Александр Туманов

Жизнь в музыке от Москвы до Канады. Воспоминания солиста ансамбля «Мадригал»

Алле и Владику с любовью

Автор хотел бы выразить признательность всем, кто так или иначе поддерживал его и помогал в работе над настоящей книгой.

Огромная благодарность за помощь в работе над главами, посвященными “Мадригалу” и Андрею Волконскому, а также всем текстом воспоминаний моим верным друзьям: Брониславе Штейнгарт (Bronislava Shteyngart) за блестящую обработку и оцифровку аудио и видео файлов для иллюстраций; Владимиру Туманову за важные советы, связанные с компьютерными форматами, оцифровкой файлов и другими техническими проблемами, возникавшими в процессе работы; и, наконец, моему главному вдохновителю, советчику, ободрителю, терпеливому слушателю и другу Алле Тумановой.

Солисты “Мадригала” Рубен и Рузанна Лисициан, а также Марк Вайнрот, давшие положительные оценки текстам, посвященным нашему ансамблю, были самыми важными критиками и контролерами моей памяти.

Бесценными были для меня ободряющие, положительные оценки многих глав, сделанные Артуром Штильманом, а также его советы в отношении публикации книги. Оптимизм и бодрость, с какой каждую новую главу приветствовал старый друг Владимир Фрумкин, вселяли уверенность, без которой мой многолетний труд не был бы завершен.

Мою глубокую благодарность приношу Евгению Берковичу, который одной своей фразой: “То, что Вы пишете, интересно”, решил судьбу этой книги.

От автора

O жизнь моя! Иль ты приснилась мне!

В жизни человека почти всегда самые лучшие ее годы – детство и юность, – как это ни грустно, самые короткие! Потом приходит молодость, с ее энергией, дерзостью полета и ощущением, что все впереди и все возможно, и кажется, что она длится вечно. Грустные перемены совсем незаметны, и чувствуешь себя молодым долго-долго, и судишь других со своих молодых позиций: О! этот совсем старый, ему уже сорок! Постепенно граница старости отступает все дальше (а ты все еще совсем молод), оказывается, сорокалетний не так уж стар, ты уже видишь старость только в пятидесяти-, потом в шестидесятилетнем, и наконец, в один не очень прекрасный день ты начинаешь понимать, что, оказывается, молодость позади и наступила старость.

Как правило, люди помнят своих родителей старыми. Недавно я спросил своего сына, помнит ли он, как я выглядел в год нашей эмиграции, тридцать семь лет назад. Нет, – ответил он, – а разве ты изменился? Глядя на мои фотографии в юности, он, наверное, видит человека, с которым никогда не был знаком и к которому привык именно так, по фотографиям. Ведь изменения происходят так постепенно, что их не замечаешь, а привыкаешь к тому, что сейчас. Мой сын не помнит меня в молодости. Да и когда была она?

Я всю жизнь чувствовал себя моложе своих лет. А прожил я не одну, а несколько жизней, и каждая из них начиналась… с молодости. Несколько жизней – несколько молодостей. Начало это детство в Умани, война – в Петропавловске, и послевоенный Харьков. Потом начинается самая первая и самая беззаботная молодость – Харьковский университет. Окончив университет как филолог и музыкальное училище как певец, и не успев начать солидную деятельность школьного учителя, я почти сразу снова стал студентом первого курса Гнесинского института, с которого начался новый круг молодости – московский период моей жизни: встреча с Аллой, рождение Владика, ансамбль Мадригал, преподавание в Ипполитовском училище. Казалось, пришла зрелость, солидность, стабильность. Но все перевернула эмиграция, а с ней опять – новая жизнь и еще одна молодость, в сорок четыре года. Снова с нуля: язык с нуля, карьера с нуля, социальный, а часто и жизненный опыт – с нуля. Первые шаги – театр современной оперы Раймонда Паннела (я – никому не известный “молодой” певец), Торонтский университет – начинающий преподаватель, даже не Instructor, а Tutor. В пятьдесят лет опять школьная скамья, на этот раз докторантура, которая у канадцев начинается в двадцать пять. В пятьдесят два – начало профессорской карьеры в Эдмонтоне (как и в Торонто, я – начинающий: Junior Assistant Professor), а в пятьдесят семь защита докторской диссертации (у канадцев все это – в тридцать). Так всю жизнь и ходил в молодых, начинающих. Даже уйдя на пенсию из университета, я начал все сначала с ансамблем Кантилена. И опять зазвучала музыка моей молодости, послышались ее запахи и волнения, правда, в другом, и часто искаженном виде. И сейчас, в восемьдесят, я чувствую себя как бы моложе, чем мне полагается, так сказать, “по штату”. Но довольно часто уже говорю я себе, что тот или иной проект начинать не стоит: уже поздно, и покупать то или это не нужно: все уже есть. Хотя одно дело именно сейчас вполне созрело, вполне уместно, и дело это – написать для внуков (для детей?) о своей восьмидесятилетней жизни. Ведь восемьдесят это долгое время…

Я пишу эти строки на компьютере, в котором у меня есть все – и интернет с несколькими браузерами, с помощью которых могу посетить любую библиотеку и заказать любое путешествие, и электронная почта, и скайп. Мимо этого окна в мир проносится новая жизнь. Она бежит трусцой, с гантелями в руках, мчится на скоростных велосипедах, роликах и скутерах, с оранжевыми или фиолетовыми головами, заткнутыми наушниками и беспрерывно говорящими по мобильным телефонам с крошечными компьютерами, на экранах которых можно в любую минуту увидеть биржу или спортивные новости, с айподами и айпадами. В определенной степени и я принадлежу к этому новому миру, я тоже его часть, хотя кое-что в нем мне непонятно и волосы мои не окрашены оранжевой, фиолетовой или какой-нибудь другой краской, хотя бы потому, что их нет на моей голове. Многого, что есть в новой жизни, я не приобрел, а в моем мире есть то, что отсутствует в сегодняшнем дне. Моя память хранит множество событий – катаклизмы, войны, триумфы и падения – весь мой опыт человека двадцатого (и уже двадцать первого!) века и многое другое, совсем личное, и в этом смысле – неповторимое. И меня, сегодняшнего, в Канаде, уже переступившего первое десятилетие нового века, отделяют от мальчика, родившегося в Умани в 1930-м, не только огромные расстояния, тысячи миль воды и суши, но и шаги времени – прожитые годы: столетие? тысячелетие?!

Часть I

От Умани – до Москвы

Глава первая

Детство

Умань это маленький город на Украине на полпути между Киевом и Одессой. История Умани восходит к 1616 году. Тогда это небольшое местечко с населением около шести тысяч человек находилось в руках Польши. В 1654-м, как говорится в одном российском источнике, “все население присягнуло на верность России.” На протяжении своей истории Умань неоднократно переходила из рук в руки: от польских шляхтичей в руки запорожского казачества и – наконец окончательно – под российскую власть. По своему составу город довольно четко разделялся на две половины – христианскую и еврейскую. В 1847 г. население Умани составляло 31016 человек, из них – 17945 евреев. Это соотношение сохранялось и позже, почти до самого начала Второй мировой войны, когда общее число жителей выросло до 40 тысяч. В начале войны жертвами нацистов стало около 17 тысяч евреев из Умани и соседних населенных пунктов. К концу 60-х годов в Умани проживало около тысячи евреев. В 50-х годах была закрыта последняя синагога, на месте еврейского кладбища начали строить жилые дома, но хасиды-паломники к месту бывшей могилы рабби Нахмана все изменили. В 90-х годах в Умани вновь была возведена синагога, и открылся бет-мидраш. Tеперь город стал мировым центром хасидского паломничества.

Ко времени моего рождения Умань была типичным провинциальным советским городом. Небольшая промышленность – два-три заводика, кустарно-промышленные артели, птичий комбинат – в начале тридцатых годов была расширена: построили завод гуттаперчевого сырья (что за слово! кто знает сегодня, что такое гуттаперча?), мотороремонтный комбинат, появилось несколько техникумов и профессиональных училищ и вскоре открылось даже два института: сельскохозяйственный и педагогический. К 1941 году в городе было шесть больниц, городская и детская поликлиники. Постепенно в Умани складывался маленький слой интеллигенции, в основном, состоявшей из врачей и преподавателей. Из этого источника и формировался круг друзей моих родителей.

Я родился 16 июля 1930 года в семье врача. Мой отец, Натан Мейерович Тутельман (1891–1937), получил медицинское образование в Лейпцигском университете, из чего можно сделать вывод, что семейство его родителей было достаточно зажиточным. Наша ветвь Тутельманов, возможно, происходит из Белой Церкви (во всяком случае, в Белой Церкви родился мой отец и там жила вся его семья). Другие Тутельманы, наши родственники со стороны деда, с которыми почему-то не поддерживались близкие отношения, были из Могилева-Подольска.

Среди могилевских Тутельманов легендой для меня был мой двоюродный дядя Самуил, или Самуильчик, как его называли в семье. Я знал о нем из рассказов киевских кузенов Абраши и Эммы. Самуил Яковлевич Тутельман был крупной фигурой в мире большого искусства в России начала века: в течение многих лет он в качестве импресарио представлял Федора Шаляпина. В книге “Лицо и маска” Шаляпин с нежностью упоминает Самуила Тутельмана, который в дореволюционной России был чем-то вроде русского Юрока. “Ты знаешь, чем еще прославился Самуильчик? – сказал мне как-то мой двоюродный брат Абраша. – Он первый привез в Россию негритянскую джазовую певицу”. И Абраша заговорщически и двусмысленно подмигнул. Можно представить, какое скандальное впечатление на добропорядочных Тутельманов произвели связи Самуильчика с богемой мира искусства, олицетворенного в данном случае джазовой певицей, и какой – черной, и откуда – из Америки. В семье ходила легенда о поездке знаменитого скрипача Ефрема Цимбалиста к Самуилу Тутельману в Могилев. Для меня эти рассказы были полны очарования, тайны и особого внутреннего смысла: в те годы я уже занимался пением, и Самуил Тутельман как бы подтверждал мою неизбежную, унаследованную, уходящую далеко в корни моей семьи судьбу музыканта.

Недавно я узнал, что в двадцатые годы С. Я. Тутельман был директором Харьковской филармонии. Об этом упоминает дирижер Николай Малько в своем письме к Б. Л. Яворскому в связи с историческим исполнением Первой симфонии Д. Шостаковича в 1926 году в Харькове, где двадцатилетний композитор выступал также как солист в Первом фортепианном концерте Чайковского. К тому времени симфония Шостаковича прозвучала только в Ленинграде и Москве, и от директора провинциальной филармонии требовалась немалая смелость для ее включения в программу симфонического сезона. Упоминает Самуила Тутельмана и Сергей Прокофьев, встречавшийся с ним после возвращения в Советский Союз в тридцатых годах в связи с концертами на Украине. Дальнейшая судьба Самуила Яковлевича мне не известна.

О моих дедушке и бабушке со стороны отца я знаю немного. Как я уже говорил, Мейер и Адель были состоятельными людьми, но откуда пришла эта состоятельность, мне не известно. Мейер Тутельман занимался, как говорили в семье, коммерцией. Что это значило, я не знаю. У моего отца было двое братьев, Наум и Самуил (не путать с Самуильчиком из Могилева!). Оба они жили в Киеве и, кажется, тоже имели дело с “коммерцией”. Самуил, как будто, работал в банке, об этом в семье киевлян говорилось особым, значительным голосом, но на каком уровне была его банкирская деятельность в советском банке, трудно представить – директором банка он не был. Наум же “служил в министерстве”, где, как намекалось, он “ведал финансами”. Когда нам приходилось гостить в Киеве, Наум уходил на работу утром, с портфелем и в начищенных до блеска ботинках, и тетя Роза неизменно обращалась ко мне с вопросом: “Ты знаешь, куда ушел твой дядя? Нет? Так он ушел в министерство”. При этом один глаз тети Розы закрывался, как бы подчеркивая важность события. Самуил и Маня Тутельманы были бездетны, а у Наума и Розы было двое детей – Абраша и Эмма.

Папа был единственный в семье Тутельманов, кто сумел вырваться за пределы своего сословия: вскоре после окончания университета и получения степени Доктора Медицины Натан Тутельман начал в Умани свою медицинскую практику в качестве врача-педиатра. В 1917 году он женился там же, в Умани, на дочери Эфраима Вортмана, мелкого торговца, владевшего меловой лавкой, располагавшейся на Старом базаре. Эфраим Вортман был весьма небогатым человеком. Он числился купцом третьей гильдии, т.е. был торговцем самого низкого разряда. Несмотря на это, он и его жена сумели дать образование всем своим шести детям. И это не удивительно, т.к. Эфраим сам был грамотным человеком, много читал и знал русский язык настолько, что был известен в Умани в качестве народного поверенного, т.е. оформлял бумаги для судопроизводства и был переводчиком судебных документов на русский. В доме Эфраима Вортмана были русские и еврейские книги – любимым поэтом деда, говорила мне мама, был Надсон.

Быт семьи, несмотря на скромные доходы, отличался некоторой широтой – в саду была, например, даже площадка для крокета. Всех девочек учили игре на фортепиано. В семье ценили образование, и трое сыновей – Шайя, Арон и Миша закончили реальное училище, а дочери Роза, Лия и Хая – классическую гимназию (Миша пошел дальше других детей, закончил, уже в советское время, юридический факультет и стал адвокатом). Старшие братья Шайя (Иешуа) и Арон впоследствии тоже преуспели. Арон стал коммерческим директором Харьковского кожевенного завода (я хорошо знал его с начала войны в Харькове и потом в эвакуации в Северном Казахстане, куда он помог уехать нам с мамой, и после войны в Харькове), а Шайя был фармацевтом и жил со своей женой Надей до войны в маленьком городке недалеко от Умани в доме, где была его аптека – я помню наш с мамой визит в этот мрачный дом и аптеку, полную странных запахов. Лекарства изготовлялись в самой аптеке на большом прилавке, где стояли очень маленькие весы и разные ступки и сосуды для смешивания ингредиентов, среди которых, как предостерегали меня, были и яды.

Средняя дочь Эфраима и Фейгл Вортманов, Лия (1895–1960) и стала женой доктора Натана Тутельмана. Это моя мама. Свадьба состоялась в самом начале 1917 года. Кто знал, что скоро наступят невероятные катаклизмы и революция все изменит, но в первые месяцы перемен было мало, и жизнь шла своим чередом. На предсвадебной фотографии (а может быть, сделанной во время помолвки) рядом с Лией запечатлен Натан в военной форме офицера – значит, во время Первой мировой войны он служил в армии, видимо, в качестве врача и демобилизовался либо незадолго, либо вскоре после женитьбы. Ясно, что Лейпцигский университет был закончен до или в самом начале войны, когда Натан и покинул Германию. Профессия врача и офицерский чин были верхом престижного статуса для уманского еврейства, и Вортманы, наверно, очень гордились тем, что дочь так удачно вышла замуж.

В 1921 году у Лии и Натана родился сын. Мальчика назвали Исаак (Изя). Я был вторым – и последним – ребенком в семье. Между мной и Изей была очень большая разница в возрасте – девять лет, и это было причиной, почему мы никогда не были по-настоящему близки. Я еще не ходил в школу, а Изя был уже, по сути, юношей, когда же мне исполнилось девять лет, он уехал учиться в Киев. В раннем детстве я, должно быть, – и я помню это – ужасно приставал к старшему брату, особенно когда к нему приходили приятели. Представляю, как они хотели от меня избавиться. Стоило им собраться и запереться в какой-нибудь комнате, как я был тут как тут и начинал канючить, чтобы меня пустили. Что бы друзья ни делали – играли в шахматы, занимались фотографией или еще чем-нибудь – я все портил. Мое желание проводить время со старшими было непреодолимо, и вспоминая об этом времени, я думаю о рассказе Чехова Злой мальчик. Для моего брата и его друзей я и был таким злым мальчиком.

С первых сознательных лет жизни я слышал о том, как хорошо Изя учился, о его необыкновенных способностях. Все, что он делал, было блестяще. Он был образцом, которому я должен был следовать, и это важно, так как ранняя смерть отца сделала старшего брата единственным мужским влиянием в моем детстве. Внешне мы были совсем не похожи. Кареглазый Изя, в отличие от меня, сероглазого, походил в чем-то, как я думал позже, на наших древних предков, выходцев из Палестины. Смуглолицый юноша смотрит на меня с фотографии, на которой ему лет пятнадцать-шестнадцать. Хорошо очерченный рот с ямочкой над верхней губой. Крупные карие глаза, напоминающие глаза породистой арабской лошади. Лицо с пропорциональными чертами. Черные коротко остриженные волосы над высоким лбом. Весь его облик – ощущение какой-то ладности, духовности и гармонии. И это отражало весь характер брата. Много лет спустя, читая роман Томаса Манна Иосиф и его братья, я видел в описании Иосифа-подростка, сидящего на краю каменного колодца и созерцающего луну – Изеньку. Манн описывает красоту Иосифа, если рассматривать каждую черту в отдельности, как “совершенное собрание несовершенств”, и то, что я, читая, думал об Изе, совсем не говорит о моем восприятии его облика, как образца красоты. Юноша Иосиф светится духовностью, и это именно то, что осталось в моей памяти о брате, которого я так мало знал. После того, как он, восемнадцатилетний, поступил в Киевский медицинский институт и уехал из Умани я виделся с ним только один раз, уже во время войны.

И тем не менее, Изя оказал важнейшее влияние на весь ход моей жизни. Он был первым человеком, приобщившим меня к миру музыки. Прекрасный пианист, один из самых способных в музыкальной школе, он к тому времени, когда я себя помню, прекрасно играл, выступал со школьным симфоническим оркестром, часто в качестве солиста. Мы, конечно, ходили на все его концерты и были в курсе всех дел оркестра.

У нас в доме не было патефона, по радио же хорошую музыку почти невозможно было услышать, и мои первые музыкальные впечатления связаны с тем, что играл брат. Вот яркое воспоминание детства: я подхожу к дому, время – лето, под вечер, воздух залит одуряющим сладким запахом маттиолы, растущей под открытыми окнами нашего дома, откуда доносятся звуки Аппассионаты, играет Изя. Я останавливаюсь и, как зачарованный, слушаю на улице. В вечерней тишине сгущающаяся темнота придает всему какой-то особенный оттенок и вне дома музыка звучит необычно, есть в этом какая-то отрешенность от повседневности, некая тайна. Наверное, все, что я сейчас вспоминаю, это рационализация прошлого, хотя мне кажется, что именно так все и воспринималось. На всю жизнь я сохранил особое отношение к живому звучанию рояля за окном. И сейчас, случись мне в летний вечер услышать какого-то музыканта через открытое окно, я снова в Умани, и невидимый пианист – мой брат. Музыка звучала в нашем доме всегда, и первые композиторы, с которыми я познакомился, были Моцарт, Гайдн и Бетховен. На них воспитывались мои первые музыкальные вкусы. Наверное, поэтому немецкая музыка с ее неповторимой идиоматикой на всю жизнь осталась так близка мне. Все, что я узнал потом, мои предпочтения, критерии – все было заложено тогда. Сам того не зная, Изя определил мое будущее.

Другим музыкальным влиянием стал для меня, как ни странно, детский сад. Музыкальным работником этого детского сада была Полина Яковлевна Билинкис. Она и Семен Лазаревич Билинкисы были нашими большими друзьями. Полина Яковлевна окончила консерваторию в Германии как пианистка, и музыкальные занятия в моем детском саду, как я теперь понимаю, резко отличались от того примитивного уровня, который всегда господствовал в дошкольном образовании. Мы очень много пели и слушали хорошую музыку, и Полина Яковлевна следила, чтобы дети действительно пели, а не гудели, как это обычно бывает в детских садах. У меня был хороший слух, и благодаря Полине Яковлевне, он значительно развился. Я до сих пор помню, как мы сидели на низеньких табуретах вокруг пианино, и Полина Яковлевна играла Шуберта и Шумана, Шопена и Грига. Когда я бывал у Билинкисов, мне разрешали садиться за роскошный черный рояль, привезенный когда-то из Германии.

Через много лет я узнал интересную историю, случившуюся с этим роялем. Великолепный Бехштейн был подарен Полине Яковлевне в Германии ее отцом в год окончания консерватории. Для покупки поехали прямо на фабрику Бехштейна в Берлин. Молодую музыкантшу и ее отца сопровождал профессор консерватории, у которого училась Полина Либерман. В огромном зале стояли десятки роялей, один краше другого – трудно было выбрать, какой из них лучше. Наконец с помощью профессора остановились на замечательном инструменте, который вскоре был доставлен в Россию и, когда Полина Яковлевна вышла замуж, он занял свое почетное место в доме Билинкисов. Во время второй мировой войны Билинкисы, как и многие, бежали из Умани, бросив все свое имущество. Вернувшись после войны, они застали пустой, разграбленный дом. Рояль исчез. И вот однажды, придя по какому-то делу то ли в районный комитет партии, то ли в райсовет, Полина Яковлевна вдруг увидела свой рояль. Началась тяжба – силы были неравные: Давид против всемогущего Голиафа советского государственного аппарата. В день суда все вокруг были уверены, что дело будет выиграно властями. После выступления юриста с государственной стороны была вызвана Полина Яковлевна. “Можете ли вы доказать, что этот инструмент принадлежит Вам?” – спросил судья, уверенный, что это был последний вопрос, после которого истцы уйдут с поникшими головами. “Попробую”, – сказала Полина Яковлевна. “Если вы подымете крышку рояля, то в нижнем правом углу должна быть выгравирована моя девичья фамилия – Либерман”. С этими словами она открыла крышку и указала – “вот здесь”. Так завершилась история возвращения рояля в дом Билинкисов. Через несколько лет после войны, гостя в Умани, я играл на замечательном Бехштейне. И вот тогда Полина Яковлевна рассказала мне историю своего инструмента. Впоследствии история рояля получила совершенно неожиданное завершение, связанное со мной, но об этом позже.

Билинкисы жили в великолепном, я бы сказал, барском доме, с чудным садом, просторной застекленной верандой и множеством комнат, которые в детстве казались мне огромными, а позже, после войны, когда уже юношей я приезжал в Умань и гостил в этом доме почти каждое лето, выглядели совсем не такими большими. Улица, на которой мы жили и по которой шли к Билинкисам от нашего дома, Садовая, позже улица Карла Маркса, если идти по ней прямо, никуда не сворачивая, вела в Софиевку, красу и гордость города. Софиевка это удивительный парк, раскинувшийся на площади около ста гектаров в южной части города.

Сооруженный в конце XVIII века в причудливой, неровной, холмистой долине реки Каменки, он представляет замечательную связь разных элементов: рельефа, воды, зеленых насаждений, архитектуры и скульптуры. Софиевка была построена за четыре года (1796–1800) по велению владельца земли, на которой она раскинулась, польского гетмана графа Феликса Потоцкого, и названа в честь его жены Софии. После смерти Феликса и Софии парк перешел во владение графа Александра Потоцкого, жившего постоянно в Варшаве и совершенно им не интересовавшегося. Софиевка пришла в запустение и начала быстро разрушаться. После Польского восстания 1830–31 гг., в котором Александр Потоцкий выступал на стороне повстанцев, царь Александр I конфисковал город Умань, а с ним и парк. Софиевка стала собственностью царицы Александры Федоровны, а с 1859 г. государственным парком. До революции, как сообщают советские источники, вход туда был ограничен, и допускались только “имущие”. В советское время Софиевка была открыта для широкой публики и в 1929 г. объявлена государственным заповедником.

Моя память об этом сказочном парке восходит к раннему детству. Летом мы часто ходили в Софиевку, и я помню запахи и свет наших походов. Это были аромат и сияние лета из волшебной сказки, в которой я навсегда остался маленьким мальчиком. Наверное, многие детские впечатления смешались с более поздними, но когда после войны я снова попал в Софиевку, это было возвращение в знакомый, памятный, мой мир.

Вот наш путь туда, каким я его помню лет, думаю, с четырех-пяти, но, конечно, с наслоениями всех бесчисленных походов более позднего времени. Мы шли вниз по Садовой, мимо музыкальной школы, в которой я впоследствии учился, и, не сворачивая, пересекали поворот к дому Билинкисов. На подъеме дорога немного изгибалась, после чего начинался спуск к парку. Вот и вход. Главные ворота всегда поражали меня своими темно-красными башнями, портиками и позолоченными цветами, украшавшими черные прутья ограды решетки с золотыми остриями пик.

Из ворот – прямо в объятия Софиевки, на широченную каштановую аллею, усаженную столетними могучими деревьями. Мы идем под каштанами, нашему пути нет конца, и блики солнца играют тенями листвы на дороге из кирпичной крошки и на скамейках, поставленных вдоль нашего пути. Я всегда казался себе очень маленьким в этой аллее, и даже после войны, уже девятнадцатилетним и позже. Каким миром и защищенностью дышали деревья, какая прохлада приветствовала меня в самый жаркий день.

Мимо беседки Грибок, мимо Тарпейской скалы – к павильону Флоры, древнегреческой богини весны и цветов. Этот изящный павильон с белыми колоннами в дорическом стиле открывает вид на Нижний пруд, в центре которого из пасти свернувшейся змеи с шипением вырывается могучий фонтан. Его струя настолько высока, что ее можно увидеть практически из любой точки Софиевки. Змея и ее шипение не пугают меня, наверное, из-за своего безопасно далекого расстояния от нас. И дальше разворачиваются чудеса – Большой каскад, скала Бельведер и Камень смерти, Большой водопад, Грот Дианы, круглая Китайская беседка, мрачный Грот страха и сомнений, Долина гигантов, Мертвое озеро и река Стикс (которая всегда завораживала меня рассказами о том времени, когда по ней можно было под землей проделать путь к Большому водопаду), Амстердамский шлюз, Грот Венеры и Розовый павильон на Острове любви на Большом пруду. Вокруг некоторых сооружений складывались легенды, поражавшие мое воображение. Вот одна из них: под нависавшей скалой недалеко от Бельведера был каменный столик и две скамьи как бы для игры в карты. Каждый раз, когда мы бывали в Софиевке, я садился на скамью и представлял себе ужасную трагедию, разыгравшуюся здесь. Говорили, что за этим столиком граф Потоцкий проиграл в карты все свое состояние, включая Софиевку, а потом и любимую жену Софию. Я представлял себе сгорбленного Потоцкого, уходящего прочь от Софиевки, в воротах которой, заламывая руки, несчастная София вырывается из объятий злобного победителя. На самом деле, из всей истории правдой было только то, что София была любимой женой Потоцкого. В отличие от трагического конца душераздирающей легенды, граф вовсе не проиграл Софию, а напротив – прожил с ней до конца жизни (он умер вскоре после сооружения парка – в 1805 г., после чего София владела парком до самой своей смерти в 1822-м).

Софиевка была для меня миром сказки. Всего не перечислишь и все незабываемо. Но наибольшее впечатление, которое осталось на всю жизнь – это классические статуи: мраморные Еврипид и Меркурий, Парис, Венера и Аполлон, статуя Зима, бюсты Платона и Аристотеля. На зиму их заколачивали досками, и так они зимовали – голые, в легких хитонах – в своих деревянных гробах. Я ставил себя на их место, представляя, как холодно и страшно провести зиму в такой гробнице. Особенную жалость вызывала статуя Зима: обнаженный человек, который тщетно пытается завернуться в явно слишком маленький хитон. После войны, как я уже писал, было много посещений Софиевки, и каждое возвращало меня в мое раннее счастливое детство.

Когда мне исполнилось шесть лет, меня начали учить играть на фортепиано в уманской музыкальной семилетке. У нас с Изей была одна и та же учительница. Но я делал первые шаги, а Изя уже был отличным пианистом, и его игра, безусловно, очень стимулировала бы мои занятия, если бы моя лень не оказывалась часто сильнее. Первые мои уроки с Марией Владимировной остались в памяти совсем ясно. Я сижу за роялем, под ногами маленькая скамеечка, до пола мне пока не достать. Мария Владимировна показывает мне расположение клавиатуры: белая клавиша перед двумя черными – до, после двух черных – ми, между двумя черными – ре. А теперь давай сыграем три ноты, – говорит она, – ми, ре, до. И показывает, как эти ноты нужно соединить, играя мягкой кистью, чтобы они были связными. Это были первые уроки пения на рояле, первые уроки легато. Много лет спустя я узнаю, что умение связывать звуки во фразе это основа вокальной линии, и эта идея станет главной в моей философии певца и вокального педагога.

Мне было интересно на уроках Марии Владимировны. Мы много пели, руки у меня были хорошие, слух тоже, и я продвигался довольно быстро. Но только на уроках. Дома же шла борьба бедной мамы с моей ленью. Первые же трудности, связанные с чтением нот, отвращали меня от домашних занятий. После мучительного разбора нового произведения я мгновенно запоминал текст наизусть и потом только делал вид, что играю по нотам. И так как разбирать новые вещи я должен был дома, этот мучительный процесс отравлял для меня всю домашнюю работу. Преодолев трудности дома с помощью мамы, я приходил на урок в школу и с удовольствием играл все… на память. Очень рано я начал играть по слуху, что в те времена почему-то порицалось. По слуху, тайком от всех, я мог играть часами, но дома заниматься отказывался. Мама, следуя известной истории, связанной со знаменитым скрипичным педагогом П.С.Столярским, решила, что в этой борьбе победит она. В легенде о Столярском великий учитель разговаривает с двумя мальчиками, поступающими в его школу: ”Ты хочешь играть на скрипке?” – “Да”. – “А твоя мама хочет, чтобы ты играл?” – “Не очень, ей все равно”. – “Так ты не будешь играть на скрипке”. “А ты (обращаясь к другому мальчику), ты хочешь?” – “Нет”. – “А твоя мама хочет, чтобы ты играл на скрипке?” – “Да”. – “Тогда ты будешь играть на скрипке”. Моя мама очень хотела. Борьба была суровой: меня запирали в детской – пока не сыграешь этюд десять раз, дверь не открою. Так длилось года два, после чего наступил перелом: я вдруг почувствовал настоящий вкус к игре на фортепиано, стал с удовольствием заниматься, и дверь в детской всегда оставалась открытой.

Когда наступила война, уже в эвакуации, а после войны в Харькове, я сам был инициатором занятий на рояле, сам записывался в школу и, при отсутствии собственного инструмента, находил место для упражнений. Пианистом я не стал, но начало моих занятий музыкой в Умани было судьбоносным. Изино влияние, занятия с Марией Владимировной и упорство мамы были началом моей музыкальной жизни.

Наша небольшая семья – мама, папа, Изя и я – занимала половину одноэтажного и, как мне казалось, очень большого и длинного дома на Садовой улице, по тем временам довольно большая роскошь. У нас было четыре комнаты и кухня, в которые вела просторная прихожая. Из нее три двери: направо в спальню родителей, налево – в кабинет папы, и прямо – в детскую, где жили мы с братом, проходную комнату, из которой можно было попасть в столовую.

Самым интересным местом в доме был папин кабинет. Дверь из прихожей туда предназначалась, главным образом, для пациентов. Но можно было войти в кабинет и из детской. Сравнительно маленький, кабинет привлекал меня своим огромным письменным столом с интереснейшими вещами на нем, и книжным шкафом красного дерева с застекленными полками. Загадочным и зловещим был небольшой бюст Вольтера, злобная, как мне казалось, улыбка которого была предметом моих страхов. Никто, из окружавших меня, не улыбался с такой язвительностью и угрозой. Я думаю, что голова Вольтера стала для меня первым знакомством со злом. Позже в детстве, когда мне приходилось иногда встречаться с какими-то проявлениями несправедливости или недружелюбия, я всегда видел на лицах обидчиков… улыбку Вольтера. На столе стоял еще письменный прибор с замечательной бронзовой чернильницей в виде собаки, в спине которой и была собственно чернильница. Позже я узнал, что собака эта была сеттером, тогда же я видел просто собаку с крючком в носу. На этот крючок папа вешал свои карманные часы-луковицу, когда шел прием больных или когда он занимался своими, непонятными для меня делами. Книжный шкаф в кабинете был заполнен медицинскими книгами и атласами. Хотя мне и не разрешалось в отсутствие папы входить в кабинет, я все же забирался туда, открывал анатомический атлас и с любопытством и отвращением рассматривал внешние и внутренние органы человеческого тела. Несколько раз меня “застукивали” за этим занятием, и с тех пор кабинет стал запираться на ключ. Непонятно, почему мое невинное любопытство пресекалось, да еще таким радикальным способом.

В детской была большая изразцовая кафельная печка, на которой зимой, широко раскинув руки, грели одеяло и простыню, чтобы легче было нырнуть в холодную постель (в доме почему-то всегда было холодно: уманский климат до войны, в тридцатые годы, отличался холодными, снежными зимами, снег лежал, не тая, всю зиму, а отопление в домах было не центральное, а печное). Из детской, как я уже говорил, можно было пройти в огромную, как мне казалось тогда, маленькому, столовую. Кроме гигантского дубового обеденного стола, здесь были обычные атрибуты столовой: большой буфет, кожаные диваны, а также холодильник, точно такого же цвета, как стол и стулья, имевший форму дубового шкафа-комода. В него закладывали лед, хранившийся все время, даже летом, в подвале дома. B холодильнике был маленький кран, через него удаляли воду от таявшего льда (я пишу эти строки и думаю о том, сколько, кроме меня, осталось на земле людей, помнящих такие холодильники!). Так что в столовой было довольно много мебели, и вся она была в моих глазах очень большой. Жаль, что никогда потом, во взрослом состоянии, я не побывал в нашем доме.

В детской же, кроме двух диванов для меня и Изи, был только письменный стол, пианино фирмы Беккер и высокий книжный шкаф. Вот этого шкафа я боялся лет до шести. Сверху с него, опускаясь с обеих сторон, как две руки, свисала длинная белая дорожка, на которой стоял бюст Гомера. Я засыпаю вечером, в комнате темно, и вдруг шкаф начинает казаться мне огромным человеком с длинными белыми руками и темной, странно маленькой и страшной головой, и этот страшный, огромный человек медленно движется ко мне. Я прячу голову под одеяло и… засыпаю. Среди книг в шкафу самыми интересными для меня и доступными, потому что на нижней полке, были иллюстрированные тома полного собрания сочинений Гоголя. Я подолгу рассматривал иллюстрации к Страшной мести, Вию, Утопленнице и другим страшным историям, которые меня больше всего занимали. Читать я стал довольно рано, и к семи годам мог самостоятельно справляться с Гоголем.

Где-то в самом раннем детстве у нас в доме появилось радио, не настоящий ламповый радиоприемник, способный ловить все на свете, а простая “тарелка”, висевшая на стене, по которой можно было слушать только одну программу. Программы были, конечно, типично советские, с маршами и массовыми советскими песнями, последними известиями и концертами по заявкам. Но среди них можно было слушать детские радиоспектакли, и это было моим любимым занятием. Не помню точно, когда у нас появился телефон. Он висел на стене, почему-то в детской, и был относительно современным, т.е. уже состоял не из двух отдельных частей – слуховой трубки и микрофона, как в фильмах по романам Агаты Кристи, а имел полноценную телефонную трубку, по которой можно было и говорить, и слушать и которую можно положить на рычаг (массовое распространение телефонов в Советском Союзе, как, впрочем, и всякой другой техники, очень отставало от зарубежных стран). Это должно было быть не позже 1934–35 года, т.к. я очень ясно помню трагический телефонный звонок ночью 31 декабря 1936-го, известившего нас о смерти папы. Номер нашего телефона был 6–69 (наверное, число телефонов в Умани в то время не доходило до тысячи). Когда нам звонили, номер называть было не обязательно: “Дайте, пожалуйста, квартиру доктора Тутельмана”, – и телефонистка соединяла абонента с нашим домом. Перечитываю только что написанное (я ведь пишу в двадцать первом веке, на компьютере) и думаю о том, какую, оказывается, долгую жизнь я прожил. Для моих внуков, когда они смогут прочитать эти строки, все, о чем я рассказываю – начало радио, телефона – происходило в далекой, доисторической древности, наверное, в мезозойскую эру или, может быть, даже в домезозойскую, когда они узнают, что общественным транспортом в Умани во времена моего раннего детства были извозчики и санки, запряженные лошадьми…

Я помню себя довольно рано. Мне года четыре, жаркий летний день, я иду с улицы, от входа в наш дом – во двор. Иду босиком и чувствую горячий асфальт, который поддается под моими шагами. Глубина дома (от улицы до двора – что-то вроде длинного коридора между стеной дома и соседним забором) мне кажется очень большой. У стены дома заросли маттиолы, которую я щедро поливал из ведра, от чего она плоско распластывалась по земле, чтобы, напившись и высохнув, снова восстать на своих тонких стеблях. Неказистые бледно-голубые цветы совсем не пахнут днем, но по вечерам запах совершенно оглушительный, и он навсегда ассоциируется в моей памяти с детством, Уманью и домом. Из задней двери тоже был выход на широкий двор, расположенный в виде карэ, который окружал другие дома. Двор, о котором в нашей семье говорили с некоторым снобистским неодобрением, притягивал меня, как магнит. Здесь можно было играть с приятелями своего возраста или примкнуть к компании старших, уже школьников, снисходительно терпевших малышей, вроде меня. Перед началом учебного года они собирались на большой площадке, говорили о таинственных школьных делах, рассматривали новенькие учебники, хвастались своими блестящими ранцами. Мы, маленькие, слушали и глядели во все глаза. Летом было особенно приятно выйти во двор с куском хлеба, намазанным сливовым повидлом или еще чем-нибудь вкусным. Просьба “дай откусить”, как правило, тут же удовлетворялась. Так что мы всегда знали, у кого какое повидло или варенье сварено. И хотя мама неохотно разрешала выходить “на улицу” с едой (улица было такое же плохое слово, как двор: “уличные мальчишки”, “человек с улицы”, “уличные манеры”), это случалось довольно часто.

В наш двор выходило крыльцо дома, где жила семья Розы Бланк. Роза была “притчей во языцех” и у нас, и у Билинкисов, близких наших друзей. “Зубная врач”, как шутя называл ее Семен Лазаревич Билинкис. Довольно полная, я бы сказал, вальяжная, Роза выглядела, как карикатура на наклейку с духов “Кармен” (ей не хватало только цветка во рту). Сходство с наклейкой усиливалось еще и благодаря двум картинным завиткам черных волос, свисавшим на лоб и, в сочетании с большими, довольно выпуклыми глазами, придававшими лицу какое-то неистовое выражение. Все семейство было очень колоритным: громогласная мамаша, маленький затюканный муж и две дочки, такие же шумные, как мать. С голосом Pозы Бланк соперничать не мог никто. Эта местечковая еврейка, достигшая при советской власти немыслимых для ее происхождения высот и ставшая дантистом, сохранила все свои местечковые повадки и манеры в девственной неприкосновенности. Колоритность и естественность с лихвой окупали все недостатки этой “знойной женщины”. Врачом, по мнению многих, она была ужасным. Зато послушать Розу Бланк или посмотреть, как она ест, говорит или лечит, значило побывать на хорошем представлении. Из ее зубного кабинета, который был тут же, в доме Бланков, часто раздавались душераздирающие крики (зубы удалялись, конечно, без анестезии, как всюду в Советском Союзе в то время), после чего на крыльце иногда появлялась торжествующая Роза с окровавленным, только что вырванным зубом. Жизнь семейства происходила не за стенами их квартиры, а, главным образом, на небольшой крытой веранде, где Роза воспитывала своих дочерей, ссорилась с мужем и ела за круглым столом, покрытым длинной скатертью, углы которой свисали до самого пола. Помню, как я однажды, посланный с каким-то поручением во время ее завтрака, пришел к дому Бланков. Роза ела редиску с хлебом с маслом. Картина эта осталась в моей памяти. Крупно нарезанный большой ломоть свежего черного хлеба намазывался толстым слоем желтого крестьянского масла (продолговатый, как большой пирог с заостренными длинными концами, кусок такого масла лежал на листе лопуха и, вернее всего, был подношением какой-нибудь пациентки из деревни). После этого бралась большая, ядреная редиска, которую Роза с треском разрезала пополам. Каждая красно-белая половинка в свою очередь тоже намазывалась маслом и солилась. Затем плотоядно откусывался кусок хлеба, и редиска со зверским хрустом исчезала во рту. Одновременно, не прекращая жевать, Роза говорила с полным ртом: “Ну, подойди ближе, Аличек, ну! Хочешь редиску?” – и, не дожидаясь ответа, отправляла в рот вторую половинку. Насколько я помню, дальнейших предложений угощения не следовало. Все это делалось напоказ, не то, чтобы демонстративно, но без стараний как-нибудь скрыть свою частную жизнь от посторонних глаз.

Впрочем, так жил весь наш двор. Особенно открытой была жизнь летом. Из двух сложенных кирпичей сооружались маленькие очаги, на которых хозяйки варили варенье и повидло в блестящих медных тазах, помешивая и пробуя свою продукцию длинными плоскими деревянными ложками. Чтобы узнать, готово ли варенье, хозяйка капала сироп на ноготь большого пальца. Если капля не расплывалась, а стояла на ногте в виде маленькой полусферы, варенье было готово. Какая радость! Облизывать ложку и даже таз могли только дети варившей хозяйки, но вокруг таза со сладким варевом всегда крутилась стайка со всего двора: попробовать пенки давали и своим, и чужим. А какое удовольствие было получить кусок свежего хлеба, намазанного только что сваренным повидлом или пенками от вишневого варенья.

Другим нескончаемым летним занятием было выбивание ковров. Обычно для этого приглашалась профессиональная выбивальщица Ида. Она появлялась во дворе с целым набором плетеных из бамбука или, может быть, ивовых веток выбивалок, похожих на теннисные ракетки. За Идину юбку всегда держалось несколько сопливых и грязных оборванных детей, число которых с каждым годом росло. На большой стол укладывался ковер, и тут же раздавался дробный стук двух выбивалок – работа была виртуозная. Над столом стояло облако пыли, а над пылью возвышалась голова Иды. Постепенно облако редело, и когда оно совсем исчезало, ковер переворачивался на другую сторону, и все начиналось сначала. Выбивальщица колотила с такой быстротой и яростью, что казалось, она расправляется со своим заклятым врагом. Однако лицо ее и повадка оставались вполне добродушными, она занималась своим делом, совершенно не обращая внимания на сопливых отпрысков, цеплявшихся за ее юбку. По двору ходили слухи, что Ида в свободное от работы время зарабатывала чем-то, о чем нельзя говорить, и от этого появлялись новые дети. Жгучая тайна, окружавшая Иду, была для меня, совсем еще маленького, первым знакомством с вопросами пола, интерес к которому был тем сильнее, чем больше он был окутан секретностью.

Центральной фигурой моего детства была мама. Отца я мало помню. Он очень много работал: приемы больных в детской поликлинике, работа в больнице, частная практика, визиты к пациентам (всегда на извозчике), лекции на медицинские темы (от мамы я узнал позже, что папа часто выступал с такими лекциями перед еврейской аудиторией на идише; она рассказывала, что его идиш был “литературным”, близким к немецкому – он был “литвак”, думаю, что это не значило, что он был из Литвы. Отец умер, когда мне было шесть лет.

Помню маму того времени почему-то зимой, в шубке и фетровых ботиках, в которые были вставлены туфли на высоком каблуке – устройство довольно неустойчивое: мама идет с превеликой осторожностью по зимней, заснеженной улице к санкам, запряженным лошадью. Как я уже говорил, по улицам ходили экипажи, запряженные лошадьми: летом что-то вроде кабриолетов с откидывающимся верхом и скамеечкой напротив главного сидения, зимой санки с пологом. От неуверенности ее движения мама кажется мне особенно трогательной и прекрасной. Она никогда не повышала голоса и проявляла необыкновенное терпение и терпимость. Ее терпение было особенно удивительным, когда думаешь, какие испытание выпали на ее долю.

В маме всегда жило стремление к независимости, но судьба складывалась иначе – дети, дом, отсутствие специальности делали ее полностью зависимой от отца. В 1935 году она решила, что пришла пора все это изменить и начала заниматься в медицинском училище, чтобы получить специальность клинического лаборанта. Это был то ли вечерний, то ли заочный курс. Я хорошо помню ее занятия дома. Вместе с тетей Розой, ее сестрой, она готовилась к экзаменам. Это называлось “читать записки”, т.е. конспекты, и две сестры проводили много часов за их чтением. Экзамены прошли успешно, в руках мамы была профессия, и никто тогда не представлял себе, как вовремя все было сделано и какая катастрофа ждала нашу семью.

У отца было больное сердце. Довольно полный, апоплексического сложения человек, он, несмотря на то, что был врачом, вел, по-видимому, очень нездоровый образ жизни: слишком много работал, нерегулярно и, наверное, неправильно питался, жил под постоянным стрессом, без достаточной физической активности. Болезнь уже зашла достаточно далеко, и отца иногда видели на улице, сидевшим с сердечным приступом где-нибудь на крыльце или стоявшим, прислонившись к стене. В конце концов, 31 декабря 1936 года разразилась катастрофа.

Первые дни после похорон папы были заполнены людьми: приходили друзья, знакомые, сослуживцы. Двери не закрывались. Но вот поток иссяк, и наступило самое трудное время – мы остались одни. Конечно, вокруг были друзья, но у каждого шла своя жизнь. Самым верным другом оказался Семен Лазаревич Билинкис. Он бывал у нас каждый день, и, самое главное, его участие было по-настоящему деятельным: почти сразу же после похорон он помог маме открыть частную клиническую лабораторию. Для этого надо было купить где-то оборудование. Не знаю, как, но с помощью Семена Лазаревича это было сделано, появился микроскоп, лабораторная посуда, и он же стал посылать маме первых пациентов. Этому последовали другие врачи, и таким образом, благодаря Семену Яковлевичу, наше материальное благополучие после смерти папы сохранилось.

Мамина лаборатория разместилась в папином кабинете. Центром всего был микроскоп, для которого были куплены сверхценные цейссовские окуляры.

В 1938 году я поступил в первый класс 7-ой городской школы Умани и жизнь потекла почти как раньше. Мне только чаще повторяли, что я уже большой. Школа, конечно, была связана с ранней идеологической обработкой детей: все, начиная с первого класса, автоматически становились “октябрятами”. Но в моей памяти это не сохранилось. Зато я помню несколько эпизодов, связанных с политикой. Один – в совсем раннем детстве, а другой в году 1938–39. Разговоров на политические темы при детях избегали, во всяком случае, я не помню разговоров такого рода за столом, когда собиралась вся семья. В один из первомайских праздников, еще при жизни папы, мы отправились “в город” на демонстрацию. Сама демонстрация не запомнилась, вернее, на нее наслоились воспоминания последующих лет. Зато эпизод после демонстрации, когда мы возвращались домой, ярко запечатлелся. Мы с родителями шли по центральной улице, у меня в руках был цветной воздушный шарик на длинной нитке. Встретившись с кем-то из папиных коллег, мы остановились. Не могу вспомнить, кто конкретно это был, но думаю, что кто-то не из нашего близкого круга друзей, иначе я бы запомнил. Наверное, человека два-три, может быть, семейная пара. Встреча была дружелюбной, взрослые шутили, говорили о прекрасной погоде, смеялись. Кто-то спросил меня: “Кого же ты, Алик, видел сегодня на демонстрации?” – “Как кого? Сталина, Ворошилова, Калинина!” – “Правда? Они были прямо на трибуне? живые?” – “Нет, – отвечал я, – дохлые”. Все засмеялись, потом наступило неловкое молчание, снова смех, поговорили еще о чем-то, и все пошли своей дорогой. Я почувствовал, что мой ответ был неприятен родителям, хотя они смеялись вместе со всеми, но как-то принужденно. Я боялся, что получу выговор, но по дороге домой меня никто не ругал. Эпизод почему-то остался в памяти.

