамида, – продолжал вещать блогер, благоразумно не засвечивая физию на экране. – Это одно из древнейших сооружений. В магическом же плане пирамиды нужны, чтобы поглощать энергию извне!

– Это чушь… чушь, чушь…

Машка сочувственно погладила по плечу.

Не понимает?

Да люди же смотрят! И наверняка этот идиотский ролик сейчас соберет сотни тысяч просмотров, если не миллионы. А ещё ссылки, перепосты. И главное, поверят. Да, не все, но в основной массе, потому что в подобную псевдонаучную хрень верят куда охотней, чем в факты.

– И вдумайтесь, дорогие зрители, сами вдумайтесь! С одной стороны, внутри центра пирамида. С другой – в основании его пентаграмма!

Он сделал паузу.

– А вместе что? Вместе мы получим сложную конструкцию, которая будет выкачивать жизненную энергию из посетителей…

– Никогда ещё мне не доказывали, что шопинг вреден для здоровья, столь убедительно. И главное, наглядно.

Нарисованная пирамида тянула нарисованные же завихрения энергии.

– …и вкачивать её в тонкий план, притворяя открытие демонических врат!

Это конец.

Центры теперь. Господи, да хоть продавай, но после такой рекламы никто не купит за нормальную цену. Или как раз и купят, предложив цену вдвое ниже нормальной? Или втрое? А потом, когда подзабудется, выпустят новый пост.

Хотя…

– Машка… – Мелецкий посмотрел на задумчивую жену. – Скажи, а ты в этой херне разбираешься?

– В какой именно?

– Ну… блогеры-шмогеры.

– Слегка. У меня, кстати, свой блог имеется. Но это так, для души. А что?

– А можешь выпустить опровержение? Ну, типа, что всё наоборот, что собирает эфир из воздуха и закачивает в посетителей? И потому те, кто к нам приходит, здоровеют со страшной силой?

– Идею поняла, – она поскребла переносицу. – В целом звучит логично, при правильной подаче съедят и не подавятся. Но это не я должна делать. Нужно поискать его естественных врагов.

– Чего?

– У любого блогера есть хейтеры и те, с кем он во мнениях не сходится. Ещё всякого рода локальные эксперты. Меня не послушают. А вот блогерский баттл замутить вполне получится.

– Половины не понял, но действуй.

– А как же Милочка?

– …и ужасные мыши – это лишь первый предвестник грядущего апокалипсиса. Говорю вам верно.

– А при чём тут Милочка? – удивился Мелецкий.

– Она ж у нас пиарщиками заведует. Помнишь, что ты сказал? У неё и образование есть нужное. И вообще она умненькая, разберется. А мне туда лезть не по чину. Да и по образованию я товаровед.

– Маш…

Она поглядела спокойно и серьёзно:

– Знаешь, Тоха, когда всё это закончится, я на развод подам. Я сразу хотела, когда ты в первый раз загулял.

– Что ж не подала?

Стало обидно и ещё больно, будто в самое сердце ножом ткнули. Он, значит, всё для них, а она на развод?

– А мама отговорила. Я к ней плакаться, а она и говорит, мол, все вы одинаковые. И все гуляете. Потому нет смысла шило на мыло менять. Ты и при деньгах, и не жадный. Так что, сказала, не дури, Машка, пользуйся. А если сама не хочешь, то о ребенке подумай. Мол, ты живо новую бабу подыщешь, а та уже найдёт, как вас с Данькой из головы и сердца выкинуть. Впрочем, Антошка, ты и без бабы справился.

– Знаешь… ты вот тоже… не больно за семью радела.

– Твоя правда.

– …в рядах появилось некоторое оживление! Там явно что-то происходит! Вы только взгляните…

– …сначала обидно было. Потом как-то притерпелась. Привыкла. Втянулась даже. И вправду, все так живут.

– Чего ж тогда разводится?

– А вот… не хочу я, как все. Стас в клинику лёг. И как понимаю, вряд ли оттуда выйдет. У Илонки дочь в Тибет укатила, в монастырь, познавать себя и мироздание. Сказала напоследок, что задолбало её лицемерие. Ниночка всё воюет с любовницами своего ненаглядного. Васька в процессе развода, потому что нашлась та, которая мужу милее. Переверзины друг перед другом выделываются, у кого на стороне моложе и круче. Не хочу. Гоа, шопинги, пляжи, Европы… ощущение, что я свою жизнь на шмотки спустила и прочую муть.

– …вы только взгляните! – от необходимости отвечать что-то избавил вопль блогера. И за это Антон был ему даже благодарен.

Правда, не настолько, чтобы не найти поганца.

– Это не поддаётся пониманию!

Камера прыгала и качалась. А потом погасла, но тотчас включилась другая.

– Власти пытаются утаить происходящее от народа, но мы не позволим! Смотрите здесь и только здесь! Мыши-мутанты покинули пределы города! И не только они! Грядет апокалипсис! А что делают военные! Что они делают! Ничего не делают…

– Это ж Данька, – сказала Машка, близоруко щурясь.

– Да нет, – Антон покачал головой и на всякий случай отодвинул экран подальше. У него тоже со зрением было неладно, особенно временами, порой вообще пелена висела, но как-то вот заняться проблемой не выходило. – Это…

– …их хвалёный непреодолимый купол просто лопнул! И теперь…

– А я тебе говорю, Данька! Я что, сына родного не узнаю…

– …орды чешуйчатых мышей под предводительством кошмарных клоунов, явно вышедших из преисподней…

– Да они все одинаковы!

– Не скажи! Вот тот тощий совсем, а третий – девица. Вот вечно вокруг него какие-то девицы крутятся, – пробурчала Машка. – И главное, ты посмотри, за руку её держит. И сам довольный донельзя!

– На нём маска! Откуда ты знаешь, что он довольный?

– Материнское сердце не обманешь. И вообще, себя вспомни. Чем больший хаос вокруг, тем тебе веселей. А тут и мыши, и клоуны… нацепил маску и думает, что мама его не узнает.

– Вы только взгляните в демонические лица их. Эти улыбки не предвещают ничего хорошего. И музыка, вслушайтесь в дьявольское звучание этой музыки! Высшие силы явно намекают о грядущем нашествии…

Что-то гудело, дребезжало и звенело. А на экране весело шагали четыре развесёлых клоуна, окружённые мышами. Причём мыши держались рядом, то ли конвоируя, то ли охраняя. А ещё тащили инструменты. Музыкальные.

Ну да. Хаос и веселье.

И коньяк… вот точно надо завод купить. И линию восстановить, если закрылась. Чтоб отлили как тогда… и Машку за ДК затянуть. Тогда ещё ДК выкупить. И дизайнеров найти, этих, ландшафтных, чтоб кусты высадили. И, может, тогда получится всё вернуть?

Глава 29. О пацифизме и роли музыки в установлении мира

Медведь выкопал яму под пальмой, открыл пасть, засунул в неё лапу и упал в зимнюю спячку.

О сложностях жизни медведей в тропиках

– Бу! – Мелецкий натянул резиновую маску клоуна.

– Тебе идёт, – мрачно сказала Ульяна, беря вторую. Резина была мягкой и едва заметно пахла ванилью. – Может, как-то по-другому?

– О, – в магазин заглянул дядя Женя, окружённый мышами. Мыши тащили флейты, тромбон и ещё зачем-то арфу, которая покачивалась на чешуйчатых спинах, аки золочёный парус. – Готовитесь? Зачёт, молодёжь. Весело пойдём. Душевно.

– Может, не надо весело и душевно?

– Тараканова, давай без нытья, – Мелецкий протянул костюм, сшитый из зеленого и желтого атласа. – И сама подумай, незаметно такую ораву мышей не уведешь. Значит, надо как-то удивить противника.

– Точно!

– И вы, – дяде Жене Мелецкий тоже костюм дал. – Чтоб не выделяться. Пойдём организованной группой клоунов.

– Знаешь, организованным группам, если так-то, срок больше дают, – не удержалась Ульяна.

– За что?

– За организованность.

Костюм налез, но на груди натянулся, намекая на принадлежность клоуна к слабому полу. Маска… в общем, клоунов Ульяна как-то никогда не любила. Более того, в этих странных белых лицах с кроваво-красными губами виделось ей что-то донельзя зловещее.

А теперь это зловещее хитровато поглядывало на неё из зеркал.

– Тогда тем паче тщательней одевайся, чтоб не нашли, – Мелецкий определённо не испугался.

Дядя Женя напялил и костюм, и маску.

– А можно, я Белоснежкой буду? – Ляля напялила парик со смоляными волосами. – Или лучше Золушкой? Или Чудовищем?

Масок в магазине было множество.

– Ляль, давай, не выделяйся, – дядя Женя натянул костюм и повёл плечами. – Прям как для меня шито. Вот всегда я чувствовал в себе талант. Эй вы, играйте там…

Мыши послушно забренчали на арфе.

А потом раздался длинный трубный рёв, заставивший Ульяну подскочить. И тотчас Мелецкий подхватил её под одну руку, а во вторую сунул осоловевшего Никитку, от которого отчётливо тянуло копчёным.

– Пармскую сожрал, – сказал Мелецкий и почесал за ухом. – Вот когда тебя приступ панкреатита скрутит, тогда вспомнишь, что собаки должны питаться правильно. Кстати, я там сказал пару мешков корма взять. Хороший. Холистик для собак с чувствительным пищеварением. Ладно, двигаемся?

И дядя Женя, вытянув вперед руку – перчатки тоже имелись, огромные и белые, – повелел:

– На штурм, господа! Давайте покажем этому городу…

А что покажем, не пояснил. Впрочем, Ульяна очень подозревала, что городу и без пояснений будет, на что посмотреть.

– Мы с Вильгельмом, – Физечка ожидала на первом этаже, придерживая Вильгельма под руку или точнее лапу. То ли опасалась, что сбежит, то ли просто на всякий случай. – Посоветовались и решили, цто он разделит силы. Цасть пойдёт с вами, отвлекаюсцим манёвром, на прорыв. А основной удар будет направлен на стоянку. Там есть старые коммуникации. А дальше я их проведу, прямицком к домику. Ты з не возразаешь, ведьма?

Как будто Ульяна может возразить.

Нет, может, конечно, но смысл?

– Отличный план! – ответил за неё Мелецкий. – Гениальный…

– Императорский, – Филечка перекинула через плечо хвост шарфа. – Но вы идите вперёд. Мысленно мы с вами! Родина вас не забудет! Цто? Я в одном фильме видела. Оцень вдохновляюсце!

– Строимся! – рявкнул дядя Женя. – Барабаны? Где, мать вашу, барабаны! В бой надо идти под барабанную дробь. Или вот ещё горн сгодится. Дудим веселее.

Что-то загремело.

Барабанов то ли не нашлось в магазине, то ли установка была слишком тяжела для мышей, но посовещавшись, те притащили кастрюли.

Фирменные.

Из маленького, но очень пафосного магазинчика, куда Ульяна заглянула ради интереса, а потом долго думала, зачем нужна кастрюля из космического сплава? И вообще, кто их, таких, покупает? Но мышам кастрюли понравились. И звучали, может, не совсем в такт, но громко и радостно. Следом раздался вой тромбона, поторапливая. Взвизгнули, вплетаясь в общую какафонию, флейты.

– Эм, там как бы купол, – робко напомнила Ульяна, глядя на мышей, которые ринулись к выходу. – И военные. Дроны ещё.

– Купол… купол… точно! Так… ты, с арфой… Ляля, придерживай… а мы вперёд. К свершениям!

– Знаешь, – Ульяна поглядела вслед дяде Жене. – Кажется, я начинаю понимать, почему ему нельзя пить.

– Ну… так-то… это он пока ещё себя в руках держит.

Двери распахнулись, выпуская ударный отряд. И грохот кастрюль, сопровождаемый тоскливым подвыванием тромбона – вот как у них вообще получалось в неё дуть-то? – огласил окрестности.

– Не отставать! – раздался приказ, и Мелецкий потащил Ульяну за собой.

Не отставать.

Снаружи было светло, тепло и весело. Мыши на открытом пространстве несколько растерялись, замедлив ход. И даже грохот слегка поутих. Арфа и вовсе начала заваливаться на бок, но была подхвачена крепкой рукой Ляли. А потом Ульяна почувствовала движение силы, будто ветерок прокатился, и тут же что-то звонко хлопнуло.

– Купол всё, – прокомментировал Мелецкий. – Улька, ты… если что вдруг, беги. И ты Ляль. Просто… куда-нибудь. Постарайтесь смешаться с толпой.

– Думаешь, где-то рядом есть толпа клоунов? – Ульяна глядела, как мыши, собравшись в единый ударный кулак, понеслись вперёд. И поняла, что если они не прорвутся, то.

Вспомнился давешний военный.

Двое.

И вот тот, который в броне. И… и их тут много наверняка, таких, в броне. Хватит, чтобы задержать. А потом что? Подвалы Особого отдела? Ульяна, правда, не была уверена, что эти подвалы существуют, потому как только подкаст о них и слушала. Про зверства и опыты над людьми.