Через несколько лет, в 38-м или 39-м году, моя встреча с политической реальностью нашей жизни была намного более зловещей. Однажды где-то дома мне попалось письмо в распечатанном конверте. Письмо было из Харькова от маминой сестры. Мне трудно было читать ее почерк, да и интереса особого не было. Вдруг в самом конце письма я увидел фразу, поразившую меня: “Миша осужден”. Я понял, что речь шла о мамином брате, дяде Мише из Горького. Что значит осужден? За что осужден? Когда я спросил об этом маму, она постаралась перевести разговор на другую тему, и я понял, что об этом лучше не говорить. Через много лет я узнал, что Миша был арестован, обвинен в шпионаже и осужден на десять лет. Он погиб в лагерях и был, как миллионы других, реабилитирован после смерти Сталина.

Став немного старше, я чувствовал, что настроения мамы не были в согласии с тем, что печатали в газетах и о чем говорили по радио, хотя она никогда прямо об этом не говорила, и мы никогда не обсуждали эту тему. Когда меня приняли в пионеры и гордый и счастливый, я явился домой в галстуке и пионерской шапке-пилотке, мамина реакция была довольно сдержанной. Я даже обиделся, чувствуя, что она не разделяет мою радость. Доказательство моим подозрениям я получил значительно позже. Через несколько лет после войны, уже в Харькове, я был поражен одним ее замечанием. Собираясь на первомайскую демонстрацию, на которую я шел со своей университетской группой, я заметил, что солнечная погода в то утро была особенно хороша для праздника. На это мама сухо ответила: “Большевикам всегда везет”. Реплика мамы меня сначала просто удивила – в те времена слово большевики было уже почти анахронизмом, чем-то из истории, даже название партии ВКП(б) заменили на КПСС. Но потом, вернувшись мысленно к этому разговору, я понял его более глубокий смысл. Большевики были “они”, мамин мир делился на две категории – “мы” и “они”, и “они” были чем-то, о чем лучше не говорить. Да я и не хотел тогда вступать в политические дискуссии с мамой: слепой, с промытыми мозгами, я был уверен в том, что мы живем в лучшей в мире стране, что все правильно и спорить не о чем. Должно было пройти еще много лет до моего прозрения.

В середине июня 1941 года мама отправила меня в гости к тете Розе в Плисков, маленький городок недалеко от Умани. Не помню, как и с кем я туда поехал. От вокзала уже в Плискове нас вез “балагула”. Я знал, что так по-еврейски назывался кучер, который оказался здоровым, довольно страшным мужиком с большой бородой. Запомнились тряская повозка балагулы и дом, в котором жила тетя Роза со своим мужем. Детей у них не было, и вся жизнь вращалась вокруг больницы, где оба работали, она – клиническим лаборантом, а дядя Моисей бухгалтером. Жили они тут же, при больнице. Тетю Розу я хорошо знал, она часто бывала в Умани и всегда останавливалась у нас, а ее мужа видел один-два раза. Это был маленький, щуплый, молчаливый человек с постоянной улыбкой на лице. Если Умань была провинциальным городом, то Плисков можно было назвать деревней. По улицам ходили куры и гуси, последних я страшно боялся. Хозяйство было натуральное: сами делали колбасу, соленья, варенья, перетапливали сало. Я с отвращением наблюдал, как кишку начиняли кусочками мяса, но с удовольствием потом ел уже готовую колбасу с чесноком. Тетя Роза закармливала меня вкусными вещами, но жизнь в Плискове была скучная и хотелось домой. Это мое желание осуществилось довольно драматически. 22 июня началась война.

И тут же встал вопрос о том, как переправить меня в Умань. Очень скоро за мной приехал Изя, тот же балагула отвез нас на станцию, и мы распрощались с тетей Розой и дядей Моисеем. Больше мы их никогда не видели. После войны стало известно, что оба были повешены немцами. Почему они не бежали? Ведь множество евреев, бросая все свое имущество, снималось с места, спасаясь от немцев. Я помню, как мама по телефону говорила об этом с тетей Розой, но ее решение оставаться в Плискове было твердым. Через много лет стала мне известна истинная причина. Оказывается, в течение многих лет у нее была любовная связь с главным врачом больницы. Русский и обремененный семьей, он не думал о бегстве, и тетя Роза осталась в Плискове, чтобы там найти свою смерть.

Когда мама проводила на вокзале Изю, ехавшего за мной в Плисков, какая-то женщина ей сказала: “Что вы делаете? Как можно расставаться с детьми в такое время! Только что вы потеряли своих обоих сыновей!” К счастью, ее мрачное пророчество не сбылось, и мы с братом благополучно вернулись в Умань. Очень скоро Изя уехал в Киев, чтобы почти немедленно эвакуироваться с Киевским медицинским институтом в Челябинск. Мы с мамой остались в Умани. Что ожидало нас завтра?

Глава вторая

Начало войны. Бегство

Буквально в течение нескольких дней в начале июля 41-го наш город стал страшной ловушкой: Умань была железнодорожным тупиком – сюда можно было приехать из Киева и уехать обратно в Киев, дальше железной дороги не было. Поэтому когда бомбы разрушили ближайшую к нам железнодорожную станцию в Казатине и немцы начали бомбить Умань, город оказался капканом, из которого было невозможно выбраться. Подгоняемые страшными слухами о зверствах фашистов по отношению к евреям, люди метались в поисках какого угодно транспорта и уходили чуть ли не пешком. Город казался пустым, брошенным. На улицах стали появляться повозки с кладью, которую тащил глава семьи. Дети и женщины шли сзади. Бегство приобретало массовый характер. Но город покидали, конечно, не все. Нееврейское население скорее с нетерпением ожидало прихода немцев, которые выглядели для многих освободителями от советской власти. Что касается евреев, то уезжали тоже не все. Некоторые из наших знакомых решили или, скорее, вынуждены были остаться. У доктора Бурштейна была старая мать, которая не могла передвигаться. Вся семья осталась, и почти все, кроме жены Бурштейна, погибли. Сам доктор Бурштейн был повешен, а его жена Клара Марковна спаслась, работая в украинской семье служанкой. После войны мы встретились с ней и узнали трагическую историю ее близких. И таких, как Бурштейны, было немало, хотя бóльшая часть еврейского населения стремилась выбраться из Умани любыми средствами. Нам повезло: еще до бомбежки Казатина маме удалось наняться лаборантом в военно-полевой госпиталь, который должен был эвакуироваться со всем оборудованием и ранеными.

День отъезда, или, вернее, бегства состоялся 20 июля, т.е. всего через месяц после начала войны и спустя четыре дня после того, как мне исполнилось 11 лет. Мама металась по дому, пытаясь решить, что нужно взять с собой – что-нибудь, что можно унести в руках. Мы переходили из комнаты в комнату, все вещи стояли на своих местах, все вокруг было навечно. Мы смотрели в последний раз на покидаемый нами мир, в который нам не суждено было вернуться никогда. Мама открывала шкафы, полные вещей: “Боже, что же делать? Что брать?” Добираться до вокзала мы должны были пешком, что унесешь с собой в руках! Кончилось тем, что взяты были самые странные вещи – узелок с кусковым сахаром-рафинадом, который можно было расколоть только щипцами (щипцов мы, конечно, не захватили), окуляры от микроскопа (наивная мысль, что именно эти окуляры могут спасти нас в нашем бегстве!) – и деньги, не знаю, сколько, наверное, все, что было дома, но хватило их ненадолго. Выбежав, в чем были, мы заперли за собой дверь на ключ. Никогда больше я не переступал порог нашего дома (через много лет, после войны, будучи в Умани и зная, что теперь здесь была коммунальная квартира, я хотел просто войти в наш дом, увидеть переднюю, может быть, взглянуть на комнаты, но новые жильцы, узнав, кто я, даже не открыли дверь, наверное, из страха, что я стану претендовать на их жилье или увижу наши захваченные ими вещи и мебель). Не оглядываясь, мы покинули наше прошлое. Мама была в летнем платье, на мне – брюки-гольф и летняя куртка.

Время клонилось к вечеру, хотя на улице было еще довольно светло. Память сохранила многие детали этого судьбоносного вечера, как и многих других событий войны – все страшное как-то особенно запечатлевалось в моем детском мозгу, и сейчас, глядя назад, я не могу не удивляться, как подробно все помню. В тишине нашего дома мы даже не представляли, что нас ожидало. Улицы были пусты, казалось, все ушли – мы оказались в мертвом городе из ночного кошмара. Нам предстоял довольно длинный путь до вокзала, мы почти бежали. Вначале просто по улицам, посредине тротуара, но очень скоро в небе стали появляться немецкие самолеты, обстреливавшие город на бреющем полете. Угрожающий звук их моторов я запомнил навсегда. Война раскрывала свое страшное обличье звучанием – через рокот мессершмитов, частую дробь зениток, стрекот пулеметов. Казалось, что самолеты охотятся за мной и мамой. Мы то замирали, то двигались, вжимаясь в стены домов. В моем мозгу все время билась мысль – где же наши зенитки, почему они молчат? Наша противовоздушная оборона бездействовала, в это трудно было поверить, но позже, в последующие дни и недели нашего бегства, мы множество раз убеждались, что очень часто так оно и было. Черные корпуса немецких бомбардировщиков, летящие с наклоном в нашу сторону, на всю жизнь запечатлелись в памяти. Этот повторяющийся кошмар охоты еще долго следовал за нами и после того, как мы покинули город. А пока путь до вокзала был бесконечным, и хотя мы знали, что поездом оттуда уехать невозможно, мы все-таки двигались вперед – это была единственная дорога спасения, ведь госпиталь должен как-то эвакуироваться! Время замерло, и все, что окружало нас на этом крестном пути, осталось в моей памяти. С тех пор прошло больше шестидесяти лет, но я помню все: и свет, и запах, и зловещий звук, и контуры низко летящих штурмовиков, и стрекот пулеметного огня, и мое захлебывающееся дыхание, и остановившееся время. В тот день кончилось мое детство.

На вокзале царил хаос. Весь госпиталь перегружали из поезда в колонну грузовиков. Это была не запланированная эвакуация, а бегство. Люди метались, не зная, что делать. В результате, раненые солдаты оказались в одной группе грузовиков, а медицинский персонал со всеми медикаментами в другой. Наиболее тяжело раненых поместили в отдельный грузовик, но врачей и медсестер там почти не было. Никто не знал, куда мы едем. Каждую минуту появлялись другие слухи о маршруте. Наш путь лежал то в Киев, на север, то в Одессу, на юг. Ожидание становилось невыносимым, билась одна мысль: неважно, куда, только бы скорее в путь. Все это время безостановочно продолжалась бомбежка. Главная забота была не потерять друг друга, и мама не выпускала мою руку, благо, вещей никаких не было и о них не нужно было думать. Наконец наша колонна медленно двинулась на юг. План, как объяснил начальник госпиталя, был доехать до Первомайска, с тем, чтобы оттуда уже поездом добираться на восток, в Днепропетровск.

Но вот кончились предместья города, и мы оказались на открытой местности. Приближался вечер. Мы ехали в грузовике-трехтонке довоенного типа, конечно, советского производства, откидывающиеся деревянные борта которого были подняты, а открытый кузов заполнен ящиками с медикаментами. Всего было человек 15 – все медперсонал, раненых с нами не было. В наступивших сумерках наша колонна, конечно, была ясно видна на шоссе, и вскоре мы стали объектом бомбардировки штурмовиков, летевших в направлении города. Хорошо помню первую бомбежку. Наш грузовик остановился, и всем велено было выгрузиться. Мы с мамой прятались сначала то ли в кювете шоссе, то ли в какой-то довольно глубокой яме в поле. Но на открытой местности без деревьев и кустов мы были видны, как на ладони. И не только видны, но и сами видели низко летящие самолеты и даже лица немецких пилотов в больших очках, делавших их особенно зловещими. Лучшее место, как ни странно, было под грузовиком, куда мы и забрались. Внезапно наступила тишина, самолетов больше не было слышно. Мы выглянули из-под нашего убежища – пришла ночь с ее благословенной темнотой, в которой мы больше не были видны.

К тому времени цельность нашей колонны грузовиков была уже нарушена: многие успели уйти вперед и двигались дальше, не дожидаясь остальных, движение шло в разном темпе, госпиталя как единой структуры уже не было. Можно представить себе, что творилось в машинах с ранеными – без медикаментов и медперсонала. Наш грузовик медленно продвигался вперед всю ночь, и утром, по прибытии в Первомайск мы узнали, что госпиталь был расформирован. Мы оказались предоставлены сами себе, но положение все же было лучше, чем в Умани: из Первомайска можно было по железной дороге добраться до Днепропетровска, откуда все еще ходили поезда в Харьков. А пока самое главное найти подходящий грузовой состав (пассажирских вообще не было), наверняка идущий в Днепропетровск. Это была нелегкая задача, т.к. часто даже паровозная команда не знала, в каком направлении будет отправлен поезд. Наконец мы нашли состав с вагонами для перевозки угля. Никакого груза в нем не было, и машинист нас уверил, что едет в Днепропетровск. “Полезайте внутрь”, – сказал он и открыл маленькую дверцу, через которую в таких вагонах выгружается уголь. Мы влезли внутрь и оказались на дне огромной металлической ямы-цистерны без крыши и с покатыми, сужающимися книзу стенками.

Вместе с нами была еще одна семья: отец, мать и две девочки. Оказалось, что они не говорят по-русски. Это были румыны из Молдавии, мы так и не узнали подробностей их бегства. Говорить из-за отсутствия общего языка было невозможно, но и мать, и отец были дружелюбны, мы объяснялись знаками, а девочки смотрели на все испуганными глазами. Мы очень быстро подружились. Когда поезд двинулся, был еще день. Но вот наступил вечер, и в открытом проеме над нами, в темном, почти черном небе, зажглись звезды. Первый раз в жизни я проводил ночь без крыши над головой, а домом была грохочущая грязная коробка, мчавшаяся в неизвестность. Большего чувства бездомности и потерянности я никогда потом не испытывал (хотя часто бывал бездомным), и это чувство осталось в памяти. Поезд грохотал, стоял оглушительный лязг металла, нас бросало от одной стенки к другой, ухватиться было не за что, а главное, мы боялись, что сейчас начнется бомбежка. К счастью, за весь путь над нами не пролетел ни один немецкий самолет. На дне нашего вагона-ямы стало холодно, мы не могли согреться, никакой теплой одежды с нами не было. В конце концов мама, я и вся румынская семья улеглись, тесно прижавшись друг к другу на дне вагона в один клубок человеческих тел. Поезд часто останавливался, но выйти даже на минуту мы боялись, т.к. остановка могла длиться десять минут или одну минуту, никто не знал наверняка.

Прошла ужасная ночь, утреннее солнце стало постепенно нас согревать. Поезд в очередной раз остановился, и мы открыли дверцу вагона. Перед нами была большая железнодорожная станция. Вдоль вагона, простукивая колеса, шли служащие, проверявшие сцепления. От них мы узнали, что мы в Пятихатке, узловой станции недалеко от Днепропетровска, и что наш состав будет стоять не меньше часа. Но недоверие к этому сообщению смог рассеять только машинист паровоза, который заверил маму, что мы смело можем пойти в здание вокзала купить какой-нибудь еды. Уже два дня мы ничего не ели, кроме сахара-рафинада, взятого из дому. Было решено, что я и наш румынский попутчик отправимся на вокзал за едой. Представляю, что для мамы это было трудное решение – отпустить меня, ребенка, в такое время, но я шел со взрослым, отцом семейства, и машинист звучал так уверенно. И мы отправились. Между нашим составом и вокзалом было не меньше десяти поездов, все грузовые, с открытыми платформами. Проблема была в том, что наш вагон был посредине, и идти в обход всего поезда было слишком далеко. Напрямик пройти можно только под вагонами. Не сговариваясь, мой попутчик и я нырнули под вагон соседнего поезда. Затаив дыхание, мама смотрела вслед. Но все шло хорошо, мы благополучно добрались до вокзала, купили еду (я был главным переводчиком, т.е. имел дело с продавцами) и в чайник румынского соседа набрали кипятку. Путь назад, с покупками, был несколько сложнее, под поездом приходилось нагибаться ниже, но купленное было в сохранности, и мы уже приближались к нашему поезду. Нас разделял лишь один состав из плоских открытых платформ. Наши видели, как мы подходим ближе. Я первый полез под вагон, и тут… поезд надо мной тихо двинулся. Раздался душераздирающий крик мамы. Никогда я не слышал, чтобы мама так кричала. Мне суждено будет услышать такой крик еще раз, когда принесут похоронку, извещение о том, что на фронте убит Изенька. Инстинкт самосохранения сделал свое дело: я лег плашмя, и поезд прошел надо мной, не задев ни одного волоса на моей голове. Встав как ни в чем ни бывало, я собрал разбросанные покупки и пошел к маме. Весь эпизод запечатлелся во всех деталях, так, как будто все было вчера. Много лет спустя, когда я однажды начал рассказывать кому-то из друзей об этом происшествии, мама попросила меня замолчать – для нее даже воспоминание было невыносимым.

Весь путь до Днепропетровска был довольно спокойным, почти без бомбежек, да и те были, слава Богу, не прямо над нами. Без крыши над головой даже мысль о бомбардировке вызывала ужас (как будто крыша могла спасти!). Наконец мы прибыли. Огромная станция встретила шумом и лязгом сцеплявшихся и разгоняемых вагонов: здесь формировались составы, которые шла на восток – это было очень “модное” направление. Нам сказали, что вот уже дней десять, как город бомбили почти беспрерывно. Очень скоро нам пришлось в этом убедиться самим. В Днепропетровске жила вдова покойного маминого брата Шайи, Надя, та самая тетя Надя, которая пила кипяток, вместо чая, когда хоронили папу. Мы остановились у нее. Очень смутно помнится все, что было связано с нашим коротким пребыванием в Надиной комнате, в мрачной коммунальной квартире. Наверное, была возможность принять душ и немного отдохнуть, но главное воспоминание было связано с ночной бомбардировкой.

Ничего подобного мы не испытывали ни до, ни после. Не успели мы устроиться на ночь (первый раз за несколько дней на настоящей постели, с бельем!, хотя и в верхней одежде), как раздался звук немецких бомбардировщиков, характерный, отвратительный звук. Низкий рокот с угрожающими переливами неумолимо приближался. Казалось, еще минута, и в Надину комнату ворвется чудовищный фашистский мессершмит, и немецкий пилот в своих страшных очках направит пулемет прямо на нас. Сигнал воздушной тревоги прозвучал давно, но мы не покинули квартиру. “От прямого попадания все равно не спасешься”, – спокойно сказала Надя. С остановившимся дыханием, в темноте, мы ждали ответных звуков нашей стороны – цокота наших зениток и успокаивающего, более высокого тона моторов советских самолетов, которые должны и обязательно смогут отогнать немцев. Но земля безмолвствовала. Вместо этого, только усиливался отвратительный рев, к которому теперь прибавились свист и взрывы падающих бомб. Каждая новая бомба – долгий свист и задержавшийся, как бы застывший во времени всплеск взрыва – спазм где-то в нижней части живота. Трудно сказать, как скоро (или как медленно) начинала действовать наша противовоздушная оборона. Мне казалось, что проходит вечность. По небу метались лучи прожекторов, наши молчали. И вот наконец мы слышим звуки зениток, и воздух за окном окрашивается узорами трассирующих пуль и снопами взрывающихся снарядов. В ту ночь полыхающие столбы огня, рвавшиеся ввысь, заливали все пространство за окнами нашего зыбкого убежища. Кроме Надиной комнаты, в которой мы сидели, сжавшись в комок, в мире не осталось ни одного темного места, все пылало. Было светло, как днем, и мне казалось, что вакханалия звуков и пламени – взрывы, рокот, рев, свист, всплески ослепительного огня – длится бесконечно. На самом деле, наверное, это было не так. Я помню, что в перерывах тут же засыпал, сон приходил даже в паузах взрывов, а к утру я просто крепко спал под аккомпанемент бомбежки. Об этом мне потом рассказала мама. Ни она, ни Надя, конечно, не сомкнули глаз.

И до, и после этой ночи мы переживали многочисленные бомбежки, но то, что было в Днепропетровске, наверное, мое самое страшное военное впечатление. Какой след оставила эта ночь в детской душе, какую зловещую печать положила она на мой характер? Трудно сказать, но, судя по яркости воспоминания шестьдесят лет спустя, эта ночь не могла пройти бесследно. Не из нее ли выросли потом мое заикание, ставшее впоследствии большой проблемой в моей жизни, бессонница и другие демоны будущей жизни?

Главной заботой теперь было достать билеты на харьковский поезд. Я не помню подробностей, как это было сделано. Харьков в те дни был еще мирной зоной, до его первых бомбардировок оставался месяц, а война, как верили некоторые, должна была вот-вот кончиться. Так что если переждать некоторое время в Харькове, то скоро можно будет вернуться домой. Мама понимала, что наше бегство только началось, что пути назад не будет, и Харьков – не спасение. Но там жили родные: тетя Хаюся и дядя Арон с семьями. На вокзале были чудовищные очереди. Не могу даже представить, через какие испытания прошла мама. Блуждания в огромном (по сравнению с Уманью) Днепропетровске в поисках дома, где жила тетя Надя. А как она добиралась до вокзала, чтобы купить билеты? Ведь городской транспорт бездействовал. Я из всего этого был исключен и смутно помню только наше очень благополучное путешествие в Харьков в плацкартном (!) вагоне.

В Харьков приехали очень рано утром. Выйдя из трамвая, мы пошли вниз по совершенно безлюдной улице Короленко. Вот и дом с облупленной лестницей, где жила тетя Хаюся. В этот дом напротив библиотеки им. Короленко, построенный еще до революции, чудом сохранившийся и мало изменившийся при немцах, мы еще раз вернемся после войны. Но это уже в другой жизни… А сейчас в квартире все спали, и мы услышали через открытое окно второго этажа, как в ответ на наш звонок, тетя Хаюся сказала необычно трезвым для внезапно разбуженного человека голосом: “Лиза приехала”. Люди тогда просыпались, сразу готовые действовать, война обострила все чувства. Голос прозвучал для меня строго, как голос учительницы, и сердце мое оборвалось. До войны тетя Хаюся гостила у нас в Умани с Инночкой один или два раза еще до того, как я пошел в школу. Она не говорила со мной искусственно ласково, как другие гости, интонации ее голоса были серьезные и деловые. Вот тогда-то я и решил, что она учительница, и при том, строгая. На самом деле, тетя Хаюся была добрейшим человеком. Жизнь связала судьбы наших семей на многие годы, и ее внешняя сдержанность только подчеркивала глубокую привязанность между нами. Как говорила тетя Хаюся, используя украинскую мудрость: “Свое як не заплаче, то закрывыться”. Вся семья Фроенченко – тетя Хаюся, дядя Самуил, Инночка и брат Самуила Давид, который, хоть и жил отдельно, но был, по сути, членом семьи, – приняла нас с распростертыми объятиями.

В первые дни по приезде жизнь в Харькове текла еще относительно спокойно. Настолько, насколько спокойствие было возможным перед лицом войны. Еще не было стрельбы и бомб, но их призраки носились в воздухе: бомбили где-то совсем близко, и сообщения по радио не успокаивали, хотя прямо о приближающемся фронте ничего не говорилось. Это было короткое затишье перед бурей. Уже в середине августа произошло событие, которое графически, в виде конкретного образа представило приближающуюся линию фронта – над Харьковом был сбит немецкий самолет, и буквально все население города в течение нескольких дней ходило на огромную площадь Дзержинского смотреть на его страшные останки – война пришла прямо в центр Харькова. Очень скоро начались бомбежки, воздушные тревоги и бегства в бомбоубежища. Тем не менее, первого сентября мы с Инночкой пошли в школу. Странные это были занятия. Уроки прерывались звуками сирен, учителя бегом вели нас в подвальные помещения бомбоубежища. Некоторые работники школы, не связанные непосредственно с детьми, часто оставались на месте, и мы слышали зловещую фразу: “От прямого попадания все равно не спасешься”. Я представлял себе жуткую картину прямого попадания бомбы прямо в то место, где мы стояли или сидели, пережидая бомбежку, и убежище переставало быть укрытием, а казалось самым опасным местом в мире.

В то же время, моя память о Харькове сохранила, особенно по сравнению с бегством из Умани, чувство почти стабильности. И не удивительно, здесь мы были не одни, а среди своих. Семьи тети Хаюси и дяди Арона и их поддержка придавали уверенность. Будущее было неопределенным и тревожным, но теперь мы знали – как они, так и мы. В школе я подружился с мальчиком, который увлекался чтением научной фантастики. Боря (не помню его фамилии) приносил мне свои книги: Войну миров, Голову профессора Доуэля, Аэлиту, и мы с увлечением обсуждали чужие, абстрактные, фантастические войны, нападения марсиан и силу смертельных лучей злобных злодеев-ученых – в то время, как вокруг нас разгоралась настоящая, кровавая и, чего мы еще не знали, одна из самых жестоких в истории человечества, война.

Каждый день радио приносило все новые сообщения об отступлениях советской армии. Торжественный и победительный голос диктора (чаще всего это был знаменитый баритон Левитана) сообщал, что наши доблестные войска совершили “стратегическое отступление” и отошли “на заранее подготовленные позиции”. Люди не обсуждали эти сообщения и только качали головами. Линия фронта стремительно приближалась, бомбардировки, а вскоре и артиллерийские обстрелы стали фактами повседневной жизни. В конце сентября из Харькова на восток эвакуировался кожевенный завод, где дядя Арон был заместителем директора. В одном, грузовом, составе ехало оборудование завода, в другом, пассажирском – семьи, и благодаря дяде Арону, нашлось место и для нас с мамой. Сам дядя Арон должен был выехать позже. Направление было известно заранее – Северный Казахстан, место назначения – город Петропавловск. Уже после нашего отъезда в Харькове проездом был Изя. Семья тети Хаюси оставалась еще какое-то время в Харькове и должна была уехать с Автодорожным институтом, в котором она работала. Позже, когда мы прожили уже несколько месяцев в Петропавловске, тетя Хаюся с Инночкой присоединились к нам.

После угольного товарняка из Первомайска наш долгий и трудный переезд на восток в пассажирском поезде без стрельбы и бомбежек казался нам увеселительной прогулкой. Хотя ехали мы очень медленно, и – станция за станцией – все еще проезжали по опасным местам, пока не удалились достаточно на восток. В письме, которое ожидало нас до востребования в Сарапуле, Удмуртской АССР, когда мы проезжали этот город, Изя, все еще из Харькова, писал:

Дорогие мои! Вчера вечером узнал от дяди Арона, что вы уже проскочили Купянск и находитесь в Воронеже. Очень рад за вас. У меня уже есть пальто (зимнее), калоши и даже сапоги. В общем, я одет очень тепло. Теперь официально известно, что наш институт переезжает (слово “эвакуируется” зачеркнуто, очевидно, из цензурных соображений) в Челябинск. Из Харькова я выеду 27–30 сентября. Деньги я получил. Как вы едете? Я думаю, что хорошо – выехали вы, во всяком случая, прекрасно. Писать мне нужно по адресу: г. Челябинск, Главпочтамт, до востребования, Исааку Натановичу Тутельману. Думаю, что скоро встретимся. Целую крепко. Ваш Изя.

Несмотря на такую оптимистическую оценку нашего путешествия, нас подстерегало много опасностей. Поезда по-прежнему ходили без расписания, и поэтому отлучиться из вагона на какой-нибудь остановке было опасно: поезд мог двинуться в любой момент, и если отстанешь, то это может означать разлуку с близкими надолго или… навсегда. Однажды такая история, правда, со счастливым концом, произошла с моей двоюродной сестрой Нэлей, дочкой дяди Арона. Нэля вышла на несколько минут на остановке, после того, как машинист нашего состава уверил ее мать, тетю Аню, что стоянка будет длительной. Вдруг, без всякого сигнала, наш состав начал двигаться. В глазах тети Ани была паника, но совладав с собой, она добралась до машиниста (благо, наш вагон был недалеко от паровоза), и тот заверил ее, что через несколько минут после нас в нашем же направлении пойдет другой поезд, и, конечно, Нэля с ним догонит нас. Так и было – через час вся семья была вместе, но чего это стоило тете Ане! Наше путешествие длилось не меньше двух недель, и с каждым днем все больше холодало. Мы двигались на северо-восток, приближалась зима, а мы с мамой по-прежнему были все в той же одежде, в которой бежали из Умани.

ПЕТРОПАВЛОВСК

Петропавловск встретил нас проливным дождем. Был поздний октябрь, и вечер начинался очень рано, часа в четыре. Уличного освещения в той части города, куда нас привезли, почти не было. Немощеные улицы непроходимы, да и одежды, чтобы выйти на улицу, нет. Город разделен на две половины: одна, более центральная и более современная по застройке и планировке улиц, где размещались почта, школа, поликлиника – “на горе”, а другая, видимо, мало изменившаяся с дореволюционных времен, с кривыми улицами и покосившимися домишками – “под горой”. Основанный в конце XVIII века на правом берегу притока Иртыша реки Ишим как крепость и форпост для покорения восточной Сибири, Петропавловск стал городом в 1807 г. В советское время это была столица Северного Казахстана, самый северный пункт республики, гиблое место в опаленной казахской степи, куда в XIX веке переселяли землевладельцев из центральной России, а при социализме, с 1937-го до 51-го – место ссылки, где во время войны, кроме прочих, оказались высланные народы Осетии, Нагорного Карабаха, Чечни. Казахи составляли не больше одной трети населения, самой большой этнической группой были русские.

Теперь, во время войны, великое переселение эвакуации шло, главным образом, с Украины, Белоруссии и даже из Польши, и переселенцами были почти на сто процентов евреи. Отношение к прибывшим с востока, вроде нас, было довольно враждебным. Но нас воспринимали не столько, как евреев – их в Петропавловске до войны почти не было и поэтому почти не было антисемитизма, он появился позже, когда еврейское население по мере эвакуации достигло критической массы, – а как чуждый, нежелательный элемент. Мы были пришельцами, эвакуированными из благополучных столиц, заваленных изобилием товаров и продуктов, даже не снившихся жителям города. И не очень понятное слово “эвакуированные” с презрением заменили на “выковыренные”, часто можно было услышать: “вы там в своей Москве сахаром обжирались, хлебните теперь нашей жизни”. А жизнь в Петропавловске всегда была трудная – пустые магазины, на полках которых и до войны ничего не было, теперь нужно было делить с незваными пришельцами. Как всегда в Советском Союзе, только еще острее, обстояло дело с жильем. Мы как-то не думали (я, во всяком случае, не задумывался), что эвакуированных расселяли в комнаты или квартиры, которые должны были кому-то раньше принадлежать. Невозможно понять, откуда бралась эта дополнительная площадь для таких, как мы. Кто-то ведь жил, например, в комнате, впоследствии полученной нами, куда делись эти люди? Так что оснований для враждебного отношения было много, и мы чувствовали его постоянно – в школе, на работе, на улицах, в магазинах. Мы прожили в Петропавловске три с половиной года, и, нужно быть справедливыми, с каждым днем нашей жизни там, по мере того, как наши контакты с разными местными людьми увеличивались, этa враждебность становилась менее ощутимой.

Семья дяди Арона получила роскошное жилье в подгорной части, достойное коммерческого директора кожевенного завода. Комната была, по меркам эвакуации, довольно просторная, и мы с мамой, а вскоре и приехавшие тетя Хаюся и Инночка первое время жили с ними там. Но, конечно, на самом деле для восьмерых места было мало, и это создавало напряжение, которое мы почувствовали очень остро – своего дома у нас не было. Я начал ходить в школу, мама устроилась довольно скоро на работу в поликлинику лаборантом, тетя Хаюся туда же регистратором, и через некоторое время дяде Арону удалось выхлопотать для нас недалеко маленькую комнату (метров 15) с отдельным входом, куда мы переехали вместе с Инночкой и тетей Хаюсей. Мы прожили там вчетвером до их отъезда в Саратов, куда их вызвал муж тети Хаю-си дядя Самуил Фроенченко (не помню, как скоро это произошло, мне кажется, не позже конца 42-го), а потом, до конца войны, были единственными владельцами этого роскошного жилища.

Наша комната находилась на втором этаже древнего деревянного кривобокого дома номер 20 по Февральской улице. Деревянная обшивка этого “памятника петропавловской архитектуры” была настолько побита дождями, снегопадами и другими возмущениями суровой северной природы, что было непонятно, как в доме сохраняется какое бы то ни было тепло. На самом деле, отовсюду дуло, но дождь на нас не лил, и главное, это было наше жилище, войдя в которое, можно было закрыть за собой дверь. Дверей было две. Одна – уличная, днем она не запиралась, а вечером мы накидывали щеколду, и наше жилье становилось крепостью, в которую, правда, было очень легко проникнуть. Войдя в эту дверь, вы оказывались неожиданно перед деревянной лестницей, ведущей к другой двери. И за ней-то и была наша комната, наш дворец. На выщербленном, сером от старости и частого мытья полу разместилась убогая мебель (не знаю, как она нам досталась): железные койки с матрасами, набитыми деревянной стружкой, стол, какие-то стулья, тут же был примус, на котором можно было что-то приготовить, и на все это смотрело северное тусклое солнце из одного маленького окна. Но какое это было счастье! У нас снова появился свой дом! Совместная жизнь с семьей дяди Арона была нелегким испытанием для нас всех (включая Вортманов), и вновь обретенная самостоятельность казалась блаженством.

Самой трудной вспоминается первая зима. Убогое, низко нависшее небо, что называется, небо с овчинку, заставляло тоскливо сжиматься сердце – мы действительно были на краю света. Ощущения холода и голода тоже не способствовали веселому взгляду на новое окружение. Холода в 41-м стояли лютые, даже местные жители такого не помнили. Снежные бураны часто почти совершенно парализовали город. В такие дни люди передвигались в сером полумраке снегопада, держась за канат, протянутый по главной улице и соединявший “гору” с “подгорьем”. А я был одет в брюки-гольф и легкие полуботинки, пальто и шапки вначале у меня не было.

В таком виде я и явился первый раз в школу. Синий от холода, в очках, в странной одежде, со странной фамилией Тутельман, я был абсолютным чужаком и представлял великолепную мишень для моих одноклассников, в которую они незамедлительно выстрелили кличкой “Туля четырехглазая” (“Туля” было оскорбительной, как мне казалось, модификацией моей чужеродной, дурацкой фамилии, а “четырехглазая”, относилось, конечно, к моим очкам). К тому же все это было в оскорбительном для моей “мужской гордости” женском роде. Начало было положено, и я терпеливо носил эту кличку все годы в Петропавловке, хотя очень скоро отношение ко мне перестало быть враждебным, и кличка просто стала чем-то вроде моего имени.

Не помню, как мы достали какую-то зимнюю одежду, хотя всю первую зиму я проходил в ботинках, в которых покинул Умань. Мы уже получали продовольственные карточки, но продуктов, которые по ним полагались – хлеба, сахара, жиров – всего этого в магазине не было. Вместо них, были какие-то заменители: вместо мяса, к примеру, продавался соус “кабуль”, которым пропахли все магазины. Когда через много лет в симфонии Шостаковича “Бабий Яр” прозвучали слова из поэмы Евгения Евтушенко: “Пахнет соусом кабуль”, для меня это был совершенно законченный образ нашей эвакуации, а еще шире – образ войны.

Начался голод. Хлеб, картошку, растительное масло можно было купить на рынке, но маминой и тети Хаюсиной зарплаты еле-еле хватало на то, что “давали” в магазине. Так что если удавалось купить несколько картофелин, то в пищу шло все: и сам картофель, и его очистки, которые почему-то жарились отдельно. Вид отвратительной массы серо-желтоватых картофельных очистков, жаренных на каком-то отвратительном жире! Это была самая ужасная еда, какую я ел в жизни! До сих пор помню ее мерзкий вкус и запах. Детям, конечно, отдавали, что называется, последний кусок, мама и тетка отказывали себе во всем. От нашего с Инной недавнего благополучного детства не осталось и следа Мы с ней носили обед нашим мамам в поликлинику. Помню только одно блюдо, которое мы вместе с ней готовили каждый день – суп, заваренный поджаренной мукой. Не знаю, из чего мы варили бульон, может быть, это была просто подсоленная вода, но главная часть делалась из муки, которая доводилась на горячей сковородке, чуть смазанной каплей жира, до розового, почти красного цвета. Эту муку мы заваривали, постепенно пересыпая в кипящий “бульон”, который громко шипел и приобретал при этом аппетитный розовый цвет. Получалась довольно вкусная тюря, мы ели ее сами и в горячем виде приносили в поликлинику.

Голод стал постоянным спутником нашей жизни, и с ним связано одно из моих позорнейших воспоминаний. Ежедневные пaйки хлеба (кажется, четыреста граммов черного, тяжелого, как глина, хлеба на человека) делились на три равные части – на завтрак, обед и ужин. Вся эта роскошь накрывалась чистой салфеткой, ожидая своего часа, и когда приходило время еды, мы тщетно старались не спешить. Но после скудной трапезы чувство голода только разгоралось. В общем, мысли о еде мучили постоянно. Однажды, когда дома никого не было, я приподнял салфетку. Вид равных паек хлеба был неотразим, в каждом куске было так много! И я совершил поступок, который и сегодня заставляет кровь приливать к лицу: от каждой пайки отрезал по небольшому кусочку, стараясь сделать это ровно и аккуратно, чтобы никто не заметил. Никаких угрызений совести у меня в тот момент не было, я с наслаждением жевал хлеб, даже не думая о последствиях или постыдности того, что делаю. Остальное помнится смутно. Все было обнаружено, я плакал и каялся – очень искренне, меня, конечно, простили, эпизод был вскоре забыт, но стыд за то, что я сделал, остался.

Лишения первого года легли самым большим грузом на маму и тетю Хаюсю. Довольно скоро у мамы начались голодные отеки: стали опухать ноги, она с трудом двигалась, часто мне нужно было приходить за ней на работу. К концу зимы врач в ее же поликлинике поставил диагноз – туберкулез. Позже, когда наша жизнь немного наладилась и мы стали питаться более нормально, этот диагноз был снят. “Нужно дожить до лета, – говорила мама. – Летом прожить легче”. Я потом часто слышал эту ее присказку. И мы дожили.

Лето 1942 года ознаменовалось событием, которое радикально изменило нашу жизнь: мы получили огородный участок – небольшой клочок земли, на котором можно было вырастить картошку, что гарантировало конец голоду и даже сытную жизнь зимой. На самом деле, это была целина, т.е. нетронутая руками человека девственная земля (та самая целина, которую потом начали так активно и бесславно разрабатывать при Хрущеве!). Целина не хотела поддаваться нашим слабым рукам, вскапывание вручную было невероятным усилием, но мы знали, что это был наш единственный шанс выжить, и мы копали каменную землю и, врезавшись в покрытый густым целинным дерном кусок почвы, переворачивали его лопатой, и начинали разбивать дерн и измельчать землю, продвигаясь вперед сантиметр за сантиметром. Наконец весь участок был вскопан, и началась посадка. Нас научили, как сажать не цельную картошку, а разрезанные куски с глазками будущих ростков, как полоть и окапывать драгоценные кусты. Мы почти жили на участке. Урожай был совершенно невероятный – огромные картофелины величиной с головку младенца, которые мы выкапывали и складывали горкой, и горка эта росла, пока не превратилась в высокий холм, и весь этот холм был наш! Когда работа была закончена, и мы с мамой окинули взглядом огромную гору картофеля, я не мог себе представить, что все это могут съесть два человека. Но оказалось, что могут, запросто могут! Следующей проблемой было хранение нашего богатства. Где держать картофель, чтобы он сохранился на всю зиму? Выход был только один: хранить, как в деревне – в той самой комнате, где мы живем. Эпопея нашего огорода была известна Изеньке. В открытке, датированной 12 июня 1942 года он писал:

Дорогая мамочка и Алюня!

Уже больше полутора недель я ничего не знаю о вас, ничего от вас не получаю. Ума не могу приложить, чем это можно объяснить. Не заболели ли вы? Ведь ты, мамочка, в этом отношении такая аккуратная. Что у вас слышно? Как дела с огородом? Практика у меня начинается 1-го августа, так что через полтора месяца мы наконец свидимся после довольно солидного перерыва. Вчера был в Малом театре, (во время войны Малый театр эвакуировался в Челябинск) где видел “Уриеля Акосту”. Играли такие звезды, как Гоголева, Турчанинова, Царев и др. Получил огромное удовольствие. Самое интересное: приехала Диночка, дочь Елизаветы Александровны Гриншпун (наши уманские друзья) – она меня случайно встретила на улице. Живут они в Куйбышеве. В письме напишу их адрес и подробности. Заказал себе пару ботинок – с обувью у меня стало туговато, и я доволен. Завтра выступаю на конференции. Напишу тебе кое-что очень интересное. Крепко целую. На днях вышлю еще деньги.

Ваш Изя.

Читая сегодня немногие сохранившиеся письма, не могу не думать о невероятной близости отношений в нашей семье. Полторы недели отсутствия писем были предметом больших волнений! В маминой переписке с Изенькой в Челябинске и позже в моей переписке с мамой из Москвы то и дело каждый извиняется за молчание. Связь и забота друг о друге были самой существенной частью жизни. В одном из писем Изя писал: “Ваше трехнедельное молчание доставило мне много горя. Как ты себя чувствуешь?”, в другом: “Простите, что так долго молчал и, вероятно, этим причинил вам неприятное. Но иногда обстоятельства складываются таким образом, что не позволяют сделать самое необходимое”. Я, конечно, не понимал по-настоящему, как тяжело было маме, брат очень остро ощущал все ее страдания: как изменилась мамина жизнь после смерти отца и особенно с началом войны, как от благополучия и уверенности жены, матери, хозяйки дома она в короткий срок оказалась бездомной, почти нищенкой с ребенком на руках, в чужом краю, без помощи. Я понял все это, и очень остро, много позже, особенно, когда мама была уже больна, и до сегодняшнего дня часто думаю с болью и изумлением, как приняла она свою судьбу, с каким мужеством и смирением несла ее до самого конца.

Изя был уже больше года в Челябинске. Шел 1942/43 учебный год, последний год его занятий в медицинском институте. После окончания все выпускники отправлялись прямо на фронт, кроме тех, кто оставался в аспирантуре. Судя по словам однокурсников, по академическим успехам он был самым достойным кандидатом для этого, но фамилия Тутельман и отсутствие партийного билета ставили крест на всем. В аспирантуре остался вполне достойный выбора, да еще с украинской фамилией, друг Изеньки Андрей Дыбан, сын доктора Дыбана, папиного коллеги и нашего близкого приятеля по Умани (после войны Андрей сделал блестящую карьеру). Мама решила, что мы поедем в Челябинск повидаться в начале осени. “Кто знает, что будет потом!” – говорила она, гоня от себя тяжкие предчувствия и страхи. Мы не думали, не смели думать, что это будет наша последняя встреча.

Челябинск расположен не очень далеко от Петропавловска, и наша дорога туда была сравнительно легкой, настолько, насколько “легким” было во время войны передвижение куда бы то ни было. Изенька снимал комнату в частной квартире, и хозяева согласились на наше короткое пребывание там. Мы пробыли в Челябинске недели две-три, и все это время, кроме нашего общения, были озабочены тем, как прокормить нашу семью из трех человек: продовольственные карточки из Петропавловска не хотели “отоваривать” в чужом городе, где своих голодных ртов хватало, а Изиного пайка было совершенно недостаточно. Неожиданно я оказался главным кормильцем.

Кто-то из знакомых посоветовал начать делать папиросы и продавать их на рынке или в еще каком-нибудь подходящем месте. Дело казалось очень простым – сначала нужно изготовить гильзы и мундштуки, а потом набить их табаком, купленным там же на рынке. Для гильз была добыта где-то папиросная бумага. Ее нарезали точно по размеру будущей папиросы и отмеренный прямоугольник оборачивали вокруг карандаша, склеивая край крахмалистым краем вареной картофелины, которую очень хотелось съесть. Шов получался прочный и совершенно незаметный. Затем в готовую трубочку нужно было вставить мундштук в полдлины будущей папиросы, который делался из плотной бумаги. Гильза готова. Теперь ее необходимо набить рыночным ароматным трубочным табаком (это было наше главное капиталовложение на последние, в полном смысле слова, деньги). Техника собственно набивания была немудреной, но требовала “оборудования” – вырезанного лодочкой куска целлулоида, и навыка – в целлулоидную трубочку заворачивалась щепотка табака, и ее кончик вставлялся в полую часть будущей папиросы, после чего тонким карандашом табак медленно просовывался внутрь, а целлулоид так же медленно двигался наружу, оставляя табак в папиросе. Главное набить плотно, но не слишком, иначе папиросу будет невозможно раскуривать. Последняя операция – отрезать избыток табака на кончике, и, о чудо! папироса готова. Изготовлением папирос занимались мы все и очень скоро достигли изрядной ловкости в этом деле. Перед глазами картина – мы, т.е я, мама, Изя, хозяйка квартиры и кто-нибудь из друзей, сидим за обеденным столом, у каждого своя функция, все работают не за страх, а за совесть. Горкой растет готовая продукция. За утро можно было сделать сотню запросто. Но теперь начиналось самое трудное – папиросы нужно продать. Кого можно было снарядить за этим, кроме меня! И я отправился на самое бойкое место – рынок. Папиросы были аккуратно уложены в Изину блестящую хромированную металлическую ванночку для кипячения медицинских инструментов, я надел знаменитые брюки-гольф и очки и устроился на самом видном месте рынка. Как только другие продавцы, мальчики моего возраста и постарше, занимавшиеся таким же бизнесом, поняли, что брюки-гольф и очки это конкуренция, они быстро с ней расправились – меня побили, драгоценный товар был уничтожен на корню (удалось спасти только очки, брюки-гольф и ванночку для кипячения инструментов), и я в слезах вернулся домой.

Рынок отпал, но необходимость заработков оставалась. И тут пришла замечательная мысль продавать нашу продукцию в таком месте, где меня, во-первых, не побьют и где есть настоящие, хорошие покупатели – в самой большой (а может быть, и единственной) гостинице города. У входа стоял швейцар. Его задачей было не допускать в гостиницу никаких сомнительных личностей. И здесь, первый раз за долгое время, мои брюки-гольф оказались кстати: я был принят за мальчика, который живет в гостинице со своими интеллигентными и, самое важное, привилегированными родителями. В большом вестибюле я устроился на видном месте около высокого фикуса, сообразив, что меня смогут видеть мои будущие клиенты, но ни в коем случае не должен видеть администратор. Мимо проходили хорошо одетые люди, и торговля пошла быстро. Я продавал свои изделия по рублю за штуку, и скоро сотня папирос превратилась в сто рублей. Я в жизни не держал в руках таких денег! Придя домой, я небрежно бросил на стол толстую пачку, которой, к моему разочарованию, только и хватило, чтобы купить продукты на приготовление одной большой кастрюли супа – на всю семью – на целый день. Так началась моя жизнь кормильца и поильца. Меня больше не били и не изгоняли, хотя один неприятный эпизод все-таки был. Однажды немолодая, хорошо одетая женщина, купившая несколько папирос, оглядев меня с ног до головы, сказала с явным неодобрением: “А тебе, мальчик, таким делом заниматься не пристало – ведь, наверное, из интеллигентной семьи. Я бы своего сына на такое не послала. А отцу твоему должно быть стыдно”. Ее слова показались мне очень обидными, но когда я рассказал об этом дома, за супом, все только посмеялись и усиленно стали хвалить суп, рассеяв все мои обиды.

Наше пребывание в Челябинске ознаменовалось одним знакомством, истинный смысл которого я понял только несколько лет спустя. Среди множества знакомых Изеньки и друзей-студентов выделялась красивая молодая однокурсница, которая бывала у нас чаще других. Мне она казалась потрясающей красавицей, что, наверное, было идеализацией подростка, каким я постепенно становился. Присутствие Ирины всегда создавало в нашей комнате какую-то особую атмосферу, что-то менялось, и я не понимал, что. Скоро я понял, что на самом деле менялся Изя. Но как? И почему? После войны мама рассказала мне об истинных, любовных отношениях Изеньки с Ирой. Не знаю, насколько серьезна была ее любовь к нему, думаю, что для него это было очень глубокое чувство. Но даже после рассказа мамы все это оставалось для меня абстракцией вплоть до одного дня, который я запомнил навсегда.

Больше, чем через пятнадцать лет после нашей поездки в Челябинск, в Москве, в Гнесинском институте, где я уже учился, как-то на уроке оперного класса (а может быть, это была репетиция “Дон Жуана”) режиссер Георгий Ансимов тщетно добивался от кого-то из студентов выразительной игры в любовной сцене. Ничего не получалось. “Это сплошная фальшь, – говорил Ансимов. – Чтобы играть влюбленного человека, не нужно ничего изображать, нужно просто играть… внимание. Представьте себе, что вы в большой комнате, где много людей, все двигаются, разговаривают, едят, пьют. Один из всей компании влюблен, и здесь же, в этой комнате, находится она, предмет его любви. Как вы его, влюбленного, узнаете? Он ведь не будет афишировать свои сокровенные чувства. Чем его поведение будет отличаться от других, не влюбленных? – Вниманием. Что бы ни происходило, в сфере его внимания все время будет она”. – Все заговорили, посыпались вопросы, как же играть внимание. И внезапно перед моим мысленным взором появились Изя и Ира в тот памятный 1943-й. Я вдруг вспомнил взгляд моего брата, неотступно следовавший за ней. И тут я понял, вернее, почувствовал все, что происходило перед моим полуслепым тогда взглядом в далеком военном Челябинске.

До войны Ира жила с мужем в Киеве, и после окончания института должна была поехать к нему в какой-то город на востоке, где он был в эвакуации. Об этом мы с мамой узнали при первом знакомстве. Я сразу же почувствовал какое-то напряжение в разговоре на эту тему, но, конечно, не понимал, в чем дело. Мне казалось, что оно исходило не только от Иры, но и от Изеньки. Потом это напряжение полностью рассеялось, мама была особенно приветлива с Ирой, мы очень сблизились, и Изя явно повеселел. Я не понимал, что перед моими глазами разыгралась психологическая драма. Оба были смущены и не уверены в маминой реакции на их связь: ведь для мамы, которая должна была быть продуктом своего времени, в романе сына с замужней женщиной на фоне того, что предстояло сыну, должно было быть что-то, вызывавшее протест: Ира уезжала к мужу, а Изя уходил на войну. Но мудрая мама оказалась выше морали своего времени и круга и послушалась своего материнского сердца. “Я рада, что Изенька узнал любовь”, – сказала она мне много лет спустя.

Изя был очень обеспокоен нашим с мамой материальным положением. Он знал, через что мы прошли в первый год жизни в Петропавловске, и из тех грошей, которые он получал как сталинский стипендиат или зарабатывал на скорой помощи, присылал нам, что мог. Сейчас он старался оформить для нас заранее военный аттестат, т.е. ежемесячную маленькую денежную поддержку, полагавшуюся семьям офицеров, которые служат на фронте. В письмах с ним мама обсуждала возможность нашего переезда в Челябинск, хотя время его отъезда на фронт неумолимо приближалось. Зачем же ехать? Хоть немного пробудем вместе, говорила мама. Ее сердце чувствовало, что каждая минута вместе может быть последней.

Челябинск, 19.2.43

Дорогие мамочка и Алюня!

В отношении твоего переезда в Челябинск, со стороны работы и квартиры препятствий не будет, но я хочу посоветоваться…

В отношении меня, то указанная в справке мартовская дата (речь идет, очевидно, о предполагаемом сроке отправки на фронт, т.е. о марте 1944 г.) ни о чем не говорит, хотя ходят слухи, что в связи с занятием нашими войсками украинских областей, наш выпуск будет ускоряться. Этот вопрос на днях должен разрешиться…

Неужели с пенсией так медлят? Как назло, у меня с деньгами сейчас швах. Пишите, мои родные, чаще. Ваше трехнедельное молчание доставило мне много горя. Как ты себя чувствуешь? Ботинки стоят 65 р. Крепко вас целую.

Изя.

Какое на вид обычное письмо – “ботинки стоят 65 р.” – и что стоит за этой обыденностью! Все эти месяцы перед Изиным отъездом мы прожили в большом напряжении. События развивались быстро. 4-м августа 1943 г. датирован диплом об окончании Исааком Натановичем Тутельманом Киевского медицинского института и присвоении ему специальности врача. Почти сразу все выпускники (кроме нескольких) были отправлены на фронт. О мартовских сроках не было и речи, и, очевидно, Изенька прибыл на фронт уже в декабре 43-го. Мы начали получать письма-треугольники с обратным адресом ”Полевая почта”. Конвертов не было, да и просто с бумагой было плохо, и люди, и на фронте и в тылу, научились складывать листки из школьных тетрадей треугольником, оставляя место на его передней части для адреса, штампа и пометок “Просмотрено Военной цензурой” на обороте. Вся остальная часть листка оставалась для текста письма.

Мама и я ждали писем по-разному. Для нее каждое было весточкой, что все благополучно, что сын жив. Я тоже, конечно, понимал, какая опасность висела над ним, но, кроме этого, ждал подробностей войны, мое воображение было взволновано картинами боев и героизма, в которых принимал участие мой брат! И в каждом письме он писал что-нибудь специально для меня, какую-нибудь фразу об успешном продвижении наших войск (это было, наверное, единственное, что пропускала цензура) – остальное дорисовывало мое воображение. Мы знали из его первых писем с самого начала, что Изя был на передовой линии фронта, стал хирургом и оперировал в полевых условиях. В том, как он писал, чувствовалось, какое удовлетворение он получал от своей работы, сколько жизней им было спасено. Я думал о его героизме, мама дрожала за его жизнь. Письма приходили регулярно и довольно часто, обычно треугольники, но иногда даже открытки с изображением наших летчиков или танков, сокрушавших убегающего врага.

И вдруг, в конце февраля, письма прекратились. Скрывая свой смертельный страх, мама говорила: “Неполадки с почтой, наверное, завтра получим”. Тянулись мучительные дни, каждый страшнее предыдущего. Мама цеплялась за надежду, находя какие-то новые оправдания молчанию Изеньки: секретная миссия – не может поэтому писать; нарушено движение поездов – почта задерживается, наверное, получим целую пачку писем; перебросили на другой фронт – вот-вот придет письмо… И вот в конце марта, или даже в апреле, мама вынула из почтового ящика конверт, на котором адресатом была не просто Л.Е Тутельман, а Гражданка Л.Е. Тутельман. Это было самое страшное письмо военного времени – Похоронка, извещение о смерти. Передо мной копия этого документа (не знаю, что стало с оригиналом и почему мама запросила эту копию, выписанную 10 февраля 1950 г., спустя пять лет после войны, когда мы уже жили в Харькове), в котором в стандартную отпечатанную типографским способом форму от руки были вписаны имена и другие данные:

ИЗВЕЩЕНИЕ

Прошу известить гр. Тутельман Л.Е. о том, что ее (его) сын – гв. Ст. лейтенант Тутельман Исаак Натанович (отчество искажено: Нафтанович) в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив героизм и мужество, погиб убит 7 февраля 1944 г.

Похоронен с отданием воинских почестей.

Командир части

(внизу приписка: “Пенсия выплачивалась”.)

Письмо выпало из маминых рук, и я, еще не зная, но уже догадываясь, что в нем, увидел с ужасом маму, которая корчилась на полу в рыданиях. Я никогда не слышал, чтобы из человеческой груди вырывался такой страшный звук. Моя мама, за всю мою жизнь не проронившая на людях ни одной слезинки, выла, как раненый зверь! Я кинулся к ней. Я понял, что мы остались на свете одни, и уже не знал, кто в нашей семье старший – мама или я. Моя молодая жизнь шла вперед: я ходил в школу, у меня было много разнообразных интересов – мамина жизнь остановилась. Она никогда не оправилась от страшной потери, и хоть мы не говорили на эту тему, я всегда знал, что не смерть мужа, не ужасы войны, не разрушенное здоровье, не послевоенные трудности – гибель сына определяла каждый ее день, каждую минуту.

* * *

В первый же год эвакуации я, как это ни странно звучит в условиях, в которых мы жили, возобновил занятия музыкой. Что-то со мной произошло, то ли я забыл, каким насилием для меня была когда-то музыка в Умани: ведь даже в последние годы перед войной, когда я начал делать успехи, маме приходились заставлять меня заниматься – то ли мне просто захотелось поиграть. В городе не было музыкальной школы, и я отправился в Дом пионеров и начал заниматься с Валентиной Петровной, директором городского Дома пионеров, которая эвакуировалась в Петропавловск. Упражнялся я иногда у дяди Арона (Вортманы сумели увезти из Харькова даже пианино!), но это не всегда было кстати, а иногда в квартире Валентины Петровны. Тяга к музыке проявлялась по-всякому, я начал ходить в танцевальный кружок, пел в хоре и вообще проводил в Доме пионеров много времени. Мама не очень была этим довольна, но учебе мои увлечения не мешали, и поэтому особого сопротивления с ее стороны не было.

Я довольно хорошо играл по слуху, что в принципе осуждалось всеми существующими конвенциями преподавания, так что делал я это почти тайком, когда никто не слышал, – и сразу с гармониями. Играл все: вальсы Шопена, советские песни, эстраду – всю музыку, которую слышал. Помню, как у дяди Арона за плату пользовалась их пианино какая-то эстрадная певица, заброшенная войной в Петропавловск. Она являлась со своей аккомпаниаторшей в роскошных, по моим представлениям, туалетах, излучая оглушительный запах духов, сверкая украшениями, громогласная, невероятно общительная и, наверное, ужасно вульгарная. Вульгарности, я конечно, не замечал – эта певица, чье имя я начисто забыл, была для меня олицетворением таинственного женского начала. и не менее таинственного мира искусства. Завороженный, я впервые почувствовал, как слова и музыка, превращаются в чувство. Обращаясь к невидимым слушателям, она пела о том, “как бледнеют левкои в голубом хрустале”, о землянке, в которой угасает огонь и на поленьях зола, как слеза, о любви и верности. Я приходил в школу и играл все эти мелодии по слуху для своих одноклассников. Многие песни были всем известны, и собравшиеся за моей спиной подпевали под мой аккомпанемент. Вскоре из всего этого получился школьный хор, которым я, к изумлению всех учителей, руководил. Дисциплина в хоре была железная – меня слушали безоговорочно. Мне тогда было 12 лет.

Примерно к этому же времени относится появление, или скорее проявление, моего певческого голоса. У меня обнаружился, как я понял потом, довольно сильный, красивый и чистый альт. Я скоро заметил, что мой голос производит на людей какое-то особое впечатление. Особенно, когда я пел чувствительные песни: “Голуби, мои вы милые, улетели в солнечную высь, голуби, вы сизокры-ы-лые, в небо голубое унеслись”. Я видел лица, расплывавшиеся в улыбках, даже слезы на глазах взрослых мужчин – война с ее лишениями и смертельными опасностями обостряла все чувства, а песни, которые я пел, были полны грусти, тревоги и ностальгии по исчезнувшей мирной жизни. И чистый, сильный мальчишеский голос, исходивший из совершенно тщедушного существа, каким я был, вызывал такую эмоциональную реакцию – представьте себе Робертино Лоретти, поющего по-русски в 1943 году о войне, о любви и смерти!

Пел я с большим выражением, искренне, и быстро научился делать чувствительные нажимы (и голосом, и текстом), используя все штампы и эстрадные приемы, которые слышал по радио. Позже, в Харькове, когда начались серьезные занятия пением, все это пришлось выкорчевывать, но по счастью, без особого труда. Между тем, отношение ко мне в школе и в Доме пионеров, благодаря моему голосу, явно изменилось. Наиболее важным в моем самосознании, мне кажется, было то, что именно тогда я впервые почувствовал вкус к исполнительству, во мне пробудился артистизм, очевидно дремавший где-то в глубине. Но это было не просто невинно заявившее о себе так называемое “эстрадное чувство”. Думаю, что мною владели смешанные чувства: радость творческого удовольствия от того, что я делал, т.е. от самого процесса пения, и желание разбуженного успехом тщеславия. Я продолжал петь до того момента, когда мой голос начал меняться, после чего наступил перерыв. К этому времени я уже знал, что если хочу учиться пению профессионально, то в период мутации лучше не петь, и мое пение возобновилось по-настоящему только после поступления в университет, уже в Харькове.

Как ни странно, но в заброшенном Петропавловске времен войны была довольно активная культурная жизнь. Впрочем, то же, наверное, можно сказать и о других местах эвакуации: столичные театры и актеры должны же были где-то работать. Кроме того, в город приезжали и обычные гастролеры. В первый же сезон 1941–42 года летом начались гастроли Свердловского театра музыкальной комедии, которые потом повторялись каждый год. Это был один из лучших театров оперетты страны, в его репертуаре была вся опереточная классика – Летучая мышь, Сильва, Марица и т.п., – и я пересмотрел и переслушал все, что привозили в Петропавловск. Начало любви к музыкальному театру было положено именно тогда. Особенно меня завораживали переходы от драматических диалогов к пению. Только что героиня говорила, и ее речь, как бы театральна она ни была, оставалась чем-то обычным – мы ведь все разговариваем. И вдруг – праздник: вступает оркестр, и голос заполняет каждый уголок зала, и уносит меня в другой мир, где Сильва и Эдвин со своими экзотическими именами, во фраках и платьях со шлейфами поют о любви, которой не суждено осуществиться. Вероятно и певцы, и оркестранты были несовершенны, но я ничего этого не замечал. Я смотрел все спектакли по несколько раз и вполне мог изъясняться с помощью одних цитат из опереточного репертуара.

Художественным руководителем Свердловского театра был Г.И. Кугушев, как я позже узнал, довольно знаменитый режиссер и актер. Он начал свою творческую деятельность в первые годы после революции, работал во многих театрах и в 1935 году стал главным режиссером Свердловского театра музыкальной комедии. Но на его пути в советском искусстве всегда стояло его происхождение. В 1937 году, узнав о возможном своем аресте, (Кугушев был из дворянского княжеского рода), он уезжает из Свердловска в Иваново. Но бегство не помогло, там он был все-таки арестован и приговорен к административной ссылке в Казахстан на 5 лет, работал сначала в Павлодаре, а с 1940-го в качестве актера и режиссера в Петропавловском областном драматическом театре, где его и застала война. В 1943 году Кугушев вернулся в Свердловский театр музыкальной комедии, и каждое лето театр приезжал в Петропавловск, город, который в течение нескольких лет был для него домом. Но возможно, что гастролеры из Свердловска играли в Петропавловске в 42-м, в спектаклях, поставленных Кугушевым, возможно, еще до ареста.

Другим ярким эстетическим впечатлением был приезд в город и незабываемый концерт еврейской актрисы и певицы Клары Юнг. Она в то время была уже очень стара (или казалась мне такой). На самом деле эта легендарная певица была женщиной без возраста. Впоследствии я читал о забавном разговоре между Борисом Хенкиным и Леонидом Утесовым во время ее похорон в 1952 году (если только слово забавный уместно при этих грустных обстоятельствах). ”Неужели ей было всего 69?” – спросил Хенкин. “О, – ответил Утесов, – думаю, что старуха надула нас, по крайней мере, на десять лет”. Как бы там ни было, мне Клара Юнг казалась древней. Помню один номер в ее исполнении, это была песня-сценка Mein cigarette. Певицу почти вывели на сцену под руки, то ли это было данью уважения или она с трудом ходила – не знаю. Но, оказавшись на сцене, в мужском костюме из какого-то сверкающе блестящего материала, в котелке, с тростью и сигаретой в руках, она предстала перед публикой, как подвыпивший молодой повеса с неустойчивой походкой, собирающийся поделиться с нами своим умением прожигать жизнь. Клара Юнг всегда играла мужские роли и делала это совершенно неподражаемо, особенно благодаря своему сипловатому (по крайней мере, в то время, когда я ее слышал) голосу. Теперь я понимаю, что ее голос был идеальным для стиля кабаре, тогда же он казался мне просто частью ее существа. Вся песня-сценка состояла из одного акта – раскуривания сигареты. Сюда входило все: сигарета разминалась, испытывался ее аромат, зажигалась спичка и наконец из раскуренной сигареты начинал виться голубоватый дымок, и на протяжении всего номера певица разговаривала с публикой, пела и танцевала. Аплодисменты были громоподобные: шла война, полная лишений, горя, смерти, и вдруг – такое воплощение оптимизма и радости жизни – давай закурим, товарищ, по одной!, как пелось в популярной песне военных лет.

* * *

Зима 45-го была порой надежд: каждый день все более торжественно звучал голос Левитана, сообщая о новых успехах советской армии, война быстро шла к концу. Многие покидали места эвакуации и возвращались домой, очень часто на пепелища. Куда возвращаться нам? Уехала в Харьков семья Вортманов. Мы с мамой были на перепутье, дома у нас не было нигде, и в Умани нас никто не ждал. Единственные родные люди (Вортманы, Фроенченко) были в Харькове и как-то само собой стало очевидно, что и нам нужно двигаться туда. В мае, почти сразу после дня победы, пришел вызов от дяди Арона и вскоре мы двинулись в путь. Наша дорога в Харьков почти никак не запомнилась, она была, конечно, намного благополучнее, чем путь на восток, в Петропавловск, и память сохранила экстраординарное бегство намного ярче, чем более спокойное возвращение. Закрылась за нами дверь нашего убогого петропавловского жилища, нашего дворца, нашего жалкого и единственного убежища. Впереди опять была неизвестность, мы снова стали бездомными.

Глава третья

Послевоенный Харьков

Вспоминая наше первое харьковское лето 45-го, я снова думаю о своем ужасающем политическом невежестве и незрелости. С одной стороны, в чисто практическом отношении, в том, что касалось повседневной жизни, способности выжить, заботиться о себе и о маме, я был довольно взрослым. Много читал, увлекался музыкой, умел дружить, но каким убогим был мой взгляд на мир! Я ничего не видел вокруг себя, не понимал ни того, что творилось в Советском Союзе, ни того, что происходило в мире.

Мимо меня прошло трагическое крушение надежд советской интеллигенции на перемены внутри страны, которых так ждали после окончания войны. Вне моего внимания оказались самые важные события в мире – раздел Европы, раздел мира. Когда 6 августа 1945 года была взорвана атомная бомба над Хиросимой, я, как слепой котенок, воспринял это событие одномерно: хорошо! окончательно завершена война. Ни единой мысли о страшных жертвах и опасностях нового оружия! Как и все вокруг, я, конечно, не знал о предшествовавших событиях, о том, что 16 июля 1945 года в Соединенных Штатах, примерно в ста километрах от города Аламогордо, штат Нью Мексико, в отдаленной пустыне Jornada del Muerto (Путь смерти) Хиросиму предварил первый в истории человечества испытательный взрыв атомной бомбы, с которого на нашей планете начался атомный век и произошел поворот к холодной войне. Это, по иронии судьбы, случилось в день, когда мне исполнилось пятнадцать лет.

Было много причин, почему все столь сокрушительные события прошли мимо меня. Главное, конечно, отсутствие информации: советской власти не нужно было оповещать своих граждан об атомном превосходстве американцев (в СССР первый испытательный атомный взрыв был осуществлен только в 1949 году). В то же время в школе, по радио, в газетах шла неустанная пропаганда, которая, при отсутствии какой бы то ни было правдивой информации, успешно промывала мозги всему населению. Как миллионы других, в течение многих лет я оставался продуктом этой психологической обработки. К тому же у нас в семье никогда не было разговоров о политике – во всяком случае, в присутствии детей: нас старались оградить от опасных тем. Позже, уже в старших классах школы, иногда, не у нас дома, а в семье Фроенченко, бывали яростные споры об антисемитизме. Муж тети Хаюси Самуил Фроенченко и его брат Давид говорили о государственном или поддерживаемом государством и партией антисемитизме. Я же со свойственной молодости самоуверенностью и вызовом возражал: антисемитизм сугубо частное явление, только отдельные люди были ненавистниками евреев, а в целом, в нашей прекрасной стране победившего социализма царили гармония и равноправие. Много лет спустя где-то в 1951 году у меня начали немного открываться глаза. Но более подробный рассказ о развитии моих взглядов и моем позднем ”прозрении” – впереди. Пока же я жил, как в темноте, занятый заботами сегодняшнего дня, уверенный, что Советский Союз лучшее, что история дала миру.

Забот было немало, и первая – где жить? Мы вернулись в Харьков в никуда, никаких надежд на свое жилье не было. Пришлось поселиться временно на улице Короленко, у тети Хаюси, в надежде, что случится чудо и дядя Арон с его связями сможет найти какой-то выход из положения. Нас принимали, как всегда, радушно, первое время мы были гостями, но чувство, что наш гостевой статус не может длиться вечно, что мы все-таки стесняем и сами стеснены, не покидало. Да и вокруг все изменилось: после войны от довоенной трехкомнатной квартиры семьи Фроенченко в результате “уплотнения” осталась теперь одна не очень большая комната, в которой вместе со мной и мамой оказалось пять человек. Ночью, с раскладушками и дополнительными постелями, в ней разбивали настоящий бивуак, шагу негде ступить. Спасение пришло месяца через два-три, когда дяде Арону удалось выхлопотать для нас комнату в глубоком подвальном помещении в доме на Сумской улице.

В новом учебном году, когда мы еще жили на улице Короленко, я пошел в 95 школу, поблизости, и так и остался в ней до самого получения аттестата зрелости. На Сумскую мы переехали позже, и было решено школу не менять. Наша новая комната была довольно старой и запущенной. Дневного света в ней почти не было, окно смотрело на цементный колодец, глубоко утопленный ниже уровня улицы. Перед переездом стены были побелены, но белая краска быстро сменилась зловещим желто-зеленым узором сырости. В квартире жила еще одна семья, сосед был алкоголиком, но вполне добродушным человеком, который, напившись, горько плакал, и всегда по одному и тому же поводу. Раскачиваясь, он выходил на улицу, сообщая сквозь рыдания всему миру о том, что… “Горький умер!” Дело происходило в 45-м, Горький умер в 36-м, но горестные вопли звучали так, как если бы ужасная потеря произошла пять минут назад. Мы с мамой с улыбкой вспоминали петропавловского пьяницу, пытавшегося войти к нам, и с удовольствием думали о безвредных слезах соседа.

Зима прошла в борьбе с холодом и сыростью. Хотя у нас был какой-то дополнительный нагреватель, помогал он мало, и мы просыпались по утрам, дрожа от холода, во влажных от сырости простынях. Но самый драматический эпизод жизни в подвале произошел весной. Зима 45–46-го была очень снежной, и когда снег растаял, талые воды нашего двора с верхом заполнили колодец окна. Стекла лопнули под напором воды, которая стала хлестать прямо на наши головы. Мы спасали, что могли из жалкого скарба и с помощью соседей вычерпывали ведрами грязную жижу. Слава богу, вся эпопея произошла днем, а не ночью.

После этого стало ясно, что в нашем подвале жить невозможно, и дядя Арон, снова каким-то чудом, сумел найти совершенно немыслимый обмен, за который была уплачена огромная по тем временам сумма в две тысячи рублей. Мы переехали в роскошную пятнадцатиметровую комнату на втором этаже хорошего дома, расположенного на Пушкинской улице. Эта комната на Пушкинской, 56 стала местом нашего обитания до смерти мамы и моего окончательного переезда в Москву. Наконец-то у нас появился стабильный дом, хотя после бегства из Умани чувства дома по сути уже не было. Его не было ни в Петропавловске, ни по приезде в Харьков, но, пожалуй, острее всего я ощущал это в студенческие годы в Москве, когда, бродя вечером по улицам, я остро завидовал людям за светящимися окнами, Несколько дней назад получил я из Германии от друзей электронной почтой фотографию полузабытого мной дома на Пушкинской, сделанную сейчас. В то время, когда пишутся эти заметки – передо мной на экране компьютера предстало здание затейливой архитектуры, полностью отремонтированное и приведенное в порядок в постсоветское время. Когда же мы в него переехали, дом был совершенно запущен, в кухне красовалась плита, топившаяся дровами (не помню, какое было отопление в комнатах, в памяти оно уже в виде радиаторов с горячей водой). Но нам наш переезд представлялся, как сказочное превращение “из грязи в князи“. У нас было два окна, и смотрели они не в колодец, а на улицу, полную жизни и звона проходящего по Пушкинской трамвая. Летом шум был настолько сильным, что когда мы хотели что-нибудь сказать друг другу, окна приходилось закрывать. Гудели машины, громко слышались голоса прохожих, звенел трамвай, со стороны улицы все было прекрасно. Но то, что происходило внутри квартиры, часто омрачало жизнь.

В квартире было еще двое соседей: очень милая семья Айзенбергов, с которыми мы близко подружились, и еще одно семейство, ставшее для мамы источником постоянных мучений. Как часто в коммунальных квартирах, где совершенно посторонние люди вынуждены жить вместе, происходили такие ужасные конфликты! И чем меньше семей соседствовало, т.е. чем меньше было свидетелей, тем более трагичными и жестокими могли быть коммунальные драмы. В нашем случае источником всего была теща второго соседа, имени которой никто не знал, все звали ее просто по отчеству – Николаевна. С первых же дней Николаевна начала третировать самую беззащитную жертву – маму. Айзенберги тоже ее боялись и в конфликт не вмешивались. Не буду вдаваться в подробности (в советское время такие вещи были обыденными), но все 18 лет жизни на Пушкинской были для мамы пыткой, особенно когда после моего поступления в Гнесинский институт и отъезда в Москву она осталась по сути один на один со своей мучительницей. Отдыхом от постоянной травли в последние годы ее жизни стали длительные пребывания у меня в Москве, куда она приезжала обычно на четыре-пять месяцев.

Как и в Петропавловске, мама работала в клинической лаборатории и зарабатывала гроши, на которые мы жили. Но она никогда не теряла мужества и единственной в жизни цели – вырастить сына. Наши взаимоотношения были необыкновенно близкими, и моя любовь к маме научила меня многому. Например, тому, что понятие “любить” включает в себя, кроме всего прочего, понятие “жалеть”. Повзрослев и начав лучше разбираться в действительности и понимать, как маме живется, я испытывал острое чувство жалости и сочувствия по отношению к ней. Невозможно было не удивляться ее стойкости и оптимизму. В школьные времена, когда моя школа была далеко и школьные друзья появлялись у нас редко, мы много говорили о школьных делах. Мама расспрашивала обо всех, с кем я общался, была в курсе всех моих интересов. Где-то незадолго до получения аттестата зрелости, у меня начали появляться серьезные мысли о пении – мама была первой, кто меня поддерживал. Позже, в университетские годы, у нас бывало много моих друзей, она всегда им очень радовалась. Мы шутили, смеялись, дурачились – мама смеялась первая, она была счастлива чувствовать себя частью моей жизни, на которой сублимировалось все ее существование: единственный сын, один свет в оконце. Были у нее какие-то приятельницы и знакомые, но она, конечно, чувствовала себя очень одинокой. Спасали книги. Она очень много читала и читала как-то непосредственно, почти по-детски. Иногда, когда я прерывал ее чтение каким-нибудь вопросом, мама могла сказать: “Не мешай, у моего героя большие неприятности”. В памяти еще была мама-красавица из моего совсем недавнего детства, а в 46-м в пятьдесят лет она выглядела старухой. Из хозяйки большого дома, от довольно благополучной жизни мама за каких-то пять лет стала почти нищенкой. И – ни слова жалобы. Я же за эти годы из мальчика стал быстро превращаться в юношу и, с эгоизмом юности, все-таки мало видел и понимал ее внутреннюю жизнь.

Зато мое существование в это время было наполнено событиями. 95-я мужская школа, куда я ездил через всю Пушкинскую на трамвае, в те, послевоенные годы представляла собой любопытное явление. Это было пестрое, часто совершенно неожиданное, но в то же время чрезвычайно интересное собрание несовместимого. После войны, во время которой многие подростки и дети, оказавшиеся в оккупации, не могли учиться, в одном классе часто были вместе младенцы вроде меня и взрослые восемнадцати-, девятнадцати-и двадцатилетние “переростки”. Я был щуплым, маленького роста тщедушным цыпленком, по сравнению с моими соседями по парте, взрослыми мужиками, уже давно брившимися, и, кто знает, даже, возможно, имевшими своих детей. Среди них несколько воевали на фронте, были в партизанах (во всяком случае, по их рассказам). Судьбы всех в военные годы были очень драматичны. Позже я узнал, что несколько семей моих новых одноклассников пытались уйти с немцами перед освобождением Харькова и в последнюю минуту были вынуждены остаться, другие пережили “под немцами” тяжелейшее время. В общем, их жизненный опыт настолько отличался от нашего, что мы даже не могли вообразить, через что они прошли. А они, конечно, ничего не знали о нашем опыте, мы для них “отсиживались в тылу”. И вот новая реальность: 95 средняя школа, сентябрь 1945 года – мешанина судеб, и все в одной куче. Первые дни прошли довольно напряженно.

В нашем классе был красивый, блатного вида парень, даже, скорее, молодой мужчина, который сразу же, и не слишком невинно, заинтересовался молоденькой учительницей географии (не помню имени, назовем ее Валентина Петровна). Влюбленность в учительницу в мужской школе была довольно частым явлением в старших классах. Но для нас, юнцов, увлечения такого рода обычно означали или некое обожание на расстоянии, или преувеличенную вежливость. В данном случае интерес проявлялся в откровенно сексуально окрашенной агрессивности. Вскоре стало ясно, что наш герой делал все возможное, чтобы привлечь к себе внимание: двусмысленные реплики, нарочито громкий разговор с соседями по парте, в общем, любые нарушения дисциплины. Никакие замечания не помогали. Мы не очень понимали суть происходившего, пока в один прекрасный день не состоялась некая конфронтация, открывшая нам глаза. – “Иванов, вы мешаете мне вести урок, выйдите из класса!” – “Вместе с вами? С удовольствием, Валентина (пауза) Петровна”. (Подходит вразвалку виляющей походкой к доске и становится за учительским столом, так чтобы класс его видел. Осклабившись, прослеживает контур стоящей к нему спиной женской фигуры, задерживая долгий взгляд на ногах и прочно остановившись на бедрах бедной жертвы, которая всеми силами старается сохранить свой авторитет и придать всему эпизоду характер обычного нарушения классного порядка.) – “Я жду”, – говорит Валентина Петровна и садится за стол, склонившись к классному журналу. Класс замирает в ожидании – что сейчас будет? Иванов той же походочкой медленно подходит к двери, поворачивается, у всех на виду вытягивает губы трубочкой и посылает громкий, с “причмоком” воздушный поцелуй. Мы были потрясены и содержанием и дерзостью всего происшедшего. Больше наш герой в классе не появился.

Между тем, отношения между “юнцами” и “переростками” проходили разные стадии. Вначале – полное презрение и третирование со стороны переростков. Но скоро оказалось, что “сопливые” в своей массе учатся-то лучше и могут помочь “лбам”. Тактика переменилась, и теперь часто можно было видеть странные и смешные симбиозы: за партой после уроков сидят ребенок, а рядом с ним мужик, который или переписывает домашнюю работу, или внимательное слушает объяснения младшего. Обстановка постепенно нормализовалась и, к тому же, разница между нами месяц за месяцем становилась меньшей: мы, юнцы, быстро мужали.

Программы младших классов советской школы были, конечно, начинены идеологией: советский патриотизм, величие и справедливость социализма, страдания трудящихся в капиталистических странах, прославления великого вождя всех времен и народов, все эти идеи ежедневно вколачивались в наши юные мозги. Но с восьмого класса на уроках истории идеологическая обработка вышла на новую ступень – “научный коммунизм”, мы впервые услышали о диалектическом материализме. На одном из занятий преподаватель истории предложила желающим подготовить доклад на тему “Диалектический материализм – наука всех наук”. Я вызвался, частично из любопытства, отчасти, чтобы отличиться.

Подготовка к докладу оказалась страшно интересной. Я читал статьи в Большой советской энциклопедии, нашел специальные материалы, но, конечно, главным источником был товарищ Сталин, верховный творец научного коммунизма (в те времена все такие слова я произносил вполне серьезно!) и его работа “О диалектическом и историческом материализме”. Много-много лет спустя я узнал историю этого опуса. 1 октября 1938 года была выпущена “История ВКП(б). Краткий курс”. На титульном листе было сказано, что книга подготовлена комиссией ЦК. Четвертая глава книги называлась “О диалектическом и историческом материализме” и весьма примитивно излагала марксистскую философию. Скоро появились сообщения, что эта глава написана “при непосредственном участии товарища Сталина”, потом уже просто, что глава написана Сталиным. Некоторое время ходила формула “гениальный труд товарища Сталина ‘О диалектическом и историческом материализме”. А в последующих изданиях “комиссию ЦК” с титульного листа убрали, и вся книга превратилась в “гениальный труд товарища Сталина”. Но для меня все это был воистину товарищ Сталин. То, что я читал, произвело неизгладимое впечатление: весь мир получал объяснение, все физические явления подчинялись одной стройной системе, все социальные конфликты обрели смысл. “Единство противоположностей” – вот, почему в нашем социалистическом обществе есть еще недостатки, вроде материального неравенства людей! “Обострение идеологической борьбы в обществе победившего социализма” – вот, почему у нас есть внутренние враги, и с ними нужно бороться! Мысли, что обострением идеологической борьбы можно оправдать массовые аресты и сталинский террор, конечно, не было и в помине, т.к. об этом мы ничего или почти ничего не знали. Только в самом начале пятидесятых годов стали во мне зарождаться сомнения в подлинности соблазнительной идеи, абсолютной истины диалектического материализма. А пока я усердно делал выписки и заметки на полях, составлял конспект доклада и раздувался от гордости: под моим пером рождалось описание разгадки ключа к вселенной.

Наступил день доклада, назначенного на первую половину урока истории. После перемены в классе царила скука. Ну, еще раз будут долдонить все об одном и том же. Наконец меня вызывают к доске: “А сейчас Тутельман сделает доклад о диалектическом и историческом материализме”. Сильно волнуясь, иду к столу, раскладываю свои бумаги и подымаю глаза на скучающие лица товарищей. Начинаю, и через некоторое время вижу, что моя аудитория начинает проявлять интерес, к тому, что я говорю. Частично, конечно, потому что это не учительский бубнеж, все-таки говорит один из нас. Но главным образом, потому что идеи, о которых я рассказываю, это совращение, соблазн, такой же, каким для эпохи алхимиков было создание золота из меди или бронзы – абсолютное, универсальное знание мира. Мой доклад длился почти весь урок и в конце я, полный гордости, авторитетно отвечал на вопросы. После урока ко мне подошел один из моих друзей, обычно немногословный Сережа Курмель. Молча пожал руку и сказал: “Здорово!” Позже, вспоминая об этом сдержанном одобрении, я подумал о его странности: мне казалось, что Сергей был из не очень патриотической семьи, которая, как нам было известно, оставалась при немцах и которая, говорили, пыталась уйти с ними. И он заразился от меня, возможно, на короткий срок, но от той же бактерии абсолютной истины, которая заразила меня! Учительница истории была в восторге – я получил пятерку не только за сам доклад, но и за всю четверть. Промывка мозгов шла многочисленными путями и использовала самые разные приемы. Эпизод, который я описал, был одним из многих таких способов, но это произошло со мной и запомнилось, как некая веха в моем развитии.

Занятия в школе не оставили заметного следа в памяти, видно, были не очень интересными. Запомнились уроки литературы, которые вел похожий на стереотипического англичанина (не хватало только трубки и шерлокхолмовской шапки) Олег Яковлевич. Но запомнились они скорее не своим содержанием, а атмосферой цинизма, исходившей от учителя. Обычно весь урок он сидел, подергивая ногой, лицом к классу на первой парте и чувствовалось, что все, что происходит, ему глубоко безразлично. Очень скоро стало ясно, что моя стихия это не точные, а гуманитарные науки. Мои отношения с математикой, физикой и почему-то особенно с химией были весьма неважные. Я, конечно, как-то тащился, но выше троек и четверок не тянул. В остальном же жизнь в школе была веселая: полно друзей, бесконечные шутки и относительно невинные проказы, разговоры о книгах (почти все много читали), кинофильмах, спорте, которым на деле я по-настоящему не увлекался и продолжал быть хлюпиком. Появились и более “взрослые” интересы: девочки из соседней женской школы (достаточно невинное увлечение в моем случае), тайное курение и иногда даже выпивка.

Помню, как в первый раз в жизни я по-настоящему, вдребезги напился. Думаю, произошло это в девятом классе на каком-то школьном вечере. Событие – приход девочек к нам в школу на некий официальный праздник – почему-то в будний вечер. Я по какой то причине весь день ничего не ел, и после невинных ста граммов водки, выпитых с приятелем по дороге в школу, меня совершенно развезло. Явившись в школу в таком виде, я сразу напоролся на… учительницу истории. – “Ту-ууу-тельман! – пропела она с возмущением, – вы совершенно пьяны, на вас лица нет! Вы похожи на биндюжника!” Вот это был комплимент. С моим сложением хлюпика я скорее был похож на выпившего кузнечика или червяка, на кого угодно, только не на биндюжника. Историчка выставила меня с позором из школы и сообщила бедной маме, что ее сын явился на школьный вечер в пьяном виде.

Единственным, что меня по-настоящему увлекало, была музыка. Вернувшись из эвакуации, я сразу начал искать возможность возобновить уроки фортепиано. Большим препятствием, конечно, являлось отсутствие инструмента, но у меня уже был в этом отношении мой петропавловский опыт. Я стал думать о том, что в музыкальной школе я наверняка не смогу найти свободные классы для самостоятельных занятий, т.к. уроки преподавателей шли практически с утра до вечера, а инструмента дома не было. Нужно искать что-то вроде Дома пионеров, где можно было бы и брать уроки и упражняться. Я узнал, что в Доме врача (что-то вроде клуба медицинских работников) есть музыкальная студия и что там преподает известный учитель музыки Михаил Зорохович, в числе учеников которого была именно в то время известная впоследствии пианистка Люба Едлина. К нему в класс я и отправился и был принят. Занятия для меня начались где-то в декабре 1945 и проучился я у Зороховича года два.

Уроки бывали раз в неделю, реже, чем если бы это происходило в музыкальной школе, но зато там же можно было почти ежедневно самостоятельно заниматься. Не могу похвастаться пианистическими успехами этого времени. Я, как водится, ленился, сказывались редкие уроки с учителем и отсутствие инструмента. Однако важно было, что поддерживалась связь с музыкой, и это очень помогло мне впоследствии в занятиях пением. Пока же я понемногу двигался вперед, упражнялся, когда мог, и очень много играл по слуху.

Однажды (мои уроки с Зороховичем проходили в зале Дома врача, на прекрасном большом рояле) я явился намного раньше назначенного времени. В зале никого не было, и я решил поиграть до начала урока. Сыграв заданные мне вещи, стал, как обычно, играть по слуху. Это было через недели две после похода в оперу, гдя я впервые в жизни слушал Пиковую даму Чайковского. И музыка, и драма произвели огромное впечатление, которое подкрепилось еще и тем, что у одного из моих друзей был альбом пластинок с записью оперы в исполнении солистов Большого театра и проигрыватель. Эффект был колоссальный: музыка неотступно звучала у меня в голове. И сегодня, спустя столько лет, Пиковая дама остается на том же пьедестале, на каком она предстала передо мной тогда, пятнадцатилетним. Ко времени так запомнившегося фортепианного урока я знал всю оперу почти наизусть. Теперь, в полутемном зале Дома врача я решил попробовать, что удержала память. Самое большое впечатление осталось от сцены в спальне Графини, и я стал нащупывать аккорды оркестровой интродукции к этой картине. Меня завораживали двигающиеся навстречу друг другу, перекрещивающиеся, мрачные, таинственно ползущие аккорды струнных, сопровождаемые тревожным тремоло остинатного баса. Довольно быстро я нашел (конечно, в другой тональности, т.к. слух у меня не абсолютный) верные гармонии и через какое-то время мог сыграть почти всю сцену. Я был так увлечен своим “открытием” Пиковой дамы на рояле, что не слышал, как мой учитель вошел в зал. Он сел где-то сзади, и я обнаружил его присутствие, только очнувшись от своего гипнотизирующего занятия. Ожидая разноса за игру по слуху, сижу, не шевелясь. Из зала ни звука. Ну, сейчас будет! Но вместо выговора начинается вполне мирный разговор. Зорохович спрашивает, что это я играю. – Пиковую даму. – Это я слышу, но почему в другой тональности? – Мой голос падает до шепота:– А это по слуху. Я знаю, что по слуху играть плохо. – И вдруг неожиданное: – Совсем не плохо. Ну-ка, сыграй снова. – Играю снова, Зорохович поправляет несколько аккордов и меняет тему: – Ну, теперь давай заниматься. – Начинается урок… Зорохович был, наверное, одним из первых фортепианных педагогов в России, которые поощряли игру на слух. В моем случае это, конечно, способствовало развитию слуха и сыграло важную роль в моей будущей мадригальской работе акапельного певца (да и вообще в пении) и в умении импровизировать на фортепиано. На закате жизни, через 60 лет я импровизировал уже не один, а с Аликом, моим двенадцатилетним скрипачом-внуком, на радость всей нашей семьи.

Голос начал меняться у меня довольно поздно, лет в 16. В те времена вокальная мудрость гласила, что в период мутации петь не нужно, и я строго придерживался этого правила. Мой голос часто срывался, звучал, то басом, то фистулой, но к 1947 году стало ясно, что мутация завершилась, и я начал понемногу петь. А в 48-м стал уже серьезно размышлять о занятиях вокалом. В классе было много разговоров о том, куда идти учиться. Вопроса о том, чтобы не поступать в высшее учебное заведение, а начинать работать, для меня не было. Но что бы я ни решил в этом плане, не снимало с повестки дня пения. Когда в конце десятого класса я заговорил с мамой о моих устремлениях, ее ответ был простым: делай, что хочешь, но сначала “нужно получить высшее образование, нужно получить специальность”. И я понял, что буду делать и то, и другое: поступать в университет и одновременно – в музыкальное училище. Но осуществить мой план пришлось не сразу: между началом занятий в университете и в училище прошел целый год.

Глава четвертая

Музыкальное училище

Поздняя мутация моего голоса наконец кончилась. Звук в разных диапазонах перестал “ломаться”, я почувствовал большую уверенность, что тембр остался достаточно красивым. То, чего я боялся и о чем меня предупреждали, не случилось: я не потерял гóлоса. Пел я в то время тоненьким тенором, подражая знаменитому в 50-е годы певцу Михаилу Александровичу, обладателю легчайшего лирического тенора очень красивого тембра большой выразительности и обаяния. Популярность певца была совершенно невероятная. Стоило включить радио, как раздавалась знаменитая песня “Как соловей о розе”:

Как соловей о розе поет в ночном саду,

Я говорил вам в прозе, на песню перейду, —

соблазнял голос, и все млели от восторга. В репертуаре певца – неаполитанские песни, песни времен войны, знаменитая “Мерлин, волшебник старый был в девушку влюблен”, – голос был необыкновенно верный и романтический. Как тут не подражать! Позже выяснилось, что имитация чужого голоса может быть не только неверной, но даже вредной.

Я снова начал петь в 17 лет, сначала несмело делая робкие шаги. Но певческая инфекция сидела глубоко, и при первой же возможности вспыхнула, как настоящая горячка. Я знал, что моя жизнь всегда будет так или иначе связана с пением, но под влиянием мамы решил, что университет начнется раньше. Уже на первом курсе нашелся друг, который, хоть и в меньшей степени, чем я, и движимый иными побуждениями (он мечтал о карьере драматического актера), стал моим партнером. Это был мой однолетка Толя Вецнер, студент отделения журналистики. Мы начали петь дуэты, в основном, советские эстрадные песни, которые, благодаря Толиному драматическому таланту, получались у нас, как небольшие сценки. Наши выступления для студентов филологического факультета и всего университета пользовались большим успехом. Для Толи это был пусковой механизм его будущей актерской и режиссерской карьеры. Окончив факультет журналистики, он снова начал учиться, уже в театральном училище. Я же обнаружил новое для себя чувство концертной эстрады, этот опьяняющий взрыв адреналина и уверенности в себе – не просто петь, а наслаждаться этим и… пользоваться успехом.

Куда идти ясно – музыкальное училище. Но я совершенно не был знаком с этим миром. У кого учиться? Какие критерии для выбора педагога? И я пошел по течению. Кто-то говорил о таком-то педагоге, где-то хвалили такую-то певицу. Смутно помню двух таких, у которых взял несколько уроков. Стыдно сказать, но теперь не могу вспомнить даже их имен. Все это было не то. Решил сдавать вступительные экзамены и просто поступать в Харьковское музыкальное училище. Там видно будет, к кому попаду. Я верил, что чутье поведет по правильному пути.

Меня приняли сразу на второй курс и постановили, что я был легким тенором с несколько ограниченным диапазоном, который в процессе учебы должен был развиться. Начались занятия в классах сценической подготовки, теории и истории музыки, фортепиано и, разумеется, уроки “по специальности” – пению. Университетские лекции и училище были большой нагрузкой, да к тому же я еще подрабатывал, аккомпанируя на занятиях университетского балетного кружка. Вот где пригодилась моя игра по слуху и любовь к импровизациям. Практически я был занят с утра до вечера.

Моим преподавателем по вокалу была Людмила Евгеньевна Куриленко, доцент вокального факультета Харьковской консерватории, по совместительству преподававшая в училище, и я благословляю день, когда попал именно в ее класс.

Я никогда не знал ее исполнительского прошлого, думаю, что недолгое время она была оперной певицей. Позже я понял, что живет она одна, и вся жизнь для нее – работа. Голос ее, глубокое контральто, звучал довольно странно, мне казалось, с горлинкой, но показывала она голосом редко. А может быть, это впечатление сложилось оттого, что Людмила Евгеньевна, борясь с горловым звуком у учеников, часто изображала их пение таким образом. Впрочем, ее собственное звучание было не существенным. Главным орудием ее преподавания были безупречный вокальный слух и тонкое чутье, позволявшие ей отделять естественное от насильственного, и замечательное знание вокальной техники кантиленного пения. Она, как ребенок, радовалась каждой хорошей ноте, была безмерно терпелива, и наши уроки никогда не проходили в обстановке стресса. Это, как я очень скоро понял, чрезвычайно важно: я видел студентов других классов, которые уходили с занятий со слезами. Обычно в таких случаях ничего хорошего не получалось.