И конечно, ни на секунду не поверила.

А тут вдруг взяла и поверила, представив, что опыты будут проводить уже над ней. И допрашивать. И вообще…

Сила заволновалась.

А мыши, добравшись до автобусика, ощетинившегося аппаратурой, просто опрокинули его на бок. Ульяна хотела заглянуть, потому что внутри явно были люди и им, наверное, помощь пригодится. Но тут прямо перед лицом завис дрон, обдувая ветром, и Ульяна вскинула руку…

– Бежим! – крикнул Мелецкий и перешёл на бег.

А впереди, черной линией выстроились военные. Нет… нет, нет и нет! Мыши большие, конечно, но не настолько, чтобы в схватку ввязываться.

– Стоять! – рявк дяди Жени остановил мышиный порыв. И прорыв. А вот военные стягивались, кажется, со всех сторон. Сколько их… и оружие есть.

– Они же не будут стрелять, да? – Ульяна вцепилась в руку Мелецкого, чувствуя, как суматошно колотится сердце. – Мы же ничего плохого не делаем!

– Ага, только возглавляем нашествие мышей-мутантов, – согласился Мелецкий. – Уль… ну… у нас и оружия нет. А костюмы клоунов – ерунда. Если что, скажем, что пранк такой. Ну, адвокат будет настаивать именно…

– Тихо! – дядя Женя вскинул руку, и грохот кастрюль, к счастью, не такой оглушающий, как в центре, стих. А вот арфа слабо позвякивала, причём будто бы сама собой. – Так, племяшка, пошли, подсобишь. Надо с хлопчиками поговорить.

– А может…

– Идём, – Мелецкий не позволил отступить. – Уль, мы ж не нападаем.

– Ну да, только… как ты там сказал? Возглавляем нашествие мышей-мутантов.

Никитка, очнувшись ото сна, рявкнул.

Соглашается?

– Стоять! – заорали из-за линии щитов. – Руки подняли!

Дядя Женя и поднял.

– Все! Все подняли руки! И легли на землю.

– Вот ты не перебарщивай, командир, – дядя Женя, похоже, был настроен весьма миролюбиво. – Ещё скажи, что нам сдаться надо.

– Надо, – согласились с той стороны.

– А зачем?

– Потому что я приказываю.

– И что?

– Вот спорить с ним, когда он весёлый, совсем не надо, – Ляля подошла, не выпуская арфы из рук. Мыши под инструментом пыхтели, но как-то умудрялись удержать её в вертикальном положении. – Он этого не любит.

– И то, что если не подчинитесь…

– Скучный ты… слушай, как там тебя зовут?

– А ты не ошалел ли, клоун?

– Я?

Мелецкий опустил руки и буркнул:

– Кажется, это надолго. Затекли.

Рядом кружились дроны, впрочем, не опускаясь чересчур низко. И где-то там, совсем уж в небесах, грозно и важно прогрохотал вертолёт. И звук его ненадолго перекрыл вялую ругань дяди Жени и уже знакомого Ульяне типа, который, кажется, был тут за главного.

– А нам чего делать? – спросила Ульяна, и нос почесала. Под маской было жарко и потно. И пот, главное, стекал не на спину, а вот прямо по лицу. Ещё аромат ванили, который казался поначалу приятным, сделался теперь резким, почти невыносимым.

– Ждать…

– Пока к ним подкрепление подойдёт?

– Дядь Жень, – Ульяна дёрнула дядю Женю за рукав. – Там к ним сейчас подкрепление подойдёт!

– О, точно! Так… эй ты, как там тебя зовут-то? Короче, нам тут трепаться недосуг. У нас там вещи ещё не разобраны и вообще мама волнуется. А вам не меня ловить надо. Сейчас я кой-чего передам… так…

Он оглянулся и ткнул пальцем в мышь.

– На. Отнеси. А вы там не стреляйте.

– Пусть положит и не приближается! – рявкнул тип, и все уставились на мышь, что бодрой рысью двинулась к военным. – И вы тоже ложитесь и не…

– Опять ты за своё, – дядя Женя покачал головой. – Нет, так дело не пойдёт. Мирно жить надо! Дружно. И весело… так, чего замолчали. Играем!

И кастрюли загрохотали с новой силой.

– Да не, не то. Какая-то хрень, а не музыка. Ну-ка, давай сюда, – дядя Женя отобрал арфу и, подняв одной рукой, второй примерился. – Как же там было-то…

– О нет… – Ляля спешно зажала уши. – Улька, он сейчас…

Взвизгнув, вывернулся из рук Никита, опрометью бросившись к сияющим щитам. Главное, как-то умудрился просочиться, гад лохматый.

– Уши затыкай!

Ульяна, дернувшаяся было за шпицем, послушно заткнула.

– А что… – она успела услышать начало вопроса, а потом дядя Женя ударил по струнам. И струны загудели. Странным образом звук их, низкий и глубокий, перекрыл все иные, включая и металлический грохот. А дядя Женя, опустив арфу на землю, отошёл. И махнул рукой.

Губы его изогнулись.

И явно что-то сказал. Ульяна даже хотела переспросить, но почему-то звук арфы никуда не исчезал. Он отзывался внутри, и как-то стало легко.

Радостно.

Захотелось смеяться и танцевать. Правда, ненадолго. Она моргнула и выдохнула. Чтоб… опять какая-то неправильная магия, что ли? Главное, на неё не действует, а вот Мелецкий притоптывает и прихлопывает.

– Племяшка? Очухалась? Хватай своего, – дядя Женя выдернул руку из уха. – Пока ребятишки пляшут, мы и проскользнём. Вот я всегда говорил, что зачем воевать, когда можно жить мирно и весело.

Арфа как-то изогнулась, встав на изгиб рамы. И теперь покачивалась, что лодка на волнах. Струны же её, обвисшие, почему-то извивались, рождая новые и новые звуки.

– Что это такое?!

– Да, старое заклятье одно… гусли-самогуды. Пускай попляшут, а то будет он мне тут командовать. Идём, что стала? Сил у меня на так, чтоб много, на часа два хватит, а если подкрепление подойдёт, то и того меньше.

И бодрым шагом направился к заслону. За ним порысила Лялька, ну и Ульяне пришлось хватать Мелецкого, явно вознамерившегося плясать…

Наум Егорович в бессильном ужасе глядел в спины клоунам, которые уходили, причём спокойно так, будто издеваясь. С ними уходили и мыши, пусть и пританцовывая.

Но… нога подломилась, а следом и другая, заставив упасть на корточки, а потом тело и вовсе вдруг взяло и вспомнило, что он, полковник Пересвятов, некогда двенадцать лет жизни посвятил народным танцам и ансамблю «Дубравушка».

Проклятье…

Ноги сами собой повторяли давно уж забытые движения. И даже получалось ухать и охать в нужных местах. Рядом, чуть на выносе держа казённую дубинку, бережно, будто она была неимоверно хрупка, вальсировал Петров.

Сидоров трясся, точно его током шибануло. Дроны в небе и те плясали.

А ведь покажут.

Как пить дать покажут.

Сольют в эти интернеты. И жена увидит. И дочь. И главное, этот её, наглый ушастый, тоже увидит. И всякий страх перед Наумом Егоровичем утратит. Не то, чтобы этот страх вовсе был, но теперь и те крохи, которые имелись, точно уйдут.

Микольский с Сухоцким, взявшись за руки, встали на цыпочки. Тоже, мать их, лебедя маленькие… но хорошо пошли, слаженно, хотя и слегка громыхая. А вот Козлов, к ним присоединившийся, из ритма выбивается.

– Наум… Егорович… – мимо, стуча каблуками по камню, проскочил Пентюхин, чтобы резко замерев, выгнуться всем телом. – Что это… за магия…

– П-понятия не имею.

Одно радовало: там, у вагончиков, судорожно изгибались в каком-то диком танце, учёные.

– И… к-когда… з-закончится…

Пентюхин пошёл обратно, едва не столкнувшись с Петровым. Причём минул его, махнув руками, что крыльями.

Но они хотя бы в полном обвесе.

И шлемы есть.

И лиц не видать… позор. Господи, какой позор… лучше бы и вправду мышей ловили, чем это вот.

– Б-без п-понятия. Дыхание береги, – это Наум Егорович ещё тогда понял, когда матушка его впервые в городской дом культуры привела, на пробы.

Это только кажется, что танцы фигня.

– Надо… л-ликвидировать… источник, – мысль пришла в голову здравая, и Наум Егорович, развернувшись боком, пошёл вприсядку по направлению к демоническому инструменту. Если изначально и была мысль его захватить, то теперь он точно знал, что это порождение чужого больного разума должно быть уничтожено.

Он почти достиг цели, когда арфа, крутанувшись, вдруг упала.

И следом упал Пересвятов, без сил.

И кажется, не только он.

– К-карантин, – выдохнул Наум Егорович, приподнимаясь на дрожащих руках. – Оц-цепление выс-ставить…

И ещё ту штуку надо будет подобрать, которую крыса принесла.

Но потом.

Когда сапёры подъедут. Пусть они и разбираются.

Струна жалобно звякнула, и в душе стало тоскливо. А ведь всё-таки он хорошо танцевал. И места ансамбль брал регулярно, на областных – так всегда, и один раз даже выше прошли, но…

Лежать было тепло и спокойно.

И ещё подумалось, что ну его, ругаться. На душе стало мирно и даже счастливо. И даже мысль о свадьбе не раздражала. Пусть себе выходит замуж, коль так охота. А Наум Егорович, он… в конце концов, если что, то поможет.

Точно.

Только ещё немного полежит.

Глава 30. Где речь идёт о козлах, рыбалке и превратностях судьбы

А на груди у него была белая мошонка.

Трагическая история о сложностях русского языка

Смеркалось.

В воде отражалась луна и звёзды. Гудело комарьё, но как-то так, душевно даже. Шкура и шерсть неплохо защищали от мелких тварей, да и в целом-то было неплохо.

Филин сел.

От воды тянуло прохладой. Где-то там, вдалеке, свистнула птаха. Потом ещё одна, и тотчас многоголосым хором зарокотали жабы.

Удочку бы ещё.

На рыбалке Филин сто лет не был. Сперва всё некогда было, то тренировки, то выступления, то сессии эти с интервью вкупе. Опять же, супружница обижалась, не понимая, что в рыбалке хорошего? Тем паче, когда есть столько других, куда более интересных занятий вроде каких-то тусовок.

Выставок.

Приёмов. Театру и прочей светской жизни, на которой Филин, честно говоря, чувствовал себя неловко. Нет, ему улыбались, о чём-то спрашивали и даже шутили. Или не шутили, но говорили вот с этими улыбочками, переглядывались, явно смешки сдерживая. А он понимал, что чего-то не понимает. Что он для этих вот – вроде дикаря, которого притащили ко двору и теперь водят, показывают всем.

Развлекают.

И не его.

А рыбалка… тут тишина. Покой. И никому-то дела нет, чего на тебе напялено и кто там в театрах в моде, а кто наоборот.

– Сидишь? – раздался женский голос. – И как оно?

– Да неплохо.

– Неужели?

Эту он запомнил. Попробуй-ка не запомни такую вот, высокую и статную, немолодую, но всё одно выглядевшую куда как приятнее тёщеньки с её правильным, доработанным в приличной клинике лицом.

– А вы меня понимаете?

– Отчего ж нет.

– А Профессор говорил… то есть Фёдор Степанович, – вовремя спохватился Филин.

– Профессор? Пожалуй, что ему идёт. А говорить он любит.

– Эт точно.

– Будешь требовать, чтоб назад обернули?

– А можете?

– Не знаю. Тебя внучка превращала, ей и расколдовывать. А она пока не особо с силой ладит. Я присяду?

– Садитесь, чего уж тут, – Филин и подвинулся, хотя бережка хватает. – Только земля мокрая.

– Это не страшно. Ночью дождь вон будет.

Филин задрал морду. Небо было ясным и чистым, ни облачка, ни даже тени от него.

– Будет-будет. Сила у Ульки перегуляла, а дождь – самое простое, чем природа откликнуться может. Значит, проситься не станешь? И грозиться?

– Уже погрозился.

– Самому-то не стыдно, девчонок пугать?

– Стыдно. Но лучше я, чем кто другой. Я хоть не трону, – Филин не удержался и ухватил-таки тонкую метелку какой-то травы. – А другие могут не только словами.

– И?

– Чего?

– Тебе ж самому это не по нраву. Чего в коллекторы полез?

– Вышло так.

– Не хочешь говорить? На от, – она вытащила из кармана юбки пирожок. – Не бойся, не отравлю.

– Отбоялся уже, – пирожок Филин брал аккуратно. Мягкое тесто показалось сладким, а вот начинка, тушеная капуста, заставила зажмурится. – Тайны особой нет. Некуда больше было. Я ж только и умею, что морды бить. Ну, боксёр. Бывший. А вышел из тюряги и куда? В спорт? Кому я там через десять лет нужен. И старый стал, и умения не те. В тренерскую? Тут уже судимость. И статья такая, что близко не подпустят. Нет, звали в подпольные, типа на ставки, только я всё ж не самоубийца. Там… ладно, что мозги отобьют, их у меня отродясь не было.