В преподавании Куриленко была одна идея, которую она всегда подчеркивала и не уставала проводить в жизнь. Она постоянно обращала внимание на необходимость протяжности безударных нот короткой длительности, в слабых долях такта. Эта, казалось бы, мелкая и на первый взгляд не очень важная деталь пения, как мне стало ясно потом, и в моем собственном пении и когда начал преподавать, была важнейшим залогом воспитания кантилены, т.е. легатной фразировки, совершенно центральной для каждого вокалиста с хорошей школой. Трудно переоценить значение легато в музыке: для певца или инструменталиста это основа технического владения голосом или любым другим инструментом и главное орудие его музыкальной и эмоциональной выразительности. “У Чайковского, – говорила Людмила Евгеньевна, – в ариях и романсах вокальная линия часто изложена ровными восьмыми нотами”:

Любви все возрасты покорны,

Ее порывы благотворны…

или:

Я ли в поле да не травушка была…

Если не протягивать короткие безударные гласные в их полную длительность, то пение получается как бы с заиканием (обозначу эти безударные ноты мягким знаком (ь) для мягких гласных и твердым (ъ) для твердых:

ЛьбвИ всь вОзръстъ пъкОрнъ

ЙЕ пърЫвъ блъгътвОрнъ…

или:

Я ль в пОль дъ нь трАвъшкъ бълА…

Куриленко часто повторяла, что это проблема, типичная именно для русской вокальной школы (в итальянском языке, например, в котором нет безударных гласных, такой опасности не существует или она проявляется намного меньше). Правда, в моей собственной педагогической практике я убедился, что тенденция укорачивать звучание нот в слабых долях такта так или иначе универсальна для вокальной классической музыки всех европейских школ.

Людмила Евгеньевна очень заботилась о простоте и спонтанности звукообразования. Пение должно начинаться сразу, без специальной подготовки и обдумывания. Думать нужно о чем поешь, а не о том, как “поставить” ноту. Этот замечательый принцип, тоже универсальный для всех музыкантов, я усвоил в наших занятиях, но впоследствии, когда уже учился в Москве, простота и спонтанность звучания была мною утеряна в классах других педагогов, и понадобилось немало времени, чтобы вспомнить, чему учила Л.Е. В моей практике преподавания я никогда не уставал следить за этим.

Не помню, чтобы на уроках шли специальные разговоры о технике дыхания, и думаю, что их отсутствие не было случайным: слух Куриленко мгновенно фиксировал хорошо “опертую” фразу, за этим следовало указание: “запомните, как вы спели это” и студент, сам не зная того, постепенно усваивал, что дышать и управлять дыханием нужно именно так, а не иначе. Все вокальные упражнения, особенно вначале занятий, преследовали цель единообразного звукообразования во всех регистрах, для этого Людмила Евгеньевна как бы подгоняла темп гаммы или арпеджио, не давая возможности и времени что-либо изменять в тембре, особенно на смене регистров (“округление” звука на верхних нотах и переход к более “головному” звучанию, например, происходили сами собой и тут же поощрялись педагогом: запомни, что ты сейчас сделал!). Другими словами, Куриленко давала голосу естественно развиться, не вмешиваясь в его природу, а основываясь на примерах удачного, здорового и спонтанного звучания самого студента. Это чаще всего приводило к хорошим результатам.

В моем случае были серьезные трудности: голос не развивался, или плохо развивался в верхнем регистре. Для того легкого тенора, которым я пел, путь вверх должен был быть беспроблемным, такому голосу полагалось взлетать к крайним верхним нотам, как стрела. Но увы, мои верхи были напряженными и голос часто “киксовал.” По тембру я должен был бы петь Ленского или Индийского Гостя, но главным моим оперным достижением того времени была партия Бомелия в Царской невесте. Что-то было неправильно. И вот однажды Людмила Евгеньевна задала мне вопрос, прозвучавший совершенно неожиданно: “Саша, а вы когда-нибудь дома, наедине с самим собой, балуетесь баритональными ариями?” Первым импульсом было сказать нет, но я решил признаться – да, я часто один пробовал петь Онегина и Елецкого, тайно наслаждаясь комфортом диапазона баритона. Куриленко задумалась на минуту и потом сказала: “Хорошо, давайте попробуем… Только никому не говорите” и велела принести на следующий урок Сцену в саду из Онегина. Принес, спел. Голосу было удобно, но звучало я тщедушно.

После месяца наших секретных экспериментов дела пошли немного лучше и наконец было объявлено, что отныне я пою баритоном. Все училище покатывалось от смеха. Саша Тутельман – баритон? Тогда Пантофель-Нечецкая меццо-сопрано. Первое мое публичное выступление в новом качестве (экзамен по специальности после второго курса) вызвало большой ажиотаж: сбежалось почти все училище – всем интересно было побывать в цирке. Помню, что я пел арию из Времен Года Гайдна, написанную в среднем регистре, относительно высокую для баритона и без особых нижних нот. Оратория Гайдна это вокально-симфоническая драма из жизни маленькой крестьянской общины, для которой силы природы, погода, дождь, снег, солнце играют первостепенную роль в жизни. Три персонажа: Симон (бас-баритон), Лука (тенор), Ханна (сопрано) и хор крестьян проводят слушателя через все четыре времени года с их трудами, радостями и печалями. О содержании и характере всей оратории Куриленко говорила в самом начале работы над арией, вся музыка удивительно вокально удобна – Гайдн в юности был учеником вокального педагога и композитора Николо Порпора, учителя знаменитого Фаринелли, и усвоил его вокальные принципы. Ария Симона относится к первой части оратории – Весна, и текст и музыка полны оптимизма. Людмила Евгеньевна умела настроить меня на этот лад, и голос звучал радостно и убедительно. Пожалуй, не совсем убедительно баритонально для многих, но для Куриленко было ясно, что с возрастом (мне было в то время 19 лет) я обрету большую плотность и нижний регистр укрепится и разовьется. Так оно на самом деле и произошло, хотя крайние низы развились уже во времена Мадригала. В те времена ходил анекдот: Все знают, что тенор – круглый дурак, а баритон? А баритон на октаву ниже. Так я стал на октаву глупее. Но над идеей, что Саша Тутельман поет баритоном, постепенно смеяться перестали.

Кроме занятий по специальности, т.е. по вокалу, запомнились оперный класс, сценическое мастерство и… фортепиано. Самым увлекательным в оперном классе, в котором ставились маленькие оперные отрывки (сцена в саду из Евгения Онегина, отрывки из Севильского цирюльника и т.п.) интереснее всего было, пожалуй, наблюдать работу дирижера Штеймана и заниматься с ним. Опытный профессионал, работавший в училище по совместительству с основной работой главного дирижера Харьковской оперы, он вносил в наши занятия ноту профессиональной требовательности, которой не хватало многим другим преподавателям. Это было время, когда в советском оперном театре шла борьба между дирижером и режиссером за первенство, и дирижеры часто были настоящими тиранами. Что главное в опере: музыка или драма? Между борющимися сторонами оказывались певцы, которым не давалось пощады. Поэтому наш Штейман вел себя довольно агрессивно и с певцами, и со сценическими работниками – он делал музыку. Стоило допустить маленькую ошибку, и на вас подымались серые, очень холодные, слегка выпуклые глаза: “Вы находите, что у меня нечеткая рука или композитор ошибся?” После этого ошибка исчезала навсегда. Не очень приятный опыт, но из занятий с Штейманов я получил важный урок уважения к музыкальному тексту и точности исполнения.

Самые теплые воспоминания оставила по себе моя преподавательница фортепиано, имени которой я, увы, через столько лет не могу вспомнить. Фортепиано было обязательным и почти всегда ненавидимым предметом для всех инструменталистов и вокалистов, который в расписании обозначался сокращенно, как ФП (фортепиано), но в нашем студенческом обиходе, где немногие проявляли интерес к “обязательному инструменту”, он назывался ПФ – принудительное фортепиано. Однако это оказалось не так в моем случае.

Моя учительница, как я понял позже, была интересным человеком. Пожилая, как мне виделось, (ей могло быть лет сорок, т.е. глубокая старость в моих молодых дурацких глазах), она выглядела, как уютная еврейская домашняя хозяйка, но именно она научила меня извлекать хороший, полноценный и без форсировки, красивый звук, перенося для этого вес тела в кисть руки, или, вернее, на кончики пальцев. Она была очень эмоциональна сама и стремилась к эмоциональной передаче музыки студентами. Часто на уроке я слышал: – Начало этой сонаты очень радостное. Парк, дети бегают, светит солнце. Дети, и дети, и дети! А вот в разработке уже совсем другое дело: ребенок заболел, слышите, какое развитие событий! Насморк, кашель, воспаление легких! Все в ужасе, все бегут! Пенициллин, стрептомицин, кислород! И – смерть.

В конечном итоге, оказывалось, что все сонаты и вообще почти все музыкальные произведения написаны по такой схеме, и пенициллин-стрептомицин обязательная часть эмоций в музыке. В нашей семье “пенициллин-стрептомицин” стал расхожей шуткой, когда кто-нибудь что-то преувеличивал или в случае ложной опасности. Наверное, для моей преподавательницы это был только педагогический прием или, возможно, отражение российской преувеличенной эмоциональности.

Помню этюд, который я играл на экзамене по сценическому мастерству, исполнявшийся под музыку Второго прелюда Рахманинова (Ор.3). Содержание этюда, как и музыка, было очень драматичным. Я играл человека в больнице, после глазной операции, который в первый раз должен снять повязку и узнать, видит он или нет. Почему-то он это делает один, без врача. Очень медленно я разматываю длиннющий бинт – музыка ускоряется и набирает трагические, обреченные тона – отбрасываю повязку в сторону – и убеждаюсь, что зрение не вернулось. Пока шла речь о простых и понятных действиях (встать с постели, принять решение размотать бинт, начать это делать, постепенно ускоряя темп, сыграть страх в последнюю минуту перед приговором и наконец отбросить повязку) все удавалось довольно убедительно. Но после этого оставался значительный кусок музыки, и на нем нужно было играть… отчаяние. Очень трудное, а для неопытных актеров, как я, почти невозможное задание. Я, наверное, вспомнил “пенициллин-стрептомицин” фортепианных уроков, хотя там все же была возможность выражения эмоций в музыке, которую я играл. Здесь же я остался наедине с абстрактной идеей. Представляю, как карикатурно выглядело мое отчаяние!

На выпускном экзамене я спел программу, значительная часть которой была использована потом для прослушивания при поступлении в Гнесинский институт, и в первый раз после моего выступления не было разговоров: тенор или баритон. Мой голос обрел баритональную определенность.

Я кончил училище в 1954-м, спустя год после окончания университета, уже работая учителем в школе под Харьковом, и начал думать о поступлении в консерваторию. Весь следующий год, уже работая в школе, я продолжал заниматься с Людмилой Евгеньевной, но у нее дома, и она не брала за уроки ни копейки. А летом, ставши студентом Гнесинского института и приезжая на каникулы в Харьков, я всегда приходил к Куриленко показать свои “успехи” и взять несколько уроков. Эти уроки стали чрезвычайно ценными, т.к. успехи-то были сомнительными. За годы занятий в Москве я переменил много разных педагогов (как говорят, пошел горшок гулять, да и разбился), и когда впоследствии спрашивал себя, кто же был моим преподавателем все эти годы, то ответ был ясен: Людмила Евгеньевна Куриленко.

Как упоминалось раньше, путь в консерваторию в Харькове был для меня заказан. В Московской консерватории на вокальный факультет евреев тоже не принимали. Людмила Евгеньевна, которая, конечно, хорошо понимала, что происходит, считала, что единственным шансом для меня является Институт им. Гнесиных. Там ситуация иная: пока была жива Елена Фабиановна Гнесина, в ее институте не было дискриминации против студентов и профессоров-евреев (когда в пятидесятые годы в Московской консерватории, например, “вычистили” почти всех евреев-профессоров, они нашли приют в Гнесинском институте). В Гнесинском Куриленко даже указала мне на преподавателя, чьего ученика, Анатолия Белова, она слышала в Большом театре и говорила одобрительно о его пении. Это была Анна Семеновна Штейн, в ее класс я в конце концов поступил и… много раз жалел об этом. Частные занятия с Куриленко после окончания училища в 1955 году дали свои результаты. В 1956-м я отправился в Москву в хорошей форме. Среди моего репертуара на вступительных экзаменах была и ария из оратории Времена года.

Мой отъезд из Харькова стал колоссальной травмой для мамы и, в меньшей степени, для меня. Она оставалась одна, я понимал весь ужас ее положения – с моим отъездом из жизни уходил единственный стимул жизни, – но непреодолимое желание петь и эгоизм молодости взяли верх над сомнениями и колебаниями, я был одержим. Передо мной открывался новый, опьяняющий мир свободы, музыки и новой, столичной культуры. Мама могла сказать нет, и я бы не уехал, но она не хотела от меня такой жертвы и, как всегда, принесла в жертву себя. Был найден некий компромисс, но какой же он был неполноценный! С 1956 г. до своей смерти в 60-м она проводила у меня в Москве зиму, я снимал угол или, если удавалось, комнату, для нас двоих, а летом на месяц приезжал домой в Харьков. Сколько оставалось у нее одиноких дней, недель и месяцев. Провожая меня на поезд, шедший в Москву, мама была очень сдержана и серьезна, ни жалобы, ни слезинки. Но когда поезд ушел, а с ним исчез и смысл ее жизни, и она осталась одна на всем свете, мама горько плакала. Об этом мне позже рассказала моя приятельница, провожавшая меня вместе с ней. Я же ехал, не оглядываясь, весь в будущем, поглощенный жизнью, открывавшейся впереди.

Глава пятая

Университет

На русском отделении филологического факультета Харьковского университета, куда я в конце концов решил идти, в 1948 году был огромный конкурс, что-то вроде двадцати человек на место (не помню сейчас точных цифр), так что пройти мог только тот, кто набрал больше, чем девяносто или девяносто пять баллов. Антиеврейская дискриминация уже действовала вовсю, в экзаменационной комиссии сидели люди, которые знали, что нужно делать, и легче всего было провалить нежелательного абитуриента не на устном, а на письменном экзамене. Что в моем случае и было сделано на письменном экзамене по русской литературе.

Спустя пять лет после вступительных экзаменов я узнал в подробностях, как это делалось, в чем технически состоял процесс провала поступающих, когда это было нужно для успешного проведения советской национальной политики. Моя приятельница-филолог, назовем ее Галя Синицкая, устроилась на работу в приемную комиссию Харьковской консерватории. Ее задачей была проверка сочинений по литературе, и вместе с ней работало еще несколько молодых специалистов-филологов под руководством более опытных людей. Фамилий абитуриентов проверяющие, по рассказу Гали, не знали, все работы шли без подписи, но с девизом, косвенно идентифицирующим конкретное лицо, фамилия которого была известна лишь узкому кругу людей в приемной комиссии. Однако некоторые сочинения были помечены, то ли галочкой, то ли еще каким-нибудь знаком (как дома, где были младенцы мужского пола в библейские времена, только сейчас помечались не младенцы, а молодые люди еврейской национальности). Когда такая работа попадала в руки “неопытных”, ее передавали для проверки и оценки кому-нибудь “с опытом”. И однажды Галя с ужасом увидела в руке такого “опытного” не одну ручку с красными чернилами, а еще одну с синими или черными, которыми сочинение было написано (дело происходило в “дошарико-вую” эпоху или в самом ее начале, и экзаменационные работы нужно было писать старым, традиционным манером – чернилами). Таково было техническое оснащение, и оно “работало”, т.е. в нужном месте появлялась нужная ошибка. Кто-то из коллег шепотом посвятил Галю, в чьи сочинения вписывали ошибки – это были экзаменационные работы абитуриентов-евреев. Галя была ошеломлена услышанным, (ей самой такая деятельность не угрожала: не заслужила доверия) и она осталась работать в комиссии – нужны были деньги.

За две ошибки в пунктуации, о которых мне неохотно сказали в приемной комиссии в ответ на мой запрос, я, вместо “пятерки” получил за экзаменационное сочинение “четыре”, после чего мои баллы стали “непроходными”. С такими оценками можно было поступить только на вечернее отделение, для него, однако, необходима была справка с места работы, а ее у меня пока не было. Но я все-таки был принят, при условии, что начну немедленно где-нибудь работать. Однако, получив разрешение от каждого преподавателя на дневном отделении, с работой я не поспешил, а начал посещать лекции днем. И так вся моя жизнь повисла в воздухе, и главное, не было права на получение стипендии.

Первый курс русского отделения филологического факультета был разбит на несколько групп для семинарских занятий. Я стал ходить нелегально в одну из таких групп, и мне очень повезло с товарищами, я учился с замечательно интересными людьми, из которых сразу же образовалась компания, и я был в нее принят. Среди моих друзей (и я имею в виду слово друзья в русском смысле, т.е. не те, с кем ты встречаешься только на лекциях или изредка, а с кем проводишь большую часть времени и в университете и вне его) были Володя Блушинский, самый умный и развитый из нас, Виля Копелевич, самый милый и оптимистичный, Алим Барчан, самый симпатичный, духовный и как бы светящийся внутренним светом, Лида Игнатович, которую мы все любовно называли и до сих пор называем Лидович, Тамара Грановская, с ее неутомимым любопытством ко всему. Близки были к нашей компании также Зина Шатоха, Рая Рубина, Тина Гарцман и др. Мы проводили массу времени вместе – в разговорах, спорах, вместе ходили на симфонические концерты (зимой в филармонию, летом на открытую эстраду в парке Шевченко на бесплатные летние концерты), в оперу, во время театрального сезона в театр, на разных гастролеров, и, конечно, вместе готовились к экзаменам – сколько крепкого кофе было выпито в страдную пору экзаменационных сессий! Я удивительно вписался в этот круг, и мы вместе прожили четыре счастливых года, пока летом перед пятым курсом не произошла страшная трагедия и трое мальчиков погибли при ужасных обстоятельствах. Но об этом пойдет речь позже.

Пришло время первой зимней сессии. Экзамены на вечернем отделении принимали те же профессора, у которых я слушал лекции днем. Я сдал все на пятерки, меня уже знали на факультете и обещали поддержку для перевода с вечернего на законное дневное. С этим я и отправился к ректору университета профессору Буланкину. Иван Николаевич Буланкин был не только администратором, но и крупным ученым, в 1933 году он основал в Харьковском университете кафедру биохимии, которой заведовал до конца жизни, совмещая эту работу с обязанностями главы огромного университета, одного из старейших в стране. Его ректорство пришлось на самое лютое время, когда сталинский режим сводил последние счеты с интеллигенцией, и преследования ученых были одним из главных пунктов внутренней политики. Заступничество Буланкина спасло многих научных работников и преподавателей от арестов и ссылок. Он был добрейший человек, и об этом знали все, так что в его приемной всегда толклись люди, нуждавшиеся так или иначе в помощи. Когда я вошел в огромный кабинет Ивана Николаевича, которого никогда до того не видел, он внимательно посмотрел на нового посетителя. Я был тощим и хилым и выглядел не на восемнадцать, а скорее на шестнадцать недокормленных лет. Узнав, о чем я прошу, Буланкин спросил, почему я поступил на вечернее отделение. “На дневное меня не приняли,” – ответил я. – “Дайте-ка свою зачетную книжку”. Посмотрев на мои оценки, снова взглянул на мою фамилию, потом на меня и… сразу все понял. – “Можете идти, – сказал он. – Я обо всем позабочусь”. На другой день меня перевели, да еще со стипендией.

Так в январе 1949 года началась моя нормальная студенческая жизнь на факультете. Как и во всем университете, да и в целой стране, на русском отделении бушевала буря. Началась буря давно. В конце 40-х годов шла идеологическая расправа на многих фронтах. Постановление 1946 года о журналах Звезда и Ленинград атаковало не только Ахматову и Зощенко, избиению подвергались многие деятели культуры, даже умерший еще в 1906 г. Академик Александр Веселовский, а также такие крупные ученые как Эйхенбаум, Нусинов, Леонид Гроссман и др. Среди идеологически “отсталых” был назван Жирмунский. В 1948 году лженауками были объявлены генетика, кибернетика, новые направления в физиологии, в 49-м – квантовая механика. До поступления в университет я, конечно, читал об этих вещах в газетах, слышал по радио, но они меня мало волновали, мое общественное сознание спало. Все стало меняться с началом студенческой жизни.

Среди курсов, которые мы слушали в первых двух семестрах, наиболее интересными были два, которые вели два Александра, – Зарубежная литература, курс доцента Александра Григорьевича Розенберга и курс Введение в языкознание, читавшийся профессором Александром Моисеевичем Финкелем.

Вторую половину моего первого учебного года А.Г. Розенберг (1897–1965) посвятил, главным образом, французской литературе и особенно драматургии XVII и ХVIII веков (Расин, Мольер, Вольтер, Бомарше и др.), и его лекции о Мольере запомнились навсегда. Сферой научных интересов А.Г. была в основном литература французского классицизма (Маллерб, Корнель, Буало), но писал Розенберг также о более поздних французах (Стендале, Бальзаке, Гюго). Помимо литературно-исторических проблем, Александр Григорьевич в своих занятиях со студентами делал большой акцент на текстах и приемах драматургии. Он был замечательным актером, на лекции сбегалось вдвое, втрое больше студентов, чем те, на кого были рассчитаны аудитории, и перед нами разыгрывались целые драматические сцены. Увлекательнейшими были лекции о Мольере, Розенберг обладал замечательным чувством юмора, и его голос, восклицающий обвинительную фразу “Я видел все – я под столом сидел!” из Тартюфа вызывал взрыв смеха у всей аудитории. Помню, как в этой сцене Александр Григорьевич пригибал голову и приседал, как бы прячась за кафедрой, с тем, чтобы в нужный момент “вылезти из-под стола” и с непередаваемым триумфом и гневом произнести главное и самое веское доказательство свидетеля обвинения.

Научная и преподавательская карьера Розенберга в силу многих политических причин все время тормозилась, и свою докторскую диссертацию “Доктрина французского классицизма” Розенберг так никогда и не защитил. Его особенно травили в годы кампании по борьбе с космополитизмом: еще бы! сам предмет, которым занимался Александр Григорьевич был нерусским, т.е. космополитическим. Но об этой странице в жизни Харьковского университета пойдет речь ниже.

Александр Моисеевич Финкель (1899–1968), наш второй Александр, был лингвистом с широким кругом интересов. В сфере его исследований были, кроме общего языкознания, также лексикология, фразеология, стилистика, и особое место в них занимала теория и практика художественного перевода. Казалось бы, его предмет, как будто далекий от политических проблем, должен был обеспечить спокойную деятельность. Но в советской науке и преподавании не было предметов и тем, которые не политизировались бы – наука и вся университетская жизнь находились, по советскому определению, “на переднем крае идеологического фронта”. И невинный курс Введения в языкознание был полон подводных камней и опасных поворотов. Во главе страны стоял великий вождь и учитель товарищ Сталин, он все знал и всем мог мудро руководить. Но и каждая отрасль науки и знания требовала своего вождя, своего маленького Сталина, слово которого было последним, а инакомыслие строго наказывалось увольнениями с работы, арестами, тюрьмами и ссылками. Так в науке и культуре появлялись такие “звезды”, как Лысенко и Мичурин в биологии, Александров в философии, умерший еще в 1932 г. Покровский в истории, Фадеев в литературе, Хренников в музыке и т.д. Был свой Сталин и в языкознании – Н.Я. Марр, именем которого положено было клясться всем языковедам в стране. Финкелю в своем курсе приходилось представлять марровскую теорию происхождения языков, как истину в последней инстанции. В 1949 г. он вел также спецкурс по Марру, и это было нелегкой задачей по многим очевидным причинам, а также и потому, что мы, студенты, почти ничего не понимали в писаниях великого основателя “нового учения о языке”. Между нашей компанией студентов и Финкелем возникли более теплые, чем обычно бывает, отношения. Мы часто говорили на отвлеченные темы, и иногда А.М. даже делился с нами своими научными планами и мыслями. Правда, до поры, до времени он никогда не открывал нам своего отношения к Марру.

Кто же такой был Марр? На первом и втором курсе мы немало узнали об этом самом марксистском лингвисте Советского Союза, а вернее – о марровском мифе, который выдавался за науку. Начавший свою деятельность языковеда еще до революции, он усиленно продвигал в жизнь, а в 1923 году сформулировал, так сказать, в законченном виде “теорию яфетических языков”. Эта теория произвольно сводила начало развития речи всех стран и народов к одной точке земного шара и к трем сыновьям библейского Ноя – Симу, Хаму и Яфету (отсюда семитические, хамитические и яфетические языки). Она отвергала значение, а по сути и существование праязыков и их роль в происхождении разных, но генетически сходных языковых семей. Вскоре Марр начал применять термин яфетические языки уже не как определение семьи, а как понятие стадии в языковом развитии, через которое должны были пройти языки каждого отдельно взятого народа. По Марру развитие языков шло не от одного праязыка к многим языкам, а от множества к единству. Человеческая речь возникла в результате классовой борьбы, ее развитие и трансформация диктуются явлениями социально-экономического порядка, и в конце концов, при коммунизме, произойдет полное слияние огромного множества разных языков (всех языков) в единый мировой язык. Таковы были прогнозы на будущее, а пока Марр, опять-таки совершенно произвольно, назвал четыре элемента, из которых якобы состояла первобытная речь: СОЛ, БЕР, ЙОН и РОШ, оставивших свой след во всех словах всех существующих языков. Поэтому любой лингвист, следующий новому учению, может обнаружить один из четырех элементов в любом слове. Такого рода упражнения назывались лингвистической палеонтологией. Все это мы слушали в спецкурсе по Марру, и Финкелю приходилось говорить о марровском мифе, как о науке. Многое вызывало наше удивление и множество вопросов, на которые было очень трудно дать вразумительный или вообще какой бы то ни было ответ. Студенты относились к спецкурсу, как к неизбежному злу программы и старались не думать о противоречиях. Марр, между тем, утверждал совершенно невероятные вещи, например, что русский язык, по данным “лингвистического палеонтологического анализа”, значительно ближе к грузинскому, чем к украинскому. К тому же, его статьи были написаны на совершенно заумном языке, и А.М. Финкель однажды сказал мне (конечно, только после полного развенчания марризма), что в своем спецкурсе ему нужно было, кроме всего прочего, переводить студентам Марра с русского на русский.

Господствующая роль Марра в советской лингвистике укреплялась постепенно. В 1928 году в Коммунистической академии была основана секция “материалистической лингвистики”. Это было уже официальным признанием Марра со стороны партийных властей. Любое антимарристское выступление рассматривалось, как выпад против советской идеологии и науки, а осенью 1948 года, т.е. года моего поступления в университет, после печально знаменитой сессии ВАСХНИЛа была выпущена директива предписывающая разоблачать “менделистов-вейсманистовморганистов” в любой области науки, в том числе языкознании. Так вошло в обиход выражение “менделисты от языкознания”. В результате расправы с критиками марризма погибли крупнейшие языковеды (Е.Д. Поливанов, Н.Н Дурново, Г.А. Алавердов и др.), прошли через лагеря и тюрьмы В.В. Виноградов, В.Н. Сидоров, Н.И. Конрад. Такова была обстановка, в которой А.М. Финкель преподавал нам азы лингвистической теории. Он никогда не выходил за рамки дозволенного, и критика критики Марра (правда, без упоминания имен!) присутствовала в каждой его лекции. Тем не менее, для тех, у кого были уши, многое было весьма многозначительным. “Сравнительно-исторический подход к изучению языков, – говорил А.М., – в корне неправильный, состоит в том, что…”, после чего начиналось изложение сравнительно-исторического метода.

Это, как я понял впоследствии, была опасная игра. 1948–49 годы были самыми страшными в советском языкознании, многие светлые (и многие случайные) головы полетели тогда, но Финкель вышел из нее без серьезных повреждений, хотя его работа и жизнь в течение многих лет проходила на острие ножа. Освобождение от марризма пришло неожиданно и из неожиданного источника – сверху: в мае 1950 г., т.е. в конце моего второго курса, в Правде была объявлена “свободная дискуссия” в связи с “неудовлетворительным состоянием советского языкознания”. Никто не знал, что за ней последует статья самого Сталина “Относительно марксизма в языкознании”, а вслед за ней – его брошюра “Марксизм и вопросы языкознания”. Этим декретом Марр был отменен, и советская лингвистика могла вздохнуть с облегчением. Разгрому подверглись два важных положения Марра – классовость языка и язык как надстройка (это был вклад Сталина в теорию марксизма), были также восстановлены сравнительно-историческая лингвистика, идеи об устойчивости основного словарного фонда и грамматического строя, родства славянских языков (но почему-то, несмотря на это, по-прежнему отвергалась идея праязыков?!). Именно в это время я услышал фразу Александра Моисеевича о том, как было трудно переводить Марра студентам с русского на русский. Постепенно, после двадцатилетнего господства мифа над наукой лингвистика начала оправляться, и только после смерти Сталина, в конце пятидесятых годов обнаружились ощутимые плоды изменений. Для идиотов вроде меня вмешательство Сталина было положительным знаком. Видите – наша советская система способна к совершенствованию, самоочищению и исправлению ошибок, хотя какие-то смутные сомнения тогда уже прочно угнездились в моем мироощущении. Прозрение приближалось.

Еще в университетские годы мы знали, что Финкель был не только ученым и преподавателем, но и поэтом. Ходили слухи, что в двадцатые годы вышла некая книга стихотворных пародий, двумя из трех авторов которой были наши два Александра. Это был “Парнас дыбом” (1925 г., харьковское издательство Космос), знаменитый сборник, задуманный частично, как игра, но в основном – как упражнение для изучения стилистики, с которого, по сути, началась советская литературная пародия. Написанный Александром Финкелем, Александром Розенбергом и Эстер Паперной, он вышел, как анонимное произведение, в котором авторы были обозначены лишь в издании 1927 г., и то только инициалами: Э.С.П., А.Г.Р. и А.М.Ф. После 27-го года и до начала 60-х “Парнас дыбом” был если не под запретом, то умалчивался и не переиздавался. Секрет авторства не был известен широкой публике, но у нас на кафедре об этом знали все и говорили на опасную тему шепотом. Вклад Александра Моисеевича в “Парнас” был наиболее значительным из всех трех авторов – он написал большую половину его текстов. В отличие от последующих пародистов, чьи пародии были привязаны к определенному тексту пародируемого автора, “Парнас дыбом” состоял из пародий не на конкретные тексты, а на наиболее характерные черты индивидуального стиля таких авторов, как Блок, Игорь Северянин, Юлий Цезарь, Маяковский, Демьян Бедный, Гомер, Данте, Вертинский и многих других, чьими устами были “пересказаны” три стишка: “У попа была собака”, “Жил-был у бабушки серенький козлик” и “Пошел купаться Веверлей” (соответственно разделы книги назывались Собаки, Козлы и Веверлеи). Кроме развлекательности, а скорее впереди нее для авторов “Парнаса дыбом” стояла стилистика, поиски которой были основным стимулом их работы над сборником. Вот как индивидуальный стиль Марины Цветаевой соединился в “исполнении” парнасовцев, в этом случае в исполнении А.М., со стишком “Жил был у бабушки серенький козлик”:

Вчера лишь нежила козла, —

Слиянье черного и белого,

А нынче я уж не мила —

“Мой козлик, что тебе я сделала?”

Вчера еще в ногах лежал,

Взаимно на него глядела я,

А нынче в лес он убежал —

“Мой козлик, что тебе я сделала?”

И серым волком в злом бору

Похищенное, похищенное.

Ты, счастие мое, ни тпру,

Ни ну – сожратое, сожренное.

И только ножки да рога,

Вот – ножки да рога успела я

Прибрать от зверского врага —

“Мой козлик, что тебе я сделала?”

Как жить теперь – в сухом огне?

Как в степь уйти заледенелую?

Вот, что ты, козлик, сделал мне!

“Мой козлик, что тебе я сделала?”

(А.Финкель, 1924)

Новое издание “Парнаса” осуществилось только в 1990 году.

Александр Моисеевич Финкель был крупнейшим ученым, опубликовавшим более 150 работ, пионером в области лингвистического анализа поэтического текста и автором первоклассных исследований по теории поэтического перевода. Его вузовский учебник “Современный русский литературный язык” был одной из книг, которые, навсегда покидая Советский Союз в 1974 году, я положил в чемодан (большая часть нашей библиотеки потом высылалась нашим другом из Москвы в Канаду почтой). И как я был рад, что сделал это: учебник Финкеля был большой помощью для меня, когда я начал преподавать русский в Торонтском университете, а потом и для моего сына Владика, в один прекрасный день последовавшего по моим стопам, но уже в другом университете Канады. Когда 1980-х годах я работал над своей докторской диссертацией и должен был коснуться целого ряда чисто лингвистических концепций (диссертация делалась в Торонтском университете, с использованием русских художественных текстов), я почувствовал, какая прочная база была заложена для меня в свое время лекциями и семинарами А.М. Финкеля.

Значительная часть более чем двадцатипятилетней карьеры Александра Моисеевича пришлась на ту пору, когда лингвистика в Советском Союзе была парализована. Всего неполных десять лет, до своей смерти в 1968 году, мог он работать и писать свободно. И это были наиболее плодотворные годы, которые он посвятил, главным образом, поэтической стилистике и теории перевода. В отношении перевода это была не только теория, но и практика. Финкель перевел все сонеты Шекспира, которые были опубликованы посмертно в сборнике Шекспировские чтения в 1977 году. О Финкеле поэте-переводчике можно судить по тому, как выполнен 66-й сонет, один из самых знаменитых, в который А.М. вложил весь свой талант поэта и точность ученого и в котором звучали несомненные политические обертоны:

Устал я жить и умереть хочу,

Достоинство в отрепье видя рваном,

Ничтожество, одетое в парчу,

И Веру, оскорбленную обманом.

И Девственность, поруганную зло,

И почестей неправых омерзенье,

И Силу, что Коварство оплело,

И Совершенство в горьком униженье.

И Прямоту, что глупой прослыла.

И Глупость, проверяющую знанье,

И робкое Добро в оковах Зла,

Искусство, присужденное к молчанью.

Устал я жить и смерть зову, скорбя.

Но на кого оставлю я тебя?!

Это – не только о елизаветинских годах, это о нашем, сталинском времени, обо всем человечестве, о всех эпохах, в том числе, – и до какой степени точно! – о времени, когда жил и работал Александр Моисеевич Финкель, у которого мы учились языкознанию и мудрости и которого я с гордостью могу назвать своим учителем.

* * *

Кроме Ахматовой и Зощенко, в печально знаменитом постановлении ЦК “О журналах Звезда и Ленинград” третьим злодеем был объявлен харьковчанин Александр Хазин, впоследствии писавший тексты для Райкина, а сейчас, в 1948, “оклеветавший город-колыбель революции” в своем пародическом “Онегине в Ленинграде”. Харьков, как и все советские города, где водилась интеллигенция, трясло, и на повестке дня были покаяния писателей. Разоблачения и следовавшие за ними признания ошибок становилось нормой жизни, и мы, студенты университета были тому свидетелями. Дело шло к арестам, и действительно (до нашего поступления на филологический факультет) был арестован поэт, а в то время еще студент филологического факультета, Борис Чичибабин. Пытались сфабриковать дело вымышленной террористической организации, “планировавшей” акции против товарища Сталина и членов ЦК. По догадке писателя Марка Азова, автора сатирической повести “Ицик Шрайбер в стране большевиков”, оно не получило хода благодаря вмешательству ректора И.Н. Буланкина, который сумел внушить городским властям, что в год юбилея Харьковского университета (повидимому, 145-летия со дня основания в 1804 году) подобное дело только испортит их собственный авторитет в глазах высшего начальства. Слухи обо всех этих событиях достигали и наших ушей, хотя говорить о них было не принято.

Но в 1948 году кампания по борьбе с космополитизмом была уже в разгаре, и мы видели своими глазами, как она разворачивалась на факультете и во всем университете. Были порваны дипломатические отношения с Израилем и распущен Антифашистский комитет. Все еврейское приравнивалось к космополитизму и антипатриотизму.

Когда началась эта свистопляска, мне вспомнился один эпизод еще доуниверситетской поры. Однажды, по-моему это было в десятом классе, Лида Игнатович, с которой у нас были очень дружеские отношения, упомянула, что пишет домашнее сочинение по русской литературе на свободную, т.е. выбранную ею самой тему: “Горжусь, что я русский!” Меня почему-то эта тема покоробила. Я говорю почему-то, так как в те времена всегда яростно спорил со всеми, кто приписывал существование антисемитизма или великорусского шовинизма в Советском Союзе. Помню бесконечные споры по этому поводу с семейством Фроенченко, довольно трезво оценивавшим эту проблему. Я умудрялся защищать даже открыто шовинистическую формулу, закрепленную в советской Конституции, в которой Российская республика именовалась “первой среди равных”. – “Все республики у нас равны, – шутил дядя Самуил, – но Российская равнее”. И вдруг, ни с того, ни с сего, вопреки моей постоянной защите всего советского, я почувствовал неприятный укол: “Горжусь, что я русский!” А что если бы я захотел выбрать тему: “Горжусь, что я еврей?” Как это было бы воспринято?! Значит, внутри меня, такого советского в те далекие годы, сидел уже червь сомнения, который медленно, но верно подтачивал мою патриотическую душу. Должно было пройти еще несколько лет, чтобы и я, и Лида прозрели. А пока шла борьба с космополитизмом.

В газетах появлялись статьи, громившие еврейских деятелей культуры с обычной практикой “раскрытия” рядом с псевдонимами писателей их еврейских фамилий в скобках. Начались аресты евреев-журналистов, были арестованы харьковские журналисты Морской и Светов, за ними последовал арест преподавателя филфака Льва Лившица, который, кроме литературоведения, самого по себе опасного занятия, занимался еще и тем, что писал театральные рецензии. Собрания, на которых громили преподавателей-“космополитов” происходили с регулярностью запланированных в учебной программе лекций. И, конечно, горе тому, чьей профессией была западная литература или история. Начались неприятности у заведующего кафедрой западной литературы Александра Григорьевича Розенберга. На его лекции стали приходить партийные деятели, задачей которых было обнаружить и заклеймить преклонение и низкопоклонство лектора перед Западом. А.Г. выполнял поистине эквилибристический акт, который, конечно, не спас бы его, если бы не некоторые обстоятельства, подобные вмешательству И.Н. Буланкина, о котором шла речь выше.

Когда стало ясно, что антикосмополитические избиения приобретают массовый характер и угрожают не только избиваемым, но и тем, кто избивает, иногда стали звучать более трезвые голоса: если на протяжении стольких лет безнаказанно действовали космополиты и враги, на что годится воспитательная работа партийной организации и ее руководителей? В таком примерно духе, по словам Марка Азова, правда, при несколько иных обстоятельствах, выглядела одна из “примирительных” речей доцента филологического факультета Медведева, секретаря партийного бюро филфака:

“И тогда встал доцент Медведев… – пишет Азов, – имеющий кличку ‘Скажимо’ с ударением на ‘и’ (по-русски, ‘скажем’) – его любимое слово-паразит.

– Не треба перебiльшувати, – запел он своим пронзительным дискантом, – ну, скажимо, не тэ, не так зробили – так вже й фашизьм? Або, скажимо, не наша хвилосохвия. Навищо, скажимо, у данному рази виключать? Достатньо обмежитись, скажимо, доганой…”

Иногда такого рода выступления действовали, и тот факт, что Розенбергу в конце концов не пришили преступления, наказуемого арестом или снятием с работы, может быть, можно отнести к этой категории.

Вихри политических кампаний 1948–52 годов, так оглушительно резонировавшие в университете, не могли оставить нетронутыми наши молодые головы с промытыми мозгами. Уже не было уверенности в том, что все так спокойно в датском королевстве. Особенно подействовала на меня космополитическая травля евреев. Все было так явно и неприкрыто антисемитским, что и сомнений не могло быть: это шло с самого верха, это и была политика советской власти, и я, как никогда, чувствовал себя евреем, одним из тех, кого травили. Что-то внутри меня начало меняться: я уже не был тем школьником, которого так легко когда-то соблазнили разложенные по полочкам идеи диалектического материализма.

В известной степени этому способствовал и один курс в нашей учебной программе. Это был курс по теории литературы – Введение в литературоведение, – который читал молодой преподаватель, недавний фронтовик Михаил Горациевич Зельдович. Главной, и, можно сказать, почти единственной теоретической посылкой (или отправной точкой) того, что муссировалось на каждой лекции, была основанная на работах Ленина Теория отражения. Изо дня в день мы слышали одни и те же проповеди о критическом и социалистическом реализме, которые в контексте борьбы с “лженауками” кибернетикой, генетикой и др. и в атмосфере борьбы с космополитизмом и всяким инакомыслием звучали довольно устрашающе. Таких литературоведов, как Зельдович было немало. Помню, как наш друг, филолог Яков Семенович Билинкис, профессор Ленинградского института им. Герцена, всю свою научную деятельность построивший на идеях Ленина о литературе, восклицал в 1989 году, в разгар перестройки, когда в продовольственных магазинах не было ничего, кроме нарисованных в стиле социалистического реализма над прилавками изображений отсутствующих продуктов: “Как мы должны быть благодарны Ленину – он освободил нас от власти денег!” Хотелось продолжить:

“

и от самих денег, и от всего, что можно на них купить”.

В январе 1952 года мое полуспящее политическое сознание было грубо разбужено одним разговором, запомнившимся и знаменательным. Мы с Володей Блушинским шли из университета по Пушкинской по направлению к нашему дому. Я, очевидно, пошел проводить Володю, а потом он провожал меня, и так мы и шагали взад и вперед где-то напротив нашей квартиры. Было довольно холодно, и мы здорово замерзли. Но разговор был такой, что я не замечал ни мороза, ни начавшего падать снега. Глядя прямо перед собой и как будто не обращаясь ко мне, Володя сказал что-то о людях, которые верят, что живут в социалистическом государстве. Я пролепетал о социализме “в одной, отдельно взятой стране”. – В нашей стране нет социализма, – услышал я в ответ. Есть государственный капитализм. – Дальше последовал монолог, я молча слушал о скрытых налогах, о бедности и эксплуатации, о всемогуществе государства и бесправии рабочих, о формально существующих профсоюзах. Если бы подобные вещи говорились в семье Фроенченко, я бы горой вступился за Советскую власть. Но сейчас говорил мой ровесник, мой друг, самый умный и развитый из нас. Я был в состоянии шока. Этот разговор стал одним из важнейших поворотных моментов в моей жизни. Я понял, что почва, на которой строилось мое сознание, была песком. Все подвергалось сомнению, и так и должно быть. Мы никогда больше не говорили на эту тему: я, как страус, все еще прятал голову в песок. Но удар для меня был сокрушительным. Очень скоро, через год с небольшим я прозрел полностью.

Такова была к 1953 году атмосфера жизни не только университета, но всей страны. Процесс врачей-евреев набирал силу. Ходили слухи о готовящемся выселении евреев из Москвы и других городов. Куда, в Биробиджан? Антисемитизм, всегда присутствовавший в русском обществе, приобрел новый, зловещий оттенок: теперь он был санкционирован свыше и стал ведущей идеей повседневных разговоров и великого множества газетных статей и радиопередач. Я по-прежнему сражался в семье Фроенченко, доказывая, что это не так, но мой прежний пыл немного поугас, и я сам не очень верил в то, что говорил. Ужасающее впечатление производили выпады против евреев в общественных местах. Однажды, в период разгара газетной истерии по поводу процесса врачей, конечно, признававшихся во всех предъявленных им преступлениях, разыгралась страшная сцена спектакля “гнев народа”: в трамвае, прямо передо моими глазами, на полном ходу из вагона пытались выбросить дрожавшего от страха человека, который выглядел, как еврей, и выбросили бы, если бы не вмешательство нескольких смельчаков, заставивших водителя остановить трамвай. Никто толком не знал, был ли он евреем, достаточно было быть просто прилично одетым или иметь “интеллигентный” вид, чтобы тебя приняли за еврейского подрывателя основ советской жизни. Так что почти любой интеллигент мог стать жертвой. Человек выскочил из трамвая и, не оглядываясь, помчался по улице.

И вдруг в конце февраля я услышал по радио совершенно невероятное сообщение о болезни Сталина. Вокруг можно было слышать разговоры: “Ну, теперь мы совсем пропали! Умри Сталин, и евреи совсем распояшутся” (так говорили антисемиты), или: “Теперь никто не защитит нас” (это уже сами евреи). В начале марта, в день смерти защитника всех народов и после нее, начала звучать лучшая музыка, которую я когда бы то ни было слышал, – передавали замечательные траурные сочинения Баха, Бетховена, Моцарта, Шуберта и даже русских композиторов. Во всех учреждениях и учебных заведениях устанавливался “почетный караул”, люди сменяли на посту друг друга под портретами вождя и под музыку, звучавшую из громкоговорителей или обычных тарелок местных радиоточек. Конечно, в университете и музыкальном училище, где я в то время учился, в почетном карауле должен был стоять каждый. Большинство делало это с серьезными лицами и в напряженных позах. Но вдруг за портретом Сталина, украшенным красными полотнами и траурными лентами, в самый разгар торжественных речей я услышал (это было в училище) сдавленный смех нескольких молодых людей, рассказывавших похабные анекдоты. Какое святотатство, какое посягательство на авторитет власти, какой цинизм, какая смелость! Мое сильно расшатанное мировоззрение претерпело еще одни удар. Но где-то еще оставалось нечто, глупейшая иллюзия, я бы назвал ее осколками веры в “систему”, надежда, что еще может произойти ее самоочищение. Определенную роль в этом сыграло завершение процесса врачей разоблачением врача-доносчика Лидии Тимашук и ее фальшивых обвинений в адрес кремлевских врачей. Как же система могла себя очистить? Иллюзия длилась еще некоторое время.

Но ей очень скоро было суждено рассыпаться в прах. Событие, приведшее к мгновенному прозрению, произошло вскоре после смерти Сталина, когда в июне 1953 г. я узнал из газет об аресте верного соратника Сталина Лаврентия Берии. Честнейший Берия, прославлявшийся до того средствами массовой информации как блюститель закона и защитник страны от врагов, оказался шпионом английской разведки и был расстрелян без всякого судебного процесса в декабре. Теперь все стало на место: шел передел власти, не было на самом деле никаких высших принципов, не было “системы”, была просто шайка бандитов. Для меня это было окончательно ясно. Слишком поздно? Наверное, но так это было со мной.