Женщина фыркнула.

– Так ведь бойцов дрянью всякой пичкать начинают. Сперва вроде как витаминки, потом с этих хрен слезешь. А что живут пару лет, так это их волновать перестаёт. А я, хоть дурак, а жить хочу. Пытался охранником – статья. Грузчиком и то опасаются. Рожа у меня больно страшная. Людей пугает. А тут одноклассника встретил. У него контора. И предложил к нему, мол, моя рожа как раз в тему будет.

– И как?

– Врать не буду, что работа мечты, но всё ж официальная. С трудовой. И платил нормально, не зажимал, хотя мог бы. Деваться мне всё одно некуда. А в остальном… если так-то… по-разному.

Врать не хотелось.

Вечер хороший.

Покойно. И удочку Филин купил. С первой же зарплаты купил, а потом поставил за диваном. Так она и стояла, ждала чего-то.

Или это он ждал?

Короче, не сложилось. Вот интересно, если козлом, то получится рыбачить?

– По-хорошему-то он в своём праве. Взял деньги? Будь добр, верни. А иные только и умеют, что брать, а потом квохчут, мол, бедные и несчастные. Я их и пугал чутка.

– Только пугал?

А глаза у неё чёрные. Морочит? Пускай. Филину так-то всё равно. Вообще, может, действительно неплохо, что так вышло. Что старый приятель его подставить собирается, это понятно. Тут больших мозгов не надобно. Обижаться тоже не выходит.

Самому соображать надо было, к чему всё идёт.

И как?

Садится за чужие грехи? Второй раз Филин из тех мест может и не вылететь. Бежать и прятаться? Вот на это и бабки нужны, и связи, и голова работающая. Правды искать? Даже и не смешно.

А так сиди себе козлом на бережку, жаб слушай, закатом любуйся.

Отдыхай от забот с тревогами.

Красота же ж.

– Я – пугал. Другие… я, может, и не профессор, как этот ваш…

Женщина фыркнула.

– Но и не слепоглухонемой. Дела в конторе всякие творились. Меня в них не тянули, от и ладно. Пока не тянули. Спалить вас собираются.

– Нас?

– Ну, не только вас. В смысле, как человека. А в целом. Дом вот. И те, которые рядом. Земля им нужна. А вы мешаете.

– Всегда кто-то кому-то мешает.

Женщина нисколько не испугалась.

– Эт точно, – кивнул Филин. – Только тут расклад другой. У Земели заказ. И как понимаю, проплатили ему прилично. Стало быть, он наизнанку вывернется, но заказ исполнит. Что меня нету, так это не беда. Даже хорошо. Спишет в расход, кинет потом, когда расследование начнётся, наводочку силовикам. А те и примут. Удобный я, чтоб повесить пару-тройку покойничков. Уезжали бы вы отсюдова, пока ещё можете.

Сказал ведь искренне.

А она только улыбается. И главное, глаза ещё чернее сделались. Глянуло из них чего-то такого вот… такого… не сказать, чтоб недоброго. Отнюдь. И не злого. Древнего? Такого, которое Филина видит насквозь. И дурь его. И обидки, которых вон тоже накопилось. На себя. На жену свою, которая бросила, хотя когда-то клялась, что и в болезни, и в горе, и как там вообще.

На жизнь.

Несправедливость её.

На слабость свою. На покорность. Позвали, он и пошёл, что бычок на веревочке. И страшно глядеться, вот прям под козлиною шкурой на пот пробивает холодный. А сил взгляд отвести – никаких.

– Не совсем, выходит, потерянный, – сказала женщина презадумчиво. – Уйти – дело нехитрое. Только и в другом месте найдутся те, кому мы помешаем. И в третьем. Да и нельзя нам пока уходить.

– Тогда… тогда в полицию иди. Пусть твоя внучка меня в человека обратит. Я показания дам, – произнёс это Филин с великим сомнением. – Правда, у Земели и там свои люди имеются. А у тех, которые заказ давали, тем паче. Так что посадят разве что меня. А он вывернется. Но всё равно хоть что-то…

– Полиции не веришь?

– Нет, – ответил Филин честно. – Они сперва одно говорят. Потом другое.

– Посадили?

– Ну, не они одни. Дурацкая история. Молодой был. Бестолковый. Горячий. А тут ещё жена в клуб потянула. Я так-то не особо любил. Громко там, суетно. Свет мигает, на мозги давит. Басы по ушам шибают. У меня тогда как раз бой был накануне. И прилетело крепко. Сотрясение там… надо бы покой, но какой, когда она хочет. Да и что за болячка, сотрясение. Было бы там чему сотрясаться.

И выходит, что он всё-таки жалуется? Выходит. Комары звенят. Жабы орут. А он, Филин, на жизнь жалуется. Только и молчать не выходит. Сколько лет молчал…

– Ну там она выпила. И мне сунула… один коктейль был всего-то!

А в протоколе оказалось, что он на ногах едва стоял.

– С моею мы слово за слово и поцапались. Она веселится хотела. А я вот не мог. И злой был, что… выскочил. Думал, продышусь, успокоюсь. Ну а там эти… бухие… к девчонке пристали. За руки хватают, тянут куда-то. Она верещит и отбивается. Зовёт на помощь. Я и влез.

Не вздыхает. И сочувствия нет, как и жалости.

И ладно. Не хватало ещё, чтоб Филина жалели.

– Сказал, чтоб отвалили. А эти… может, не только выпившие. Решили, что раз их много, то и всё. Ну и давай на меня. Я одного пихнул. Может, вправду, сильнее, чем оно стоило. А он упал. Неудачно. Башкой об камушек. И всё. Покойник. Ну, я-то бегать не стал. Думаю, что вон, камеры ж были и так-то… бывает. Несчастный случай, но я в своём праве.

– Ошибся?

– Так… выяснилось, что покойничек из родовитых. Чей-то там сынок, младшенький, не наследник, но тоже изрядный прыщ на жопе местного начальства. Вой поднялся до небес. Меня задержали. После уж записи с камеру куда-то подевались. Вроде как вовсе их не было. Там техобслуживание какое-то или ещё чего. Ну вот. Свидетели… кто исчез, а кто показания изменил. И сама девица тоже. И выходило, что они мирно стояли своею компанией, обсуждали недавнюю выставку, а из клуба я вывалился, пьяный до невменяемости и давай к девке приставать. А этот за неё благородно вступился. По итогу же из несчастного случая вышло сперва непредумышленное, потом же и вовсе…

Мог бы рукой махнуть, махнул бы, но копытами как-то оно не то.

Вот удочку жаль. Удочку копытами не удержишь. Или если попросить кого? Или приспособу сообразить?

– Вкатали десятку. Адвокат, супругой нанятый, в процессе исчез. Сказал напоследок, мол, признавайся чистосердечно, тогда и будет снисхождение. Но я-то до конца в правду верил. Хрена с два. Показания эти. Плюс результаты экспертизы. Вроде как меня на освидетельствование забирали. А в крови и алкоголь, и допинг, и наркота какая-то, хотя я в жизни с поганью не связывался. Ну вот… супруга моя ещё когда дело началось, попросила на неё доверенность оформить, генеральную, чтоб имущество вывести. Мол, компенсацию могут навесить, за моральный ущерб, и надобно имущество вывести, до суда, стало быть. А как приговор огласили, то и развелась. А я сел. Ну и сидел себе, пока не вышел. А как вышел, то и стало ясно, что лучше б дальше сидел. Ещё повезло, что бывшая на меня комнатёнку купила, всё хлеб. Надеялся, что поднакоплю и в квартирку свою перееду. Как-то… тяжко мне с людьми. И страшно. Не, не их боюсь. А что опять чего не того выйдет.

Женщина кивнула и поинтересовалась:

– Злишься?

– Раньше – да. Прям до пелены кровавой перед глазами, – Филин решил не врать. – И на бывшую, и на матушку её. На девку эту, которая сдала. На ментов продажных и прочих. Потом как-то поостыл, что ли. Понял, что сам дурак, если так-то…

– А хочешь, прокляну?

– Серьёзно?

– А то… я ж ведьма. Могу. Вот, скажем, не до смерти. Нашлю на бывшую почесуху. Или чтоб облысела, красоту свою утратила. И пока не вернёт украденное, будет страховидлою. Или вот на ту девку.

– Да ну, – Филин головой затряс. – Не надо. Не хватало ещё, чтоб я с бабами воевал.

– А если не с бабами?

Чего прицепилась-то?

– Скажем, ведь есть те, кто надавил на свидетельницу. Или подкупил. Кто помог убрать записи. Им отомстить не хочешь?

– Не хочу.

– Почему?

Да как объяснить-то? Филин и сам не очень понимает.

– Да… понял, что толку-то. Ну отомщу. И чего? Опять сяду. Или за тяжкие телесные, или вовсе. Даже если не сяду, то смысл в этой мести? Что, продажных полицаев меньше станет? Или вот таких от дур? Или хоть чего-то поменяется? Ничего и ни для кого, кроме меня. Я только остаток жизни просру. Хотя я и без того, похоже.

– С жизнью я бы не торопилась.

– Да я и не тороплюсь… слушайте, а если так-то… вечер выполнения желаний. Можно мне как-то удочку сообразить?

– Удочку? – женщина определённо удивилась.

– Да… место тут хорошее, тихое, – Филин аж зажмурился. – Самое оно для рыбалки. Рыбу, может, и не поймаю, но вот совсем без удочки как-то оно недушевно, что ли?

– Недушевно… – повторила она странным голосом. – А так-то душевно?

– Так-то… да… только это… вы б и вправду… наняли б там кого для охраны. Магик ваш, уж извините, впечатления не производит. Не потянет он против реальных бойцов, если доберутся.

– Это если доберутся. А так-то… – тёплая рука легла на лоб. – С удочкой я Женька попрошу. Он тоже вроде одно дело рыбалкой увлекался.

– А чего бросил?

– Водяной попросил больше не пущать. Мол, слишком уж старается. У него ж на нежить рефлекс, а у нас, что ни озеро, так без неё никак. Нормальные люди рыбу, значит, ловят, а Женька топляков. Оно бы и ладно, если б как прадед его, поймал, постращал да выпустил. А у Женьки по молодости терпения не доставало. Сразу упокаивал. А это сильно экологию подрывало.

Вот тут и пойми, шутит или нет.

Хотя…

Филин опустил взгляд на копыта. Не шутит.

– Но тут вроде топляков нет, так что, глядишь, и сговоритесь.

Женщина встала.

– Ты тут долго не сиди…

– Слушайте, – Филин тоже встал, потому как болтовня болтовнёй и про ведьм он знает не так и много, но проводить её до дому надобно. Вроде в округе и тихо, ну да мало ли. – А Профессор и вправду… ну, что сказал? Его внатуре нарочно оборотили?

– Без натуры. Моя четвероюродная внучатая племянница. У самой сил немного. Она у нас библиотекарем работала. А дочка вот поступать уехала. И поступила. Училась. Хорошая девочка, но связалась не с тем человеком.

Это да. Сунься такое от чудо к его, Филина, дочке, он бы ему без зелий объяснил, что так дела не делаются. Сперва одной бабе мозг канифолил, потом другую переосмысливать взялся.

– Она матушке позвонила… вся расстроенная очень. А та вот и решила вмешаться. Так-то мы стараемся к людям не лезть. Есть на то и правила, и законы, но… случай-то такой… она и поехала, дочке помогать. Сперва чары лёгкие, приворотные, такие, чтоб огонь погасший в сердце разжечь. Надеялась, что поможет. Оно-то раз-другой и потом вот… а нет, в том сердце уже другая обжилась. Фёдор Степанович вовсе грозиться стал разводом. И что дочку он отберет. Мол, связи у него, знакомства. Это он зря.

Точно зря.

Филин, конечно, не баба, он бы иначе порешал, но чтоб мать дитём пугать? Неправильно это.

– Девочкам бы к старшей обратиться, а они запаниковали. И решились на ритуал. А там оно сразу не так пошло. Сил-то у них и вдвоём на полный перенос не хватило бы, так, чтоб надолго. Час-другой и отошло бы. Думали, справку получат, заключения от врачей, ими и прижмут. Что, если вздумает дочку отнимать, то сумасшедшему никто её не отдаст. Да вот сам наш Фёдор Степанович, как выяснилось, запрещёнными зельями баловался. И ладно бы травяные, так заговорённые, чужеземные. Да и принимал их ещё вовсе не в тех дозах, которые рекомендованы. Вот сердечко-то со страху не выдержало, а кривое заклятье сработало и намертво. Вышло, что вышло… так-то девочек наказали, конечно, но слово сказанное не повернёшь.

– И что он, до конца жизни козлом будет?

– Вот тут сложно сказать. Там всё весьма серьёзно смешалось, и в итоге сущность, в которой он пребывает, нельзя назвать в полной мере козлом. Как по мне это скорее визуальное внешнее отражение внутренней сути, которое сугубо теоретически может быть изменено. И да, конец жизни у него наступит нескоро, ибо душа бессмертна. Так что я бы скорее сформулировала «до конца времен».