Кроме политических разносов на массовых собраниях студентов и преподавателей в ходу были и так называемые морально-бытовые дела – страсть к проработкам всегда находила себе пищу и к тому же была средством вмешательства в частную жизнь, что “укрепляло чувство коллектива”. В огромной Ленинской аудитории систематически разбирались “персональные” дела: внебрачные беременности, измены жен и мужей, бытовые склоки и т.п. Все это именовалось аморальным поведением комсомольцев и не-комсомольцев, личная жизнь которых оказывалась на виду у всех и выставлялась для всеобщего обозрения и обсуждения. И для многих такие собрания и скандальные дела были занятной “клубничкой”. Интересно было наблюдать, как вели себя комсомольские и партийные студенческие деятели, стремившиеся сделать политическую карьеру. Некоторые из них, недавние фронтовики, являлись на разбирательства в военных мундирах, конечно, без погон, но все-таки форма придавала солидность. Помню одного такого, в кителе, похожего на Кирова. Может быть, он был секретарем комсомольской организации факультета, во всяком случае, у него была какая-то власть, и выступал он, как обвинитель в суде, обрушивая свой справедливый гнев на аморальных молодых людей, которые должны были выходить перед всеми с покаянными речами и объяснениями своего поведения. У собравшихся не было даже мысли о том, что публичный разбор “аморальных” личных дел сам по себе дело аморальное. Недаром в русском языке не существует слова “privacy” – в русской жизни не было такого понятия (не знаю, существует ли оно сейчас).

Помню, как, приехав в Канаду, мы постигали, что означает privacy в контексте западного общества. Когда я начал преподавать русский язык в Торонтском университете, уроком для меня оказалась первая контрольная работа, написанная студентами. Проверив ее, я явился в класс со списком оценок, полученных за этот тест и уже собирался было объявить, кто какую оценку получил, как вдруг увидел округлившиеся от ужаса глаза одного студента, который понял, что я собираюсь делать. Молнией в моем мозгу пробежала мысль: они не хотят, чтобы другие знали, кто что получил, это было бы нарушением их privacy (это слово я уже знал). Успехи или неуспехи – частное дело, которое не должно быть обнародовано. Трудная концепция для русского человека, чья жизнь проходит у всех на виду, в коммунальной кухне, на собрании, где начальник может отчитать в присутствии целого коллектива, а частная жизнь в любую минуту, без размышлений и колебаний может быть публично обнажена. Постепенно я начал понимать, как работает психология канадца, и стал применять понятие privacy к самому себе. Помню, какое впечатление произвели на меня слова тогдашнего премьера Канады Пьера Трюдо при обсуждении в парламенте какого-то законодательства о незарегистрированных брачных отношениях: “Государству не должно быть никакого дела до того, что происходит в спальне частного лица – The state has no business то know what is going on in the privacy of а bedroom”.

Несмотря на скрытые и явные потрясения на факультете, учебная жизнь все-таки шла своим ходом: лекции, семинары, зачеты, экзамены. Мы получали солидное филологическое образование – подробная история русской литературы всех периодов (правда, из Серебряного века были удалены многие писатели и поэты и многие произведения, но это мы восполняли сами), история русского языка, начиная от церковнославянского и старорусского до по крайней мере двух, а в некоторых случаях трех современных славянских языков. В нашем случае это был болгарский и, конечно, украинский. Теперь, когда я могу более или менее объективно сравнить профессиональную подготовку и образование русских и североамериканских славистов, мне кажется, что Северная Америка во много раз уступает России того времени. По-настоящему в Америке и Канаде профессиональная подготовка по сути начинается только в период аспирантуры, а в первые четыре года доаспирантской учебы происходит самое базовое освоение языка. Нужно заметить, что весьма положительным качеством обучения в годы подготовки магистерской и докторской степени является оснащение аспирантов Северной Америки исследовательским аппаратом: умением пользоваться научными ссылками, вместо голословных утверждений или домыслов, составлять библиографию исследуемой темы, воспитанием навыков исследования современных данных и т.п. Но сама программа аспирантуры не дает систематического и подробного изучения истории языка, лингвистики и истории и теории литературы, нет стройной системы, и обязательные курсы не касаются всех профессионально значительных лингвистических и литературных проблем и периодов. Результат довольно ограниченный: американский славист по-настоящему хорошо знает только то, что относится к его узкой специализации, ни о каком широком представлении о русской филологии не может быть и речи.

Церковнославянский, древнерусский и болгарский языки нашему курсу преподавала профессор Вера Павловна Невзорова. Это была крупная, даже грандиозная женщина с добродушным мясистым лицом и ясным высоким голосом. Ее величественный корпус держался на очень тонких ногах, и временами возникал страх, могут ли такие хрупкие, как спички, подставки справиться со столь весомой конструкцией. Со временем чувство страха прошло, она не падала, и мы могли спокойно ее слушать. И было, что послушать: профессор Невзорова на всех языках (ходили слухи, что она знает все славянские языки) говорила с церковнославянским акцентом, т.е. произносила звуки ер (ъ) и ерь (ь) так, как они звучали по-церковнославянски, т.е. как полугласные – что-то вроде очень короткого “э” или “ы.” Она говорила, обращаясь ко мне: “Товарищ-ъ Тутельман-ъ, прочитайте нам-ъ, пожалуйста, Плач-ь Ярославны”. На что кто-то из студентов мог спросить: “Вес-ь текст-ъ или отрывок-ъ?” Знания Веры Павловны были легендарные: нужно было просто выдвинуть в ее голове ящичек с соответствующей информацией, и она тут же выдавалась. Так было с болгарским. Когда по какой-то причине наша первая преподавательница болгарского языка не смогла продолжать курс, попросили Невзорову. Она пришла, без всякой подготовки, был выдвинут ящичек с грамматикой, словарным составом и текстами болгарского языка и полилась плавная болгарская речь. Таким же энциклопедистом в своей области был и медиевист Жинкин, профессор древнерусской литературы, написавший вузовский учебник по истории древнерусской литературы, по которому учились многие поколения студентов-филологов. Мы должны были очень подробно знать тексты древнерусских памятников, и благодаря его требовательности, относились к этому с большой серьезностью. Сколько было выпито крепкого кофе в дни и ночи подготовки к экзамену по древнерусской литературе! И как плакала Ярославна на кремлевской стене! Работа над текстами у профессора Жинкина (мы сравнивали например, тексты древних памятников в разных редакциях, церковно-славянские тексты с их древнерусскими эквивалентами и т.п.) развила во мне вкус к текстуальному анализу, который впоследствии стал основой моей научной работы – сравнительного структурного анализа музыки и текста.

Наша студенческая дружба наполняла жизнь особым смыслом. Хотя у нас была большая компания, как-то само собой выделились самые близкие друзья. Нас было пятеро. Кроме меня, – Лида Игнатович, Володя Блушинский, Алим Барчан и Вилька Копелевич. Нашей близости не мешало то, что в жизни каждого, или почти каждого, начали постепенно происходить важные личные события: Вилька встретил девушку, на которой собирался жениться, Володя Блушинский поразил нас, когда мы поняли, что его отношения с одной нашей аспиранткой, женщиной намного старше него, перешли за порог невинного ухаживания. Мы были счастливы, все – впереди, каждому предстоит в жизни самое лучшее. И тут разразилась гроза.

Настоящая летняя гроза, на самом деле, стихийное бедствие. Летом 1952 года, как каждый год, все военнообязанные студенты университетов проходили летнюю военную подготовку в военном лагере. Студенты освобождались от военной службы, но благодаря летним лагерям выпускались из университета лейтенантами запаса. Все мальчики нашей группы, кроме меня, были в этом лагере (из-за очень высокой близорукости я был белобилетником, освобожденным от военной обязанности). Во время дневных учений на открытой местности, в поле, началась сильнейшая гроза. В поисках укрытия все подразделение, с ружьями в руках, собралось в шалаше. Металл, сконцентрированный сложенным вместе оружием, как магнит, привлекал разряды молний из наполненного электричеством грозового воздуха. Несколько таких молний, в том числе шаровых, попали в шалаш. Началась паника, кто-то успел выбраться на воздух, кто-то остался внутри. Разразился пожар, и в нем погибло восемь студентов, и среди них все наши трое: Володя, Вилька и Алим. Рассказы оставшихся в живых были противоречивыми, да и говорить об этом они не очень хотели. Были слухи, что кого-то убило молнией. Но когда рухнул загоревшийся шалаш, под пылающими его обломками погибли (сгорели?!) все, кто в нем был. Говорили вполголоса, что если бы не паника и страх за самих себя, можно было бы спасти тех, кто был внутри. Расследования этой трагедии не было, или если и была, то ее результаты остались нам не известными. Страшное известие пришло, когда я, не подозревая ни о чем, отдыхал с приятелями на Кавказе. Узнал обо всем только по приезде в Харьков, уже после похорон. Каждый оставшийся в живых, я, по крайней мере, задавал себе вопрос: почему я остался жить, почему не был вместе со всеми?! Мы почти каждый день были с родными наших мальчиков, в нашей группе в университете была невосполнимая пустота. Трагедия оставила неизгладимый след на каждом из нас, жизнь никогда не была уже такой, как раньше.

Мы часто навещали жену Вильки (они поженились как раз перед его отъездом в военный лагерь, и в самый день катастрофы Наташа написала мужу, что она беременна), его родителей и бабушку, встречались с мамой Алима. Нам казалось, что для их горя наше присутствие будет поддержкой. Позже я иногда думал, что, может быть, на самом деле это было и утешением, и мукой. Мы все испытывали чувство вины за то, что остались жить, и во время одной из моих встреч с бабушкой Вили я почувствовал, что ее раздражало мое присутствие. Мы сидели за столом в большой комнате их квартиры и пересматривали фотографии: Вилька в детстве – высокий лоб, любопытные глаза, полные жизни; семейные снимки более позднего времени; наши, студенческие. Я держал в руках одну из фотографий, и вдруг бабушка вырвала ее у меня и сказала с раздражением и горечью: “Не нужно трогать!” Постепенно мои визиты в их дом стали все более редкими. А мама Алима Барчана была удивительно трогательна в отношениях с нами. Совершенно простая женщина, она была в высшей степени интеллигентным человеком. Мы стали для нее частью жизни сына, и она тянулась к нам, как к ее продолжению.

Первые дни нового учебного года были особенно мучительными. Все осталось на месте, наша группа, лекции, профессора. Не было только самых лучших из нас. До самого конца пятого, последнего курса не покидало чувство пустоты. Да и никогда эта рана не зажила.

* * *

Наступило время выпуска, а с ним и трудная пора “распределения” на работу. Кто мечтал об аспирантуре (об этом Александру Натановичу Тутельману нельзя было и думать), другие любой ценой хотели остаться в Харькове. В моем случае был найден компромисс – благодаря моим занятиям в Музыкальном училище параллельно с университетом, я получил направление на работу учителя русского языка и литературы в сельской школе очень близко от города, т.е. мог, при благоприятном расписании занятий, проводить несколько дней в школе села Бабаи и остальную часть недели в Харькове, продолжая таким образом свой курс в училище. От железнодорожной станции до Бабаев было полтора-два километра ходу, но это меня не смущало, я мог заниматься пением. Мама была довольна: сын получил образование и приобрел специальность.

Глава VI

Москва – Гнесинский институт

В июне 1956 года я впервые приехал в Москву – перед вступительными экзаменами в Гнесинский институт нужно было пройти предварительное прослушивание. Москва дохнула на меня шумом уличного движения огромного города, звоном трамваев, июньским светом и запахом смешанного с пылью, спертого, незабываемого воздуха московского метро. Поезд, влетающий на станцию, казался посланцем из другого века, провинциал приобщался к столичной жизни. Неделя, проведенная в Москве, пролетела, как один день. Меня допустили к экзаменам.

Следующий месяц, уже в Харькове, был полностью посвящен подготовке. Я занимался с Людмилой Евгеньевной почти каждый день. Голос звучал хорошо, и я с уверенностью смотрел вперед. А в августе экзамены и снова более двух недель в Москве, которая, как разборчивая невеста, не принимала меня сразу, а испытывала дважды, и, приняв, окутала атмосферой своей культуры, столичной суеты и новых знакомств. Афиши сообщали о невиданных концертах следующего сезона, Большой театр мчался на колеснице фронтона здания. И напротив входа в Московскую консерваторию сидел бронзовый Чайковский.

Через харьковских друзей мне посчастливилось найти на время экзаменов бесплатное жилье, владельцы которого в августе отдыхали где-то на юге и предоставили мне свой пустой дом. Я не знал никого в огромном городе, и время проходило между Гнесинским и длинными походами и поездками по улицам и бульварам, во время которых я знакомился с Москвой и старался заглушить чувство голода, сопровождавшее меня почти весь день. Денег было очень мало, можно было позволить себе маленькую буханочку Бородинского хлеба или пачку пельменей на весь день. Но дела шли хорошо, даже отлично.

Здание Гнесинского института бурлило, на всех факультетах огромные конкурсы, и атмосфера была веселая, но немного амбивалентная, снаружи нормально дружественная, а внутри напряженная. Каждый мог оказаться счастливым соперником. Кроме вокала, экзамена по специальности, были, конечно, и другие экзамены, но они должны состояться позже, после главного, решающего, определяющего всю дальнейшую жизнь и судьбу. Он проходил в большой аудитории на четвертом этаже. Потом, уже на втором курсе, здесь шли занятия оперного класса. А сейчас вся мебель, кроме нескольких стульев и рояля, была удалена. Вот вызывают меня, и я предстаю перед комиссией. По какой-то ненормальной причине ни страха, ни волнения. После арии из Времен года начинают поверять диапазон. Я был менее уверен в своем нижнем регистре, но комиссию интересует верх. Пою арпеджио все в более высокой тесситуре, не зная, какая нота наверху. И вдруг произошло что-то совершенно непонятное: На самом верхнем звуке мой голос странно и очень удобно изменился и как бы округлился. Вскоре я понял, что это естественное округление, или, как говорят певцы, прикрытие, было результатом моих занятий с Людмилой Евгеньевной.

Думаю, что никогда потом, на протяжении всей моей учебы в Гнесинском, я не пел крайние верхние ноты так легко и красиво. Если бы только я знал, что от этой учебы надо было бежать, куда глаза глядят!

Я был принят, все остальные экзамены сданы, и начались дни занятий. Меня определили в класс профессора Фанни Моисеевны Вахман. Она оказалась маленькой, очень пожилой женщиной с милым, добрым еврейским лицом. Ее муж, известный скрипач, был профессором квартетного класса в Московской консерватории и в числе многих преподавателей-евреев в пятидесятых уволен и нашел прибежище в Гнесинском институте. Таких профессоров, (как и студентов-евреев, особенно вокалистов, которых вообще в консерваторию не принимали) было много. Среди них – М.В. Юдина, Б.В. Левик и др. Гнесинский приют для евреев мог существовать только благодаря имени и влиянию Елены Фабиановны Гнесиной. Не знаю, какой официальный пост она, прикованная к инвалидному креслу после перелома бедра, занимала (ректором был Ю.В. Муромцев, ее бывший ученик). Ходили слухи, что Елена Фабиановна была связана дружескими отношениями с власть имущими и называли среди них Ворошилова. Не знаю, насколько это соответствовало действительности, но если что-нибудь случалось, то бежали к ней.

У меня с Еленой Фабиановной сложилась дружба. Она была дружна со многими студентами, хотела знать, чем и как живет Институт. Я бывал у нее часто, и однажды получил из ее рук подарок – альбом, выпущенный к юбилею Гнесинского училища. Дома мы с Аллой с интересом узнавали подробности его истории, иллюстрированной множеством фотографий. И вдруг увидели одну, с надписью: В этом доме открылась впервые школа сестер Гнесиных. Мы опешили. На нас смотрел дом, в котором мы в это время жили. Мне удалось с невероятными трудностями обменять мою с мамой комнату в Харькове на комнатушку в этом доме в Староконюшенном переулке, когда-то барском особняке в два неравных этажа (нижний значительно выше верхнего). Нижний этаж тоже делился на барскую половину, с высокими потолками и большими окнами, и другую, для прислуги, с низким потолком в каждой клетушке.

Во время нашей единственной после эмиграции поездки в Россию в 1989 г., где я собирал материалы для книги о М.А. Олениной-д'Альгейм, я наткнулся на интересную заметку. В 1988 г. в газете Московский рабочий появилась статья Сергея Романюка “Из истории московских переулков”: «На углу Гагаринского (в советское время ул. Рылеева) и […] Староконюшенного […] в конце XIX века находился большой участок, застроенный деревянными строениями. [Там] в небольшом деревянном доме […] жила семья сестер Гнесиных, у которых часто бывали А.Т. Гречанинов, С.В.Рахманинов, В.С.Калинников и многие молодые тогда музыканты. Здесь в феврале 1895 г. открылось Музыкальная школа сестер Е. и М. Гнесиных».

Сейчас дом стал настоящей “вороньей слободкой”, типичной советской коммунальной квартирой. Как говорит народная мудрость: кто не знает, что такое коммунальная квартира, тот не знает, что такое советская власть. Наша десятиметровая комната рядом с кухней предназначалась когда-то для прислуги. Это была совершенно квадратная коробочка с низким потолком и маленьким зарешеченным окошком. Коммуналка, в которой мы жили, была классической, на нее могли равняться все коммуналки страны. На входной двери красовалось семь звонков, по звонку на каждую семью. Точно так же в единственном туалете было семь выключателей и семь электрических лампочек. Входящего в дом приветствовали висящие на стенах корыта и тазы. В кухне было две газовые плиты и семь кухонных столиков. Кухня в коммунальной квартире это опасное место: здесь возникает самое большое количество скандалов, и держаться отсюда нужно подальше.

Но нам все нравилось, здесь была наша комната, в ней родился наш сын Владик; с единственным недостатком, решеткой на окне, тяжело воспринимавшейся Аллой, как напоминание о ее одиночке, можно, в конце концов примириться. Дом, мы слышали, принадлежал раньше какому-то важному иностранному журналисту. Кто там жил до этого, никто не знал, а мы теперь не только знали, но и понимали весь символизм этого невероятного совпадения. То, что я обменял комнату в Харькове на комнату в Москве, было чудом, но то, что она оказалась в помещении Гнесинской школы, было дважды чудом. Утром я побежал к Елене Фабиановне рассказать о нем.

Чаще всего я занимался у Фанни Моисеевны дома. Занятия шли спокойно, просто, без особого вмешательства в то, как я пел. Это как-то волновало мою молодую глупость: как же так? я приехал учиться, а пою, как пел, нет никаких новых указаний. Я не понимал, что, во-первых, Фанни Моисеевна хотела изучить мой голос, его возможности, недостатки, и, во-вторых, что мягкое, осторожное и бережное отношение к необходимым переменам – это достоинство, а не недостаток. Студенты других классов расхваливали своих профессоров, а некоторые были недовольны и собирались переходить к кому-нибудь, кого хвалили другие. Обычная болезнь в музыкальных учебных заведениях, особенно у вокалистов. И я заразился этой болезнью.

* * *

Вспомнив разговор с Куриленко в Харькове о солисте Большого театра Евгении Белове, который учился в Гнесинском у Анны Семеновны Штейн, я подал заявление на переход в ее класс. Ф.М. Вахман была страшно огорчена моим уходом, я, конечно, чувствовал себя виноватым, но дело было сделано. Теперь мои уроки по специальности проходили в институте, я слышал других студентов, вокруг шла жизнь, полная музыки и общения, и не только с вокалистами, но и с инструменталистами.

Что касается занятий с Анной Семеновной, то мы постепенно знакомились. Она почти с первых шагов стала что-то менять в моей манере пения, и мне это нравилось. По-моему Штейн никогда сама профессионально не пела, но фанатически любила классическое пение. Она прожила в Италии с 1934 до 1939 г. со своим мужем-дипломатом Б.Е. Штейном, Послом Советского Союза в Италии, и конечно, за эти годы переслушала лучших итальянских певцов – Бенджамино Джильи, Титта Руффо, Тито Гобби, молодого Марио дель Монако, бывала на открытых уроках и лекциях мастеров итальянской школы. Анна Семеновна интересно рассказывала о том, как по-разному распевался Джильи перед лирическими и драматическими ролями в разных операх. По ее словам, в Италии она стала «язычницей звука», т.е. поклонялась звуко-извлечению как таковому, все остальное ее не интересовало. Довольно поздно я понял, чтó это означает: пренебрежение вокальной фразировкой, техникой легато, выразительностью, нюансами и вообще вокальным искусством. Но это понимание пришло потом.

Рассказы А.С. об итальянских певцах совершенно неожиданно нашли для меня иллюстрацию, когда я был на втором курсе. В Москву приехала знаменитая итальянская певица Тотти Даль Монте. В планах ее визита было посещение московских музыкальных учебных заведений, и среди них, конечно, Гнесинского института. Подготовка к посещению Тотти Даль Монте была очень серьезной: на лестнице всех четырех этажей (лифта не было) были постелены ковровые дорожки, уборная на четвертом этаже, предназначенная для посещения гостьей, если понадобится, начищена до блеска, снабжена туалетным мылом и накрахмаленным полотенцем, все было без сучка и задоринки, белый фарфор туалета сверкал (в торжественный день какой-то остряк повесил над унитазом объявление: “Мыть голову и пить из унитаза запрещается”). Студенты-мужчины тайком бегали посмотреть на торжественное состояние женской уборной.

В назначенное время появилась знаменитая гостья: довольно полная женщина маленького роста и неопределенного возраста, скромно, но по-заграничному одетая. Окруженная гостеприимными хозяевами, она прошествовала на четвертый этаж по ковровым дорожкам. Ряд студентов, я среди них, был отобран для демонстрации успехов советской вокальной школы. Во время наших выступлений певица благосклонно кивала головой. На другой день (по-моему, в Малом зале консерватории) был объявлен ее маленький концерт и демонстрация урока с ученицей, привезенной из Италии. Вчера, на прослушивании, мы видели перед собой, если не старую, то пожилую женщину. Сейчас на эстраду вышла значительно более молодая певица. Первый номер – итальянская народная песня Avril, Avril! (Апрель, Апрель). Она запела и вдруг, в одну секунду… постарела на наших глазах. В пении было много мастерства, но мало голоса; позже мы узнали, что Тотти Даль Монте еще в сороковых годах сошла с оперной сцены. Открытый урок с ее студенткой как-то мало остался в памяти. Ученица, довольно зрелая дама с хорошим голосом с явным нетерпением выслушивала указания учительницы, которые для нас не очень внятно переводили на русский.

Мы получали довольно широкое музыкальное образование: теория, гармония, большой акцент на сольфеджио для развития слуха, чтения с листа и точной интонации, история русской и зарубежной музыки и.т.п. Лекции по западной истории музыки читал Борис Вениаминович Левик. В памяти осталось мало от его лекций, но много впечатлений о его личности. Уже немолодой человек, он производил впечатление старого юноши, беззаветно влюбленного в музыку. Больше в его жизни ничего не было. Позже, подружившись с остальными Левиками – это была большая семья, в числе ее членов был один из крупнейших переводчиков поэзии Вильгельм Вениаминович Левик – стало ясно, что мое первое впечатление от Бориса Вениаминовича было верным. На его уроках мы слушали много музыки, в том числе и того, что редко исполнялось или не исполнялось совсем в концертах и опере. Обычно все эти иллюстрации играл сам Борис Вениаминович, не ахти какой пианист, но он знал всю исторически важную западную музыку наизусть. На экзамене по его курсу мы должны были узнавать в каждом проигранном отрывке композитора, произведение и контекст в котором эта музыка звучала.

Каждый вокалист должен был посещать уроки фортепиано. В расписании занятий этот курс назывался просто “обязательное фортепиано”. Студенты переименовали его в “принудительное фортепиано”. Я к этому предмету относился более уважительно, добросовестно работал, и в связи с моими занятиями помню забавный случай. Однажды я занимался в свободном классе и играл Прелюд Шопена (Op. 28, No 20), готовясь к зимнему экзамену. Мрачная и очень тихая музыка прелюда заканчивается неожиданно громким аккордом. Так написал Шопен. Я кончил играть и не успел снять руки с клавиатуры, как резко открылась дверь и в проеме появилась разъяренная М.В. Юдина с палкой в руке. “Forte играете? Безобразно! Это же работа какого-то невежественного редактора!” – сказала она и вышла, с силой захлопнув дверь. Через некоторое время, идя по коридору, я издали увидел фигуру Юдиной. Это было поистине экстравагантное зрелище. Зимой она появлялась в институте с развевающимися волосами, в подшитых валенках, с хозяйственной сумкой и палкой в руках. Я робко шел навстречу. Неужели узнает? Да, узнала, остановилась и грозно спросила: “Ну, что, играли forte?” “Да” – ответил я. Не поворачивая головы, Юдина сказала: “Тьфу!” и пошла дальше. Мне суждено было встретиться с ней еще один раз через несколько лет, и она, слава Богу, не узнала меня.

Ошарашенный после встречи с Марией Вениаминовной, я двинулся дальше вдоль коридора и, проходя мимо канцелярии, увидел секретаршу Эмму Наумовну, вышедшую с деловым видом из двери. Вдруг она резко остановилась, как бы вспоминая, куда же она шла, и, махнув рукой, вернулась обратно в свой кабинет. Это меня рассмешило и на душе стало легче. Блаженное время молодости. Я не знал тогда, что и мне в один прекрасный день суждено будет, войдя в какую-нибудь комнату нашего дома, мучительно думать: а зачем я сюда пришел?

В первый год я жил в общежитии на знаменитой Трифоновке. Места на Собачьей Площадке, в другом гнесинском общежитии, не оказалось. И это было очень жаль, во-первых, близко, каких-нибудь 5 минут ходьбы, во-вторых, значительно веселее: Собачья Площадка была местом вечеринок, импровизированных концертов, интересных встреч. На Трифоновку же нужно было ехать за тридевять земель, к Рижскому вокзалу. Общежитие располагалось в деревянном доме, безусловно не предназначавшемся для того количества децибелов, которые производят студенты очень большого музыкального учебного заведения. Деревянное строение все время немного вибрировало, вызывая у нас чувство некоторого беспокойства и неустойчивости.

В каждой комнате, вмещавшей в среднем восемь студентов, было пианино. Так что там могли заниматься только пианисты или певцы. Все остальные уходили в коридоры. В часы пик трудно было найти кусок стены, не занятый каким-нибудь инструментом. И все играли одновременно. Рядом с флейтой стучал ударник, за ним – скрипач или гармонист с отделения народных инструментов. Лучшим отражением этого шквала звуков было лицо старушки-коменданта, как будто искривленного в гримасе боли, с прищуренными от шума глазами. Это выражение лица у нее сохранялось всегда.

Жизнь нашей комнаты оживлялась к вечеру, когда все возвращались после занятий. Обычной едой были пельмени. Их варили просто в воде или с луком и другими овощами, и тогда получался суп, как первое блюдо, и пельмени, как второе. В мужских комнатах был жуткий беспорядок, все валялось, запах был затхлый. Но постепенно дух в нашем обиталище стал невыносимым. Кто-то предложил открыть форточку. Дело было зимой, но, несмотря на холод, все-таки открыли. Запах остался таким же ужасным. Тогда один из нас, трубач Трока, испанец, привезенный в Союз во время испанской войны 36–37 г., решил обследовать шкаф-шифоньер. Трока открыл шкаф и закричал: «Не открывайте форточку, закрывайте шкаф» – на полке стояла большая кастрюля с пельменями, сваренными Бог знает когда и забытыми там.

Обстановка в Гнесинском была дружелюбная и спокойная. Я не чувствовал никаких проявлений антисемитизма. В институте было много евреев, преподавателей и студентов, но они, конечно, не составляли большинства. Один разговор со студентом кафедры хорового дирижирования, с которым у меня были дружеские отношения, дал мне понять, что не все спокойно в датском королевстве. Не помню ни его имени, ни фамилии, но перед моим взором стоит его лицо. Юноша среднего роста с умными глазами, он явно был человеком с интеллектуальными интересами. Мы часто говорили на отвлеченные темы. И вдруг он завел разговор о евреях. В глазах этого спокойного человека появилось неистовое выражение, в них горела страшная ненависть. Но эта ненависть была адресована не к обычно приписываемым евреям грехам – хитрости, коварству, страсти к обогащению и т.п. Он говорил о том, что евреи разрушают русскую культуру, культуру вообще, проникая в ее самые сокровенные формы. Единственное место, куда они еще не вторглись – это орнамент. Я услышал лекцию об орнаменте, как основополагающем компоненте любой культуры. Тот, кто покушается на него, покушается на душу и суть всех искусств. Это была атака, высоко интеллектуальная и поэтому самая страшная атака против евреев. Я долго смотрел в его глаза, потом молча встал и ушел. Мы никогда больше не разговаривали, а встречаясь, не видели друг друга.

Однажды во время моего урока с Анной Семеновной в класс вошла Наталья Дмитриевна Шпиллер, знаменитая солистка Большого театра. Я узнал позже, что они с А.С. были большими друзьями. Присутствие такой знаменитости было событием, и я старался, как мог. После урока Наталья Дмитриевна сухо сказала: “Материал для Большого. Но с такой фамилией… никогда. Саша, – обратилась она ко мне, – надо менять фамилию”. Анна Семеновна молчала. Так из Тутельмана я стал Тумановым, убрав из фамилии Тутельман средний слог -тель-.

* * *

В 1957 году советскую молодежь занимала полемика между “физиками” и “лириками.” Полемика была, по сути, бессмысленная: кто важнее для общества – “технари” или гуманитарии. Всякому разумному человеку ответ был ясен: и те, и другие являются составными частями нормального общества. Но студенты разных учебных заведений вели себя, как участники петушиной борьбы, и эти диспуты, которые на самом деле были эрзацем настоящих политических дискуссий, проводились с регулярностью, достойной лучшего применения. Одна такая встреча состоялась и в Гнесинском институте. Не помню, откуда пришли “физики”, но на нашей территории, нас, “лириков”, конечно, было больше. Тем не менее, “физики” кричали громче: только те, кто производит материальные ценности, нужны. Остальные – на свалку. Я сидел в зале и, конечно, будучи “лириком”, переживал за “своих”. Вспомнились строчки из стихотворения Бориса Слуцкого: “Что-то физики в почете. Что-то лирики в загоне…” Не помню, как, но я оказался на трибуне, где мною была сказана одна фраза, вернее, задан один вопрос: “А как насчет того, что Никита Сергеевич Хрущев давно не производит никаких материальных ценностей?” Зал взревел. “Физики” были поражены наповал.

На другой день меня вызвал к себе ректор института Ю.В. Муромцев. В очень мягкой форме он посоветовал мне “не привлекать в спорах имена советских политических деятелей”. На этом инцидент был исчерпан.

Все годы занятий в Москве я получал Государственную (бывшую Сталинскую) стипендию, и это, конечно, очень облегчало мои материальные дела. Я мог даже не работать дополнительно, как делали многие студенты. Но одну возможность легкого заработка, которая представилась в один прекрасный день, трудно было упустить. Это была работа в Московском цирке, в котором в сезоне 1957-58 года шло представление Водяная Феерия. На экстравагантный спектакль, где, вместо арены, был огромный бассейн для водных номеров, публика валила толпами. Цирку понадобилась группа из шести певцов для Пролога. Так 6 студентов-вокалистов из Гнесинского, я в их числе, оказались участниками циркового представления.

После торжественной увертюры на трубах, валторнах и тромбонах мы появлялись на просцениуме, все в белом – мужчины в белых смокингах, женщины в белых платьях, сшитых из той же ткани, что наши смокинги. Платья были самые модные, с оголенными плечами, и мы все выглядели шикарно. Наш номер представлял собой танец с пением: ”Мы артисты молодые, мы артисты цирковые…” и вся работа длилась пять минут, после чего можно было идти домой. А получали мы 1200 рублей в месяц! И очень скоро начальство цирка решило, что за такие деньги мы должны работать больше, и теперь нам прибавили … Эпилог. Так началось наше настоящее знакомство с цирковой жизнью. Мы уже не могли уйти после Пролога и проводили весь вечер в цирке, познакомились с замечательным клоуном и киноактером Юрием Никулиным, укротительницей тигров Ириной Бугримоой и ее не всегда трезвым мужем, и десятки раз смотрели представление, в котором время от времени менялись участники.

Приближалось лето 1958 г., и мне нужно было уехать в Харьков к маме. Что делать? Найти себе замену. И замена нашлась. Иосиф Кобзон, тогда уже студент Гнесинского, согласился меня заменить. Несколько других певцов из нашей цирковой группы тоже нашли себе замены. Все было прекрасно. То есть, все было прекрасно, пока мы не вернулись в сентябре в Москву и не обнаружили, что в Московском цирке нас всех заменил… Кобзон. Шло новое представление, и Кобзон в прологе пел с калашниковым в руках, направленным в публику, песню Куба, любовь моя Пахмутовой. Это представление под тем же названием было началом любви между Кубой и советским цирком на многие годы и началом славы Кобзона. Так кончилась наша цирковая карьера, что было жаль, ведь 1200 рублей в месяц! (но должна же она была когда-то кончиться!) и началась блестящая карьера Иосифа Кобзона.

* * *

Шла студенческая жизнь, в которой было много интересного, но и немало рутины. У меня постоянно сохранялось недовольство собой, своим пением. В результате я часто халтурил, не очень регулярно занимался, хотя голос оставался здоровым. На втором курсе меня послали в Оперную студию консерватории, позже – Оперный театр Московской консерватории, на стажировку; у Гнесинского был такой договор со Студией. Первая крошечная роль, Фиорелло, слуги графа Альмавивы в Севильском цирюльнике Россини, впервые дала мне возможность встретиться с оперой не в зрительном зале, а на сцене. И встреча была для меня большим событием: занятия с оперным концертмейстером, первые репетиции на сцене вначале с фортепиано, а потом оркестром, примерка костюма, парика, гримировка – я пел в настоящем оперном театре.

Была одна серьезная проблема – мои очки. Фиорелло в очках? А без них я не мог найти дорогу на темноватой сцене, когда вел музыкантов в предутренних сумерках к дому доктора Бартоло, где мой хозяин, граф Альмавива, будет петь серенаду Розине. И тут я подумал о контактных линзах, которые в конце 50-х только-только начали появляться в Москве и были еще очень несовершенными. Кто-то указал мне доктора, занимавшегося этим, но он, к сожалению, не мог за такой короткий срок подобрать и изготовить их до премьеры. Все же не совсем совершенный выход был найден: мне закапают болеутоляющие капли, действующие 4–5 часов, и вставят линзы из коллекции стандартных образцов, которая используется для подборки и изготовления индивидуальных линз. В то время они покрывали весь глаз и носить их можно было не более 5-ти часов, после чего нехватка кислорода становилась опасной для глаз. Но беда была в том, что я сам не мог их ни надеть, ни вынуть. Тогда доктор любезно предложил мне надеть линзы у него в кабинете, а после спектакля приехать к нему домой, чтобы снять.

Премьера прошла хорошо: сверкающая музыка Россини, блестящий юмор Бомарше и бьющий через край энтузиазм молодых исполнителей сделали свое дело. Мой голос звучал хорошо и, главное, я чувствовал себя совершенно свободно. После спектакля за кулисы пришла масса народу, поздравления, похвалы, ни одного слова критики. Вся эта процедура длилась довольно долго. Я посмотрел на часы, и вдруг почувствовал себя, как Золушка перед полуночью: до исхода 5-ти часов оставалось 15–20 минут.

Войдя в квартиру доктора, я, к своему ужасу, узнал, что его нет дома, сейчас придет. Меня усадили на стул. Время ползло или совсем не двигалось, режущая боль усиливалась, из глаз текли ручьи слез: Фиорелло оплакивал свою победу… Вскоре я приобрел свои, не стандартные линзы, научился сам надевать и снимать, и носил их во многих оперных спектаклях.

Следующей оперной ролью был Марсель в Богеме Пуччини в сезоне 1958 г. Дирижировал Евгений Яковлевич Рацер, почти бессменный дирижер Оперной Студии в те годы. Необыкновенно скромный человек и требовательный музыкант, он идеально подходил для своей роли – формирования молодых оперных певцов. В музыкальном театре для него музыка и драма играли равностепенную роль, никаких конфликтов с режиссером не было. Помню, как Евгений Яковлевич стеснялся похвал, и когда после представления за кулисы приходили люди с поздравлениями, он смущенно улыбался: Спасибо что Вы пришли. Рацер говорил, как нашему спектаклю повезло: молодых героев Богемы играют еще более молодые исполнители. Чем веселее звучит опера вначале, подчеркивал он, тем трагичней конец. И мы веселились и плакали, как могли.

Богема, II Акт. Сцена в кафе. Задетая равнодушием Марселя Мюзетта поет свою арию-вальс

(Марсель – А. Туманов, Мюзетта – Г. Писаренко)

В Богеме и позже в Дон Жуане, который шел уже не в студии, а в Гнесинском, я работал с замечательным режиссером, Георгием Павловичем Ансимовым. Крупнейший мастер, много лет проработавший в Большом театре и Московском театре оперетты, он всю жизнь занимался воспитанием молодых певцов и режиссеров в разных учебных заведениях, Оперной студии консерватории, Гнесинском институте, ГИТИСе. Замечательным было его умение заражать энтузиазмом, он добивался естественной манеры игры, часто обращаясь к жизненному опыту исполнителя. Именно поэтому спектакль шел с таким успехом, в нем не было ничего надуманного. Никогда не забуду арии Коллена в исполнении Виктора Рыбинского, в которой молодой философ прощается со старым плащом перед тем, как заложить его, чтобы на полученные деньги купить лекарство для умирающей Мими. Какая простота, какая драма… Еще одним ценным достоинством Георгия Павловича было великолепное чувство юмора. Помню, как однажды на репетиции – он сидел в полутемном зале и работал над какой-то сценой – все кто был свободен, примеряли парики и должны были их показывать ему. Когда появился я в парике и своих неизменных очках, Ансимов взглянув, воскликнул: “Шуберт, это ты?” Все покатились со смеху.

Концертмейстером-репетитором была Елизавета Павловна Гусакова, сестра знаменитого дирижера Н.П. Аносова и тетка его еще более знаменитого сына Геннадия Рождественского. Пальцы рук Е.П. были изуродованы ревматическим артритом, так что о карьере пианистки не могло быть и речи, но непобедимая любовь к музыке нашла себе применение, и Елизавета Павловна много лет работала как репетитор в Оперной студии. Она знала весь оперный репертуар, и то, что не все ноты были сыграны гладко, не имело значения. За многие годы работы ее вокальный слух и понимание певческого процесса сделали Елизавету Павловну необыкновенно чутким и опытным педагогом. Отправной точкой для нее была, так называемая в вокальном арго, “опора на грудь”. Как сейчас вижу, как Е.П. аккомпанирует поющему студенту, указывая свободной рукой на верхнюю часть груди, чуть ниже шеи. В основе того, чему учила Елизавета Павловна было равновесие, вернее меняющаяся пропорция грудного и головного звука на всем диапазоне. Хорошо обученный певец никогда не теряет ни “головного”, ни “грудного” звука, добиваясь этим скользящего единства позиции голоса. Это, собственно, то, чего добиваются все музыканты. Многие понимали Е.П. сразу, и манера пения резко изменялась к лучшему. Другим, в том числе и мне, нужно было больше времени. Но поняв этот постулат, певец следовал ему всегда. Я пользовался заветом Е.П. и в моем собственном пении, и как педагог.

Елизавета Павловна жила со своей сестрой в старинной московской квартире с французскими окнами и антресолями, и в связи с трудностями в передвижении (пальцы ног были тоже поражены, и она круглый год, летом и зимой могла ходить только в сандалиях) обычно репетиции проходили там. Чаще всего репетиции были коллективными, то есть можно было заниматься не только сольными номерами, но и ансамблями. Многие студенты оставались, чтобы послушать других, так что в большой комнате, выходившей окнами на улицу, толклось много народу. Е.П. излучала доброту и доброжелательность, и это, конечно, всех покоряло. Где-то в середине занятий объявлялся перерыв и происходило кофепитие с традиционным угощением – черный хлеб с сыром. Это было так вкусно! Мы как бы обретали на время семью.

Примерно в это время мне предложили выступить на московском телевидении в роли Дон Жуана, но не моцартовского, а героя оперы Даргомыжского Каменный гость, и в роли не певца, а актера, который, играя роль Дон Жуана, будет синхронизировать движения губ и рта певца под запись спектакля Большого театра на фонограмме. Нужно было выучить на память не только всю партию Дон Жуана, которую в Большом исполнял Алексей Масленников, а также все его ошибки. Текст был труден, он весь состоял из речитативов, без единой арии – в соответствии с идеей Даргомыжского о взаимоотношениях музыки и слова. “Я хочу, чтобы музыка выражала слово”, – говорил композитор. Против этого постулата восставали все традиции оперы того времени. Но Каменный гость оказался очень влиятельным сочинением. Без него не было бы опер Мусоргского, многих элементов музыкальных драм Вагнера и Фальстафа Верди. Итак, трудный текст и много актерских задач стояло передо мной. Телевизионная передача прошла, как будто, хорошо. Я устал, но польза была колоссальная. Не подозревая, я готовился к исполнению роли Дон Жуана Моцарта два года спустя.

В студии тоже все шло неплохо, и вдруг, за два-три дня до премьеры Богемы, я подхватил где-то грипп, который быстро перешел в ларингит. Что делать как не идти к своему профессору по специальности! Анна Семеновна Штейн придерживалась твердого мнения, что профессиональный певец должен петь “в любом состоянии”, что главное хорошо разогреть голос упражнениями. Распевка полным голосом продолжалась больше часа. И действительно, звук стал более чистым и голос как будто лучше слушался меня. Но я не знал, какую цену за это придется платить. В день премьеры были те же гаммы и упражнения, а потом спектакль, который прошел хорошо, и все, включая меня, были довольны.

Утром я не мог говорить. Ларингит в конце концов кончился, но голос в речи и пении как-то изменился, не стало присущей ему чистоты. Ее можно было добиться только с помощью нажима, форсировки. Через некоторое время я пошел к врачу-ларингологу, специалисту по певческим голосам. Диагноз: узелок на связке, нужна операция. Нужна, значит надо делать, но операция-то опасная. При удалении узелка может быть задета, надрезана или, самое страшное, разрезана связка, и тогда прощай, пение, навсегда. Было сделано несколько попыток меня прооперировать, но при наркозе узелок скрывался за связкой и врач не мог его видеть, а удалять вслепую немыслимо. Не меняя тактики, не пытаясь подойти к проблеме как-то иначе, доктор Фельдман снова и снова делала безуспешно одно и то же. После повторения всех неудачных попыток и окончания всей узелковой эпопеи доктор Фельдман стала в нашей семье именем нарицательным. Когда кто-нибудь из нас, решая проблему, толокся на одном месте, его называли доктор Фельдман.

Я был в отчаянии, неужели моя певческая жизнь кончена, не начавшись! Но ничего не оставалось, пришлось петь больным голосом, приспосабливаться, искать такую манеру, при которой можно было бы скрыть неполное смыкание голосовых связок. Самое трудное в этом мучительном процессе тонкие нюансы, piano, pianissimo. Петь полным голосом, форсируя, было легче.

Я много думал о том, как все это случилось. Наверное, причиной было пение во время моего ларингита, и все эти насильственные распевки в классе А.С. Штейн перед первым представлением Богемы. Врач подтвердил мои мысли. “Петь в любом состоянии!” Кто может себе это позволить? Через 30 лет я получил ответ. Уже в Эдмонтоне, в конце 80-х, был объявлен концерт Элли Эмелинг, выдающейся певицы (сопрано) из Голландии. Она прилетела больная, и Эдмонтон встретил ее зимним ветром и снегом. Публика перед концертом узнала о ее состоянии и о том, что, несмотря на это, концерт состоится. Я смотрел и слушал с особым интересом, затаив дыхание. В каком-то смысле, это было повторением моей давней истории. Первые ноты продемонстрировали, как певица больна. В каждой паузе она, отвернувшись, кашляла, правда, очень сдержанно. Но при этом ни один звук не был форсирован. Программа постепенно разворачивалась, и с каждым произведением голос звучал чище и лучше. И это происходило без всякого нажима – перед нами был мастер. В какие же подметки я ей годился, этой волшебнице, в зените своего совершенства! Начинающий певец в классе преподавателя-язычницы звука – чем громче, тем лучше.

Тем не менее, занятия продолжались, а с ними все новые и новые испытания. В 1959 г. в Гнесинском институте открылся вновь выстроенный Концертный зал, событие, которое было отмечено постановкой оперы Моцарта Дон Жуан. Меня с моим узелком “назначили“ на роль Дон Жуана. Дирижировал Олег Агарков, постановка режиссера Георгия Ансимова, второй режиссер М. Степанова. Это, конечно, была интереснейшая работа, которая доставляла много радостей, но сколько огорчений! Серенада Дон Жуана – какие страдания я испытывал оттого, что вместо обольстительного piano, вынужден был петь полным звуком. То же было с речитативами: как только я пытался петь их легко, в разговорной манере, страдала интонация, и только с нажимом мог петь чисто.

Серенада Дон Жуана, II Акт

Но слушатели, и даже профессионалы, не замечали ничего и одобряли мое исполнение. Дон Жуан к тому времени уже давно не шел в Москве, и публика проявляла к опере огромный интерес. Оформление было необычным, почти пустая сцена и, вместо задника, три огромных экрана, расположенных в форме открытой на публику трапеции: на центральном огромная статуя Командора, два боковых, под углом в 30 градусов, освещались сзади через диапозитивы, проецируя соответствующие декорации каждой сцены, создавая ощущение огромной глубины и широты сада и поместья Командора или роскоши обиталища Дон Жуана. В заключительной сцене боковые экраны становились полыхающим пламенем, предвещая трагический конец героя.

Спектакль пользовался большим успехом, и перед началом у входа собиралась большая толпа любителей, рассчитывавших на билеты в последнюю минуту. Мама, жившая в это время у меня в Москве, конечно, хотела пойти на премьеру. Я снабдил ее пригласительным билетом, привел к входу, а сам ушел, т.к. уже было время гримироваться и готовиться к выходу. Бедная мама оказалась одна в толпе, все стремились пройти вперед, она оставалась сзади. И вдруг ее увидела билетерша, с которой за некоторое время до этого я их познакомил. “Пустите маму Дон Жуана“, – закричала она. Толпа расступилась, и мама Дон Жуана прошла к входу.

У работников сцены, гримеров, костюмеров и пр. были свои фавориты-исполнители. Ко мне с необыкновенной заботливостью относилась костюмерша Лиза, фамилии не помню. На каждый мой спектакль она приносила идеально выстиранные лосины, почищенный в чистке костюм. У Левы Карпихина, второго Дон Жуана, такого преимущества не было, приходилось пользоваться остатками предыдущего вечера. На одном из последних показов оперы я получил от Лизы в подарок стихи:

Мне бы назвать тебя попросту другом,

Сияющим солнцем, лазоревым небом,

Но сердцем трепещет, болит голова,

Больше сказала б – бессильны слова.

Благодарю тебя, Саша Туманов!

Я не встречала таких Дон Жуанов.

Желаю успехов искренне, просто

В певческом деле великого роста

И в заключенье сего

Лишь пожелаю тебе одного:

Пой на отлично, отлично играй

Но любящей поклонницы не забывай.

Лиза

29/V 59-го

В стихах было несколько орфографических ошибок и трогательная искренность. Листок с подарком Лизы вклеен на странице альбома рядом с фотографией Елены Фабиановны Гнесиной с тоже многозначительной надписью: “Дорогому Саше Туманову, бывшему питомцу нашего Института, очень хорошему, бывшему Дон Жуану Моцарта. С любовью Е. Гнесина”. 30/IV 65 г.