– Это какой-то козёл Апокалипсиса выходит.

Женщина рассмеялась.

– Пожалуй, что… особенно когда ныть начинает.

Глава 31. В которой речь идёт о психологии и подводных камнях родственной любви

Надев рубашку и красивые брюки с расстегнутым воротником, он вышел из дома.

О жестоких реалиях современной моды

Ульяна и не надеялась, что получится добраться до автобуса. И что автобусик этот выпустят. Что… в общем, в какой именно момент всё пошло не так, она не знала.

Но всем вдруг стало не до них.

А потом она просто очнулась уже внутри этого несчастного автобуса. За рулём был дядя Женя, что, конечно, добавляло переживаний. Но, наверное, Ульянин ресурс переживательности себя исчерпал, потому что она только тихо вздохнула и прикрыла глаза, подумав, что если и разобьются, то так тому и быть.

Или вот задержат их.

Должны же.

Ладно, дядя Женя что-то сотворил, отчего все-то вокруг пустились в пляс, но ведь остались дроны там. Следящие установки. Другие войска… и подтверждая их существование, где-то рядом раздался истошный вой сирен.

– Засуетились, – сказал Мелецкий. – Уль, ты как?

– Никак, – Ульяна вытянула ноги и руки сцепила на груди. – Я уже никак. Меня нет. И всё вокруг только снится. Потому что наяву такое быть не может.

– Глаза открой.

Ульяна открыла. Но тут же закрыла, потому что чешуйчатая мышь, устроившаяся у окна и в окно это выглядывавшая с немалым интересом, в реальность никак не вписывалась. А в сон – вполне.

Во сне чешуйчатые мыши могут ездить на автобусе.

И даже держать в лапке леденцы. Почему бы и нет? Это не самое странное, что происходит в снах.

– Стадия отрицания, – сказала Ляля и ущипнула. – Там ещё другие есть, но какие – я уже забыла.

– А про отрицание помнишь?

– Мой бывший жених постоянно отрицал, что он мой жених и что вообще мы в отношениях. Вот я и запомнила. Я ещё у психолога консультировалась! А! Там ещё он про стадию торга говорил.

– И как?

– Не дошли. Это всё его матушка помешала.

Странно слушать эти голоса. И снова завыли сирены, но уже с другой стороны. Вот сейчас вой приблизится и их остановят.

А потом посадят.

И главное, теперь ведь не докажешь, что Ульяна всё это случайно. Эх…

– Мелецкий, ты прости, если что…

– Это стадия смирения, – кажется, Ляле понравилась психология.

– А такая есть? – Мелецкий наклонился. Так-то Ульяна глаза не открывала, но вот движение огненной силы ощутила ясно.

– Понятия не имею. Но ведь смирилась. Значит, есть.

Логично.

– Я не специально. Я не знала, что я ведьма. Так и говори. Вали, всё на меня…

– Что именно?

– Всё, – решительно произнесла Ульяна. – Я готова взять всё на себя. И признание подпишу.

– Какое?

– Какое-нибудь… вот хочешь, признаюсь, что ты меня бесишь?

– Боюсь тебя огорчить, Тараканова, но ты мне в этом уже не единожды признавалась.

Мог бы проявить капельку сочувствия и сделать вид, что удивлён. Никакого понимания.

– Нас сейчас повяжут. А потом посадят. И осудят.

– Может, сначала осудят, а потом посадят? – предположила Ляля.

– Нет. Боюсь, тут она права. Сначала посадят, до выяснения.

– Чего?

– Всего. К примеру, механизмов ментального воздействия. А потом и осудят. И снова посадят.

Мелецкий, кажется, начал понимать серьёзность проблемы.

– А если найдут бутылки с некротикой и те… конфетки, то сидеть нам долго. До конца дней наших. А ты мне нравишься.

– Я? – удивилась Ляля.

– Ульяна. Я к ней обращался.

Надо же. Приятно.

– А ты мне этого не говорил.

– Я показывал!

– На пруду?

– Нет. На пруду я так-то другое показывал.

– Заметила.

– Магию! – возмутился Мещерский. – И вообще там случайно и не в счёт. Я так… я, может, с первого дня тебе симпатию демонстрировал.

– Это когда дыхнул в лицо перегаром и, ущипнув за грудь, предложил перепихнуться по-быстрому? – Ульяна открыла глаза, но лишь затем, чтобы убедиться, что мышь никуда не делать. Правда, теперь смотрела не в окно, а на Ульяну.

И на Мелецкого.

И наверняка, слушала. Нет, что за жизнь? С другой стороны, слушает не только мышь.

– Ну… это ж от внезапно нахлынувшей симпатии! И я тогда чуть перебравший был… ну, тогда ещё перебирал…

– Или когда ты меня при каждом удобном случае облапать пытался?

– Вот! Как ещё показать девушке, что она тебе интересна?!

– Или когда ты мою готовую лабораторку по начерталке спалил, над которой я три дня сидела?

– Нечаянно!

– А в столовой компот тоже нечаянно?

– Спалил? – уточнила Ляля.

– Выпил!

– Так… сушняк же… а тут ты и компот!

– Да, опасное сочетание, – вклинился дядя Женя. – Не боись, молодёжь. Никто нас не остановит. Машинка-то моя, начарованная. Не захочу, никто и не заметит.

Наверное, стоило бы выдохнуть с облегчением, но оно как-то не выдыхалось.

– Так что доедем с комфортом. С ветерком можно сказать! Нет, а хорошо сходили! Слушай, ты… как там тебя…

– Данила?!

– Во… может, у тебя там ещё какой центр есть?

– Нет, – ответил Мелецкий несколько поспешно. – В том смысле, что остальные – это не мои, а отца. И этот тоже отца. Я им только управлял.

– Хреново ты управлял, – дядя Женя обернулся.

– Это да… и управленец из меня так себе. И в целом как-то оно… не заладилось. Права ты, Таракановаю.

– В чём? – аж интересно стало.

– Толку от меня никакого…

– Стадия отрицания, – Ляля надула пузырь из жевательной резинки.

– Так он вроде не отрицает, – дядя Женя как-то вот не сказать, чтобы пристально за дорогой следил. И руль держал одной рукой. И вообще он нетрезвый! – Наоборот, соглашается.

– Тогда принятия? – Ляля призадумалась и, глянув на Мелецкого, спросила: – Ты принимаешь факт собственной бесполезности в этом мире?

– Знаешь, как-то оно не совсем приятно звучит, – отозвался Мелецкий. – Радикально даже. Я принимаю факт, что был придурком. Но теперь осознал и готов исправиться! Доказать честным трудом свою полезность. Ну и в целом так… ты, Уль, не думай. Я тебя не брошу!

– И мы тоже, – поддержала Ляля.

– Ага, – Никитка и тот открыл глаз. Правый. – Мы тебя не оставим.

– Хотя бы до тех пор, пока некроманта не отыщем, – дядя Женя счёл нужным внести уточнения. – Да и с прочим разобраться надо.

Ульяна хотела ответить. Только что отвечать?

Что она рада?

А она рада?

Жила себе, жила. Спокойно. Размеренно. Без некромантов, мышей и нежити, мышами повелевающей. На работу ходила. Кредиты платила и смирялась с осознанием полной бессмысленности бытия.

И никакого тебе мародерства и побегов в клоунских костюмах.

Мелецкого вот.

Козлов странных. Силы…

– Тогда хорошо, – она даже улыбнуться смогла. И на душе стало спокойно, будто вдруг все неприятности не разрешились, скорее появилась глупая уверенность, что Ульяна действительно справится.

Не одна ведь.

Правда, продлилась она недолго. Зазвонил телефон. Резко так. Нервно. И трубку Ульяна сняла.

– Балуешься? – мурлычущий матушкин голос парализовал и недавняя уверенность испарилась, будто её и не было. – Силу, вижу, почуяла?

– Могла бы и рассказать.

– Спички детям не игрушка. Да и не было в тебе силы. Ни капли. Будь ты одарённой, я бы тебя учила.

И главное, звучит так, что хочется верить.

– Ты с первого дня меня разочаровала.

Это не новость.

– Вместо маленькой принцессы я получила… нет, не чудовище… в конце концов, чудовища по-своему очаровательны. Я получила среднестатистическое серое невыразительное нечто.

– Дай, – дядя Женя обернулся и протянул руку, в которую Ульяна молча вложила телефон. – Привет, сестричка. А ты всё продолжаешь? Да, приехал. Надолго? Как получится. Встретиться хочешь? Можно и встретиться… где? Ага. Найду. Не такой уж я дебил, как ты думаешь. Ой, да ладно, не говорила она. Тебе и говорить не надо. Все мысли на лбу написаны. Ты у нас недооценённая красавица, а вокруг одни как ты там сказала… унылые невыразительные нечты, мешающие тебе реализовывать потенциал. Ну-ну, не психуй. Сама ж постоянно повторяла, что люди должны знать правду о себе. А это в обе стороны работает. Ульку? Сейчас.

Телефон Ульяне протянули. А дядя Женя подмигнул и сказал тихо:

– Дело, конечно, твоё, но вот сейчас самое время трубку повесить.

Наверное, так и надо было сделать, но Ульяна зачем-то прижала эту трубку к уху и сказала:

– Да.

– Балда, – отозвалась матушка и голос её дрожал от гнева. Надо же, а у Ульяны никогда не получалось вызвать какие-либо эмоции, кроме брезгливости и ещё, пожалуй, презрения. Или вот недоумения. Но чаще всего эмоций в принципе не было.

Матушка резко выдохнула.

А затем другим, спокойным тоном, сказала:

– И всё-таки ты моя дочь. Поэтому хочу предупредить. Не верь им.

– Кому?

– Всем им. Где они были все эти годы? Небось, сочинили правдоподобную историю? Но это ложь. Правда в том, Ульянушка, что в тебе не должно было быть силы. А она появилась. И ты ведь помнишь закон сохранения энергии? Если где-то прибыло, то где-то убыло. Наверняка, что-то случилось. В роще ли родовой, в деревушке этой благостной. Кто-то или потерял силу, или не получил её, хотя должен был.

Матушка говорила очень спокойно, равнодушно даже.

– И почему? А потому что Улечка вдруг очнулась и потянула одеяло на себя, – она позволила себе смешок. – Пустое семя дало вдруг плоды. Бывает… только вот ты, дорогая моя, с силой или нет, так и осталась ничтожеством.

Ложь.

Ульяна вовсе не ничтожество.

– Силу надо не только получить. Главное – её удержать. И этому учат с пеленок. А знаешь, что случается с ведьмой, которая оказывается не способна подчинить свою силу?

Не отвечать.

И не спрашивать. Впрочем, маме вопросы и не нужны:

– Она сходит с ума, Ульянушка. А поскольку безумная ведьма способна натворить много бед, то при первых признаках его дар изымают. Даже согласие для того не надо. И да, поверь, моей матушке уже приходилось проводить обряд. А сила, чтоб ты знала, не пропадает. Ведьмы в целом весьма хозяйственные существа. Поэтому силу отобранную отдают кому-то, кто знает, как с ней обращаться. И вот кто-то становится сильнее, а кто-то…

Матушка всегда умела делать правильные паузы.

– Кто-то умирает.

Это ложь.

Или нет?

У лжи другой вкус. И цвет тоже другой.

– Сила – это часть души. А обряд выдирает её так, что и от души ничего, считай, не остаётся.

– Ты…

Рука онемела. И губы сухие. А там, внутри, гневным комом колобродит, ворочается, сила.

– Я не лгу, Улечка. Зачем оно мне? Понимаю, что родственнички мои произвели впечатление. Такие очаровательные. Такие понимающие. Готовые окружить любовью и заботой, только это всё иллюзия. Я тоже долго в ней жила. Верила, что мы семья, что всё-то друг для друга сделаем. А оказалось, что это всё – сказка для глупеньких доверчивых девочек. Не повторяй моих ошибок. Не верь им.

– А кому? Тебе?

– Почему бы и нет.

– Скажи ещё, что всегда говорила мне правду.

– Нет. Но все люди лгут. И я делала так, как считала нужным. Но это тебе не особо вредило.

– Даже коллекторы?

– Сама виновата, – матушка фыркнула. – Долги нужно отдавать.

– Это твой долг!

– Считай, что это была плата за полученный опыт.

– Ты моего отца приворожила…

– И это рассказали? – лёгкое удивление, но ни тени раскаяния. – Мне пришлось. У меня был лишь один шанс вырваться. И я им воспользовалась. Впрочем, о таких делах по телефону не говорят. Встретимся? Завтра? Не бойся, можешь взять с собой, кого пожелаешь. Или сразу всех. Похищать тебя не собираюсь. Вредить тоже. Только беседа… расскажу кое-что о любящих родственниках. Может, тогда ты думать начнёшь. Впрочем, вряд ли. Для этого мозги нужны.

Сила рвалась, требуя сделать что-то… что-то такое, что доказало бы… что?

Ульяна и сама не знала.

А потому сделала вдох. Это она хозяйка над силой, а значит, будет пользоваться ею, когда сочтёт нужным. Но вот нынешнее состояние стоило запомнить.

– Завтра. В полдень. В кафе «Магнолия».

И матушка отключилась.

Вот ведь.

– Много гадостей наговорила? – поинтересовался дядя Женя.

Ульяна кивнула. Сила внутри не исчезала. С другой стороны и сдерживать её получалось. Кажется.

– И чего хотела?

– Встретиться. Завтра. Сказала, что могу прийти не одна, что хоть всех могу взять.

– Ясно. Пойдёшь?

– Не знаю. А… надо?

Она поймала в зеркале взгляд: внимательный и совершенно трезвый.

– Тебе решать, племяшка. Только тебе и решать. Запомни. Кто бы чего там ни говорил, решать лишь тебе.

Звучало хорошо.

– И отвечать за то, что решила, тоже тебе. Только так.

И Ульяне хотелось бы верить, что она и вправду что-то может решить. Очень хотелось бы. Но не получалось.

– Я… не знаю.

– Бывает.

– Скажи, – она прикусила губу. – А… правда, что если ведьма не справляется с силой, то сходит с ума?

– Правда, – кивнул дядя Женя.

– И тогда у неё силу забирают?

– Тоже правда.

– А она умирает?

– И это правда.

Выходит… нет, ничего не выходит. То, что мама сказала правду, ещё не значит, что ей надо верить.

– И других вариантов нет?

– Есть. Отдать силу добровольно. Но… это как… не знаю, вот взять и отдать свои глаза. А заодно уши и руки с ногами тоже. В конечном итоге ты тоже сойдёшь с ума, но чуть попозже.

То есть, вариантов всё-таки нет.

– Тараканова, – Мелецкий внимательно прислушивался к разговору. – Конечно, не сочти, что вмешиваюсь, да паникуешь ты рановато. Нет, ты всегда была с прибабахом, но пока с ним и осталась. Так что перестань себя хоронить. Сила, конечно, давит, но я в тебя верю.

Ну, хоть кто-то.

Ноги гудели. И Наум Егорович с трудом сдерживался, чтобы не потереть мышцы. А ещё в голове звенела та, поднадоевшая когда-то, но теперь показавшаяся вдруг родной, мелодия. Главное, треклятый артефакт замолчал, что, собственно, и позволило вырваться из порочного круга танца. А мелодия осталась вот.

– То есть, вы утверждаете, что этот инструмент издавал звуки? – тощий тип с непомерно большой головой, этой головой покачал. И языком поцокал. А потом окинул Наума Егоровича взглядом, в котором читалось всё, что думает этот умник о самом Науме Егоровиче и обо всех его подчинённых. Те хотя бы держались. А вот умникам в автобусе пришлось совсем тяжко. Некоторые вон и лежали, раскинувши руки, и лишь печальные стоны да лёгкий мат выдавали, что люди живы.

Все живы.

Только у одного то ли давление скакнуло, то ли сердце прихватило. Но целители проблему решили прям на месте.

– Издавал, – Наум Егорович к проклятой арфе приближаться не хотел. Пусть и лежит себе тихонечко, но это пока. А вдруг да тронешь её, и она опять заиграет?

Ноги заныли.

Сердце заколотилось.

– Звуки?

– Мелодию! Он играл мелодию! Эту… как его… народную.

Чтоб. И название песни, как назло, из головы вылетело.

– Ясно.

Что ему ясно-то? Явился. С особистами, само собою. Консультант особого отдела. Специалист по редким артефактам. И теперь вон ручки за спиной сложил и склонился, арфу изучая.

– Любопытно.

Нос у консультанта был длинным и теперь шевелился, будто подёргиваясь.

– То есть, по вашим утверждениям сперва появились мыши. Саблезубые и чешуйчатые.

– Да.

– А за ними вышли клоуны.

– Люди в клоунских костюмах. Вероятно, люди.

– И вероятно, в костюмах, – поддержал умник с явною издёвкой. – И они предложили их пропустить?

– Да.

– А мышь принесла вам… конфеты?

– Да.

Благо, конфеты удалось отыскать и закрыть. Их уже изъяли и увезли куда-то, а куда – не его полковничье дело.

– А потом, когда вы приказали им сдаться, главный клоун что-то сделал, и арфа заиграла. Сама?

– Да.

– А до того?

– До того на ней играли мыши.

– Саблезубые и чешуйчатые?

– Знаю, что звучит это бредом! – не выдержал Наум Егорович. – Но так и было!

– Успокойтесь. В конце концов, видеосъемка частично подтверждает ваш рассказ. Пока я инструмент не разглядывал… – умник опустился на корточки. – Но очевидно, что это просто арфа.

– Просто?!

Консультант провёл ладонью, потом вытащил из кармана пластину с камушками и провёл уже ею.

– Видите. Никакой реакции. Даже остаточных следов нет. А это говорит нам о чём?

– О чём?

– О том, что вы стали жертвой мощной ментальной атаки.

Аж дышать легче стало. Ментальная атака – это серьёзно! Это… это не саблезубые мыши, на арфе играющие… это всё объясняет.

– Вам внушили, что вы слышите музыку и должны танцевать. Это объясняет, почему у всех музыка была разной. Разум каждого человека выполнил указание в соответствии с собственными представлениями.

И позор снимет.

От ментальных ударов не всякая защита спасёт. А так… прям захотелось обнять этого головастого. Но Наум Егорович сдержался.

– Другой вопрос, конечно, откуда в городе взялся менталист такой силы… но ничего. Найдём. Всенепременно найдём.

Может, в больничку попроситься?

На освидетельствование там. И психолог штатный давно пенял, что Наум Егорович себя запустил. Что надобно чаще показываться и вовсе отдыхать. И что беречься от выгорания профессионального и подавленных страхов. А тут повод такой. Пускай этого менталиста кто-нибудь другой ищет.

А у Наума Егоровича здоровье уже не то.

И вообще, дочка вон замуж собралась. Какие, на фиг, менталисты?

Глава 32. Где на неведомых дорожках встречаются невиданные звери

Поэты XIX века были легкоранимыми людьми: их часто убивали на дуэлях.

О том, как тяжело быть поэтом

Машина остановилась у перекрёстка.

– Охренеть, – сказал Лёнька и потёр щёку. – Откуда тут перекрёсток? Дим, не было ж перекрёстка!

– Не было, – Димка подавил зевок и подумал, что Лёнька опять куда-то не туда заехал, потому что придурок, а теперь начнёт виноватых искать.

И послать бы его…

Ещё и Олька звонила, закатила истерику, что у них там тридцать дней знакомства, юбилей, стало быть, а Димка зажал подарок. И она вечер вон замутила романтический, а он опять задерживается.

Дура.

И голосина, главное, такой, что прям в черепушку, что твоя дрель. А мамка сразу сказала, что от Ольки толку не будет. Что она бесхозяйственная и вообще стерва, которая только и думает, как бы на шею забраться и ножки свесить. Впрочем, маме никто из Димкиных девиц не нравился.

Ну да и леший бы…

– Куда ты заехал?

– Так… куда надо! Вон, поглянь, – Лёнька указал на навигатор, который вдруг мигнул и отключился. А потом так же мигнул и отключился сотовый. – Что за лажа?

– Хрень, – согласился Димка и шею вытянул, чтоб чего-нибудь разглядеть.

Нет, так-то Лёнька, конечно, скотина. И дядьке стучит, точно надеется, что тот Димку выгонит. Ага. Счаз. Чтоб оно так можно было, Димка бы и сам выгнался.

Ладно.

Ехали вдвоём.

И дорога тут такая, что не заблудишься. И никаких перекрестков днём не наблюдалось. А вот теперь взялся откуда-то.

– Может, иллюзия? – робко заметил Димка. – Иди глянь.

– Сам иди.

Нашёл дурака.

– Или зассал? – Лёнька повернулся и попытался завести машину. Вот только мотор чихнул, громыхнул как-то и заглох. – Толканёшь?

– Я?

– Ну не я же!

– А чего не ты?

– Так не моя тачка!

– Вообще-то на балансе стоит, – Димка руки скрестил.

– Вот-вот. Дают всякое дерьмо.

Тачка была не той, утрешней. Да и в целом вид имела сильно жизнью побитый. Ну да, небось, кто-то из должников скинул. А дядя и втюхал, чтоб родное ничего не палить. Наверняка, висит машина на каком-нибудь пенсионере или вовсе в угоне числится. Искать-то такие развалины некому, но потом уже, когда найдут, то и толку с того.

– Так и будем сидеть?

Перекрёсток никуда не исчезал. И чем дальше Димка глядел на него, тем оно неспокойней становилось.

– А что предлагаешь? – нервически спросил Лёнька и к пистолету потянулся. Пистолеты им тоже выдали из «особого резерву», хотя дядька и морщился, кажется, не больно-то веря, что Димка справится.

– Вдвоём? – прикосновение к оружию успокаивало.

Пусть и травмат переделанный, но как-то прям дышать легче.

Нет, смех.

Тут охраны нет. Они ж и до Филина по посёлку катались. И дядька самолично проезжал, прикидывая, как и чего. Потом ещё в сетях копали. Снимки там. Спутники. Много всякой мутотени, на взгляд Димки совершенно лишней, но теперь вдруг сердце заколотилось.

А если… если это иллюзия, то кто её поставил?

Маг?

На кой?

И главное, маг-то сильный быть должен. Слабый подобную не потянет. А она вон лежит, что натуральная, поблескивает даже в лунном свете. И луна, что характерно, какой Димка прежде не видывал – круглая и низкая. Такая, что ещё немного и не удержится на небесах, хрястнется оземь со всего размаху.

Он даже поёжился, представивши, как падает она прямёхенько на машину.

– Вдвоём, – согласился. – Выходим. Смотрим. И если чего…

В багажнике машины стояла коробка. Запечатанная. Причём коробку было велено трогать исключительно в перчатках, а после дела выкинуть где-нибудь неподалёку, чтоб нашли.

Филин, мол, грузил.

Там его пальчики и отыщутся. Ну а пожар с остальным следствие свяжет. О том позаботятся совсем другие люди, которые тоже дяде должны.

Димка поёжился.

– На счёт?

– Да задолбал ты! – неожиданно разозлился Лёнька. И дверцу дёрнул. – Как дитё малое! Ещё немного и подгузник понадобится.

Вот зараза. Самому ему подгузник понадобится. И… и вовсе…

Димка вывалился. В нос шибануло свежим воздухом, такой, сырой, цветочно-земляной аромат. Прям как на мамкиной даче весною. Надо будет съездить. Нет, так-то ему там особо делать нечего, но мамка каждый день звонит, ноет, что, мол, позабыта и позаброшена, и вовсе сейчас помрёт над грядками. Будто кто-то их сажать просил. Димка сразу сказал, что ему дача вовсе не упала, что он – человек городской и к ковырянию в земле неприспособленный.

Так нет же. Нужна дача.

Газончик.

Шашлычки. Баньку поставим.

Поверил, дурак. Ага… банька – дорого и участок маленький, и нет на нём места газонам с баньками, зато есть грядкам всяко-разным и прочей мутотени.

– Тихо, кажись, – неуверенно произнёс Лёнька, принюхиваясь. – Узнаёшь места?

– А то… – снаружи перекрёсток никуда не делся, зато теперь было видно, куда идти. Вон и дома проглядывают, будто дымкой укрытые. – Чутка не доехали.

– Чего?

– Вон, видишь? Ну… там.

Лёнька прищурился.

– Точняк! – он аж подпрыгнул. – Блин… машина встала…

– Да ладно тебе, сейчас вон пешочком. Тут недалече.

Сверху громыхнуло. И воздух переменился, появилось в нём характерная сырость. Дождь, значится, будет. И скоро.

– А это как.

– На руках запрём. Они нетяжёлые. Там делов-то – к забору подойти да кинуть. Не боись, там часовая задержка, когда сработает, мы далеко уж будем. Машину толканём. Тут как раз с горочки… или вон, если чего, один оставим и в неё? Выгорит так, что концов не найдут.

Всё складывалось лучше некуда. Димка аж выдохнул с облегчением.

– Только поспешать надо. Дождь. Этой фигне не помеха, а мы промокнем.

– Перчатки не забудь, – буркнул Лёнька, толкнув крышку багажника. Замок тоже заедал. И открылся раза с третьего, когда Димка всерьёз начал подумывать, как и чем этот замок ломать.

Не пришлось.

– Во… – он открыл коробку. – Как раз четыре. Три берём, а один на машину.

– А чего четыре?

– Так, небось, запасной. На всякий случай. Ну, если чего не сработает, чтоб было, как заменить.

– А если не сработает?

Ленька, собака сутулая, продолжал нагнетать. Димке и без того стремновато, но не показывать же. Он же ж, если так, после дядьки самый главный тут. И вообще, может, если сегодня выгорит…

Он хохотнул, потому как реально всё выгорит.