Запомнилась другая встреча с Еленой Фабиановной, которая произошла вскоре после моей женитьбы. Я решил представить ей жену, не говоря, почему хочу с ней увидеться. В назначенный час мы оба были в гостиной квартиры Е.Ф., находившейся в здании Института. “Елена Фабиановна, хочу познакомить Вас с моей женой”, – сказал я как-то не очень уверенно. – “Когда же вы поженились?” – “Две недели назад”. – “Хотите, чтобы я вас поздравила? Тогда приходите через семь лет”. Таков был ее срок испытания браков. Через семь лет Е.Ф. Гнесиной уже не было. После этой встречи с Е.Ф. прошло больше 50-ти лет, срок, достаточный, чтобы убедить Елену Фабиановну, да и кого угодно, что наш союз был навсегда.

Бывшему Дон Жуану

Мой отъезд из Харькова, как я уже писал, был ужасным ударом для мамы. Она осталась одна, сын, единственный свет в оконце, исчез. Это было несправедливо и жестоко, и я, с моим неукротимым стремлением к своему призванию, был причиной ее несчастья. Мы, конечно, переписывались, но, как это водится, я вечно опаздывал с ответом на ее письма, да и вообще переписка остается только перепиской. Единственным выходом было брать маму на зиму в Москву, а летом приезжать в Харьков на каникулы. И в течение почти четырех лет я снимал комнату (или даже угол!) для меня с мамой. Снять жилье в Москве, да еще близко от Гнесинского, т.е. в районе Арбата или Бульварного кольца, всегда было трудно. Иногда мне улыбалась удача, а в каких-то случаях приходилось в середине зимы перебираться в другое место. Помню, как в моих поисках жилья, глядя на освещенные окна домов, я завидовал тем, у кого есть свой очаг.

Но все-таки что-то находилось, и наша временная жизнь налаживалась, как могла. Для мамы время в Москве было, как и в Харькове, тем же ожиданием моего возвращения домой после занятий. Она очень много читала, готовила нашу нехитрую еду и мало общалась с внешним миром. Мой приход домой вечером был для мамы началом дня. Она жадно расспрашивала о том, как я его прожил, знала всех моих друзей и слышала обо всех преподавателях. Когда начались неприятности с голосом, я старался как можно меньше об этом говорить. Мама была на многих моих спектаклях, и всегда удивлялась тому, каким веселым я был на сцене. Это относилось и к Богеме, и к Дон Жуану, хотя и в том и в другом случае, как известно, веселье кончалось плохо.

В последний год маминой жизни я снял комнату в подвальной коммунальной квартире. Несмотря на все отрицательные стороны подвала, там было преимущество: мы были совершенно независимы, т.к. хозяин комнаты не жил в квартире, и в коридоре, прямо за дверью, даже был телефон. В апреле 1960 года мама заболела. Врач скорой помощи поставила диагноз воспаление легких и назначила антибиотики. Но состояние становилось хуже с каждым днем, изношенный организм плохо сопротивлялся болезни. Друзья-студенты помогали мне и дежурили у нас, когда я должен был быть на занятиях. Через неделю я снова вызвал неотложку, и случайно приехала та же женщина-врач, которая была первый раз. Она послушала мамино сердце и легкие и шепотом в коридоре сказала мне: “Дайте ей спокойно уйти”. Мое сердце оборвалось, но я понял, что сопротивление бесполезно. Агония была ужасна, я слушал хриплое, тяжелое дыхание и невероятную борьбу за жизнь, борьбу, обреченную на поражение. И тут я совершил поступок, мысль о котором преследует меня всю жизнь.

За дверью зазвонил телефон, это был звонок из Харькова от двоюродной сестры. Я вышел из комнаты, очевидно, плохо прикрыв дверь, и на вопрос о мамином самочувствии сказал довольно тихо: “Мама умирает”. Даже на секунду не пришла мысль, что мама может меня услышать. Но это было именно так. Я узнал от своей приятельницы-студентки, которая была в это время в комнате, что закрытые глаза мамы полуоткрылись и голова повернулась в сторону двери. Она слышала мои слова. И с этой минуты борьба за жизнь прекратилась. В этом был виноват я. Может быть, если бы не мои слова, мама переборола бы болезнь и вернулась к жизни… Я сидел на кровати рядом, и моя рука была под маминой левой грудью. Я слышал все более редкие удары сердца и затем последний. Я остался один на свете. Маме было 64 года.

* * *

После окончания спектаклей Дон Жуана я принял решение уйти из класса А.С. Штейн. В отличие от подобного шага в самом начале занятий в Гнесинском, это было обоснованное и глубоко продуманное действие. Меня перевели в класс солиста Большого театра П.М. Норцова, и мне, собственно, было почти все равно, к кому идти; я не верил, что мне можно помочь без операции, но Норцов был известен, как гибкий певец с мягким лирическим голосом и, наверняка, не “язычник звука“. Должен сказать, что Пантелеймон Маркович очень старался, у нас сложились прекрасные отношения, но ни к каким изменениям его старания не приводили. Жизнь шла вперед, неся с собой, как всегда, и горе, и счастье. В мае 1960, в Москве, после короткой болезни умерла моя мама, это был сокрушительный удар, от которого, мне казалось, я никогда не оправлюсь. А в конце 1960 года я встретил свою будущую жену Аллу.

Встреча произошла, как многие такие встречи. В нашем случае, возможно, с участием вмешательства сил свыше, но и не без участия тетушки Аллы, актрисы Театра Моссовета Марии Николаевны Мравиной и моей квартирной хозяйки, певицы того же театра, Фаины Зиновьевны Синицкой. Но кем бы это ни было задумано, первая встреча сама решила все быстро и решительно, в течение нескольких коротких недель мы поженились. Единственным мрачным обстоятельством этого времени был вечер, когда Алла рассказала мне об одном эпизоде своей жизни.

В 1951 году она была арестована в числе шестнадцати членов антисоветской молодежной организации, состоявшей из студентов первого курса и школьников старших классов в возрасте от 16 до 19. После ареста Алла провела полтора года в одиночке Лефортовской тюрьмы в процессе следствия, которое, кроме всего прочего, “пришило” группе еще и “еврейский буржуазный национализм”. После этого состоялся суд. На самом деле, это был, конечно, не суд с обвинением и защитой, а военный трибунал, состоявший из трех генералов, без адвокатов и обвинителей. Он приговорил трех мальчиков, лидеров организации, к расстрелу, а остальных к 25 годам принудительных работ в лагерях. Трое были расстреляны. Остальные начали свое трудное странствие по Гулагу. Этап от Москвы до Полярного круга, от пересылки к пересылке, затем Инта, Абезь… В 1956-м – пересмотр дела, трем расстрелянным замена казни на 10 лет Гулага (!), остальным реабилитация и возвращение в Москву. Алла была восстановлена в Педагогическом институте им. Ленина и, закончив его, получила диплом биохимика. Вот ее краткая история.

Рассказ Аллы был намного длиннее, чем мой предыдущий абзац. Всю ночь я видел ее в моих снах, роющей глубокие котлованы. Когда она пыталась выбросить землю наверх, все нарытое валилось обратно на ее голову. Такие сны снились мне долго. Судьба Аллы во многом определила наши будущие решения и жизненные шаги. Но все это было потом. Потом Алла напишет книгу о том, что с ней произошло. А сейчас жизнь сверкала всеми цветами радуги. Мы поженились в новогоднюю ночь 31 декабря 1960 г. и были очень счастливы. В декабре 1961 родился наш сын Владик. И вскоре начали разворачиваться необыкновенные события на моем голосовом фронте.

Однажды кто-то рассказал мне о знаменитом докторе Демидове, личном ларингологе Хрущева, который в 1960 ездил с ним в США и привез оттуда какие-то невероятные хирургические инструменты. Мы узнали, что Демидов принимает в частной (!) больнице где-то на Бульварном кольце. Оказалось, что есть такая больница, и Демидов меня принял, осмотрел, услышал историю всех безуспешных попыток и сказал, что берется меня оперировать.

Сыграли ли свою роль невероятные американские инструменты, или мастерство хирурга, или удачное расположение знаков Зодиака – трудно сказать. Наверное, все совпало. Но знаю точно, что ход операции во многом определила хирургическая сестра, ассистентка Демидова. Операция по удалению узелка со связок требует активного участия пациента. Его роль помочь увеличить поле зрения гортани для хирурга. И для этого требуется очень простое действие: ухвативши конец языка, тянуть его вперед и вниз как можно сильнее. Это очень больно, и в силу вступает рефлекс самозащиты, рука тянущего да не оскудеет! А тут еще мой проклятый, прячущийся от глаз узелок – тянуть-то надо сильнее. И вот здесь выходит на сцену ассистентка. Демидов поставил ее сзади кресла, на котором я сидел, прямо за моей спиной. Это была довольно массивная женщина среднего возраста с небольшими усиками и большими руками. По знаку хирурга она захватила половину моего языка стерильной салфеткой и начала тянуть его вниз, и тут я понял, что останусь безъязычным навсегда. Действительно, после операции оказалось, что могучая рука порвала мне уздечку под языком (впрочем, потом она зажила). Демидов был очень осторожен, долго примеривался, и под конец, выругавшись (очевидно, общение с Хрущевым было для него хорошей школой), нежнейшим движением скальпеля удалил узелок. Мы уехали домой счастливые, с инструкцией не произносить ни одного слова в течение недели.

Казалось, что теперь все мгновенно придет в прежнюю форму. Но на самом деле это было намного сложнее. Я пел с узелком почти 4 года и выработал совершенно другую манеру пения. Когда были сделаны первые попытки петь по-старому, оказалось, что голос меня совсем не слушается. Снова перепутье, необходимость переучиваться, искать свой настоящий голос, а мне уже 31 год. Норцов не мог мне помочь. Как слепой в поисках дороги, я брел в сумерках.

В 1961 были сданы выпускные экзамены, спета дипломная программа, которая звучала значительно хуже, чем при поступлении в 1956. Что делать дальше? Один выход – педагогическая работа? Помню свой разговор на эту тему с Ниной Александровной Вербовой, бессменным деканом вокального факультета Гнесинского. Мы как-то оказались рядом на скамейке напротив входа в институт, и я решил спросить, имеет ли мне смысл подавать заявление в аспирантуру. Нина Александровна, о еврейском происхождении которой я слышал, но не был уверен, стараясь говорить как можно мягче, сказала: “Саша, вы никогда не сможете поступить“. Все было ясно. Я не думал, что даже в Гнесинском, куда принимали евреев, аспирантура для меня была заказана. Вербова обещала поговорить о возможном месте на вокальном отделении Педагогического института им. Ленина, и я какое-то время там преподавал обязательный вокал (помните обязательное/принудительное фортепиано?) для будущих хоровых дирижеров. Эта внештатная работа оплачивалась невероятно низко. В то же время продолжались поиски моего натурального голоса. Меня стали иногда приглашать участвовать в школьных концертах Московской филармонии. Пришлось начать давать уроки фортепиано детям. Но занятия голосом, самостоятельно, без учителей, но с памятью о занятиях с Л.Е. Куриленко, были самым главным.

Работа в журнале “Советская музыка” Комише Опер (Komische Oper)

Еще одно, но на этот раз увлекательное занятие давало мне тоже какое-то материальное, и глубоко творческое вознаграждение – работа внештатного корреспондента журнала Советская музыка. Моим профилем в нем каким-то, непонятным для меня образом, стали статьи и рецензии на концерты советских и зарубежных певцов. Диапазон довольно широкий: от крупнейших певцов Союза (Борис Гмыря, Ирина Архипова, Надежда Казанцева и др.) до таких звезд, как Питер Пирс (Peter Pears), Лоис Маршалл (Lois Marshall), Доналд Белл (Donald Bell), немецкий оперный театр Komische Oper и американский хор Новая Англия (New England).

Содержанием многих моих статей была тема В творческой лаборатории, т.е. индивидуальные и коллективные интервью с исполнителями, с особым интересом к творческому процессу и исполнительской философии. Одной из интереснейших оказалась моя встреча со всем коллективом Комише Опер во главе с его главным режиссером Вальтером Фельзенштейном и дирижером Куртом Мазуром.

Вальтер Фельзенштейн

Речь шла обо всех аспектах работы над оперой, но самой интригующей для меня темой была ритмическая и темповая прочность ансамбля, поражавшая всех. Ритм и ансамблевое единство были железными. Певцы и хор не смотрели на дирижера, и тот мог заниматься только оркестром. Вот сцена бури в опере Отелло, где толпа родных и горожан встречает корабль, борющийся с волнами. Это самое начало оперы. Один драматический аккорд оркестра, взвивается занавес, мы видим и слышим толпу горожан на берегу моря, ожидающих борющийся с бурей корабль, и публика делает глубокий вдох… Толпа мечется во всех направлениях, звучат возгласы и крики, реагирующие на то, что происходит в море. Музыкальный ансамбль, драма, единство хора и оркестра абсолютны. Аудитория выдыхает, только когда Отелло выходит на берег. Как это делается?

Ответ на мой вопрос я получил на нашей встрече, попросив описать мне весь процесс работы. Работа с хором для этого эпизода началась с того, что каждый хорист должен был придумать себе биографию, которая объясняла бы, почему он или она пришли встречать корабль. Это должно определять поведение каждого, его пластику, его слияние с ритмом и темпом музыки. На подготовку этой сцены ушло несколько недель напряженных занятий.

Я получил право присутствовать на всех репетициях и сидел обычно в следующем после Фельзенштейна ряду. Перед ним был столик с горящей лампой. Я сидел прямо за ним. Однажды во время репетиции я неожиданно услышал возглас Фельзенштейна: “HALT!” – режиссер просто хотел остановить актеров и сделать какое-то замечание. Окрик подействовал на меня, как удар хлыста – память о Второй мировой войне, через… 22 года после ее окончания. Вот, как живет наша память.

Репетируют оперу Оффенбаха Синяя борода, сцену с острыми ритмами и меняющимся темпом. Исполнители находятся на большом расстоянии друг от друга, все время в движении, многие спускаются по винтовой лестнице. И несмотря на это, их пение, переклички с оркестром и передвижение по сцене остаются абсолютно верными ритму, темпу и всему характеру музыки. Ансамбль совершенно нерушимый. Спрашиваю снова: как вы добиваетесь такого чуда? Философия Фельзенштейна основывалась на идее полного слияния музыки и драмы. Драма выражалась через музыку, а музыка через драму. Это единство было основополагающим. Режиссер присутствовал на всех репетициях с дирижером и наоборот. Вначале репетитор занимался с хором и исполнителями разучиванием партий, вскоре к этому присоединялись дирижер и режиссер. Вопрос образа того или иного характера или хора решался вместе. Потому что от этого решения зависели все остальные. Если общего видения не находили, то начинался весь процесс снова и иногда заменяли певца, и даже в крайнем случае, снимали оперу из постановочного плана.

Теперь о темпе, ритме и чувстве ансамбля. Лучше всего об этом говорил баритон Уве Крейсиг:

Мы стремимся овладеть не только своей партией, но и всем, что связано с нашим пребыванием на сцене. Действия одного, реакция другого, во все это мы вживаемся, это составляет атмосферу нашего сценического существования. И поэтому мы легко входим в ритм и динамику действия. Профессор Фельзенштейн требует, чтобы актер жил в темпе и ритме музыки, органически воспринимая ее самые мелкие длительности (восьмые, шестнадцатые), соответствующие эмоциональной нагрузке в каждом данном такте. В темп и ритм должно укладываться внутреннее состояние актера.

То есть если в музыке данной сцены или номера где бы то ни было есть мелкие длительности, то весь темпоритм должен пульсировать в этих длительностях. В одной из сцен Синей бороды я заметил, как у одной из исполнительниц как бы подрагивали мышцы руки в этом пульсе.

Было еще много интереснейших разговоров, которые невозможно поместить на эти страницы, просто за отсутствием места, но, пожалуй, три главные темы – воплощение музыки в драму, музыкально-сценическая прочность всех элементов спектакля и наличие современных проблем при выборе опер – были главными.

Через несколько лет, на гастролях Мадригала в Германии, мне посчастливилось в Берлине побывать в Komische Oper на опере Монтеверди (или, как ее определил сам автор, музыкальной драме, dramma per musica) Возвращение Улисса на родину, “Il ritorno d'Ulisse in patria”. В самом начале оперы Улисс один, на пустой сцене. Что ж, человек среднего роста, сложен, как богатырь. После первых речитативов он начинает двигаться, и вдруг мы видим, что все это время он стоял на коленях, и теперь поднимается. Он гигантского роста. Великолепный голос, замечательный певец-актер. И я снова услышал и увидел все то, о чем писал выше.

Лоис Маршалл

В 1958 в Москве были объявлены гастроли никому не известной канадской певицы Лоис Маршалл.

Это был самый разгар холодной войны, железный занавес был, несмотря на хрущевскую “Оттепель”, еще довольно плотно закрыт, и советские любители музыки почти ничего не знали о том, что происходит в западном музыкальном исполнительстве. Редкие пластинки доходили до немногих счастливчиков. И хотя в то время русская музыкальная жизнь была сама богата выдающимися советскими музыкантами и гастролерами из стран-сателлитов Советского Союза, публика жаждала знать и слышать западных мастеров.

Политическая реальность эпохи “Оттепели” была очень сложной и полной противоречий. С одной стороны, культ личности Сталина потерпел сокрушительный удар, и наступило некоторое расслабление тисков, в которых всегда пребывало советское искусство. С другой стороны, власть не могла допустить открытой критики политического прошлого, даже когда она касалась Сталина. Как сказал Хрущев, “Мы нашего Сталина в обиду не дадим”. Я помню, как во времена оттепели был арестован, получил три года и отсидел отец моего друга за анекдот о Сталине.

Политика оттепели была не политикой свободы, а политикой намека на свободу. И власти хотели некоторого намека на ослабление напряженности отношений с западным миром. Лучшим способом для этого мог быть обмен представителями искусства. И в Советский Союз начали приезжать зарубежные музыканты. Но из каких стран? Об американских музыкантах, за редчайшими исключениями, не могло быть речи: США самый главный “враг”. Канада занимала значительно более скромное место, чем Америка, в мире капитализма, нацеленного на уничтожение Советского Союза. Значит, культурные связи с Канадой будут более приемлемыми. Так начались гастроли канадских музыкантов в Москве, Ленинграде, а потом и в других крупных городах. Всем известен головокружительный успех Гленна Гульда в Москве и других центрах, куда его сопровождал замечательный канадский импресарио Вальтер Хомбургер, с которым я познакомлюсь позже, уж в Канаде. Приезжали волшебная певица, меццо-сопрано Моринн Форрестер, молодой Дональд Белл, и вот, в 1958 – Лоис Маршалл.

Ее первый концерт, во всяком случая в первом отделении, не собрал большого количества публики в Большом Зале Консерватории. Мы все ждали начала. Наконец, приоткрывается дверь, ведущая на эстраду, и в проеме появляется Лоис Маршалл. Но что это! Все непроизвольно делают глубокий вдох. По сцене в сторону рояля двигается… женщина-инвалид. Сзади – аккомпаниатор Велдон Килберн. Это певица? Певица-инвалид? Движение происходит спазматически, странно отбрасывается левая нога, ее догоняет правая. В Москве нет инвалидов, если есть, их никто никогда не видит. Тем более на сцене. Никогда. Инвалидов не может быть в стране победившего социализма. Где они? Мы не знаем и не хотим знать. Здесь нет места для таких, как Itzhak Perlman и Thomas Quasthoff. Но постепенно шок в зале сменяется явным сочувствием.

Маршалл одна из первых ласточек с запада, человек из другого мира. Мы проведем с ней следующие полтора-два часа, и мы следим за ее каждым шагом, за явным пренебрежением к тому, какое впечатление производит на публику ее движение, ее болезнь. Мы замечаем, как общаются Маршалл и Килбурн во время исполнения, видим его постоянное и свободное внимание к певице. Как это непохоже на скованную фигуру аккомпаниатора на советской эстраде. И очень скоро появляется ощущение той внутренней свободы этих двух, которой мы не знаем.

Наконец мучительный выход закончен. У рояля Маршалл еще какое-то время устраивается, занимает удобную позицию и подымает голову.

Лоис Маршалл

Еще один глубокий вдох, теперь – от восхищения одухотворенной красотой всего облика певицы. Великолепный торс, шея и замечательно выразительная красота лица, увенчанного короной темных волос. Я сижу с замершим сердцем, как будто предчувствуя, что эта наша первая встреча может сыграть судьбоносную роль в моем будущем. В зале тишина, не обыкновенная, а как после глубокого потрясения.

Первые звуки, и мы переносимся в другой мир. Le Violette Скарлатти, Se tu m’ami Перголези, песни Британских островов, Слушай эхо Генри Пёрселла. Сколько лиризма в этом необыкновенно теплом и насыщенном голосе. Ровный во всех регистрах, он наполняет зал без всяких усилий. Слушай эхо поражает радостной подвижностью голоса. Невероятная легкость колоратуры, изумительной красоты тембр.

Звучит английская народная песня 17 века, “Видели ли вы, как цветет лилия?”, гимн чистоте и совершенству. “Как бела, как чиста!” – мелодия поднимается все выше, и вдруг я слышу на верхней ноте, как будто голос Маршалл реверберирует. Но в прекрасной акустике Большого зала нет реверберации! Это над голосом Маршалл как бы возник невидимый купол. Я слышал потом много вариантов исполнения певицей этой песни, и каждый раз совершалось то же чудо.

После первого отделения люди бросились к телефонам-автоматам в фойе звонить друзьям, и во втором отделении зал был полон.

На протяжении всей программы мы слышали неизвестные нам раньше произведения, полные очарования и лиризма. К сожалению, на сцене рядом с Килбурном сидит никому не нужный ведущий, конферансье (ведь у всех есть программки!). Но он еще и переводчик. Это карикатурная фигура, вступающая в конфликт со всем, что происходит на эстраде. Объявление и перевод одной из народных песен Британских островов произносится совершенно деревянным, официальным, как на собрании, голосом: “Он любит ее, она не любит его, и оба очень несчастливы”. Гомерический хохот зала, Маршалл с недоумением смотрит на ведущего.

Совершенно незабываемое впечатление произвел цикл Семь испанских песен де Фалья в самом конце программы. К тому времени в сознании публики сложилось ясное представление о Маршалл, как о лирическом сопрано. Это подтверждалось и всеми песнями цикла, кроме последней, Поло. В отличие от предыдущих номеров, здесь довольно бурное вступление. Вдруг раздается вопль! Это крик голоса в низком регистре, и Маршалл использует открытый грудной звук. Так вопят раненые животные, так звучит отчаяние в цыганских песнях и песнях фламенко. Перед нашим внутренним взором мы видим женщину, кружащуюся в яростном танце протеста против своей судьбы. Меняются регистры, голос звучит высоко, низко, снова высоко, но с той же яростью, и песня кончается таким же низким воплем, как она началась.

Публика безумствует, люди бросаются к эстраде, протягивают руки к артистке, аплодисменты не стихают. После этого начались бисы, неимоверное количество. На лицах Маршалл и Килбурна изумление, они никогда еще не встречали такого приема. И они щедры – не меньше 10 произведений было исполнено сверх программы. После концерта многие задавали себе вопрос: какой же голос у Маршалл – лирическое сопрано, драматическое? Ответом были лирические песни и арии и арии для драматического сопрано – Турандот, Манон Леско, которые певица исполняла с полной убедительностью. У нее не было пределов, все зависело от музыки.

После концертов 1958 года Лоис Маршалл стала на многие годы любимицей советской публики, и возвращалась в Союз еще 8 раз.

Когда я стал сотрудничать в журнале Советская музыка, одной из первых моих идей была статья о Лоис Маршалл. Осуществить это удалось в 1962 г. Мне заказали рецензию на ее концерт и согласились с моим предложением взять интервью у Маршалл и Килбурна. Мы договорились о встрече в вестибюле гостиницы Националь. Не рассчитывая на свой рудиментарный английский, я взял с собой магнитофон, машину конца пятидесятых, огромный ящик с двумя бобинами и узкой пленкой. Войдя в вестибюль, я увидел, что Маршалл ждала меня одна. Мы сели в кресла. Я чувствовал себя не очень уверенно: свидание с иностранцами в вестибюле гостиницы… Маршалл сразу сказала, что Килбурн был не-здоров, очевидно, простуда или грипп, и она очень волнуется, т.к. у них завтра концерт. Но он вскоре пришел, и интервью, очень интересное, состоялось. В конце мне пришла в голову идея позвонить знакомому доктору Валентину Чаплину, может быть, он сможет помочь. Врач, большой любитель музыки и мой друг, тут же приехал и сделал бедному Килберну инъекцию антибиотика. Мы расстались.

На другой день концерт состоялся, и когда я пришел за кулисы с поздравлениями и спросил, как Килбурн себя чувствует, он ответил, показывая на горло: “Здесь хорошо, а сидеть больно, и указал, где именно”. Все засмеялись, а я вообразил (совершенно неверно), что наши отношения стали более личными. Через десять лет, в 1974, в год нашей эмиграции, это ощущение личного знакомства сыграло немалую роль в решении, куда ехать.

Интервью было опубликовано в первом номере журнала в 1963 г. Мы говорили о множестве аспектов и проблем вокального исполнительства, о карьерах обоих участников. В начале занятий вокалом, говорил Килбурн, голос Маршалл был необычайно легким, со склонностью к колоратуре:

Действительно, диапазон голоса мисс Маршалл начинался с соль первой октавы, но ведь она была очень молода, и, конечно, следовало ожидать, что все регистры разовьются. Так оно и было. А недавно я слышал, как мисс Маршалл взяла очень низкую, почти басовую ноту – си большой октавы. И это был самый “низкий день” в нашей работе.

Я вспомнил Поло де Фаллья.

Интересно они оба говорили о роли и значении слова в музыкальном тексте. Голос важно научить подчиняться воображению. Поэтому проблема произнесения текста должна стать проблемой звучания голоса. У голоса, развитого, на уровне технического, интеллектуального и эмоционального овладения вокальным искусством, по сути, не должно быть трудностей. Если они есть, то чаще всего это либо непонимание, технические недостатки или отсутствие внутренней свободы.

После первого концерта я решил, что темой моей дипломной работы будет Лоис Маршалл. История, связанная с этим планом, развернется много позже. А через десять лет я встречусь с Маршалл в Торонто.

* * *

Конец 1962 – начало 63. Я случайно узнал, что при Союзе композиторов создается камерный ансамбль под управлением молодого дирижера Владимира Дельмана. Выяснив кое-какие подробности, пошел на прослушивание и был принят. Работа не оплачивалась, но впереди, как всегда в таких случаях, были грандиозные перспективы. В них не очень верилось, зато привлекало то, что в первой запланированной программе были Страсти по Иоанну Баха, с оркестром. Состав певцов был небольшой – 12–14 человек, они и солисты, и хор. Дельман поручил мне партию Пилата, и это было как раз то, что нужно: короткие речитативы, и в хоровых номерах я старался петь без нажима. Постепенно появлялось чувство комфортабельности и большую радость приносила сама музыка. Кроме того, в каком-то смысле – первое приобщение к старине.

В той же программе было и произведение современного композитора. Родион Щедрин взялся написать для нас кантату о Ленине. Для этого он поехал в Дом отдыха Союза композиторов. Поехал с целью написать кантату о Ленине, а вернулся с сатирической “Курортной” кантатой “Бюрократиада”. Текст этого произведения для солистов и хора был взят дословно, полностью из Памятки Отдыхающим, которая встречала каждого, кто приезжал на отдых. В первой и последней части (Прелюдии и Постлюдии) была одна угрожающая строчка-унисон: ПА-МЯТ-КА (глубокая пауза, затем скандируя каждый слог) ОТ-ДЫ-ХА-Ю-ЩИМ! – В ПАНСИ-ОНА-ТЕ КУР-ПА-ТЫ !!! В этой Памятке, во всех ее пунктах, все запрещалось или ограничивалось. “Бюрократиада” была написана современным музыкальным языком, с множеством диссонансов, но в стиле старинных кантат, с фугами и другими полифоническими формами. Правило о чемоданах звучало с грозной силой какого-нибудь Dies Irae – Че-мо-дА-ны! Раз!-решА-ется хранить толь-ко в кА-ме-ре Хра-нЕЕ-ни-Я!.. Кантата была принята очень хорошо, но скоро поступило предписание снять ее с программы.

Когда был создан камерный ансамбль при Московском Доме композиторов, имя Владимира Дельмана не было широко известно московской публике. Думаю, что он был на несколько лет старше меня. Я знал о его работе позже в московском музыкальном Камерном театре. Но мое личное знакомство с ним ограничивалось работой ансамбля. Спустя 9 лет я встретил его в Риме вскоре после нашей эмиграции. По выражению лица можно было сразу угадать состояние свежеприбывшего эмигранта из Союза: это или энтузиазм и взгляд вперед в будущее, или растерянность и сожаление об отъезде. Дельман выглядел растерянно. “Что я буду здесь делать?” – сказал он мне. Встреча была короткая и мы никогда больше не виделись. С каким же приятным изумлением узнал я о его дальнейшей судьбе. Оказывается, ему было, что делать. Он остался в Италии и сделал головокружительную дирижерскую карьеру, работал в ведущих итальянских оперных театрах, был главным дирижером Театро Коммунале в Болонье, основал Миланский симфонический оркестр и был награжден одной из самых престижных дирижерских премий, премией Франко Альятти, среди таких звезд, как Джеймс Ливайн, Зубин Мета и Рикардо Мути.

* * *

В начале 1960-х в музыкальной Москве произошло несколько событий, как будто не связанных друг с другом. Потом оказалось, что связь, и очень важная для меня, была. Где-то в 62-м состоялись гастроли Румынского камерного хора, в репертуаре которого основательную часть составляла старинная музыка. Хор был замечательный, я впервые услышал мадригалы и живую разницу между русской и западной манерами пения. После этого были концерты ансамбля Деллера – незабываемое знакомство с контртенором.

Но самое главное ждало меня впереди. В 1963 сенсацией стали гастроли Малой труппы Ковент Гарден, которая привезла оперу Б. Бриттена Поворот винта с Питером Пирсом. Огромное впечатление осталось от оперы, великолепного образа, созданного Пирсом, и самой идеи оперы-ужаса. Вскоре в зале Союза композиторов состоялась встреча труппы театра во главе с Бенджамином Бриттеном с музыкальными деятелями Москвы. Ансамбль Дельмана, курируемый Союзом композиторов, получил пригласительные билеты. Так я оказался на судьбоносном для меня вечере (хотя сам и не знал этого). После множества вопросов и ответов участников труппы, в очень непринужденной обстановке, кто-то спросил, не могут ли певцы спеть что-нибудь. После маленького совещания, появился листок с нотами, один на всех, а их было пять, певцы сгруппировались так, чтобы каждый мог видеть ноты, и зазвучала музыка. Это был английский мадригал, и мне показалось, что запели ангелы. По тому, как головы певцов тянулись к партитуре, было совершенно очевидно, что они читали с листа. Слияние голосов, музыкальная фразировка, чистейшая интонация, легкость, непринужденность – как будто они шутят – вызвали взрыв аплодисментов.

Страсти Баха, румынский хор, Деллер, английские мадригалы… Я переживал мысленно все эти впечатления, и постепенно в голове складывалась мысль: вот, что я хочу петь! Так, волшебным образом я оказался готовым к своему будущему, ждавшему меня за углом. Этим будущим был Мадригал.

Глава VII

Мадригал

Этот раздел моих воспоминаний, связанный с созданием и участием в работе ансамбля Мадригал, является, по существу, первой попыткой написать историю знаменитого коллектива, известного не только в Советском Союзе, но и за рубежом. События этой истории, свидетелем и участником которой был я сам, начались в 1965 г. и закончились в 1973–74, когда Андрей Волконский, а вскоре и я покинули Россию. На этом история Мадригала Волконского кончилась. Ансамбль под названием Мадригал продолжал после этого свое существование в течение многих лет, но это был уже другой Мадригал, с каждым годом все более уходивший от того, что было заложено в 1965 г., и на который оказывали влияние другие люди. Мадригал – без Волконского. И о нем, может быть, тоже когда-нибудь напишут.

Попыток рассказать сколько-нибудь последовательно о Мадригале Волконского не было, кроме одной главки в книге американского музыковеда Питера Шмельца под названием Such Freedom if only Musical: Unofficial Soviet music during the Thaw (Такая свобода!, хотя только в музыке: Неофициальная советская музыка в период Оттепели). Шмельц рассматривает Мадригал в контексте неофициозной советской музыкальной жизни, почти наравне с музыкой советского авангарда, который был, как пишет автор, вне, а не внутри советской музыки. В такого рода оценке есть большая доля правды: в Советском Союзе не было ни одного певца или вокального ансамбля, хора или оперного театра, в репертуаре которого не было бы ни одного произведения советской официально санкционированной музыки. Мы безусловно были вне, не говоря уже о положении Волконского в советской музыкальной жизни.

Шмельц начал заниматься советским авангардом как предметом своей музыковедческой специализации, очевидно, в процессе работы над докторской диссертацией, посвященной неофициальной (авангардной) музыке в Советском Союзе 1956–1974 гг., которую он защитил в 2002 г., т.е. через сорок с лишним лет после 60- х–70-х годов, связанных с существованием Мадригала. В вышеупомянутой книге автор, естественно, опирается в большой степени на устные и письменные свидетельства современников событий, как на источник информации. Книга получила высокую оценку именно за эту широту исследовательской работы.

Я не могу судить о том, насколько личные воспоминания и свидетельства достоверны в том, что касается музыкальных и общественных проблем, относящихся к главной теме книги – советскому музыкальному авангарду. Зато я знаю историю Мадригала и могу с уверенностью судить, насколько воспоминания и свидетельства об истории, деятельности Мадригала и Андрея Волконского как его создателя и руководителя, использованные в книге, соответствуют действительности. К сожалению, в главе о Мадригале Питер Шмельц очень часто, слишком часто, опирается на данные, которые абсолютно не соответствуют действительности.

“В один из апрельских вечеров…” – таковы были первые слова рекламной брошюрки Мадригала, написанной мной для наших первых гастролей. Имелся в виду апрельский вечер 1965 г. в зале Чайковского, когда будущий ансамбль впервые появился перед публикой. С тех пор прошло полвека, но я вижу это событие мысленным взором, как будто это случилось вчера.

Всё началось для меня с одной встречи на ул. Горького в Москве ранней весной 1965 года. Я шел мимо главного Почтамта вверх, по направлению к площади Маяковского. Была середина вполне заурядного дня, настроение у меня было смутное, и москвичи спешили по своим делам. Вдруг кто-то меня окликнул. Мне помнится, что это была Лида Давыдова, хотя Карина Лисициан позже говорила, что это именно она встретила меня тогда. Для начала буду придерживаться своей памяти.

Лиду я знал очень поверхностно, но слышал, что она весьма говорлива, и, действительно, она тут же начала говорить: о себе, о том, что живет с престарелой тетушкой, учится пению у знаменитой Д.Б. Белявской и о своем исполнении “Сюиты зеркал” Андрея Волконского в 1962 г. в Малом зале Консерватории. Последнее сразу меня заинтересовало. Я ничего не знал об этом концерте, хотя и был наслышан о Волконском, и тут же начал расспрашивать о “Сюите зеркал” и реакции на нее. После довольно подробного рассказа об этом произведении, его успехе и о Волконском, который произвел на меня большое впечатление, Лида между прочим упомянула, что Волконский ищет певцов для вокального ансамбля старинной музыки, интересует ли это меня. Еще как интересует! – “Тогда тебе нужно познакомиться с Андреем”.

К тому времени, кроме Лиды, Волконский уже знал Карину, Рузанну и Рубика Лисицианов. Я тоже был с ними знаком по Гнесинскому институту. Вполне возможно, что я встретил именно Карину, и именно она предложила познакомить меня с Волконским.

С самого начала старшие Лисицианы, Павел Герасимович и Дагмара Александровна, чьи дети составляли большинство будущего ансамбля, стали его большими друзьями. Потом я расскажу об одной нашей поездке по Кавказу вместе с ними. Первый концерт был ознаменован приемом в доме Лисицианов, память о котором стоит перед моими глазами.

* * *

В первом концерте принимала участие эквадорская певица Беатрис Парра де Хиль, вскоре уехавшая. Но мы пятеро составляли ядро будущего ансамбля.

Хочется вспомнить всех по голосам – сопрано Лидия Давыдова, Рузанна Лисициан, меццо Карина Лисициан, тенор Рубен Лисициан и баритон Александр Туманов.

Наша пятерка основателей Мадригала: Рузанна и Рубен Лисицианы, Лидия Давыдова, Александр Туманов и Карина Лисициан

Лида Давыдова была необыкновенно талантливой певицей и выдающейся музыкантшей. Когда слушаешь ее в Жалобах Щазы и Сюите зеркал Волконского, поражаешься ее способности вступать и точно интонировать в сложнейшем тональном и атональном окружении музыки инструментального ансамбля. В Сюите зеркал вокруг коротких и разорванных фраз певицы звучит политональная инструментальная музыка, в то время как ее партия сохраняется более или менее в одной тональности. И как Лида держала эту тональность! Поразительно. Ее сольные номера в программах Мадригала исполнялись замечательно ровным голосом и были необыкновенно выразительны и полны глубоких, но сдержанных эмоций. Помню, как, приехав в Канаду, я дал послушать одну из пластинок Мадригала моему новому канадскому другу Глебу Жекулину. Услышав песню Доуленда (John Dowland) Лейтесь, слезы (Flow my tears), Глеб воскликнул: Она поет, как западная певица. После отъезда Волконского Лида выпустила шесть сольных пластинок, получила звание Народной Артистки России и много лет была художественным руководителем ансамбля Мадригал.

Рузанна и Карина Лисициан – пишу о них двоих, как о знаменитом дуэте, которым они стали после Мадригала, и которые оказали большое влияние на наше ансамблевое единство и слияние голосов. Хотя каждая певица представляла собой яркую индивидуальность. Обе закончили вокальный факультет Гнесинского института. У Рузанны был красивый голос и замечательная музыкальность. Большого диапазона меццо-сопрано Карины с богатым нижним регистром и замечательное чувство ансамбля оказались для нас незаменимыми. Обе – красавицы. Но лучше всего они звучали вдвоем. Помню один их номер, Бициниум Эрхарта Боденшатца (Erhart Bodenschatz). В зале и на эстраде гасили свет, его источником оставались только свечи. И в этой полутемноте звучали таинственные звуки раздвоенного голоса. Я всегда слушал этот дуэт с замиранием сердца: в конце – постепенное движение терций вниз, которые, почти достигнув тоники, сливаются затем в потрясающий унисон. Diminuendo, долгая тишина и… взрыв аплодисментов. Уйдя из Мадригала незадолго до отъезда Волконского, сестры начали выступать самостоятельно, как дуэт. Их репертуар охватывал русскую музыку XIX и XX вв., а также западную классическую музыку, включая Моцарта, Брамса, Шумана, Шуберта и др. Заслуженные Артистки России и Армении Рузанна и Карина Лисициан.

Рубен Лисициан – тенор красивого полнозвучного тембра с замечательным нижним регистром, в котором голос звучал, почти, как баритон. Если бы Рубик начал развиваться в этом направлении, я думаю, что он мог бы стать вторым Павлом Лисицианом (или Фишером-Дискау). Он был чрезвычайно музыкален и имел великую способность к имитированию, его Чарли Чаплин и другие персонажи вызывали гомерический смех. Но это, конечно, шутки. На самом деле Рубик очень серьезно относился к своему делу. В 1969 г. он занял первое место на международном конкурсе им. Шумана, и это в большой степени изменило его отношение к участию в Мадригале. Он считал, что эта работа будет мешать его сольной карьере, и уже в начале 1970 г. покинул ансамбль. Рубен выступал вместе с отцом и сестрами в крупных произведениях, таких, как Реквием Моцарта с дирижером Борисом Хайкиным, квартеты из Евгения Онегина Чайковского и Риголетто Верди, вокальные циклы Брамса, давал сольные концерты, занимался и до сих пор занимается педагогической деятельностью, участвовал в жюри многих конкурсов. Рубен Лисициан – Заслуженный Артист России.

Александр Туманов. Мадригал сыграл для меня такую роль, с которой могут сравниться только самые важные события жизни. С Мадригалом я не только начал петь музыку эпохи Возрождения, он был моим возрождением. Позади – оставались годы болезни голоса с его историей узелков на голосовых связках, бесплодные попытки операций и наконец – успешная операция, после которой я снова начал искать свой прежний голос. Известную роль в этом процессе сыграл ансамбль Дельмана, но свой голос я вновь смог восстановить, только начав работать в Мадригале. Он открыл для меня богатство и красоту музыки, не известной мне до того и наполнил мой мир новым смыслом. Последние восемь лет жизни перед отъездом из Союза были годами радостной (а иногда приносящей огорчения) деятельности в союзе с моими коллегами и друзьями Андреем Волконским, Лидой Давыдовой, Рузанной, Кариной и Рубиком Лисицианами, Борей Ягановым, Ларисой Пятигорской, Борей Казанским, Мариком Вайнротом, Борей Берманом и Мариком Пекарским. И за это я им всем по гроб обязан.

* * *

Не удивительно, что после почти пятидесяти лет что-то видится сквозь дымку. Например, не помню, где и как состоялась наша первая встреча – пять певцов и Андрей. Но само ее содержание помню, как будто это было вчера. Наша пятерка представляла собой классический состав мадригального ансамбля: два сопрано – Лида и Рузанна, альт – Карина, тенор – Рубен, и баритон – я. С самого начала к нам присоединилась очаровательная Беатрис Парра де Хиль из Эквадора, сопрано, студентка Московской консерватории в классе Нины Львовны Дорлиак, лауреат международных конкурсов. Но она пробыла с нами недолго и где-то в конце 1966 г. уехала домой в Эквадор. Через много лет я узнал, что Беатрис играла большую роль в музыкальной и культурной жизни этой страны и даже стала министром культуры. В первом концерте принимали участие также Виктор Рыбинский (бас) и Борис Доброхотов (виола да гамба), вскоре покинувшие ансамбль. Позже, и это заняло немалое время, у нас появились и другие участники: Борис Яганов (замечательной красоты тенор), Лариса Пятигорская (меццо-сопрано с прекрасным голосом), Борис Казанский (благородного тембра бас) – это вокалисты, хотя были и другие имена, совсем мне не запомнившиеся. Почти с самого начала к ансамблю присоединился Марк Вайнрот (виолончель, виола да гамба, продольные флейты), вскоре – Марк Пекарский (ударные), еще позже Лев Маркиз (скрипка), Борис Берман (клавесин). Были и другие люди, но в основном проходящие, появлявшиеся и исчезавшие.

Для Волконского было важно, что мы, все певцы, владели каким-нибудь инструментом, значит, были грамотными музыкантами: Карина и я играли на фортепиано, Лида закончила Московскую консерваторию как пианистка, Рузанна была арфисткой, а Рубик играл на виолончели. По-моему, не было прослушивания как такового. Помню, что было много шуток и смеха. Мы были молоды, Рузанна и Рубик, дети Дня победы (они родились 9 мая 1945 г.) – самые юные, двадцатилетние, Волконскому был тридцать один год, остальным на три-четыре больше, но кто считает! Волконский предложил нам пятерым спеть с листа какой-то мадригал. Хотя обстановка была очень свободная, мы все невольно немного нервничали: насколько будут сливаться наши голоса? Но оказалось, что сливаются прекрасно. И было решено встретиться в одном из классов Московской Филармонии в здании зала Чайковского.

Так начались ежедневные репетиции. Трудно описать наше воодушевление и желание работать. Мы готовились к тому, чтобы принять участие в сольном концерте клавесиниста и органиста Андрея Волконского в Зале Чайковского с программой музыки итальянского Возрождения! Всего несколько дней назад я не очень весело шагал по улице Горького, безработный, если только не считать случайных концертов Московской филармонии в школах и нескольких частных уроков по фортепиано, и без перспективы, что что-нибудь изменится. А сейчас такой драматический поворот судьбы! О создании ансамбля еще не было речи. Была радость небывалой музыки и необыкновенной работы, была встреча с необыкновенным человеком и совершенно новым миром, который он нес с собой.

Основание ансамбля было счастливейшим событием для всех нас, и, может быть, больше всего – для Андрея. Ему посвящена отдельная глава моих воспоминаний. Но о некоторых важных деталях его творческой жизни стоит рассказать сейчас. Непризнанный и гонимый композитор, который, по общему признанию, стоял во главе всей авангардной музыки в Советском Союзе [см. Питера Шмельца и др.], но он не видел будущего для своего творчества. Вслед за “Сюитой зеркал” (1962), второе крупное сочинение, “Жалобы Щазы”, в 1964 г. было запрещено.

Совсем недавно, в 63-м, в Манеже прошел хрущевский разгром художников, а вместе с ними и всех деятелей искусств, не шагавших в ногу с идеологией партии. А в 1964 Хрущев сам был отстранен от власти, и перспективы на будущие изменения сулили только завинчивание гаек – начавшееся еще при Хрущеве похолодание “оттепели” шло быстрым шагом. Исполнение произведений композиторов авангарда, в том числе Волконского, было полностью запрещено. Оставалась исполнительская деятельность клавесиниста и органиста да случайная музыка для кино. Но Андрею этого было недостаточно. Он часто говорил, что наиболее представительным исполнительским жанром музыки Возрождения является вокальный ансамбль, и теперь, в момент, когда его собственная музыка как бы приостановилась, ансамбль стал смыслом жизни.

Огромным событием для него и для нас были гастроли американского ансамбля Pro Musica под руководством Ноа Гринберга (Noah Greenberg), который тесно общался с Андреем и дал возможность Волконскому быть на всех репетициях ансамбля, а уезжая, оставил ему кучу нот, пластинок и инструментов: несколько продольных флейт. После отъезда из Москвы Гринберг договорился с Американским музыкальным обществом о регулярной пересылке Волконскому произведений музыки эпохи Возрождения.

Другим важным стимулом для планов Андрея стали концерты в Москве румынского камерного хора Мадригал, который произвел на него, как и на меня, большое впечатление. Решение создать свой ансамбль, борьба за его создание, как живительная вода, вдохновили Волконского. Он жил и дышал этим замыслом. Друзья говорили потом, что в это время Андрей стал совершенно другим, окрыленным человеком, как будто над запретами и мраком бездеятельности поднялась завеса и открылся новый, счастливый мир.

Мы начали собираться у Андрея дома и слушали музыку, знакомясь с тем, что нам предстояло петь, но не только с конкретными произведениями из будущего репертуара, а с вокальной ансамблевой музыкой Возрождения и Средневековья как таковой. Дверь открывала мать Волконского, Кира Георгиевна, сдержанная и довольно моложавая, стройная женщина. Мы шли в комнату Андрея, заваленную пластинками и книгами, и погружались в звуки музыки, не слышанной нами никогда. Хотя таких посещений было немного, но они запомнились и, конечно, оказали влияние на наше понимание новой музыки в целом и исполнение первой программы, репетиции которой уже шли полным ходом.