…может, тогда дядька и перестанет относится к Димке, как к придурку. И поручать будет дела серьёзные. А за серьёзные дела и платят серьёзно.

Он Ольке шубку купит.

Или колечко.

Или просто пошлёт, куда подальше, потому что задолбала со своими воплями, а себе найдёт девку другую, чтоб поспокойней. При бабках это ж вовсе не проблема.

Да, так всё и получится.

– Даже если какой и не сработает, – Димка вытащил артефакт, похожий на глиняную гранату, и сунул в карман. – Намёк всё одно поймут.

Второй Лёньке протянул.

– Может…

Тот, конечно, зассал.

– Не, – Димка мотнул головой и оскалился. – Так мы не договаривались. Ты получил аванс? Отрабатывай. Или думаешь чистеньким соскочить? Смотри, пропадёшь, как Филин…

Стоило помянуть, и сзади раздался шорох.

Димка обернулся.

– Мэ-е-е, – сказал уже знакомый козёл, который появился в центре перекрестка. И голову склонил, глядя премрачно. А главное, глаза у него в темноте светились. Тускло так, но светились.

– Демон, – выдохнул Лёнька и попятился.

– Стоять! – Димка перехватил его за руку. – Это козёл! Просто козёл! Деревенский. Ну, пасётся он тут. Или сбежал. Или что, козла боишься?

И заржал обидно.

Лёнька, правда, не стал оправдываться.

– У него глаза светятся!

– Это потому что козёл! У кошек вон тоже светятся. И что? Эй ты… козлище… слышишь? Шёл бы ты отсюда… кыш!

Димка топнул ногой.

А козёл не испугался, только голову наклонил, так, рогами вперед, и тоже топнул. Как-то у него получилось, что аж земля дрогнула. Хотя… не, примерещилось. Ночь же ж, ночью только в путь всякая хрень мерещится. То козлы, то вампиры.

– Он тебя не боится! Давай, я в него стрельну! – Лёнька и пистолет вытащил.

– Стоять, – Димка окончательно ощутил себя главным. – Я тебе стрельну! Тут же все всполошатся. Не, надо иначе. Погодь…

Он наклонился и, пошарив, нащупал камешек поувесистей.

– Счас я тебя, тварь…

Камень Димка подкинул на ладони, а потом, примерившись, охваченный непонятным азартом, швырнул в козла. Правда, тот ловко подставил рога и камень о них рассыпался.

– Это какой-то неправильный козёл.

И тот, словно поняв, что сказали, вдруг на две ноги поднялся, шею выгибая. И в следующее мгновенье бросился на Лёньку.

– С-скотина!

Ленька ловко запрыгнул на машину, и та загудела, принимая удар жёлтых изогнутых рогов. Металл смяло, как бумагу, да и сама машина поехала вбок, будто и не весила ничего-то. Ленька от удара кувыркнулся.

– Падла! – завопил он истошно. – Я тебя сейчас…

Он вскочил на ноги.

А козёл, дернув шеей, произнёс насмешливо так:

– Ме.

И главное, в голосе промелькнули до боли знакомые ноты. Вот аккурат Филиновские.

– Сейчас ты у меня… коза-коза… погляди, что есть!

– Лёнька, что ты творишь?

– Я? – Лёнька поднял руку с зажатым в кулаке артефактом. – Я нас спасаю, придурок. Разве не видишь, это не обычный козёл! Это натуральный демон! Козлодемон…

– Мя, – в козлином голосе прозвучало всё, что он думал о Лёньке. Причём так прозвучало, что и перевод не понадобился.

– Н-на, паскуда! – крикнул Лёнька, швырнув артефакт в перекошенную козлиную морду.

И Димка закрыл глаза, падая на землю. Земля больно ударила в грудь, а где-то совсем рядом раздался хруст.

Филину не спалось.

Было у него такое вот, когда мысли всякие в голову влезают и там поселяются. И шурудятся в извилинах, ползают, почёсывая. Оттого меж ушей зуд мыслительный.

Ну и вообще всякое преставляется.

А тут и рога вот зачесались. Главное, кто бы знал, до чего с рогами спать неудобно. Вот Профессор – сразу видать, привык человек за тридцать-то лет – траву обмял, обтоптал, кинул на землю подушку, которую приволок откуда-то и на ней обустроился. И даже свернулся калачиком, будто не козёл, а кот какой. Минуты не прошло, как захрапел. Нет, храп-то сам по себе ничего. Вон, в бараке и не такие рулады выводили. Там то храпят, то ёрзают, то бормочут. К этому Филин привычный. Мысли же…

И рога.

Он прилёг на землю на правый бок.

В рёбра тотчас камень впился, прям через всю шерстяную шубу. Перелёг на левый. И в ноздрю травинка какая-то лезет, мешается. Попробовал на спине, но очень быстро пришёл к выводу, что на спине – это совсем уже не для козлов. Рога в землю упираются, позвоночник выгибается…

А мысли никуда не делись.

И так, и этак… короче, измаялся весь. Когда совсем уж тошно стало – ну никогда Филин мыслителем не был – поднялся и пошёл дозор держать. То есть сперва просто пошёл, а потом уж постановил для себя, что это вроде как дозором.

Ну, чтоб хоть какая цель имелась. С целью бродить по округе как-то приятнее, что ли.

Филин сам не заметил, как за пределы посёлка выбрался. Вроде вот ещё на дороге стоял, а вот уже дорог четыре, разбегаются во все стороны. А прямо перед ним старая тарантайка, из тех, которые Земеля для особых случаев держит. Эту Филин и запомнил лишь потому, что сам забирал.

Тогда ещё хозяин на него бросался.

С молотком.

Оно понятно, что от отчаяния, только что тут поделаешь. Филин молоток отнял и двинул чуть, так, чтоб в сознание привести. А то ж оно, конечно, махнуть легко, но если попадёт ненароком и сядет, кому от этого легче?

То-то и оно.

Сейчас вокруг тарантайки нарезал круги Димка. И ящик тянул знакомый, от бумаги. Только вот чуткие ноздри – Филин и не предполагал, что у козлов такое обоняние – уловили совсем не бумажный аромат. Какой – не понять, но нехороший.

Прям так шерсть на загривке дыбом поднялась.

А там уж из болтовни придурков стало ясно, что за ящик. И так-то… дальше как-то само собой вышло. Филин ещё успел пожалеть, что он в козлином образе. Был бы человеком, мигом бы клоунов уложил. А так… копыта, рога? Как бить?

Выяснилось, что если рогами, то очень даже неплохо.

Комок земли, которым в него кинули, Филин и не почувствовал. А стоило наклонить голову и дальше уже само как-то получилось. Он врезался в бочину машины, и с удивлением почувствовал, что металл прогибается, будто фольга.

Охренеть.

И машина дёрнулась, а ведь в ней весу-то…

Дальше всё вообще странно было. Нет, что Лёнька пересрал, это понятно. Он никогда храбростью не отличался. И Димка не лучше. Два идиота.

Филин увидел, что в Лёнькиной руке полыхнуло красным, ярким таким. А потом это вот, полыхнувшее, полетело в него. И он не собирался ловить.

Не собирался.

Это треклятое козлиное тело.

Его вдруг подбросило, а в следующий момент Филин осознал, что кривоватые зубы раскрошили… что? Главное, пасть обожгло, будто кипятка хлебнул. И этот кипяток всем комом ухнул в желудок, заставив набитые травой кишки сжаться.

И подумалось, что смерть-то глупая.

Она умной не бывает, но эта совсем уж чересчур. А потом кишки крутануло, так, как оно бывает, когда воды с газами нахлебаешься. И отрыжка пошла.

Филин только и успел, что пасть открыть.

А из неё уж столп пламени выплеснулся. Хороший такой столп. Широкий. Мощный. Это что вообще за…

Заорал Лёнька, скатившись куда-то в сторону.

Димка за ним.

Запахло палёным. Зашипел металл. И вяло выстрелили старые покрышки. Филин икнул и огонь оборвался. Вот… ни хрена ж себе.

Он потряс головой.

Опять икнул. И из ноздрей вырвались облачка дыма. А там, внутри, стало тепло и приятно. Нет, бабка-то, когда живая была, то коз подумывала завести. Всё приговаривала, что скотина уж очень неприхотливая. Что жрать может даже камни.

Камни ладно. Но чтоб огненные артефакты?

– Вот же ж… – Филин посмотрел в темноту и повернулся к ней задом. А потом подошёл к коробке, в которой нашлось ещё несколько глиняных болванок. Интересно, а если их не разжёвывать?

Или…

Где-то в небесах упреждающе громыхнуло. А потом на землю тяжко шлёпнулась первая капля. Впрочем, такие мелочи, как дождь, Филина ничуть не беспокоили.

Огненные артефакты приятно хрустели на зубах, а содержимое их текло по глотке, слегка опаляя и оставляя привкус ядрёного мексиканского супа.

Глава 33. Где вновь встаёт вопрос отцов, детей и демонов

Его мысли ворочались в его голове, соединяясь в звенья и разъединяясь, как трусы в сушилке без антистатика.

В целом обычные человеческие будни

– Жень, ну вот что ты с этим делать собираешься? – поинтересовалась Антонина Васильевна, выставив на стол огромную сковороду. В сковороде кипел жир, и в жиру плавали огромные острова яичницы. Рядом в миске, на горе из свежесваренного картофеля плавилось масло, пуская по этой горе золотистые ручейки. И литровая банка с мягкими огурчиками смотрелась совсем уж в тему.

Главное, не обращать внимания на шляпки грибов, которые мелькали меж огурчиков. Что-то было в них смутно знакомое, и Данька пригляделся.

Потом моргнул и отвернулся.

Мухоморы.

Вот чего ещё от ведьм ждать-то?

Впрочем, вертеться ему не дали, сунув в руки головку сыра и нож.

– Так пока не решил. Ишь, какие смешные, – дядя Женя первым делом проверил целостность бутылок и теперь выставил их на кухне рядком, что, кажется, весьма не понравилось и Антонине Васильевне, и нежити.

Антонина Васильевна глядела мрачно, а нежить суетливо шевелила лапками и норовила куда-нибудь спрятаться.

– Погань.

– Ага… я вот чего подумал… оно-то изничтожить легко, но может, и вправду?

– Что «и вправду»? – с подозрением поинтересовалась Антонина Васильевна.

А Данила попытался отрезать сыр.

Чтоб. Сыр ведь мягкий. И нож сперва рухнул в головку, а потом взял и застрял, потому как помимо мягкости сыр обладал вязкостью.

– Что ты права. Надобно мне отходить от стереотипов. Поэтому себе оставлю. Пусть живут.

За спиной что-то звякнуло.

Данила резко дёрнул нож и от головки откололся кусок. Сырный. Ну… если чуть подровнять…

– А что? Топлякам можно, а моим лапочкам нет? Они, между прочим, маленькие. Я их растить буду. Воспитывать. Одомашнивать, если на то пошло!

– Женька!

– Чего? – дядя Женя поднял взгляд, полный светлой печали. – Может, оттого и жизнь моя тоски полна, что я один-одинёшенек…

– Вообще-то не один, – сказала Антонина Васильевна. – А это… это ж твари.

– Да какие твари. Так, тварюшечки. Видишь. Только бутылку побольше надо, а то им тесновато. Если ещё подрастут, то вовсе будет тяжко. Пусть и неживые, но это ж ещё не значит, что можно от так бесчеловечно.

– Жень, убери их!

– Куда?

– Куда-нибудь! С глаз долой, пока я… – Антонина Васильевна глянула на Данилу. – В подвал вон.

– Не, в подвал нельзя. В подвале теперь империя. Суверенное государство, считай.

Тихо застонала Ульяна. Кажется, перспектива обзавестись в подвале суверенным мышиным государством её не вдохновила.

– Всё одно. Убери. Давайте ужинать, – Антонина Васильевна отобрала нож и сыр. – Ты… вон, тарелки лучше принеси. Из буфета.

– А…

– Я покажу, – Ульяна встала. – И принесу. А то он всё расколотит.

И неправда! В тот раз, в столовой, вообще случайно вышло. Он же не настолько идиот, чтобы специально под руку толкать. Просто вот не разминулся. А у неё поднос.

Гружёный.

И не удержала. И тарелки – было дело – раскололись. Но тогда Данила ущерб возместил. Столовой. Хотел и Таракановой, но она зашипела, что с неё хватит.

И удалилась.

Горделиво.

И гречка, налипшая на свитер с брюками, нисколько горделивости не убавила.

– Уль, а Уль…

– Данила, я попытаюсь проклятье снять, – она вздохнула и обняла себя. – С мышами вышло. И с тобой, глядишь, получится.

– Это бы хорошо, да особо не торопись.

Буфет стоял в гостиной. Такой массивный, на толстых ножках, украшенных розетками, с резными дверцами и тёмными стеклами, сквозь которые белый фарфор казался особенно белым.

– Почему? Не веришь, что получится?

– Ну… хотя… может, конечно, и получится. А может, и не получится. Сейчас во всяком случае сила есть. Рядом с тобой вообще норм работает.

– Не веришь.

– Уль?

– Знаешь, мама с детства говорила мне, что я неудачница. Отец никого и ничего кроме мамы не видел. Хотя, когда она уезжала… правда, всегда ненадолго, точно опасалась оставлять нас вот просто вдвоём, но тогда, когда всё-таки уезжала, я становилась принцессой.

Она улыбнулась, только улыбка была грустной донельзя. И захотелось обнять. Так сильно захотелось, что Данила убрал руки за спину.

Чисто на всякий случай.

– А потом она возвращалась. И прямо с порога взгляд этот… разочарование в нём.

– Ты можешь не идти на встречу. Не обязательно ведь.

– Не обязательно, – согласилась Тараканова и обняла сама себя. – Наверное. Не знаю. Я ничего не знаю. Я, когда она рядом, совсем теряюсь. И решить что-то сложно. И слушаю… её тяжело не слушать. А ещё она не врёт. Я теперь умею чувствовать, когда врут. А она не врала. Она сказала, что если я не справлюсь с силой, то сойду с ума.

– И?

– Тебя не пугает?

– Ну… так-то… – Данила почесал затылок. – Тараканова, очнись. Это ж азы. Или маг справляется с силой, или каюк. Потому и ограничители детям ставят. Я ж вон тоже могу сказать, что если не справлюсь с силой, то помру. Вру?

– Нет, – произнесла она с удивлением.

– Правда – это такая штука, которой тоже при умении пользоваться можно. Отец вот старается не врать. Но иногда и правду так подаст, что… в общем, хочешь, я с тобой пойду?

– Хочу, – неожиданно ответила она. – И… извини. Ты вовсе не такой придурок, каким казался.

От этих слов стало радостно.

– А ты не зануда.

– Но и не принцесса.

– Почему?

– Да посмотри на меня, – она повернулась к буфету, уставившись в мутноватое отражение в его дверцах. – Я ведь… Ляля красивая.

– Ага, только тоже собой недовольна. Вот скажи, Тараканова, почему девицы вечно что-то хотят в себе поменять? Одни волосы накручивают, другие распрямляют. Блондинки красятся в чёрный. Брюнетки высветляются. Рыжие притворяются шатенками. Кто-то худеет. Кто-то толстеет. Какой в этом смысл?

Она повернулась и поглядела так, растерянно:

– Н-не знаю.

– Ну и тогда чего париться? Ты красивая.

– Не такая, как твоя Альбина.

И почудилось, что сказано это было с немалым раздражением.

– Ревнуешь?

– Ещё чего! – и руки на груди сложила. – Ты тарелки бери. Только постарайся не расколотить.

– Фамильный сервиз?

– Да нет. Обычный из хозмага. Просто посуды немного.

– Надо было сказать, в центре была, прихватили б.

– Мелецкий!

– Чего? Ну если немного, а нас вон тут…

– А тебя ничего не смущает?

– Ты смущаешь.

– Я?

– Твоё настроение скачет. То ты в печали, то злишься.

– Проклятье, наверное.

– Или всё достало?

– Тоже может быть. Вот те, на верхней полке… там вроде целые. Но разные.

Данила вытащил указанные тарелки.

– Вряд ли тут кого смутит разный рисунок.

– Ты им веришь?

– Кому?

– Моей родне. Они такие… такие… не знаю… Ляля. И Никита… дядя Женя. Свои. Но мама… впрочем, от неё я как раз никогда не видела ни любви, ни… а теперь вот что мне делать?

– Ну, – Данила вытащил ещё одну стопку. – Для начала предлагаю поужинать. Потом проверим, как дела в независимой мышиной империи. А там, глядишь, чего-то и образуется.

– А если нет?

– Если нет? Тогда образуем. Кстати, для начала переговори с бабушкой. Может, я не слишком-то отца радовал успехами, но не скажу, что совсем вся его наука мимо прошла. Так вот, он говорил, что никогда нельзя полагаться на один источник информации. Даже если он очень надёжный. А твой, как понимаю, таким не назовёшь.

– Наверное…

– Так что бери вон стаканы или чего там ещё надо и пошли. Сначала ужин. Потом всё остальное.

– А ты не слишком раскомандовался?

– В самый раз. Привыкай.

– Что?

– В семье должен быть один лидер!

– Мелецкий…

– У меня посуда. Обратишь в козла – побьётся.

И она улыбнулась. Уже совсем даже не грустно.

Почти отпустило.

Вот интересно, сам по себе подростковый возраст у Ульяны прошёл тихо и незаметно. Возможно, потому что замечать её метания и общее недовольство жизнью было просто-напросто некому. Мама была увлечена собой. Отец – мамой.

Ульяне оставалось лишь не мешать.

– Никита, ты чего такой мрачный? – Ляля крутила в пальцах огурец.

А Никита, на сей раз в человеческой ипостаси, вздохнул и признался:

– Что-то живот крутит…

– Чур мне в тапки не блевать! – спохватился Игорёк, который выглядел чуть менее бледным, чем обычно.

– И за столом тоже не надо, – дядя Женя наклонился и погладил бутылку, что стояла рядом. – Вы мне лучше подскажите, как их назвать.

– Ну… продолжая традицию. Эмфизема есть. А будут ещё Зараза и Холера? – предложил Мелецкий, кажется, вполне себе освоившийся в окружающем дурдоме. Он и наклонился, благо, сидел недалеко. – Вот та, которая справа, чисто Зараза!

– А слева Холера? – Ляля тоже наклонилась. – Холечка. И Зарочка.

Антонина Васильевна лишь головой покачала.

Ульяна хотела было спросить. Нет, не про маму. И не про предстоящую встречу. И не про дар. Всё-таки на такие темы лучше разговаривать наедине и не за ужином. Просто… что-нибудь.

А оказалось, что и спрашивать нечего.

– Я документы посмотрел, – Игорёк ел очень мало. Даже не столько ел, сколько ковырялся в тарелке, размалывая вареную картошку в пюре. – Извини, что без спроса, но вы уехали, а заняться больше нечем. Там, когда лежишь, скучно. Я подумал, что если сумма не так велика, то у дедушки возьму.

– Кредиты… – Ульяна совершенно про них забыла.

То есть, как-то она вроде помнила и про документы, и про долги, но получается, что забыла.

– Деньги есть, – Мелецкий разогнулся, правда, как-то неудачно, бахнувшись головой о столешницу.

– Осторожно!

– Волнуешься?

– А то. Последние мозги отобьёшь.

Ляля хихикнула.

– Ну, – он потер макушку. – Теперь ты хотя бы признаёшь, что они у меня в принципе имеются. Уже прогресс.

– Какая любовь… – Ляля сложила ладошки и зажмурилась. – Я тоже так хочу…

– Башкой об стол? – поинтересовался Никита и икнул. – Чтоб… не надо было… извините.

– Бестолочь. И ничего-то он в любви не понимает.

– Ба, у тебя настой от желудка тут? Кажется, мне опять…

– А я говорил, что нельзя собаке ветчину жрать! Тем более в таких количествах! – Мелецкий крикнул это вслед Никите. – Питаться надо правильно…

И повернулся к столу.

– Мы там взяли денег…

– Всё-таки мародёрствовали? – захотелось заплакать, беспричинно и горько, чтобы все вокруг забегали и начали утешать. Обычно-то на Ульянины слёзы внимания обращали не больше, чем на саму Ульяну, но тут ведь по-другому.

Вдруг да забегают?

И Мелецкий волноваться станет.

Или нет? Или скажет какую гадость?

– Это не мародёрство. Это честная военная добыча! Дядь Женя, скажите…

– Скажу. Зараза и Холера… а третьего как? Чума? Не, ему не идёт, – дядя Женя вытащил из-под стола бутылку. – Вы только гляньте, какая у него рожа хитрая… прямо-таки извращённо. Точно! Будешь Извращенец!

– Длинно, – Ляля тряхнула светлою гривой.

– Тогда Изверг! Чума, Холера и Изверг.

Антонина Васильевна посмотрела в потолок, а Игорёк тихонько кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Так вот, изначальная сумма долга была не так и велика. По первому договору.

– А сколько их там?

– Девять.

– Девять?! – Ульяна даже вскочила, с трудом сдерживая желание что-то сотворить, что-то такое… нехорошее. – Я подписывала только один! Мама…

За столом стало тихо.

– Она попросила… сказала, что ей нужно. На обследование. Что её муж, он… не верит, что она больна. И запрещает обследоваться. Она… теперь я понимаю, что это всё ерунда. Бред даже. Она через месяц куда-то летает отдыхать. Покупает, что хочет. Постоянно и рестораны-кафе, и салоны красоты. Она нашла бы деньги, но она так… так плакала. И просила…

– Тише, – тёплая ладонь бабушки легла на плечо.

– И я взяла. Заключила договор. Там всего триста тысяч. А у меня как раз работа. Первая ещё. И я подумала, что даже если у неё не получится отдать, то сама смогу. И отдавала. Платила. Как могла. Но больше – нет. Больше я не подписывала договоров! Какая там сумма по итогу?

– Пять миллионов, – Игорёк понюхал картошку и, скривившись, сунул в рот.

– Пять…

– Надо пересчитать добычу, – Мелецкий вот, кажется, не слишком впечатлился. – Если что, машину продам. Отец, конечно, забрал, но с юридической точки зрения она – моя.

– Ты… и вправду готов? Машину?

Не то, чтобы Мелецкий как-то по особенному относился к своим машинам, но вот так… это… это… слов нет.

– Готов. Хотя не уверен, что дадут много. С другой стороны, если через знакомых… я ж переделывал её чутка. Там, мотор и в целом апгрейдил. У одной фирмы заказал, маленькой, но знают. И работу ценят. Так что, если обратиться, думаю, можно будет взять. Ну или через них же, они порой сводят за малый процент.

– Я…

– Можешь меня поцеловать, – он ткнул пальцем в щёку. – Ну, потом. Сперва её вернуть надо. И продать.

– Боюсь, это не поможет, – сказал Игорёк. – Во-первых, по остальным восьми договорам были изначальные платежи, один или два, но после этого – тишина. Во-вторых, проценты увеличивают сумму втрое. В-третьих, штрафные санкции делают её ещё больше.

Стало тихо-тихо.

– А в-четвертых, я не уверен, что, даже если мы проплатим всё, то это действительно всё. Так-то я могу обратиться к деду, конечно, но…

Игорёк развёл руками.

– Есть такое чувство, что это не поможет.

Ничто не поможет.

Кажется.

– Вдох сделай. Медленный, – мягкий бабушкин голос донёсся извне, издалека, словно пробившись сквозь слой ваты, который взял и окружил Ульяну. Но это не вата. Это сила. Такая тёмная-тёмная.

Душная.

И много её.

И надо что-то сделать, чтобы эта сила не задушила саму Ульяну. Использовать. Как? Проклясть? Её ведь прокляли. И папу. И маме ничего за это не было.

Никому из них ничего за проклятья не бывает.

Хочешь – человека.

Хочешь – центр торговый. Хочешь вовсе этот город. Или другой какой. Или… ведьмы в сказках совсем недобрые. Так почему бы и нет? Может, если соответствовать…

– Дыши.

Ульяна сделала вдох, и сила потекла внутрь.

– А теперь попытайся использовать…

– Как?

Пожелать? Только пожелания в душе совсем-совсем нехорошие. И Ульяна одновременно боится, и страстно хочет сделать всем плохо.

Больно.

Или…

– Для начала давай закроем пути.

– Какие?

Перед глазами тоже туман. Клубится этакою чёрной мошкарой. В тумане та пляшет, мечется. И сквозь него видны люди-огоньки.

– А вот те, что к посёлку ведут. Тут ведь людей немного?

– Немного.

Если отвечать, туман успокаивается. И дышать. Да. Медитация и дыхание. Глубокое носом. Пауза. И медленный выдох. И снова пауза. Мошки, попадая внутрь Ульяны, гудят недовольно, но пускай. Там, внутри, гудение не страшно. И её, кажется, отпускает.

– Возьми меня за руку, – бабушка протянула пальцы. – И пойдём… вот так, тихонечко. На улице всегда проще. А тут твоя земля. И никто не в праве её отнять.

Да.

Но отнимут. Даже пять миллионов – это неподъёмно. А пятнадцать? Или сколько там со штрафными санкциями вместе?

Так. Не думать. Иначе сила сорвётся и она, Ульяна, тоже. А дышать. Медленный вдох.

– Умница…

Бабушкины руки тёплые и тепло это одновременно злит и манит.

– А теперь давай, повторяй за мной. Старая луна по небу плывет, а незваный гость в дом идет…

– Старая луна…

Получалось нараспев. И главное, мелкие мошки прекратили суету, застыли, будто вслушиваясь в заговор.

– Старая луна на небе висит, в самое сердце гостя глядит.

Облако медленно начало движение, ровное, без суеты.

– Доброго гостя к порогу приведёт, дурной гость дороги не найдёт…

Оно разделилось на тончайшие нити, которые ненадолго зависли в воздухе.