Обычно репетиции начинались в полдень, и мы работали, не глядя на часы, в исключительной атмосфере взаимопонимания и дружбы. Ни о какой оплате, разумеется, не было и речи. Программа первого концерта была составлена Андреем, как мы поняли значительно позже, мудро – в расчете на публику и исполнителей, впервые встречающихся с незнакомым пластом музыкальной культуры, о которой если кто и знал, то только понаслышке, из книг. В первом отделении был представлен итальянский музыкальный театр XVII века, с его борьбой между мадригальной комедией, где роли всех персонажей исполнялись ансамблем мадригалистов, и совершенно новой концепцией музыкального театра, оперой Флорентинской школы, оперой, как мы ее знаем теперь, в которой каждую роль исполняет один певец-актер. Как известно, победила опера. Во втором отделении – музыка Джироламо Фрескобальди, его мадригалы и сольные произведения. Хотя это и был сольный концерт Андрея, для своих сольных номеров на клавесине и органе Волконский оставил весьма скромное место – его цель была иная: он представлял новый вокально-инструментальный ансамбль и его певцов, каждый из которых был и ансамблистом и солистом.

Подготовка к первому концерту шла быстро. Между певцами и Андреем установились замечательные отношения доверия друг к другу. Авторитет Волконского для нас был абсолютным, непререкаемым. У него была большая коллекция музыки эпохи Возрождения и Средних Веков, а многие вещи из первой программы были им взяты из замечательной антологии старинной европейской музыки, составленной в Германии Арнольдом Шерингом, охватывающей период, начинавшийся с античных времен и заканчивающийся XVIII веком. Опубликованный в 1959 г. этот огромный красного цвета том стал источником многих наших программ и любовно назывался “краснокожей книгой”. Позже, уже в эмиграции, я сам стал обладателем краснокожей, которую мне купили в Германии мои друзья Володя и Лида Фрумкины. Ко времени создания Мадригала у Андрея было множество музыкальной литературы и пластинок из не известных нам источников, о которых мы, конечно, никогда не спрашивали. Так что утверждение в книге Шмельца, что у Волконского были трудности с нотным материалом в это время, относятся к досужим выдумкам. Но сам Андрей всегда говорил, что в библиотеках Московской консерватории и других крупных учебных заведений Союза каждый, кто ищет, может найти колоссальное количество старинной музыки. И добавлял, что музыкант, исполняющий старинную музыку, должен быть еще и ученым-исследователем. И сам он, конечно, следовал по этому пути.

Первостепенной проблемой наших репетиций было ансамблевое единство: безупречное слияние голосов и выработка максимально сближенной манеры пения, тона, звуковедения, поиск аккорда голосов. Мы экспериментировали, и огромную роль в этих экспериментах для нас играла философия Волконского о манере исполнения старинной музыки. Было две школы: одна, исходящая из буквальной верности сохранившимся текстам, где не было никаких пометок о темпе, характере или других аспектах интерпретации. Если, говоря утрированно, ничего нет, то нечему следовать. Это направление приводило к почти абсолютно безвибратному звучанию голосов и “музейному” характеру исполнения. Считалось, что именно такая манера лучше всего воспроизводит стилистические черты старинной музыки и что эта музыка именно так звучала. Но кто знает, как она звучала? Эта школа, ко времени создания нашего ансамбля, была общепринятой нормой. Хотя трудно себе представить, чтобы те, кто следовал ей, могли в действительности последовательно и полностью зачеркнуть свою индивидуальность или свое отношение к исполняемой музыке. Тем не менее, именно это музейное звучание декларировалось как единственно правильная традиция. Подробно о теории Андрея в отношении стиля исполнения музыки Средних Веков и Возрождения будет сказано в главе об Андрее Волконском.

Рузанна и Карина Лисициан репетируют Фрескобальди с Андрееем

Волконский мыслил иначе – мы должны подходить к старинной музыке с позиций современного человека, который стремится глубоко понять музыку прошлого и исполнять ее так, чтобы она была живой, не засушенной, сложившейся уже нормой исполнения. Она должна быть адресована человеку нашего времени, его сегодняшнему восприятию. Именно этих принципов мы и придерживались. Я думаю, немалой долей нашего успеха у публики мы обязаны “живому” звучанию ансамбля. Хотя, конечно, нам пришлось и многое менять в нашей манере. Каждый из нас прошел школу подготовки солиста, чаще всего, оперного, ответственного в звучании только за самого себя. Теперь перед нами возникли новые, ансамблевые задачи, ответственность друг перед другом и перед новой для нас музыкой. Появилась необходимость приспособить степень вибрато и более “прямого” звука для лучшего слияния голосов, научиться построению аккорда снизу вверх, от баса к сопрано и т.п.

Все эти совместные поиски, открытия и работа над новой, замечательной музыкой, общение с Андреем и друг с другом воспринимались мною, как праздник. Каждое утро обещало чудный день. Мы работали над программой музыки Возрождения в Италии, эта музыка проникала в нас, мы чувствовали, как она становится частью нашего существования, заполняет наши души. И все это под лучами апрельского московского солнца. Радостное, счастливое время жизни! Очень скоро мои отношения с Андреем стали настолько теплыми, что каждый день по дороге в филармонию он заезжал за мной (Волконский не выносил общественного транспорта и передвигался только на такси). Все знали, что Андрей терпеть не может детей, они слюнявые и приставучие. Однажды, когда он заехал за мной и сидел в ожидании, когда я буду готов, в комнату вбежал с улицы наш четырехлетний Владик и бросился в его объятия. Я ожидал взрыва негодования, но Андрей расплылся в улыбке. Во многих своих привычках это был необычный, часто даже странный человек. Он все делал не как все: его специфическая походка, манера говорить, легкий акцент, сигареты Gitanes (Житан), он курил только их, манера держаться и, в восприятии русского человека, абсолютная “западность”. Он мог быть очень мягким, радушным, доброжелательным, но если были затронуты какие-то важные для него вещи, оборачивался совершенно другой, иногда неприятной стороной.

16 Апреля 1965, 1‐й концерт в Зале Чайковского. Эмилио Кавалиери, Духовная мистерия Представление души и тела

Незадолго до концерта мы обсуждали внешнюю сторону нашего первого появления с такой необычной программой. На фотографиях зарубежных пластинок исполнители пели по нотам, держа в руках большие неуклюжие черные папки. Мы решили, что нам нужны скорее небольшие книжечки с партией каждого певца. В то время удача была на нашей стороне даже в таких мелочах, как с этой идеей, и мы неожиданно нашли в писчебумажном магазине элегантные черные книжечки с нотной бумагой внутри. Мы закупили, кажется, все книжечки, которые были в продаже. Они стали неотъемлемой частью будущего ансамбля даже через 40 лет после его основания.

Потом появилась мысль, что хорошо бы представить нашу программу в обстановке музицирования в старинной гостиной, обставить ее мебелью, если не XVI века (где ее взять?), то по крайней мере близкой по стилю. И Андрей отправился… далее слово – художнику и другу Волконского Борису Мессереру:

Андрей просил меня помочь создать нa сцене обстановку, которая соответствовала бы исполняемой музыке. Для этого мы ездили с ним во дворец Шереметьевых в Останкине и выпрашивали там в аренду стулья и кресла XVIII века, a также изящные канделябры, – мы ставили их на полуколонны и возжигали свечи. В центре композиции нa небольшом вертикальном мольберте помещалась оригинальная картина XVIII века с изображением диковинных поющих птиц. Эту картину большого размера (160х200 см) в золотой раме мы выпрашивали у директора Дома ученых. Мы ее обнаружили там, воспользовавшись подсказкой, и поняли, что только она может правильно отразить смысл музыкального вечера. Исполнители были во фраках, певицы – в вечерних платьях. Концерты эти проходили в зале Чайковского и имели очень большой успех. И перед каждым концертом приходилось ехать и выпрашивать необходимую мебель и картину.

16 апреля 1965 год состоялся наш первый концерт в зале Чайковского. На афише было сказано без всяких подробностей: музыка эпохи Возрождения. Когда публика вошла в зал, ее ждал сюрприз. На сцене – интерьер старинной гостиной: тяжелая резная мебель, клавесин, свечи в канделябрах, даже картина на мольберте. Но еще большим сюрпризом была сама музыка.

В первом отделении был исполнен отрывок из мадригальной комедии L’Amfiparnasso, сцена из духовной мистерии Представление Души и Тела и сцена оплакивания из оперы Якопо Пери Эвридика. Мадригальная комедия стала первым шагом итальянской музыки Возрождения на пути к музыкальному театру. Наиболее важным представителем этого жанра был Орацио Векки, который написал не только музыку, но и текст L’Amfiparnasso, (На пути к Парнасу). Персонажи мадригальной комедии Векки – традиционные участники итальянского народного театра: доктор Панталоне из Болоньи, его слуга Педролино и лукавая служанка Гортензия. Сцена, которую мы исполняли, как и положено – а capella, изображает перебранку пытающегося завоевать расположение Гортензии Панталоне с нерадивым Педролино.

Духовная мистерия Представление души и тела (Rappresentazione di anima e di corpo) Эмилио Кавалиери (Emilio de’ Cavalieri) была следующим шагом на пути к опере. Здесь диалог исполнялся уже сольными голосами в сопровождении музыкальных инструментов, хотя сохранялись и хоровые элементы. В дидактическом споре Души и Тела зритель должен был услышать изображение мук ада и блаженства рая и соответственно внять голосу разума (Души).

И, наконец, завершающая ступень на пути к музыкальному театру, первая опера, дошедшая до нас – Euridice (Эвридика), музыка Якопо Пери, текст Оттавио Ринуччини. Опера была написана в 1600 г. во Флоренции по случаю свадьбы Марии де Медичи и Генриха IV. Мы исполнили эпизод оплакивания Эвридики: “Cruda morte” (Жестокая смерть) из Первой сцены оперы. К плачам каждой из трех нимф присоединяется хор: “Скорбите с нами, небесные силы!”

Второе отделение было целиком посвящено музыке Джироламо Фрескобальди, его мадригалам, сольным и ансамблевым, и токкатам для клавесина. Музыка здесь значительно более сложная, и знания Андрея, его безупречное чувство стиля послужили нам хорошей школой. Работа над мадригалами Фрескобальди заложила основу звучания ансамбля на многие годы после его основания.

Программа концерта обрамлялась органными произведениями. В первом отделении Волконский сыграл Ричеркар Падовано и Фантазию Габриели, во втором – органные сочинения Фрескобальди. В середине отделения он исполнял клавесинные канцоны. Недавно я слушал, в который раз! записи клавесинного искусства Андрея, появившиеся тогда на пластинках, а теперь доступных в очищенном цифровом формате. Игра Волконского на клавесине была потоком сверкающих бриллиантами энергии, цвета и музыки. Какой блеск, какое совершенство!

Теперь, оглядываясь назад, можно даже сказать, что этот концерт был историческим событием: музыка эпохи Возрождения впервые прозвучала с эстрады концертного зала в России. Успех был огромный, бисы состояли из номеров нашей программы, т.к. ничего другого у нас не было. Публика приветствовала “новую” музыку стоячей овацией. Конечно, никаких немедленных откликов в прессе не последовало. В столичных газетах и журналах так уж было заведено, что рецензии на музыкальные концерты, если появлялись, то несколькими месяцами позже. Я это хорошо знал по своей работе в журнале Советская музыка. Моя рецензия на концерт Лоис Маршалл была опубликована через полгода после того, как он состоялся, поэтому в ее тексте не было ни одного слова, когда это произошло: концерт был когда-то. Иначе дело обстояло в провинции, где концертная жизнь обычно освещалась без промедлений. Вот передо мной две статьи из новосибирских газет Вечерний Новосибирск от 15 апреля 1971 г. и Советская Сибирь от 23 апреля после концерта Мадригала, состоявшегося 14 апреля. А вот “рецензия” на первый концерт ансамбля в столичном журнале Музыкальная жизнь. Это, собственно, сборная рецензия на несколько программ, исполненных нами в Москве в 1965 году. Но самое большое место занимает первый концерт, 16 апреля. Публикация в 23 номере журнала – за декабрь 1965 г. Думаю, что причина этой традиции опоздания политическая, цензурная: нужно время для соответствующей проверки – как расценивать данный концерт, спектакль, событие искусства с точки зрения его соответствия советской идеологии. Это, конечно, было совершенно глупо в отношении большинства музыкальных концертов, но уже создалась традиция. Советская традиция, партийная, идеологическая, кагебистская.

Невероятный успех концерта 16 апреля 1965 года объяснялся, я думаю, несколькими причинами. Свежесть и новизна музыки была, наверное, самой важной. Энтузиазм и искренность нашего исполнения, безусловно, увлекали публику. Но было в нашем концерте и нечто другое, совсем неожиданное. В затхлой атмосфере советской регламентированной действительности, задушенной цензурой и идеологией, прозвучало нечто недопустимо свободное – как запрещенная авангардная музыка [см. Питер Шмельц: “Этот ансамбль играл важнейшую роль в музыкальной и художественной жизни Москвы и Советского Союза в целом… В 1960-х у него был загадочный альянс с неофициальной музыкальной сценой: он жил двойной жизнью, будучи официально санкционированным, но все же как бы с неофициальной репутацией”]. В том же ключе звучит оценка значения Мадригала, высказанная музыковедом Оксаной Дроздовой в ее диссертации Андрей Волконский:

“Когда Волконский стряхнул библиотечную пыль с музыкальных произведений, которые оставались не услышанными до того времени [до создания Мадригала], он сделал что-то сравнимое с работой авангардистов, и публика смогла услышать из возрождения старого движение вперёд”.

Андрей Волконский. Поклон после концерта

Успех концерта и энтузиазм публики были настолько убедительными для администрации Московской филармонии, что наша первая программа была повторена через месяц, 21 мая 1965 г. в том же зале Чайковского. И почти сразу после первого концерта мы отправились на первые гастроли, в Ленинград, где дали два концерта в Большом зале Ленинградской филармонии. Мы много раз потом выступали в этом замечательном городе, там же, и в других залах, но первая поездка осталась в памяти, как нечто незабываемое. Колоссальный успех концертов откладывался в нашем подсознании, как залог того, что о них знают и на них придут все – не только те, кто купил билеты, но весь Ленинград, вся страна… весь мир?! Вдохновленное воображение направляло нас в заоблачные дали. Был солнечный май, Невский проспект встречал нас своими широкими объятьями, люди толпой шли по проспекту по своим делам и не знали, что вечером они, все как один, будут слушать нас там, где сверкали белые колонны Большого зала и слово, сказанное или спетое даже шёпотом, летело в публику, полностью заполнившую все пространство и награждавшую нас щедрыми аплодисментами. Все эти дни мы прожили, как в волшебной сказке. Однажды, гуляя с Андреем по городу, мы оказались на Васильевском острове. Показав рукой на один из нескольких дворцов, Андрей сказал: “Полвека назад, Саша, я пригласил бы вас сюда на обед”. Про себя я подумал, что именно тогда такое приглашение могло быть проблематичным для владельцев дворца: Андрей приглашал на обед сына еврейского провинциального врача, жившего в черте оседлости. Но мы живем в другие времена, а Андрей это Андрей. В нем не было ни грана антисемитизма, он однажды сказал: каждый интеллигентный человек похож на еврея.

Возвращение в Москву, кроме подготовки к концерту 21 мая, ознаменовалось еще и тем, что руководство филармонии, а точнее, ее директор Митрофан Кузьмич Белоцерковский и художественный руководитель Моисей Абрамович Гринберг решили (а может быть, выполняли решение, уже принятое Министерством культуры) сделать наше сотрудничество с Волконским постоянным, создать под его руководством вокально-камерный ансамбль, исполняющий музыку эпохи Возрождения и Средних Веков. Сделать это было не простой задачей. Нужно “выбить” из Министерства культуры не только согласие, но и деньги. И тут Митрофан Кузьмич знал, что нужно делать.

В книге Питера Шмельца (стр. 208–209) приводится (как факт) совершенно неправдоподобная история, связанная с попытками Волконского добиться разрешения Министерства культуры на создание ансамбля и описанная в диссертации Оксаны Дроздовой Андрей Волконский. По этой версии, Волконский рассказывает Дроздовой о своих переговорах о создании ансамбля старинной музыки с чиновником Министерства культуры Щепалиным, который заявляет ему, что министерство не заинтересовано в существовании такого ансамбля. Тогда Андрей якобы говорит Щепалину, что он совсем не хочет ансамбля старинной музыки: “Я хочу сформировать ансамбль певцов, которые будут исполнять советские оперы в колхозах”. Щепалин отвечает: “О, это совсем другое дело… Тут мы можем прийти к согласию”. Эта басня рисует и Щепалина, и Волконского вполне готовыми к помещению в психиатрическую больницу. Если такой разговор между Андреем и Дроздовой был, то его можно объяснить только склонностью Волконского к эпатажу: воображаемый разговор с Щепалиным – воображаемый эпатаж по отношению к этому чиновнику, рассказ об этом Дроздовой – эпатаж, чтобы впечатлить ее. Но ввести в серьезную книгу такую историю, как факт! Не понимаю, как, Питер Шмельц, мог попасться на эту удочку. В Министерстве культуры наверняка обсуждался вопрос о создании ансамбля старинной музыки под руководством Андрея Волконского, но шел он на другом уровне и разговоров об исполнении советских опер в колхозах не было.

А вот роль Белоцерковского в этом деле несомненна. Белоцерковский был необычной фигурой в музыкальном мире. По его мужицкой внешности и иногда грубости (он мог выругаться матом даже тогда, когда дело касалось самых деликатных музыкальных проблем) никак невозможно было представить себе человека, чуткого к музыке, прогрессивного в том, что касалось развития музыкальной культуры и сделавшего для нее так много за свое четвертьвековое царствование. Хорошо сказал о нем дирижер Николай Зенькович:

“Казалось, по внешнему виду, по своим концепциям он не должен иметь ничего общего с музыкой, с миром искусства. Но это было только внешнее, ошибочное впечатление. Во-первых, мудрый человек, умный человек, прекрасно разбирался, кто есть кто и кто чего стоит”. (Н. Зенькович, Россия. Избавление от талантов, стр. 37)

При Белоцерковском были созданы лучшие коллективы страны: Симфонический оркестр Московской филармонии, Московский камерный оркестр во главе с Р. Баршаем, начались гастроли в Москве лучших оркестров мира: Гевандхауса, Лондонского, Филадельфийского, Бостонского и Венского оркестров. Дирижерами Госоркестра стали такие выдающиеся музыканты, как Евгений Светланов и Кирилл Кондрашин. Всего, что сделали Митрофан и Моисей не перечислить. И вот теперь – наш ансамбль, который к тому времени даже не имел имени.

Белоцерковский добился своего и в кратчайший срок сделал наш ансамбль штатным коллективом филармонии. Каждый из нас получил (после прослушивания) сольные ставки и ставки для ансамблевых выступлений, была установлена месячная минимальная гарантированная плата-аванс, что означало, что даже когда у нас не было или было меньше концертов, мы не оставались без копейки денег. Конечно, позже, когда концертов было много, особенно на гастролях, необходимо было вернуть аванс. Немедленно наш, еще не имеющий имени коллектив, называвшийся просто Ансамбль солистов Московской филармонии, был включен в абонементы следующего сезона. Это было неслыханно: абонемент в филармонии нужно было заслужить годами успеха и известности, а тут буквально через пару месяцев после первого концерта! Но такова была уверенность Белоцерковского в профессионализме нового коллектива. Передо мной старая пожелтевшая афиша абонементов сезона 1966–67 гг. зала Чайковского:

Как видим, для нашего абонемента Волконский запланировал музыку Франции, Германии, Англии, Испании. По сути, почти все программы ансамбля были заделаны в том году. Потом в них добавлялись новые произведения. Обычно и в Москве, и на гастролях в концерте исполнялась музыка двух стран. Потом стало много смешанных программ. Удивительно, сколько мы успели за первые годы существования Мадригала.

Программы Андрей составлял мастерски, и по разнообразию и чередованию жанров, настроения и темпов, и по драматургии концерта. Позже, когда Андрея с нами уже не было и эта роль выпала мне, я знал, что делать и придерживался его принципов. Репетиции были интенсивными, полными энтузиазма. Никто не смотрел на часы, работали столько, сколько нужно. Сейчас, когда я пишу эти строки, я невольно сравниваю нашу тогдашнюю работу с тем, с чем встретился позже в Канаде. Работая там в нескольких оперных коллективах и руководя двумя ансамблями, я видел с огромным удивлением, как певцы и другие музыканты, когда кончается срок запланированной репетиции, минута в минуту обрывают себя на полуноте, встают и уходят. Работа “после звонка” считается постыдным явлением и нарушением профсоюзной дисциплины. Мне очень трудно было понять, как музыкантская совесть и требовательность к себе позволяет так себя вести, хотя позже стали ясны и некоторые положительные стороны этого явления: жесткие рамки времени заставляют работать более эффективно. И все равно моя душа протестовала, когда профсоюзный деятель побеждал художника.

Поиски имени ансамбля начались сразу после того, как мы стали “законными детьми” филармонии. Без названия мы жили не меньше десяти месяцев. Но рекламная афиша нам нужна была сразу, и ее блестяще сделал друг Андрея, молодой тогда художник Борис Мессерер, ныне Народный художник России. Вот как он рассказывает об этом сам:

Вскоре он [Андрей] позвонил мне в Москве и попросил сделать полиграфический плакат к вечерам старинной музыки, которые он готовился проводить в концертном исполнении. Как раз в это время он создавал ансамбль “Мадригал”. В нем при исполнении добaховской музыки использовались и старинные музыкальные инструменты, такие, как виола дa гамба, и скрипки, настроенные специальным образом, отличающиеся более слабым натяжением струн. Очень большое значение приобретал клавесин, на котором играл сам Волконский. Плакат, сделанный мной, очень понравился Волконскому и его другу Бaршaю, который говорил мне комплименты.

Не помню сейчас, кто из нас (вернее всего, Андрей) предложил название Мадригал, это было совершенно естественное имя – мадригал был самой распространенной вокальной формой в эпоху Возрождения. Отныне мы назывались Вокальный ансамбль солистов Московской филармонии “Мадригал”. Афиши и программки с таким названием появились в феврале 1966 г.

За довольно короткий срок, чуть больше полугода, мы подготовили несколько монографических программ музыки упомянутых выше стран. Это стало ядром нашего репертуара, и в новогоднем концерте 31 декабря 1965 г. в Малом зале Московской консерватории прозвучала музыка Англии, Франции, Германии и Фландрии. Это было такое радостное событие. Постепенно в нашем репертуаре появлялись произведения большей трудности, чем в программе первого концерта: мы шли в самую сердцевину музыки Возрождения и Средних веков.

Вместе с музыкой необходимо было осваивать языки, на которых мы пели, и мы работали над произношением с носителями языков (французский – с Андреем, испанский – с Беатрис, немецкий – с Кариной, которая закончила полный курс Школы иностранных языков, английский – общими усилиями). Этот английский “общими усилиями” привел нас однажды к смешной, если не грустной, ошибке. Работая над английской программой, мы разучивали мадригал композитора Елизаветинской эпохи Уильяма Корниша под названием “Robin”. Первая фраза звучала по-английски так: Oh, Robin, gentle Robin (O Робин, добрый, благородный Робин), и мы решили, что это песня… о Робин Гуде. Ритм четырехдольный, может звучать, как марш, текст маршевому движению как будто не противоречит. Значит, песня о Робин Гуде. И у нас получилось… Полюшко-поле, с легким, маршевым аккомпанементом на ударных, даже с diminuendo в конце и затихающим звуком ударных, когда совершив свое доброе дело, благородный Робин Гоод скачет на коне в волшебный лес. Этот мадригал пользовался большим успехом…

Через много лет, после эмиграции в Канаду, я однажды увидел и услышал чудную певчую птицу с красной грудкой. “Как зовут эту птичку?” – спросил я. – “Робин”, – ответили мне. Я узнал, что Робин – из семейства дроздовых (в России это может быть зарянка, малиновка или певчий дрозд) вьет гнезда и живет на деревьях и к полюшку-полю не имеет никакого отношения.

За полгода в ансамбле изменилось многое. Значительно лучше сливались наши голоса. Мы более уверенно брались за крупные произведения. Была сделана целиком мадригальная комедия Банкиери Представление на масленицу, циклы мадригалов Монтеверди и другие крупные произведения.

Готовившиеся нами программы были, как я уже говорил, в основном монографическими, посвященными музыке отдельной страны или одного композитора – музыка Италии, Испании, Англии, Франции, европейская музыка Средних веков, музыка отдельных композиторов. Обычно такая монографическая программа составляла одно отделение концерта: Музыка Франции и Фландрии; Мадригалы Монтеверди; Джезуальдо да Веноза; Музыка Испании; Гийом Дюфаи и.т.п. Типичный концерт, как правило, представлял музыку двух стран или другие комбинации, которые часто менялись. Но работа над новым материалом шла все время, даже на гастролях.

Каждое новое произведение, которое мы готовили, было для нас и нашей публики премьерой. Для нас это означало нескончаемый поиск – поиск идиома, стиля, звучания. И в этом поиске мы были совершенно свободны. Большой частью нашего репертуара была религиозная музыка, но, казалось, никому не было дела до того, что в программах Мадригала звучат слова: Fater unser или Alleluia. А ведь текст вокальных произведений в Советском Союзе всегда был связан с идеологией и строго цензурировался. Невероятно, но для нас, советских певцов, все, что мы пели в Мадригале, не подвергалось никакой цензуре. Мы были, наверно, единственными в стране исполнителями, чьи тексты не цензурировались. Это было не типично. Хотя с одной из наших программ произошла весьма типичная история. Это была программа Древней Русской Музыки.

Андрей давно думал об исполнении старинной русской музыки. Сложности расшифровки древнерусских церковных песнопений представляли почти непреодолимое препятствие для их воссоздания, хотя усилия музыковедов в этом трудном деле начались давно, в XIX веке. Успешные переложения “крюковых” записей на современную нотацию немногочисленны. Наиболее плодотворными были работы ряда русских и зарубежных ученых в начале и середине XX века – в 50-е годы и позже. Расшифровки М.Б.Бражникова, В.И. Малышева и других дают представление о том, как звучала музыка того времени. И естественно, что Волконский думал об исполнении древнерусской музыки с самого основания Мадригала.

Мы начали готовить русскую программу в сезоне 1967–1968 гг. Первоначально в нее должно было войти 15–17 гимнов и распевов. В окончательном варианте осталось 14, среди них одноголосные и многоголосные произведения, гимны, распевы, некоторые полные благолепия, другие с острыми, порой дикими для современного уха диссонансами. В одном из концертов Мадригала в зале Чайковского в 1968 г. Андрей решил посвятить второе отделение русской музыке. Программки были отпечатаны (на процесс печатания программ всегда уходило много времени, видно, для одобрения в Главлите или еще где-нибудь, поэтому текст необходимо было сдавать заранее). Когда, накануне концерта, администрация филармонии узнала об этом, нам было сказано, что на генеральной репетиции в день концерта будут присутствовать “гости” из Министерства культуры. Вместе с администрацией филармонии в зале было человек двадцать. Мы спели всю программу второго отделения, и “гости” начали совещаться. Нас попросили спеть еще раз, но остановили после нескольких номеров и предложили теперь спеть без слов, вокализируя на “а”. ‘Прекрасно”, – подумали мы. – Публика поймет, что нам заткнули рот”. Надо думать, что когда слова Fater unser прозвучали по-русски, это очень озаботило наших слушателей – Отче наш как-то не совпадает с коммунистической идеологией. Опять совещание, и “гости” уходят, не сказав нам своего приговора. Все это происходит в день концерта. Так и не зная, что будет вечером, будем ли мы петь с текстом или на “а”, мы отправляемся домой. Придя перед концертом в артистическую, мы увидели на столе стопку программок. Во втором отделении были… итальянские мадригалы. Программа (неслыханное дело!) перепечатана за несколько часов. Никаких объяснений не последовало, но было ясно, что это был приговор – нам запретили исполнять музыку Древней Руси.

Однако история на этом не кончилась. Знак-то был, но какой-то не совсем ясный (или мы предпочли думать, что он не ясный?): запрет распространялся только на Москву или на все города и веси? Мы как раз собирались в Ленинград с концертами, программы которых были давно посланы в Большой зал Ленинградской филармонии, и в них была включена русская музыка. Никаких вопросов или возражений оттуда не последовало, Мадригал был московским, столичным коллективом, и если мы что-то включили в программу, значит, это согласовано в верхах. После короткого обсуждения с нами Андрей решил ничего не менять, и все его поддержали. Более того, Андрей хотел ввести между четырьмя группами песнопений перезвон на знаменитых дисковых колоколах, принадлежавших когда-то, в старые времена, Хору государевых певчих дьяков, а теперь ставших частью коллекции старинных инструментов ленинградской филармонии. Мы прорепетировали с колоколами – это невероятно украсило программу. Все произведения были разделены на четыре группы, и когда одна группа заканчивалась, начинался перезвон колоколов, под который певцы переходили с одного места на другое, как в процессии. Это было необыкновенно торжественно и величественно. В конце, после последнего произведения, распева Многолетие, в котором много раз повторялись слова Многая лета, раздавался особый перезвон в быстром темпе со множеством радостных украшений и мелизмов. Последний колокол звучал долго, постепенно затихая. Наступала тишина.

Пришел день концерта. Каждый из нас, конечно, волновался, но мы даже представить себе не могли, что нас ждало вечером. Первое отделение, посвященное музыке Германии эпохи реформации, прошло при полном аншлаге. Когда же мы вышли на эстраду перед вторым, русским, отделением, перед нами предстала поразительная и даже устрашающая картина. Сказать, что зал был переполнен, было бы абсолютной неправдой. Зал ломился от невероятного количества публики: под ярко освещенными люстрами белые колонны Большого зала были буквально обвешаны людьми, казалось, что вся эта толпа готова броситься на сцену. В первых рядах мы увидели людей в церковных одеяниях, рясах и клобуках всех цветов радуги: от ярко-фиолетового до ярко-красного. В программках было указано, что все произведения исполняются без перерыва. Прозвучали колокола, и мы начали петь в звенящей тишине, при полном молчании публики. Конец концерта был встречен совершенно невероятной овацией. Энтузиазм наших слушателей был, конечно, продиктован красотой и необычностью музыки, которую мы пели. Но мы понимали, что есть еще одна причина: церковь и все, что к ней относилось, были для советской власти анафемой, религия несовместима с советской идеологией, и вдруг все это звучит на сцене, как будто официально санкционированное. Наш концерт был как глоток свежего воздуха.

Когда после бесчисленных аплодисментов, поклонов и повторения всей программы второй раз, мы ушли со сцены, за кулисами нас ждал красный от злости и гнева директор филармонии, с губами, посиневшими от страха. “Вы что, с ума сошли! Какую церковь вы развели в филармонии! Всё немедленно будет доложено в Москву!” И было доложено, и было запрещено петь русскую музыку где бы то ни было по всей стране. Но в тот вечер мы это уже сделали. Мы были первыми, кто исполнил программу древнерусской музыки в Советском Союзе.

После этого памятного концерта в Ленинграде мы больше не могли включать русскую музыку в наши концерты на гастролях, но все-таки делали это, исполняя отдельные произведения на бис в провинции. И постепенно к этому привыкали, и публика, и цензоры, и советская власть от этого не была разрушена. Время делало свое дело. И только в 1970 г. древнерусская музыка была санкционирована к исполнению. Мы были первыми. После нас ее начали петь многие хоровые коллективы, в том числе, Хор Свешникова и другие, и она прочно вошла в репертуар. Мадригал Волконского сделал свое дело.

Эта история началась вскоре после создания ансамбля, т.е. в середине 60-х, и кончилась только в 1970 г., когда древнерусская музыка в нашем исполнении прозвучала и в Москве, и в Ленинграде, и везде, куда нас приводила судьба.

Первые шаги ансамбля были ограничены Москвой и Ленинградом, городами, в концертных залах которых были клавесины. Это была серьезная проблема, без клавесина мы были “на приколе”, и вопрос гастролей висел в воздухе. А финансово мы просто не могли существовать без них. Нам был нужен не только клавесин, но и менеджер-администратор и что-то для оформления концертной эстрады в том театрализованном виде, в каком мы начали наше существование. Первым появился клавесин.

В Москве в то время, по счастливой удаче, учился молодой американец Джоэль Шпигельман (Joel Spiegelman). Слово “учился” здесь не совсем подходит: Джоэль скорее проходил стажировку в Гнесинском институте. Его музыкальные занятия началась в Америке за несколько лет до приезда в Союз. Как это принято в западном мире, он учился композиции, игре на фортепиано и дирижированию на музыкальных факультетах разных университетов и школ: Йельском университете (Yele), университете Буффало, брал частные уроки у Нади Буланже и т.п. В Москве и Ленинграде он заинтересовался композиторами советского авангарда, и этот интерес привел Джоэля к знакомству с Волконским. Интересный факт связи Джоэля с школой русского авангарда: в 1967 г. он был приглашен Леонардом Бернстайном как солист для исполнения и записи концерта для клавесина Эдиссона Денисова с Нью-Йоркским филармоническим оркестром.

Шпигельман был образованным музыкантом и давал Андрею полезные советы в отношении репертуара старинной музыки. Я был с ним знаком и всегда поражался тому, как свободно он говорил по-русски. Благодаря семейным рассказам о дедушке, оставшемся в России, когда родители эмигрировали в Америку, у него вообще был необыкновенный интерес ко всему русскому. После распада Союза Джоель часто бывал в России, и, находясь в Таджикистане, даже написал оперу на сюжет романа Чингиза Айтматова. Во время стажировки в Гнесинском институте Джоэль дал клавесинный концерт на собственном, приехавшем из Штатов, клавесине. Вот этот инструмент и был продан им Московской филармонии и стал клавесином Мадригала. Это был небольшой инструмент, но с полной клавиатурой, пригодный не только для роли continuo, но и для исполнения сольных произведений. Он прибыл из Америки в специальном ящике, легко упаковывался и распаковывался и ездил с нами по всем городам и весям Советского Союза.

За клавесином последовало изготовление, по заказу филармонии, великолепных складных, черного металла, канделябров-торшеров работы Эльгуджи Амашукели, сделанных, по-моему, тоже по эскизам Мессерера. Музыкальная гостиная Мадригала теперь была полностью готова к передвижению, хотя музейной мебели и картин, конечно, не было, и приходилось обходиться обыкновенными заношенными стульями, типичными для провинциальных филармонических залов. Тем не менее, атмосфера, с помощью зажженных канделябров, клавесина и освещения, создавалась.

Следующая важная задача найти администратора, менеджера, который организовывал бы гастроли. Это было трудно. Мы безуспешно перепробовали нескольких, у которых все шло шиворот навыворот, и наконец нашли совершенно бесценного человека, концертного администратора с большим стажем, Владимира Владимировича Эмана, шестидесятилетнего человека апоплексического сложения (казалось, что у него не сегодня завтра должен быть инсульт, но, слава богу, этого не случилось). Он был трогательно предан Мадригалу, музыке вообще и той, которую мы пели, в особенности. На каждом концерте его можно было видеть стоящим в кулисе и с неутолимым интересом слушающим то, что он слышал уже сотни раз. Вижу его во время доставки клавесина где-то на гастролях в аэропорту. Концерт должен был быть в день нашего прилета, и было необходимо как можно быстрее выгрузить клавесин из самолета, доставить в концертный зал, дать ему акклиматизироваться и заранее настроить (обычно настройкой занимался Андрей). Одним словом, спешка. И в освещении моей памяти я вижу неуклюжую, толстую, задыхающуюся грузную фигуру Эмана, бегущего по необъятной длине аэропорта к нашему самолету, пришвартовавшемуся к разгрузочному депо (пассажиры были выпущены раньше). Через 20 минут он присоединяется к нам: красное лицо, покрытое потом, тяжелое дыхание, довольная улыбка… Когда, через несколько сезонов Владимир Владимирович покинул нас, просто уже не было сил продолжать такую работу, мы перевидали многих администраторов. И всегда – разочарование, и – память об Эмане.

Но нас всегда грели и вдохновляли, кто бы ни организовывал концерты Мадригала, музыка и Андрей. О том, как сливались наши голоса и как мы развивались в понимании стиля, музыкальности и исполнительстве репертуара может сказать одна из записей Мадригала, диска, посвященного музыке Германии.

Через несколько лет Мадригал достиг такой известности, что стали появляться произведения изобразительного искусства, посвященные ансамблю: картины и даже одна статуэтка, в разных цветах: синем, красном и сером, продававшаяся нарасхват в магазинах подарков (!) и прочих подобных местах. К сожалению, нет ни одной картины с Волконским.

МАДРИГАЛ В ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМ ИСКУССТВЕ

Мадригал.

Картина художника Гапоненко, подаренная мне ансамблем перед отъездом в эмиграцию. (х.м.)

Гапоненко в те годы был известен некоторой склонностью к гротеску в своих картинах. Элементы гротеска есть и в Мадригале, и в портретах Вана Клиберна и Майи Плисецкой, в которых пианист изображен сидящим за роялем, с длиннющими ногами, закрученными в узел, а Плисецкая – в танце, тоже с карикатурно длинными конечностями. Я пытался найти какие-нибудь сведения о дальнейшем творчестве Гапоненко, но, к сожалению, ничего не нашел.

Мадригал. Работа неизвестного художника

Глава VIII

Будни Мадригала

Слово “будни” в этой части моих воспоминаний о Мадригале не очень точно соответствует ее содержанию. Да, это были будни, в том смысле, что шла повседневная жизнь группы людей, собиравшихся каждый день на репетиции, ездивших на гастроли и дававших концерты в Москве и других крупных и некрупных городах. Но почти все эти будни были праздниками. Для меня праздники длились 9 лет: с 1965 до 1974, до нашей эмиграции. Хотя, конечно, если говорить честно, было и много, очень много сложностей. Но из этого состоит жизнь. И обо всем этом пойдет речь ниже.

Мы практически объездили весь Советский Союз с его столицами, большими и малыми городами: от Золотого Московского кольца, центральной России, Балтики, Украины, Кавказа, Средней Азии, Дальнего Востока – до Камчатки. Описать все наши поездки в рамках этих страниц, конечно, невозможно, хотя много интересного происходило в каждой из них и в творческом отношении, и в понимании огромной страны, по которой мы ездили. Было немало и смешного.

Кавказские гастроли

Запомнилась навсегда поездка по Кавказу, где мы бывали несколько раз: Грузия, Армения Азербайджан. Первой была Грузия, где у Андрея было много друзей. Тбилиси явился нам в сиянии солнца, в поразительном движении уличной жизни, необычной архитектуре и с какой-то общей позитивной атмосферой. Грузинская, восточная, по нашему восприятию, столица была освещена необыкновенным кавказским светом. Тени домов и деревьев падали на быструю горную шумящую реку. Современные и красивейшие старинные здания и церкви, театры и концертные залы. Соединение старины и современности и острое чувство экзотики. На улицах была масса людей, казалось, что город живет не в домах, а на открытом воздухе. Все, несомненно, спешили по делам, но было что-то южное и ленивое даже в этой спешке. По улицам сновали такси, их, не как в Москве, можно было с легкостью поймать, в магазинах и на рынках было все, что угодно, но цены были безумными. Как грузины могут это осилить?! Было ощущение, что мы – не в Советском Союзе, а в какой-то стране из сказок Алладина. Доброжелательность, юмор и легендарное гостеприимство освещали наше пребывание.

Первый концерт прошел с большим успехом. В Тбилиси был внушительный слой интеллигенции, и публика восприняла музыку Возрождения и Средних веков как свою – в ней немало оборотов и мотивов, близких к восточной идиоматике народной грузинской музыки.

После концерта кто-то из друзей Волконского пригласил нас на банкет. И мы увидели, что такое грузинское гостеприимство. Стол ломился от невероятного количества закусок, еды и вина, и пиром руководил сладкоречивый тамада, цветистые тосты которого начинались сегодня, а кончались завтра. В какой-то момент ужина тамада вдруг объявил, что теперь за каждым тостом нужно выпивать не один, а два бокала вина. Вино было совсем молодое и пилось, как вода, так что мы не волновались о последствиях. Наступило время прощания, и мы стали вставать из-за стола. И тут оказалось, что наши ноги забыли, что человек должен делать, чтобы стоять… Верные своему гостеприимству, хозяева проводили каждого из нас, индивидуально, до гостиницы.

Совсем не выспавшись, утром мы отправились на концерт в Гелатском монастыре, расположенном высоко в горах недалеко от Тбилиси. Было обидно, что публики было маловато: потрясающая акустика как бы пропадала зря. Но принимали нас с большим энтузиазмом. Концерт кончился, и выйдя на огромную площадку, ведущую к монастырю, мы вдруг увидели переполненный автобус, который медленно двигался в нашем направлении. Это были опоздавшие, человек сорок, которых нам так не хватало в зале. Узнав, что концерт кончился, они завопили: “Как же так? Мы встали, все сделали (при этих словах начался гомерический хохот), и вот тебе, концерт кончился!” Их жалобные вопли, с сильным грузинским акцентом, были комично трогательными и мы… решили повторить для них всю программу, но уже не внутри, а снаружи, на свежем воздухе. Оказалось, что горная акустика была не хуже монастырской. Горы звучали музыкой Мадригала.

Кавказская поездка продолжалась дальше по Армении и была знаменательна тем, что к нам присоединились старшие Лисицианы: Павел Герасимович и Дагмара Александровна, кажется, со старшим сыном Гариком. Ереван это второй Иерусалим, весь построенный из розового армянского песчаника на фоне ясно видного Арарата. Город залит горным солнцем, и тени деревьев и горные тени приглашают к прогулке. Гостеприимство и радушие публики, которая отвечала на все нюансы музыки наших концертов (Ереван это город высокой музыкальной культуры и традиции) сопровождали нас по всей Армении. Присутствие Лисицианов-старших было подарком с неба. Мы все жили в Ереване в одной гостинице, неподалеку от памятника Ленину, и в номере Павла Герасимовича стоял рояль. В общей сложности мы должны были провести в Армении 5-6 дней, и в первый же день П.Г. предложил нам, что он будет распевать утром каждого певца. Для нас распеваться с ним значило – брать уроки. И что это были за уроки! Я уверен, что если бы наши “распевки” продолжались дольше, я стал бы лучшим певцом.

Поездка в Эчмиадзин это путешествие в город, овеянный дыханием веков. Мы провели там один день, но впечатлений увезли на всю жизнь. В Эчмиадзине находится резиденция армянского Патриарха, Католикоса Апостолической армянской церкви. В небольшом городе огромное количество церковных сооружений и монастырь. Но центром всего является главный собор, построенный в 301 г. н.э. и резиденция Католикоса.

Древность Эчмиадзина означает, что более поздняя архитектура строилась на останках древних, теперь подземных сооружений, языческих храмов, церквей и пещер. Мы побывали в нескольких таких пещерах и были потрясены тем, какие удивительные акустические эффекты возможны в их огромных, причудливых глубинах. Войдя в первую пещеру, я решил испытать акустику и спел вполголоса медленную фразу из средневекового произведения (не помню сейчас, что именно). В ответ я услышал мужской хор, повторивший ее несколько раз намного громче меня. Чем глубже внутрь, тем больше чудес происходило со звуком: шепотом слазанное слово звучало громогласно и грозно. Мы спели что-то в унисон, мужские и женские голоса, и пещера ответила… многоголосием, в стиле армянских церковных песнопений. Ошеломленные, мы поднялись наверх и продолжили нашу прогулку по волшебному городу. Побывали мы и на Севане, втором самом большом озере в мире, где угощались, конечно, всемирно известной севанской форелью, и в древнем Гарни, бывшим когда-то одной из столиц Армении, с ныне восстановленным храмом. Кавказ всегда покорял своим гостеприимством и горячим приемом публики.

Поездка по Украине

Среди воспоминаний о наших гастрольных поездках (я упоминаю только о некоторых, обо всех написать невозможно) поездка во Львов была в каком-то смысле знаменательной. Мы прилетели довольно поздно, в день концерта в зале Львовской филармонии и приехали в зал за час до начала. У Андрея ушло полчаса на настройку клавесина. Теперь нам надо что-нибудь спеть, чтобы испробовать акустику. Но не тут-то было: ровно за полчаса до начала администрация пустила в зал публику. Между нами и директором зала начался скандал. Сколько слов было сказано, сколько адреналина выделено! К началу концерта мы были совершенно разъярены, и в таком состоянии вышли на сцену. Казалось, что концерт обречен на провал. Но вышло наоборот – мы пели лучше, чем когда-либо, лучше, чем за всю историю Мадригала. Конечно, это не значит, что на сцену нужно выходить в таком состоянии. Но немножко адреналина не помешает.

В один из свободных дней во Львове мы пошли на эстрадный концерт. Среди разных исполнителей был грузинский певец, не помню его фамилии, довольно внушительных размеров. Пел он с сильным грузинским акцентом. Каждый куплет его любовной песни кончался припевом, во время которого он широко разводил руки и затем пытался их соединить на груди, но ему отчаянно мешал это сделать его объемистый живот:

Ты такая красы-вая! Из какой ты сказки?

Мелодия была исключительно навязчивая, примитивная и тут же завязла в ушах. Приехав гостиницу, мы все вместе, умирая от смеха, попытались восстановить всю песню: слова и мелодию. Это нам удалось, но потом мы заплатили большую цену: песня не отставала от нас ни на секунду. Каждый все время напевал разные отрывки, особенно припев. Вечером мы уехали в Харьков.

Из-за проклятой мелодии почти никто не мог спать в поезде. Наконец смех успокоился, в вагоне стало тихо, и мы услышали спокойный шум дыхания спящего Андрея. И тогда я совершил роковую ошибку. Разбудил его, и когда он, сонный, посмотрел на меня, я пропел:

Ты такая красы-вая! Из какой ты сказки?

“Ну, Саша, – сказал он. – Я вам отомщу!” Ну что ж, разбудит меня таким же образом, подумал я, и уснул. Но ночью ничего такого не случилось.

Харьков был моим городом. Здесь я прожил мою юность и кончил университет. Здесь было полгорода знакомых и, конечно, все пришли на концерт. Зал Филармонии был переполнен. В первом отделении музыка Англии ХV–XVI веков. В конце отделения были два моих сольных мадригала: медленный и трагический Майкла Кэмпьена, С разбитым сердцем я умираю и очень подвижный и радостный Томаса Кэвендиша, Каждый куст расцветает. Я вышел вперед и начал слушать обычную имровизацию Андрея в стиле той музыки, которую я сейчас буду петь, и для того, чтобы создать определенное настроение и ввести меня в тональность. И вдруг я услышал знакомые обороты и мелодию припева Ты такая красивая, стилизованные как английский мадригал, со всеми украшениями и орнаментацией, но, безусловно, Ты такая красивая. Во время этого клавесинного вступления за кулисами раздался оглушительный стук, потом я узнал, что это упал на пол от смеха Марик Пекарский. Все они, черти, были в заговоре! Вот она месть, подумал я, и напряг все свои силы, чтобы игнорировать этот кошмар. Ведь Мадригал был впервые в Харькове, мои друзья слушали меня впервые в качестве солиста Мадригала! И я превозмог себя и спел мой номер, как подобает профессионалу. Второй мадригал, с его быстрым темпом, оказался для меня значительно более трудным после того напряжения, которое я испытал, и я начал путаться в тексте, однако, взяв себя в руки, кончил петь вместе с Андреем. Не знаю, что заметила публика, но в антракте весь ансамбль, вместе с Андреем, просил у меня прощения и стал передо мной на колени. Так кончилась эта трагикомическая история.