– Все дороги хранит, пути сторожит. Сорок сороков отворит…

Мир менялся.

Ульяна вдруг задохнулась от ужаса и восторга, потому что тишина, глухая и тягучая, разбиваемая лишь голосом бабушки, вдруг исчезла. Её стёр многоголосый хор жаб и звон комариных стай. Где-то далеко ухнула сова. И главное, Ульяна видела её.

А ещё видела землю.

Траву.

Деревья, корни которых уходили в неведомые глубины. Видела бабочек, что кружили над фонарём. И пару нетопырей, облюбовавших чердак. Ласточек, что дремали в гнезде. И дорогу, ту самую, над которой нависло облако. А потом рассыпалось и под мерное бормотание, опало то ли росой, то ли пылью.

– …двери не увидит, порога не найдёт…

Она теперь видела, как слова собирают силу и меняют её, заставляя подчиниться. И удивлялась, что получается. И боялась, что это ненадолго, что…

Но повторяла.

Спешно и в то же время заставляя себя проговаривать каждое слово.

– …как на небе луна на исход идёт, так в мой дом незван никто не войдёт…

И собственный голос тоже звучал в тишине:

– Закрываю свой дом на сорок ключей, от сорока незваных гостей…

– Да будет так.

– Да будет так, – эхом отозвалась Ульяна, выдыхая.

Сила ушла.

Желание проклясть всех – с нею. Не факт, что надолго, но тоже ушло. Зато осталась лёгкая слабость в коленях, и дрожащие руки, и тающее ощущение мира, частью которого она, Ульяна, была.

– Кажется, я весьма вовремя, – раздался голос, развеивая остатки очарования. – Доброго вечера.

У калитки обнаружился парень.

Напрочь незнакомый парень.

Точно незнакомый.

Ульяна бы запомнила: невысокий, кажется, даже ниже её. Беловолосый. Причём волосы эти заплетены спереди в две косицы. Бледный. И красноглазый.

– Здравствуйте, – сказала она вежливо и посмотрела на бабушку. Может, ещё какой родственник прибыл?

– Демон, – бабушка родственника не признала, но как-то даже подобралась.

– Ведьмы, – ответил тот.

Одет был демон в белоснежный деловой костюм, который почти сливался по цвету с рубашкой, а та – с кожей. И в целом создавалось некоторое ощущение потустороннести. Даже захотелось пальцем ткнуть, вдруг да демон призрачный?

В руках он держал портфель.

Тоже белый.

Как-то Ульяна иначе себе демонов представляла. Тот под взглядом смутился и произнёс.

– Полагаю, следует представиться. Прошу простить меня, однако в силу ряда врождённых особенностей межличностная коммуникация вызывает у меня некоторые трудности.

– Чего? – спросил Мелецкий и как-то громко.

– Меня зовут Василий. И я демон.

– Здравствуй, Василий, – ответили ему и почему-то хором, отчего демон отступил на шаг и поглядел как-то… очень странно. Но откашлялся и заставил себя шагнуть вперёд.

– Согласно договору взаимодействия, заключённому между донором силы, в дальнейшем моим отцом, Верховным демоном Третьего круга Ах-Хота пятой ветви миров Демонической коалиции, и реципиентом, в дальнейшем ведьмой…

– Я понял! – перебил демона Мелецкий. – Ты демон бюрократии!

– Скорее юриспруденции, – демон склонил голову. – Согласно подписанному соглашению ведьма получала силу, которую могла использовать по собственному усмотрению, однако не нарушая дополнительные…

– Василий… – мурлыкнула Ляля, чуть подвинув Мелецкого. – Какое имя красивое… Вася… Васенька…

Демон запнулся.

– Васятка… и беленький, прям как я. Вась, а тебе какие женщины нравятся?

– Никакие! – несколько нервно ответил демон. – Согласно…

– А давай вкратце, – перебил его Мелецкий. – А то если перечислять будешь, то мы до утра не справимся. Так что к сути, если можно.

– К сути? – демон чуть насупился, кажется, обидевшись. – Если перейти к сути, то я пришёл взыскать супружеский долг.

Где-то вдали что-то громыхнуло, потом сверкнуло, заставив всех повернуться.

– Гроза, наверное, идёт… – произнёс Игорёк презадумчиво.

– Да не, не чувствую, – дядя Женя передёрнул плечами. – У меня на грозу всегда колено ноет. Дождь-то будет, тут как пить дать, но без грозы. Это дети, небось, петардами балуются. А ты, рогатый, излагай. Только один нюанс. Супружеский долг исполняют, а не взыскивают.

– Исполнить тоже придётся, – как-то не слишком радостно произнёс демон, приподнимая портфель, будто заслоняясь им от остальных. – Но с юридической точки зрения я говорю о задолженности, которая возникла с момента достижения субъектом брачного возраста, согласно установленному законодательству данного мира с поправкой на среднестатистическую половую активность особей в браке.

– Чего? – переспросил Мелецкий.

– В браке надо активность проявлять. Половую, – дядя Женя поглядел на демона. – Или не проявлять? Что там по статистике?

– Так, стоп! – Ульяна поняла, что если сейчас начнут обсуждать статистику и половую жизнь в браке, это затянется надолго. – Долг? С меня?

Она ткнула пальцем себе в грудь.

И демон кивнул.

Снова вздохнул и робко произнёс:

– Однако поскольку данная задолженность образовалась отчасти и по моей вине, я бы предложил рассмотреть возможность заключения мирового соглашения с тем, чтобы добиться погашения задолженности в разумные сроки и без… перенапряжения.

– Чего? – в очередной раз переспросил Мелецкий. А Ульяна мысленно присоединилась к вопросу.

– Рассрочку хочет, – перевёл дядя Женя. – Чтоб не сдохнуть в процессе взыскания долга. А то, если так-то, за столько лет его прилично поднакопилось.

– Чего?!

Тон Мелецкого изменился.

– Какой, на хрен, супружеский долг… или ты замужем? Тараканова?!

Ну зачем так орать.

– Нет, – Ульяна перевела взгляд с демона на Мелецкого. – Я не замужем. Во всяком случае, не помню, чтобы выходила.

– Юридически с точки зрения локального законодательства данного мира брак заключён не был, – демон склонил голову. – Это оставляет некоторые возможности для манёвра. И при заключении мирового соглашения мы можем учесть данное обстоятельство, как ликвидирующее или частично погашающее задолженность. Спасибо.

– Что-то он не горит желанием, – заметил дядя Женя. – Долг исполнять.

– Можно, я ему в морду дам? – Мелецкий даже шагнул было к демону. – Иди ты, Василий, со своей задолженностью, знаешь, куда?

– Нет. Но мои когнитивные функции достаточно развиты, чтобы уловить скрытую агрессию, которая зачастую обретает семантическое воплощение в обсценной лексике.

Тут даже Мелецкий растерялся.

– Позволю себе заметить, что не считаю физическое насилие методом решения проблем.

– Демон-пацифист, – сказал Игорёк.

– Кроме того, спешу заверить, что не испытываю ни малейшего желания заключать брак…

– Почему? – Ульяне стало обидно.

Иррационально.

И наверное, демон что-то такое ощутил, если портфель свой поднял ещё выше.

– Извините. Я ни в коем случае не хочу задеть вашу гордость. Более того, уверен, что с точки зрения среднестатистической мужской особи вы весьма привлекательны. Во всяком случае, вы обладаете здоровым видом и развитыми выпуклостями…

И на выпуклости покосился.

А потом отвернулся и покраснел.

– Но… я не хочу жениться! Не подумайте плохо, просто… просто… я не готов общаться с кем-то настолько близко. Дело в том, что мои коммуникативные навыки… несколько… несовершенны. Кроме того, я как подумаю, что жена будет трогать… – его передёрнуло. – Мои вещи… переставлять их. Сдвигать.

– И не только вещи, – сказал Мелецкий, разом теряя запал. – Жены, они такие. Только чуть расслабишься, а они тут, то потрогать хотят, то посдвигать.

– Вот! – обрадовался демон. – Поэтому я и затягивал вопрос, но отец… он больше не желает ничего слушать. Так и заявил. Мол, отправляйся, чтоб глаза мои тебя не видели…

– Бедненький, – Ляля прижала руки к груди.

– …и не смей возвращаться без жены. У нас есть некоторые… проблемы взаимопонимания.

– И у демонов, выходит, тоже, – произнёс Мелецкий.

– Именно. Видите ли, он демон старой закалки и глубоко консервативных убеждений. А я полагаю, что все эти Легионы Ада и Твари Хаоса морально устарели. Да, на Пустошах, где низшие демоны обретаются, они ещё нужны, но уже давно никто и никого не завоёвывает! Есть ведь другие пути! Экономический, юридический… и мы должны не собирать мне армию вторжения, но обратить внимание на изменение имиджа, что…

Небо вздохнуло и выплюнуло горсть капель, заставив демона поёжиться и посмотреть на небеса с некоторою опаской.

Дождь весело затарабанил по крыше.

– Так, – Антонина Васильевна посторонилась. – Думаю, о проблемах имиджа демонов лучше поговорить в доме.

– Спасибо, – демон неловко улыбнулся. – Признаться, не ожидал… у меня имеются некоторые проблемы… с социализацией.

– Демон-пацифист с проблемами социализации, – шепнул Мелецкий на ухо. – Тараканова, тебе не кажется, что ты как-то не так на мироздание воздействуешь?

Прежде чем Ульяна нашлась с ответом, где-то снова громыхнуло. А потом темноту прорезал огненный столб.

– Точно дети балуются, – дядя Женя покачал головой. – Демон, ты чай будешь?

– Буду, – ответил Василий, смущённо розовея. – У меня и варенье есть. Из огнеягоды.

– Никогда не пробовал. А у меня мескаль с некротикой. О, слушай, ты ж подкормить их можешь? Демоническою силой?

Может, Ульяна всё-таки бредит?

Где-то на краю посёлка догорало пламя. Шелестел дождь. Воздух пах сыростью и садом. Звенели комары. А Мелецкий взял да обнял:

– Демон там или ещё кто, но я тебя не отдам, – сказал он уже на другое ухо. – Слышишь?

– Слышу.

Возражать не хотелось.

Совершенно.

Конец 1 части.

Примечания

1

Я подумала и решила, что прекрасным надо делиться. В этой истории будут цитаты молодых авторов и отроков всяко-разных, которые к экзаменам готовятся.

2

На самом деле сок молодых кокосов имеет схожий с плазмой состав по ряду минералов. И да, в истории были случаи переливания, не столько как вариант замены донорской крови, сколько как альтернатива физраствору и глюкозе. Впервые – во время Второй мировой войны, потом – во время войны во Вьетнаме. Но всегда – в экстренных случаях, когда других физрастворов не было.

Content

Карина Демина
Ведьмы. Ру

Глава 1. О мышах, людях и дурацких шутках с непредсказуемыми последствиями

Глава 2. В которой странный день продолжается, а ещё прибывают гости

Глава 3. Где начинается знакомство с родственникам и иные приключения

Глава 4. О родственниках разной степени близости

Глава 5. Где речь идёт о скоропостижных последствиях недавних событий

Глава 6. В которой снова речь идёт о делах давних и родственных

Глава 7. Об отцовской любви, заботе и жизненных перспективах

Глава 8. О проклятьях, сложностях родственных отношений и женихах с демонами

Глава 9. В которой реальность и медицина вносят свои коррективы

Глава 10. Где герои просыпаются и приспосабливаются к новой реальности

Глава 11. О знакомствах и основах кинологии применительно к оборотням

Глава 12. В которой знакомство продолжается и нарисовываются перспективы облагораживающего труда

Глава 13. Где труд облагораживает, а подвал хранит картошку и тайны

Глава 14. О людях и нежити, а ещё немного о городских экосистемах

Глава 15. В которой ставятся эксперименты с несколько неожиданными результатами

Глава 16. О силе, справке и том, что нечего надеть

Глава 17. Где повествуется о неожиданных сложностях в работе коллекторов

Глава 18. О козлах и людях

Глава 19. В которой есть место новым встречам и разбившимся надеждам

Глава 20. О шапочках, лопатах и женской красоте

Глава 21. Где речь идёт о кадровых проблемах и прочих мелочах

Глава 22. В которой говорится о том, что козлы бывают разные

Глава 23. Где задумывается преступление, а ещё возникают вопросы

Глава 24. Об императорах, чудищах и прочей ерунде

Глава 25. В которой речь о ведьминской силе и опасности экзотических напитков

Глава 26. О личной ответственности, ведьмовской силе и делах тайных

Глава 27. В которой события получают логическое продолжение

Глава 28. Где находится место извечному конфликту отцов и детей, а также выяснению семейных отношений с неожиданным для одной стороны итогом

Глава 29. О пацифизме и роли музыки в установлении мира

Глава 30. Где речь идёт о козлах, рыбалке и превратностях судьбы

Глава 31. В которой речь идёт о психологии и подводных камнях родственной любви

Глава 32. Где на неведомых дорожках встречаются невиданные звери

Глава 33. Где вновь встаёт вопрос отцов, детей и демонов

Примечания