Дальний Восток

Эта поездка происходила во время самого серьезного конфликта между Советским Союзом и Китаем. Из Москвы выслали всех китайских студентов, а их была масса в разных учебных заведениях, и вообще всех китайских граждан, работавших в Союзе. “Русский с китайцем” перестали быть “братьями навек”. Первым городом, в который мы прибыли, был Благовещенск, расположенный на берегу Амура на границе с Китаем. Здесь жили только выходцы из России, Украины и Белоруссии. Китайцев изгнали давно, с 1900 года. Но сам Китай находился в угрожающей близости: прямо напротив, на другом берегу, на расстоянии 800 метров, был город Хэйхэ. Мы могли видеть здания и даже людей.

После концертов, как всегда успешных, мы возвращались в гостиницу, и прямо перед нами красным, зловещим светом светился враждебный, таинственный город. Благовещенск рано ложился спать, и наступала тяжкая тишина, подсвеченная красными углями угасающего костра напротив.

Днем город был оживлен и наполнен шумом. Мы познакомились с несколькими симпатичными интеллигентными людьми. Я запомнил Благовещенск и потому, что здесь мне удалось купить Иосифа и его братьев Томаса Манна, редчайшая удача. Нам предстояла долгая поездка, и я отправил драгоценную покупку в Москву почтой. Алла была потрясена, получив посылку.

Владивосток был очень красив, с его бухтой и замечательным видом на океан. Концерты прошли хорошо, но город как-то не запомнился. Однако нам предстояла еще поездка на Сахалин, и вот она была очень памятной. Мы прилетели в Южно-Сахалинск, решили пройтись по старому парку и вдруг оказались в… Японии.

Пагоды, маленькие деревья и старая запущенная железная дорога, не действующая с 1945 года. Российская империя потерпела поражение в Русско-японской войне 190405 годов, и во время этой войны японцы захватили Южно-Сахалинск, а согласно Портсмутскому мирному договору Япония получила весь Южный Сахалин (часть острова к югу от 50-й параллели). И только после конца Второй мировой войны южный Южно-Сахалинск был возвращен России. К концу 60-х, когда Мадригал приехал туда на гастроли, японской архитектуры почти не осталось, и только парк напоминал о японском прошлом.

В один из солнечных теплых дней ранней осени Лида Давыдова и я отправились на прогулку по старому парку. Вся земля была покрыта золотом опавших сухих листьев, так что каждый наш шаг звучал, как шорох чего-то прошлого, уже отжившего свой век. Мы шли по рельсам никому не нужной железной дороги. Почему-то было грустно, и это чувство навсегда у меня связалось с памятью о Сахалине.

В городе, кроме русских, была, как нам показалось, масса маленьких людей и детей с азиатскими лицами. Это были корейцы, попавшие на остров после 1945 года, и, как оказалось, самая трудолюбивая, плодотворная земледельческая часть населения. Когда мы пришли на рынок, то увидели такое богатство свежих овощей и фруктов, какого в Москве в сезон не встретишь. А ведь климат на Сахалине не из милосердных, и лето короткое. Корейские дети нас совершенно покорили: всегда веселые, чистые, нарядно одетые и всегда помогающие родителям.

Поволжье

Летом 1963 г. мы совершили большую поездку по Волжским городам. Первым пунктом нашего маршрута был Нижний Новгород, оставивший мрачнейшее впечатление. Закрытый теперь город, бывший до революции крупным центром Российской металлообрабатывающей промышленности, производил какое-то важное секретное оружие. Попасть туда можно было только по специальному разрешению, и выезд был тоже ограничен. Это определяло атмосферу, в которую мы попали, наши зрители были, наверно, в большинстве засекречены, и, может быть, в какой-то степени от этого зависел прием наших концертов. Публика я бы сказал, вела себя осторожно.

Следующая за Нижним Казань это культурный центр, с большой прослойкой интеллигенции, и каждая программа Мадригала вызывала энтузиазм. За Казанью последовал Саратов со своими чудными белыми хлебами и замечательным гостеприимством, а за ним – огромный Волгоград, который оказался полностью восстановленным после разрушений войны, но восстановлен в геометрически скучном и монотонном стиле. Концерты проходили в замечательном новом концертном зале.

Поездка из Волгограда в Астрахань ознаменовалась замечательным видом транспорта: мы ехали по Волге на пароходе, в котором, не знаю каким образом, если мне не изменяет память, не было никого, кроме Мадригала. У каждого из нас (невероятно!) была своя каюта, и в салоне на палубе стоял белый рояль. Пароход был немецкий, трофейный, весь отделанный замечательным деревом, с золотого цвета надраенными ручками дверей и кошмарно скрипучим полом.

Не помню, сколько времени длилась наша роскошная поездка, но достаточно долго для того, чтобы начать готовить новую программу. Каждый день мы собирались вокруг рояля, за которым сидел Андрей и играл сочинения, выбранные им. Многие из них мы пели с листа, обстановка была свободная. И однажды, во время такой репетиции, я вдруг почувствовал, что мне жутко надоела моя борода. Я покинул салон и отправился в свою каюту и через несколько минут вернулся чисто выбритым. Этого никто не заметил, все были заняты музыкой. Внезапно я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, на меня смотрела Карина Лисициан. “Саша, что с тобой, ты жутко выглядишь, ты что, болен?” – сказала она, и все глаза повернулись в мою сторону. Начался хохот, все долго смеялись. Наконец пароход пришел в Астрахань.

Мы попали в чудный город, полный старинных церквей, старых, хорошо сохранившихся домов, и вокруг старого города шла широкая стена астраханского Кремля. После Волгограда это ощущалось, как свежая струя воздуха. Концерты были встречены очень тепло, и директор филармонии познакомил нас с московским кинорежиссером-документалистом, который предложил нам начать в Астрахани съемки для документального фильма о Мадригале. “Что не кончим здесь, закончим в Москве”, – сказал он.

“Начнем с какого-нибудь номера Мадригала, исполненного на кремлевской стене”. После долгих дискуссий был выбран самый, я бы сказал, идиотский вариант: испанская рождественская песня E la don don. Обычно мы пели ее на бис. В зале гасили свет и издалека, за сценой, под звон колокольчика начиналась песня-шествие: E la don don… постепенно звук усиливался, мы шли по всей сцене, свеча у каждого в руке; где-то посредине звучание достигало forte, после чего мы поворачивали обратно, сменяли тон на diminuendo и исчезали со сцены. Песня еще звучала некоторое время, потом последний звон колокольчика, и в зале зажигали свет. Успех этого театрализованного шествия был гарантирован. Но как мы будем выглядеть, во фраках и стилизованных концертных платьях, шествуя по стене старинного, очень русского Астраханского Кремля?

Так эти кадры и остались в небольшом фильме о Мадригале, которого, по-моему, никто и не видел.

Пражская весна 1969 г

Вторжение советских войск в Чехословакию в августе 1968 г. (500 тысяч войск, 5 тысяч танков) наложило печать на наше коллективное самосознание, разделив страну, как все судьбоносные, большие события, на несколько лагерей. По крайней мере, на три: крошечный лагерь либеральной интеллигенции видел случившееся как мрачный знак усиливающегося советского террора; довольно большой круг негодовавших, но по другому поводу: “Неблагодарные чехи! Мы же их освободили от фашизма!” и огромное большинство, которому было наплевать: “Так им и надо”. Нетрудно понять, с кем были мы.

Скупые известия из Праги (чтение между строк советских газет, Голос Америки, BBC сквозь грохот глушилок, слухи) говорили, что, несмотря на подавление, Дубчек все еще был главой правительства, что движение к “социализму с человеческим лицом” не полностью обезглавлено и уничтожено.

Но жизнь шла вперед, и мысли о том, что случилось, хоть и были с нами всегда, но как бы отгонялись – как неприятности в семье, о которых лучше не думать. О Чехословакии говорили шёпотом, кое-что оттуда доходило. В январе 1969 из Голоса Америки узнали о самосожжении пражского студента Яна Пала-ха. И вдруг почти год спустя сообщение из Министерства культуры: Мадригал едет в составе советской делегации на Пражскую весну 1969 года.

Выезд через два или три дня. Немыслимо! На оформление поездки за границу уходят не дни или недели, а многие месяцы, а тут три дня. Никогда в жизни! Но тут мы узнали, что оказывается, советское Министерство культуры уже давно послало чехам полный список всех коллективов и исполнителей, которые выделены (читай: которых было приказано чехам принять) в качестве советской делегации. Так было всегда – Советы посылали, Чехи принимали. Но теперь – не как всегда: в Праге у власти, хоть и ограниченной, хоть и после вторжения, еще есть люди Дубчека. И Чехословакия отказалась принять советских артистов, которые были предложены. Оттуда в Москву идет телеграмма: примем только Давида Ойстраха и Мадригал.

По сути, ультиматум: или Ойстрах и Мадригал, или никто. Тогда Советский Союз просто не будет представлен на Пражской весне. Силе пришлось уступить, и Мадригал, невыездной коллектив во главе с трижды невыездным Волконским, был оформлен за оставшийся немыслимый срок, программы посланы, билеты куплены, и вот мы находим себя в поезде Москва—Прага. Мы едем на фестиваль, мы едем за границу и нас услышит мир!

Мы никогда не ездили за границу и знали, что, наверное, никогда и не поедем. Понятие заграница было сложным: “соцстраны – капстраны”, “ближние соцстраны” (Польша, Болгария) – “дальние соцстраны” (Венгрия, Чехословакия). Ближние хуже, дальние лучше: более настоящая заграница. Мы ехали в Прагу, и для нас это был Запад, дальше не было для Мадригала пути. Особенно остро почувствовался перевод нашего, советского, поезда на более узкие европейские рельсы, как принято в западной Европе!

Прибыли в Прагу во второй половине дня, толком ничего не видели, разместились в очень хорошей гостинице и вечером были приглашены на прием в чехословацкое Министерство культуры в честь открытия фестиваля, который начинался на другой день. Все это происходило в каком-то роскошном огромном зале, заполненном толпой гостей, участников фестиваля и хозяев. Мы сразу почувствовали в атмосфере приема какое-то напряжение.

Дубчека давно изгнали с поста главы правительства, его идея “социализма с человеческим лицом” была похоронена советскими танками, но в разных министерствах, в том числе и в министерстве культуры, оставалось еще много его людей. Вот отношения между ними и их новыми господами и были источником напряженности, витавшей в воздухе. Разговоры между гостями приема и хозяевами шли вполголоса, на многие вопросы следовали уклончивые ответы. Несмотря на яркий свет, вина и закуски, обстановка была скорее мрачной, чем оживленной.

Наш концерт был назначен через день, и таким образом появилась необыкновенная возможность довольно подробно осмотреть красавицу-Прагу и почувствовать дух и настроение города. И очень скоро нам стало ясно, что это были страх, гнев и ненависть.

Каждый день меловые рисунки-символы уничтожались полицией и вновь возникали если не на тех же, то на других памятниках, которых в Праге было великое множество. Мы видели на улицах здания, изрешеченные пулями. Мимо шли люди с невидящими глазами и подавленными лицами. Картина была ужасная.

Утром я с одним из моих товарищей пошел знакомиться с городом. Мы сразу были поражены витринами продовольственных магазинов и пивных заведений, которых было множество. Витрины ломились от колбас, шпикачек, подвешенных на крюках окороков и кур. Вспомнились наши магазины “Мясо”, в которых иногда можно было “достать” маленьких кур синего цвета, о которых покупатели говорили, что “они знали Ленина”. По улицам во время обеденного перерыва сновали официанты в белой форме, доставляющие в офисы на подносах бокалы пенистого пива.

Было много народу, но выглядели люди так, как будто они сегодня кого-то похоронили. Мы понимали, как они относятся к советскому режиму, но неужели так же и к отдельным людям из России? Ответ на этот вопрос был получен почти немедленно. Завернув за угол, мы увидели большое здание универмага с назанием “Bila Labud”, “Белый лебедь”. Решили войти и опять удивились обилию и разнообразию товаров. В отделе перчаток и сумочек у прилавка стояла… Лариса Пятигорская. Возбужденная, она нервно искала что-то в своем кошельке. Деньги! Их явно не хватало! Вдруг раздался ее голос, по-русски: “Черт возьми! Ну что за проклятие, всего нескольких крон!” То, что последовало, было ответом на наш вопрос. Очередь, состоявшая из мирных чехов, услышав пусский язык, разъярилась и с криками “russka, russka” выгнала бедную Ларису из магазина. Мы поспешили за ней.

У выхода была трамвайная остановка, и по ту сторону рельс стоял Рубик Лисициан в ожидании трамвая. Лариса вылетела из Белой Лебеди и Рубик, увидев ее испуганное лицо, сделал движение к ней. И тогда в ответ она закричала: “Parla italiano! Parla italiano!” (Говори по-итальянски!) Это Parla itliano мы потом много раз вспоминали в Москве.

Но не всегда было так. Некоторые пражане узнавали в нас выходцев из Союза и не проявляли ненависти. По нашему нетуристскому, растерянному виду, а может быть, услышав русскую речь, которой мы осторожно, вполголоса перебрасывались, можно было сделать вывод, откуда мы. На улице, ведущей в центр, мы остановились, раздумывая о нашем маршруте (план был посмотреть район, где расположена Стара-Нова синагога, Злата уличка и могила Кафки). У нас в руках была карта, и какая-то проходившая мимо женщина поняла, что мы не знаем, куда идти. Я видел, как она остановилась, раздумывая, очевидно, кто мы и на каком языке к нам обратиться, и, наконец, заговорила по-немецки. Мы собрали все наши жалкие знания немецкого, чтобы объясниться, но сразу было ясно, что понять мы ничего не сможем. Тогда, показав жестом идти вперед, она двинулась с нами. Мы шли в полном молчании, путь был не близкий. Дойдя до нужного места, мы попрощались с нашей проводницей и вдруг увидели, что она пошла… в обратном направлении. Вот такая самаритянка.

Мы дошли до Пражского Града, старого центра Праги и перед нами открылась Злата уличка.

Она оказалась коротким, узким переулком, мощенным гладкой, мелкой брусчаткой, по обе стороны которого стояли крошечные дома. В них были маленькие магазины: сувениры, травы, кружева, книги. Пахло далекой стариной. Злата уличка, основанная в средние века, называлась так, потому что в ней жили алхимики и чеканщики золота; в №22 когда-то жил Кафка.

В еврейском квартале Праги мы были потрясены посещением Старого еврейского кладбища, насчитывающего столетия и восходящего к средневековью. Сейчас в нем сохранилось 12 тысяч памятников, а первый был воздвигнут в 1439 г. Передо мной была трагическая история моего народа.

На кладбище царила атмосфера истории насилий, разрушения и скорби. В моем сердце все это откликалось глубокой грустью.

На другой день Прага блистала для нас красотой своей торжественной архитектуры. Пражская крепость, Карлов мост в Градчанах, Пражские Куранты, резиденция Президента, Национальный театр (Narodni divadlo), Опера и потрясающе красивое неоклассическое здание Рудольфинума, в котором находится Пражская филармония и Зал Дворжака, где проходили сольные и камерные концерты Пражской весны 1969 г. (Загребские солисты, Марта Аргерич, Давид Ойстрах, Руджиеро Ричи, Жерар Сузе и др.), в том числе, и концерт Мадригала, который был объявлен, как Madriglovy soubor z Moskvy.

Концерт состоялся на другой день, в среду, 21 мая. Программа называлась Hudba stredoveku a renesnance (Музыка средневековья и ренессанса), первое отделение было посвящено канцонам и мадригалам Италии восемнадцатого века: Ораццио Векки, Джезуальдо ди Веноза, Лука Мренцио, Клаудио Монтеверди, Джиованни Габриели; второе – французская, английская и немецкая музыка: гимны и антифоны Гийома Дюфаи, эстампы и ритурнели для клавесина из Кодекса Робертсбриджа (1350) в исполнении Волконского, танцы Тильмана Сусато и завершали программу Четыре танца Ганса Лео Хасслера.

Мастерски составленный Андреем, концерт был насыщен глубокой, интересной и разнообразной музыкой с веселым окончанием.

Мы не знаем, какая была публика в зале. Очень может быть, что это были люди, отобранные из-за своей лояльности к новому просоветскому правительству Чехословакии, а, может, просто публика, пришедшая посмотреть и послушать хорошую музыку, но или немного равнодушная, или антирусские настроенная. Во всяком случае, вначале прием был, я бы сказал, холодноватым или равнодушным. Постепенно зал разогревался и концерт кончился с большим успехом: то ли мы их завоевали, то ли они простили нам, что мы представляли Россию.

22 мая в газете Вечерняя Прага (Vecerni Praha) появилась рецензия на концерт Мадригала. Автор, Йирса Снимек, писал о том, что, несмотря на короткий срок своего существования, ансамбль завоевал международную известность. Авангардные произведения старинной музыки, например, мадригалы Джезуальдо ди Веноза, исполнялись с чувством стиля. Голоса московских певцов, писал автор, обладают способностью петь и ансамблевую и оперную музыку. Был отмечен Плач нимфы Монтеверди и солирующая в нем Лариса Пятигорская. Высочайшую оценку получил Андрей Волконский: и как руководитель ансамбля, и как клавесинист, исполнитель Кодекса Робертсбриджа.

Следующий день, 23 мая, был днем отъезда. Мы уезжали из сказки. Но в сказках бывают приключения. Вот одно из них. Наше родное социалистическое государство бесстыдно грабило своих лучших артистов за границей, т.е. не платило им ни копейки за работу там. Мы получали 10 долларов в день на пропитание и, конечно большую часть этих денег экономили, чтобы купить себе и близким что-нибудь из одежды или обуви, не доступной дома. Но есть-то надо было, и все везли с собой консервы, копченую колбасу, бульонные кубики и кипятильники. Помню, как рассказывали, что у исполнительницы народных песен Людмилы Зыкиной был затерян аэрокомпанией чемодан, набитый едой, и когда ее попросили описать его содержимое, она, покраснев, закричала: “Не ищите, там чепуха, совершенно не нужная мне!”

Так вот, перед отъездом, когда мы собирали наши вещи, из номера Лиды Давыдовой, послышались призывы о помощи. Оказалось, что, пытаясь вскипятить воду для бульона, она прожгла довольно большую дыру в роскошном бело-голубом ковре. Что делать? Пойти в администрацию и признаться в совершенном – невозможно: нет денег, чтобы платить за убыток. И мы… постыдно бежали, не сказав ни слова и оставив по себе память русских свиней, от которых именно этого можно было ожидать.

В тот же день был объявлен Lieder Abend Элизабет Шварцкопф. Так хотелось ее посмотреть и послушать! И нам удалось уговорить главу делегации Московской филармонии Бауэра, секретаря партийной организации, читай, работника КГБ. По этому договору автобус, везший нас на вокзал, должен был доставить ансамбль до концерта в Рудольфинум, чемоданы оставались в автобусе, а мы могли слушать концерт и, по первому знаку Бауэра покинуть зал.

Наши места были на сцене: зал был забит до отказа, и поэтому даже на эстраде, сзади и с обеих сторон, поставили приставные стулья. Шварцкопф в это время была уже на закате, но пела еще великолепно. Она влетела на эстраду, как молодая девушка, вся в розовой пене, в расцвете юности. По ходу программы юность стала слегка блекнуть, но мастер оставался мастером, и мы получали неописуемое удовольствие. Она пела Шуберта, Шумана, Брамса и Рихарда Штрауса. Страшно интересно было наблюдать за контактом между певицей и пианистом, Джеффри Парсонсом, его напряженным, сосредоточенным музыкантским вниманием к каждому ее движению и нюансу, которое выглядело, как акт любви. А когда они кланялись в ответ на громоподобные аплодисменты, то перед нами были два любовника, она – царственная, благосклонная, он – поклоняющийся ей. Зал неистовствовал.

По знаку предводителя (мы уже прослушали несколько би-сов), пришлось уехать. Наш поезд уходил в полночь, но Бауэр велел ехать раньше, чем нужно, из чувства осторожности, мало ли что случится по дороге. Андрея на концерте не было – как всегда, в гостях, все время в Праге Волконский был нарасхват, – но он должен был приехать прямо на вокзал.

Поезд был уже подан, и мы прогуливались по пустой платформе. Время шло, и на сердце было неспокойно. На улицах Праги тянулись огромные очереди в посольства разных стран: еще можно было получить визу беженца в Америку, Англию, Канаду и т.п. Что, если? Мелькали противоречивые чувства – у Бауэра жуткий страх за свою карьеру, у нас, эгоистическое, что на этом кончится существование Мадригала, с одной стороны, и понимание с другой, что для Андрея, это может быть, единственный шанс в жизни.

11… 11.30… 11.45… 11.50… Бауэр мечется по платформе с синими губами. Наконец в тишине раздается отдаленный топот, кто-то бежит. Андрей, запыхавшись, вбегает и объясняет, что на дороге был затор и машина не могла успеть вовремя. Все спокойно выдыхают. В последнюю минуту садимся в поезд. Андрей, как всегда, на верхней полке. Я подхожу к нему. “Саша, – говорит он, – я сегодня ел суп, ради которого стоит жить”.

Поезд трогается, и мы едем домой, в этот раз – через Польшу. Перед самой польской границей в чистом, цивилизованном чешском поезде начинают происходить странные перемены: появляются пьяные, которых мы никогда не видели в полной пивом Праге, какие-то инвалиды на костылях просят милостыню, мы слышим польскую речь и понимаем, что въезжаем в Польшу. В Варшаве, через которую идет поезд, трамваи с гроздьями людей, висящих на подножках, проходят по окраинам. Вокруг бедность и запустение. Мы – на пути домой.

Москва в конце мая великолепна. Мы без конца рассказываем о впечатлениях, о Праге, о Шварцкопф, о нашем концерте и о том, что Пражская весна 1969 г. навеки останется в нашей памяти.

Фестиваль Генделя в Халле, концерты в Дрездене и Берлине и путешествие по Германии

В июне 1970 г. Мадригал второй раз выпускают за рубеж, снова только в ближний, на этот раз – в Восточную Германию: города Халле, на Фестиваль Генделя (Haendel Festspiele), Дрезден, на Летний фестиваль (Dresdner Sommer Festival) и Восточный Берлин.

Мы привезли в Германию две программы, и в Халле исполнили обе. Вот, какую рекламу нам сделали наши немецкие хозяева: на обложке был русский собор, а на первой странице – фигуры и лица певцов, как им полагается быть по представлениям о России. Затем шли программы с произведениями композитиров Италии, Франции, Англии и Германии.

Халле очаровательный старинный город, в котором все говорит о Генделе. Концертные залы, где проходил фестиваль, дом-музей Генделя, собрание коллекций клавесинов и струнных инструментов, покрытые брусчаткой улицы, маленькие отели, все это Гендель и его время. Нас поселили в маленькой гостинице, у каждого, конечно, отдельный номер, и в первый вечер, ложась спать в моей замечательной комнате, обитой благородным, медового цвета деревом, я заметил, что на тумбочке рядом с кроватью стояла трогательная бутылка минеральной воды. Удивительно! Я лег, включил лампу и увидел, что на верхней части тумбочки были три кнопки. Боясь, что сейчас вызову горничную, я все-таки нажал на первую. Вместо появления горничной, раздались звуки классической музыки. После первого произведения диктор объявил следующее. Я тут же нажал вторую, и там была другая станция классической музыки, и то же самое на третьей! Я был потрясен. В Советском Союзе по радио передавали известия, программы с политической и партийной пропагандой, эстрадные песни и очень редко транслировали серьезные концерты, обычно посвященные какому-нибудь важному событию. Вот, значит, как может быть.

Концерты Мадригала прошли с хорошим успехом, нам не нужно было завоевывать публику, как в Праге. Она тепло принимала всю музыку, которую мы пели, но, конечно, больше всего аплодировала немецкой части концерта, в особенности песням Хасслера. И наша фотография в буклете генделевского фестиваля была другой, чем в программах, сделанных для всей Германии.

Из Халле мы отправились на автобусе в Дрезден. Радостное июньское солнце освещало городки и поселки-деревни, мимо которых шел автобус. По радио звучала музыка Баха. Все было приглажено, убрано, царил порядок, паслись черно-белые коровы. Отъехав совсем недалеко, так что виден был Лейпциг и башня церкви Святого Фомы (Thomas Kirche), автобус вдруг остановился. Мы вышли, оказалось, потекло масло. Остановка обещала быть долгой. Не успели мы постоять немного, как из соседних домов стали выходить люди, предлагая нам пиво, напитки. Их гостеприимство и радушие было настолько трогательным, что мы решили, пока автобус ремонтируют, дать им тут же, на улице, маленький концерт.

Вытащили из автобуса инструменты, поставили пюпитры, вынули свои книжечки и начали петь, конечно, немецкую музыку. Слушали наши хозяева с большим вниманием и притопывали в такт. А когда в конце мы запели песни Ганса Лео Хасслера, они начали… петь с нами. У меня нет слов выразить свое изумление, когда я понял, что они не только знают текст и мелодию, но партии всех голосов. Немецкие крестьяне знают в деталях и поют музыку композитора конца шестнадцатого-начала-семнадцатого веков! Вот, что такое цивилизация и культура, основанная на старой традиции. Сколько еще столетий нам нужно, чтобы достигнуть этого!

Дальнейший путь в Дрезден прошел без остановок, и вскоре мы въехали в город, который ожидали увидеть другим, чем он оказался. В нашем представлении был образ довоенного Дрездена, полного красоты, гармонии и покоя. Реальность была иной. Вокруг, здесь и там, возвышались холмы обломков разрушенных бомбежками зданий, и это в 1970! Конечно, город приводили в порядок, и много зданий было полностью восстановлено. Мы сразу заметили комплекс Дрезденской галереи, она, слава богу, осталась целой. Но вокруг маленького озера при входе одна из фигур нимф, покровительниц искусств, окружавших его, разрушенная бомбой, была заменена немцами, и, вместо оригинала, стояла некая Валькирия, которая резала глаза.

Глава IX

Андрей Волконский

Гений человека всегда одновременно и его рок.

Чаадаев П. Я.

Андрей Волконский родился в 1933 году в Женеве в семье русских эмигрантов. В тринадцать лет музыкально одаренный Андрей поступил в Парижскую консерваторию, позже учился у Дино Липатти, а в 1947 г. родители репатриировались в советскую Россию и привезли с собой сына. Вся семья сразу подверглась гонениям и была сослана в Тамбовскую область, “по ‘первоначальному’ месту жительства”, как было написано в деле после возвращения в Россию, но Андрею удалось остаться в Москве, и он начал учиться в Мерзляковском училище и одновременно в классе композиции Ю.А. Шапорина в самой консерватории. Он выделялся среди сверстников своим ярчайшим талантом и образованностью и очень рано начал писать музыку, которая сразу привлекла внимание и интерес среди молодых композиторов, поэтов и художников. Его учеба в Московской консерватории кончилась исключением из-за неудовлетворительных оценок по марксизму-ленинизму. В короткий срок Волконский стал лидером нарождающегося советского музыкального авангарда. Его сочинения были сенсацией для любителей новой музыки и осуждались и преследовались властями. Сольные клавесинные концерты пользовались колоссальным успехом. Он создал ансамбль Мадригал, первым открывший для публики вокально-камерную музыку Возрождения и Средних веков, впервые представил Русскую музыку XIII–XVII столетий. В 1973 Волконский уехал в эмиграцию. Он прожил большую жизнь в России и за рубежом. Андрей Михайлович Волконский умер во Франции, в Эксан-Провансе.

Одаренность Волконского, разнообразие и огромный охват его деятельности невозможно преувеличить: композитор, который стал de facto главой советского музыкального авангарда, чья музыка была гонима властью и в конце концов полностью перестала исполняться; замечательный органист и клавесинист, чьи концерты пользовались огромным успехом и открывали для советских слушателей новые страницы в репертуаре для этих инструментов; основатель и руководитель ансамбля Мадригал, впервые представившего советской публике никогда до того не исполнявшуюся музыку Средневековья и Возрождения Европы и русскую музыку XIII–XVII вв., чья деятельность продолжалась более тридцати лет; композитор театра и художественного и документального кино (он привлекал нас, певцов Мадригала, для озвучивания его музыки в фильмах, например, в знаменитом Мертвом сезоне). Все это и неустанная работа, работа до самого дня смерти, уже в эмиграции.

Андрей был необыкновенно яркой, сложной, противоречивой личностью и большим жизнелюбом. Его круг близких друзей состоял из людей, так или иначе связанных с эмиграцией из Европы или знакомых с западным образом жизни. Я знал некоторых из них: Никиту Кривошеина, с судьбой, сходной с Андреем (его родители тоже вернулись в Советский Союз после войны и подверглись таким же гонениям, что и Волконские), который, в отличие от Андрея, так и не избавился от своего картавого франзуского ‘Р’; и талантливого поэта и художника, элегантного Олега Прокофьева, родившегося в Париже (его мать, Лина Ивановна Прокофьева, в девичестве Carolina Lubera, была родом из Испании, и после возвращения семьи в СССР в 1936 г. вскоре после развода с бросившим ее Прокофьевым, в 1948 году была арестована и провела в Гулаге тяжелейшие годы – я уже писал о ее встречах там с моей женой Аллой).

Андрей Волконский

Кроме этих, самых близких, у Андрея была масса приятелей и друзей-музыкантов, и просто знакомых, с которыми он встречался. Он был очень неравнодушен к представительницам противоположного пола и любил хвастнуть своими победами. Однажды после одного такого рассказа об очередном успехе я спросил его: “Андрей, если бы перед вами стоял выбор: музыка или женщины, что бы вы выбрали?” – “Что вы, Саша, конечно, музыку!” В этом – весь Андрей. Музыка была главным в его жизни.

Композиторская деятельность Волконского заложила основы советского авангарда. Им было написано меньше, чем он хотел, главным образом, потому, что его сочинения с самого начала преследовались властями, многие, такие, как Сиюта зеркал, Жалобы Щазы и Музыка стрикта были официально запрещены.

В 1956 году в своём фортепианном произведении Musica strcta (Строгая музыка) Волконский вышел за рамки тональности. Казалось, что время для развития новой музыки наступило. Антисталинский доклад Н.С. Хрущева в 1956 г. ознаменовал собой начало “оттепели”. Тогда же стал развиваться польский музыкальный авангард. Но использование диссонанса или хроматизма в таких масштабах уже считалось идеологическим нарушением, а додекафония была просто преступлением против “социалистического реализма”, хотя, в то же время, находилась как бы вне его. Новое направление в советской музыке началось неофициально и стало развиваться подпольно, вне идеологического контроля.

Во время первого (и последнего) исполнения Musica stricta в Малом зале ленинградской консеватории Мария Вениаминовна Юдина обратилась к публике со словами: “Музыка, которую вы сейчас услышите, совсем новая для публики, поэтому я ее сыграю два раза”. Так и было сделано. Вот, как об этом рассказывает Игорь Блажков:

“Это ведь был концерт одиозный. Мария Вениаминовна играла очень много на бис, а потом сказала публике, что у неё руки устали и поэтому она почитает стихотворения Бориса Пастернака. Результаты: худрука Малого зала Семёнову хотели снять с работы, но ограничились выговором по партийной линии, а Марии Вениаминовне навсегда закрыли дорогу на концерты в Ленинградской филармонии”.

Воспоминания Лиды Давыдовой связаны, очевидно, с другим концертом: “Мария Вениаминовна была возмущена тем, что запретили записывать ‘Сюиту зеркал’. Перед концертом микрофоны были сняты. Она сказала [в артистической комнате, полной друзей и поздравителей – АТ]: «Шекспир был прав, он обо всем написал», после этого она прочитала его сонет №66 в переводе С.Маршака: ‘Зову я смерть, мне видеть невтерпеж’…” Сонет был прочитан в переполненной людьми артистической Малого зала Консерватории.

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот…

Это был приговор “зажатому рту” вдохновения, прямоты и достоинства в искусстве вообще и гению Волконского в частности.

* * *

И именно тогда и возникла у Андрея идея Мадригала, который на многие годы стал смыслом его жизни. “Стиль исполнительства Мадригала, – пишет Ю. Холопов, – полностью отражал художественную концепцию руководителя. Никакой ‘исторической’ стилизации, материал старинной музыки трактуется как живая современная нам интонация”.

Волконский:

‘‘Записи средневековой музыки весьма условны, до Монтеверди никакой определенной оркестровки не существовало. Эту музыку нельзя исполнять однообразно и без оттенков, как то делают многие ансамбли, в особенности светскую музыку. Стоит посмотреть картины фламандских художников, например, Брейгеля, чтобы убедиться, что такому разгульному непринужденному народу никак не подходит сурово монотонная манера исполнения’’.

Вспоминаем наши с Андреем обсуждения стиля исполнения на репетициях Мадригала. Живой ритм, подчеркиваемый ударными, выразительная интонация человеческой речи придавали неизменно вольный характер исполняемой старинной музыке.

Личность Андрея покоряла всех, кто с ним общался. Он никогда не относился к людям свысока, хотя знал себе цену, для него все, кроме партийных боссов, были просто людьми. Он вступался за тех, кого оскорбляли или преследовали. Он терпеть не мог всякого чванства происхождением или кровью. Один эпизод уже из времен эмиграции как нельзя лучше его характеризует.

Рассказывает Игорь Голомшток:

‘‘Это относится уже к началу 80-х годов, когда среди русской эмиграции началась травля Андрея Синявского как русофоба и еврея (?!). В редакцию журнала “Синтаксис”, издаваемого Синявскими в Париже, пришло тогда письмо от некой г-жи Рожковской, в котором она клеймила разных синявских, амальриков, паустовских и прочих представителей нации, порабощающей русский народ. Волконский откликнулся письмом, тоже присланным в “Синтаксис”.

Привожу его целиком.

“Г-жа Рожковская! Ваше письмо в редакцию ‘Синтаксиса’ застало меня врасплох. Вы вынуждаете меня, прямого потомка Рюрика в ХХХ колене, раскрыть большую семейную тайну: Рюрик вовсе не был варягом, а был обыкновенным жидом. Вот с каких пор мы начали порабощать вас, русских!

Признаюсь, что некоторым из наших, хотя бы тому же Ивану Грозному, это особенно хорошо удавалось.

После ваших блестящих разоблачений нет больше смысла для меня оставаться в подполье вместе со всякими синявскими и прочими амальриками. Скинув маску, мне теперь будет легче продолжать дело отцов по растлению русского, а заодно и французского народов. Почту за честь быть в одной компании с еврейским недорослем Бродским. Правда, не знаю, заслуживаю ли: он-то семилетку закончил, а я нет.

Князь Андрей Волконский’’.

Андрей был вообще веселым человеком и любил пошутить. Даже те, кто грубил ему, в ответ слышали шутку или остроту. Когда продавщица в магазине подгоняла его: думайте быстрей, у меня нет времени на таких, как вы, или грубая официантка в ресторане говорила: ешьте, что дают, Андрей обычно отвечал: лишь бы вам было хорошо!, и это было очень обидно продавщицам и официанткам. Одна из них как-то сказала: не люблю смешных!

В то же время, Волконский был полон сложностей. Когда его сочинения оказались замороженными, он как бы сдал позиции и почти перестал писать. В то время, когда для других композиторов советского авангарда (например, Шнитке) единственным ответом на запреты было писать “в стол”, Андрей нашел другой выход – Мадригал, а композиторская деятельность практически прекратилась и застыла до самого его отъезда за рубеж. Когда он, уже в Париже, пытался ее воскресить, то оказалось, по его собственному признанию в самом конце жизни, что его творческий кризис не кончился с эмиграцией и полной свободой писать, все что угодно и как угодно.

Конечно, исполнительская деятельность органиста и клавесиниста, а затем Мадригал восполнили перерыв в композиторском творчестве, но между ними, эпизодическими органными и клавесинными концертами с одной стороны и Мадригалом с другой, была большая разница для человека с характером Андрея. Волконский был гениально одарен и мог давать блестящие концерты, почти не занимаясь. Самые трудные произведения давались ему без всяких усилий. Не могу забыть Вариации Гольдберга И.С. Баха, которые Андрей играл в Доме Ученых в Москве – богатейшая палитра регистров, потрясающая техника, глубочайшее проникновение в музыку. Его органные концерты и сольные номера в программах наших концертов поражали своим богатством, особенно имея в виду, что он никогда не учился играть на органе. Это были вспышки богатейшего таланта.

Другое дело Мадригал. Тут была ежедневная, кропотливая работа, с повторениями, подчищением уже существующего репертуара, подготовкой нового и опять-таки ежедневность. За первые два года Мадригал подготовил свой базовый репертуар, который, конечно, впоследствии обогащался новыми произведениями, и это обогащение требовало тех же ежедневных репетиций и постоянства. И здесь характер Андрея взбунтовался. Он сам сказал об этом бунте так: “Я думал найти в Мадригале любовницу, а он оказался законной женой”.

Процесс поисков отхода от обязательств по отношению к “законной жене” был мучительным и для ансамбля, и для Волконского. Андрей ни в коем случае не хотел нанести урон своему детищу, но проблема была налицо. Он начал пропускать репетиции, пришел однажды на концерт без нот, конечно, перепутал тональности, и мы должны были петь то слишком низко, то высоко. Мы уже могли проводить репетиции установившегося репертуара без него: подчищать интонационное и ансамблевое единство и баланс (мы ведь пели без дирижера, и в номерах, певшихся a capella чувство ансамбля – петь и дышать вместе – было предметом огромной важности). Но многие произведения исполнялись в сопровождении клавесина или инструментального ансамбля и, что самое важное, нужно было постоянно обновлять программы новыми произведениями, а без Андрея это было невозможно.

Так в Мадригале стали появляться новые люди: Ольга Илларионова, игравшая на клавесине и иногда на органе, появилась в феврале 1968 г. Это был явно неудачный выбор, слушая ее игру, мы часто шутили: вот опять началось полоскание белья, и в 1969 г. в ансамбль пришел очень талантливый и очень молодой пианист-клавессинист Борис Берман, который был с нами, как мне кажется, до 1972 г. Важно сказать, что кто бы ни играл на клавишных, не мог заменить Волконского: это были репетиторы, Андрей продолжал, хоть и нерегулярно, а скорее спазматически, принимать участие в работе Мадригала над новыми произведениями. В 1970 к ансамблю прибавилась странная фигура Вадима Судакова, хорового дирижера. Дирижировать нами было не нужно, и он начал… учить нас петь. Это было нелепо, и возмущение было всеобщее, но Судаков пробыл с Мадригалом довольно долгое время, и даже ездил на гастроли в Ленинград и другие места.

Администрация филармонии, конечно, знала, что происходит, но имя Волконского слишком много значило для успеха ансамбля, и неопределенность висела в воздухе. Наше настроение было сумрачным, не осталось той радости первых лет, о которой я уже писал, хотя в планировании и создании новых программ и в самых крупных концертах и поездках по Союзу, и конечно же на гастролях за границей, Андрей был с нами. Его имя исчезло с афиши первый раз в январе 1971 года, был просто Мадригал: Ансамбль Солистов Московской Филармонии. В таком положении, без имени художественного руководителя на афише, мы оставались почти до самого отъезда Андрея на запад и даже некоторое время после этого. Недавно я нашел программу концерта Мадригала на фестивале Золотая осень в Киеве в сентябре 1973 г., на которой в качестве худрука и дирижера был объявлен… наш администратор Яков Орловский, к музыке вообще не имевший никакого отношения. Очевидно, киевская филармония не могла смириться с отсутствием имени руководителя ансамбля. Время от времени, без упоминания на афише, в программах появлялись кандидатуры возможной замены Андрея: Анатолий Ивановский, Олег Янченко, Алексей Любимов, но практически мы были одни.

Цитированные в книге Шмельца абсолютно ложные утверждения Бориса Бермана о том, что происходило в Мадригале после того, как Андрей его покинул в 1970 году, совершенно не соответствуют действительности. По словам Бермана, “он стал лидером ансамбля”. Борис пришел к нам, когда ему было 18 или 19 лет, и только в качестве клавесиниста. У него не было ни опыта работы с певцами, ни стилистических знаний музыки Средних веков, Ренессанса и Барокко. Всему этому он начал учиться у Андрея. Способный музыкант, он хорошо аккомпанировал и играл сольные номера на клавесине, но Берман никогда не был нашим лидером. У нас до его появления за плечами было пять лет работы с Андреем. В это трудное время каждый из нас, певцов, вносил свою лепту в работу для того, чтобы выжить.

У меня к тому времени был не только солидный опыт ансамблевого пения в Мадригале, но и многолетней вокально-педагогической работы в Ипполитовском музыкальном училище. Я мог и иногда помогал моим товарищам-певцам с вокальными или ансамблевыми проблемами. В каком-то скромном смысле я играл как бы ведущую роль, хотя все делалось коллективно. Но было необходимо иметь на афише имя художественного руководителя, и ансамбль обратился в администрацию филармонии с предложением поставить мое имя на афишу.

С предложением отправился наш новый и кратковременный администратор, имени которого я не помню. Он в прошлом играл на ложках во Всесоюзном оркестре народных инструментов, одной из особенностей нашего “ложечника” было то, что, кто бы что ни говорил, он немедленно соглашался и подытоживал: “Значит так, Туманов руководитель Мадригала”. С этим он и пошел.

Ответ был быстрым и категорическим. Директор филармонии Белоцерковский доверительно сообщил: Туманов еврей, и мы не можем даже предложить это в министерстве культуры. Кстати, это в какой-то степени повлияло на мое решение эмигрировать: первая встреча в филармонии с открытым, прямо в глаза, антисемитизмом. Когда же Волконский уехал, то без него работа в Мадригале для меня потеряла всякий смысл и, частично из-за этого, но, главным образом, из-за других серьёзных причин, о которых речь пойдет ниже, в других главах, наша эмиграция состоялась в 1974 г.

В 1973 году Андрей покинул Советский Союз. История его эмиграции была драмой, повторявшейся сотни раз в то время, когда приоткрылась маленькая дверца для трех категорий возможных эмигрантов: евреев – для переселения на “историческую родину” в Израиль, немцев Поволжья, тоже на историческую родину, и армян – прочь от исторической родины, в государства, из которых они иммигрировали в Армению несколько лет назад, в места, где они жили до этого: Ливан и другие страны Ближнего Востока. Единственным средством для эмиграции русских холостых мужчин, как Андрей, была еврейская жена. В те времена успехом пользовалась шутка: еврейская жена это не роскошь, а средство перемещения. Андрей фиктивно женился на молодой женщине. Я познакомился с ней, приехав прощаться перед его отъездом. Это была красивая рыжая девушка, которая, как я потом узнал, немедленно влюбилась в него и надеялась, что, несмотря на договоренность о фиктивности, ее брак станет настоящим. Увы, они улетели и расстались навсегда.

На западе Андрея ожидало совсем не то, на что он рассчитывал: его композиторское творчество, его имя, карьера клавесиниста и органиста, его детище Мадригал здесь почти никому, не были известны. Нужно было начинать все с нуля, а энергии на это уже не было. Сразу после приезда Волконский некоторое время жил в Риме, затем в Швейцарии, и, наконец, “осел” во Франции. Позднее Волконский говорил, что в его жизни было две ошибки: “Первая – когда меня увезли с запада в Россию, а вторая – когда я уехал из России на запад”. Но назад пути не было. Одной из самых больших потерь была утраченная среда: “Ее здесь нет. То, что была среда и она поддерживала – это тоже феномен советский”.

Андрей безуспешно пытался создать что-то похожее на Мадригал, продолжал писать, хотя, как он говорил, его композиторский кризис, начавшийся еще в Москве, источником которого, он сам считал, был кризис советского авангарда, не кончился ни в Париже, ни в Италии, ни в Швейцарии.

У него ушло два года на запись Хорошо темперированного клавира Баха, значимость которой оценивалась, как одна из лучших существующих в мире. Ее можно послушать на разных сайтах интернета. В этой записи проявились все элементы музыкальной философии Андрея.

Что же особенно нового было в трактовке такого тысячи раз исполненного и записанного произведения? По словам Юрия Холопова, “запись Хорошо темперированного клавира Баха [Волконского] является, пожалуй, уникальной – в том смысле, что знакомая, казалось бы, всем музыка чуть ли не впервые сыграна принципиально риторически. Во всяком случае, столь последовательно именно риторические приёмы не делал основой своих интерпретаций ни один исполнитель”. Риторичность, в музыке, как и во всех видах коммуникаций, еще со времен Древнего Рима, всегда касается структуры, фразеологии и стилистики выражения содержания. Она всегда апеллирует к разуму и чувствам, ее средствами являются логика, аргументация, ритм, эмоции – это убеждающая коммуникация, и у Волконского она приобретала философское содержание: в каждой Прелюдии и Фуге перед слушателем как бы проходила целая человеческая жизнь. Такова прелюдия ми минор. Она начинается с ритмически нейтрального размеренного движения, которое постепенно, в средней части, превращается в бурю, вихрь жизни, затем темп ее постепенно замедляется, успокаивается настрой, и в самом конце все разрешается в умиротворяющем до-мажоре. И хотя мы слышим только до-мажорную тонику, чуткое ухо воображает арпеджированный аккорд и наверху намек на фантасмагорическую терцию. То, что сейчас прозвучало – как скульптура, изваяние. Совершенство”.

Когда слушаешь всю запись Волконского, то невозможно не заметить в его риторике еще один момент, отличающий это исполнение от всех других: в некоторых местах (с большим чувством меры) он использует задержания (замедления темпа на мгновение), прием, характерный, главным образом, для романтической музыки, но используемый Андреем в свете его идей об исполнении старинной музыки, о которых шла речь выше.

Помню случай, относящийся к задержаниям в старинной музыке в интерпретации Волконского. На одном из концертов Мадригала я стоял в кулисах, слушая какое-то органное барочное сочинение, исполняемое Андреем. Рядом со мной оказался Лев Маркиз. Он, полный восхищения, пробормотал: “Он же никогда не учился играть на органе!” Но через секунду, когда прозвучало одно из немногочисленных, знаменитых задержаний Андрея, Маркиз раздраженно сказал: “Зачем он это делает!” Его однолинейно традиционное мышление противилось такой дерзости, а для Андрея, свободного от уз традиций, было место для исполнения, представлявшего музыку живой и близкой современному слушателю. Волконский есть Волконский. Запись Хорошо темперированного клавира была сделана в первый, начальный, период творчества Волконского в Париже. Но и дальнейшая жизнь Андрея не была бездеятельной. Исполнение наиболее важных сочинений Волконского (Жалобы Щазы, Сюита зеркал и др., с его участием) вызывало большой интерес и у музыкантов, и у любителей современной музыки. Был написан труд Основы темперации, изданный в России издательством Композитор в 1994 г. с посвящением: ‘‘Всем настройщикам мира’’.

Волконский во Франции: музыкант‐философ

Его новые сочинения тоже не прошли незамеченными: Lied для четырех голосов (1974), с текстом, взятым из средневекового сборника Liederbuch, был исполнен Кёльнским камерным ансамблем по радио, затем Мугам для тара и клавесина 1974, при участии Волконского и тариста из Ирана и наконец Was noch lebt, для меццо-сопрано и струнного трио на текст Йоганнеса Бобровского, немецкого автора с русскими корнями, жившего в Восточной Германии, по мнению Волконского, гениального поэта. Was noch lebt Андрей считал “своим последним приличным сочинением”.

К этому времени, говорит Волконский, он сам себя определял не как композитора или исполнителя, а – как музыканта.

До конца жизни Волконский оставался исследователем и аналитиком, посвятившим себя музыке раннего Возрождения и позднего Средневековья.

Его противоречивость, энциклопедические знания и колоссальная широта интересов отражены в книге Елены Дубинец Князь Андрей Волконский – Партитура жизни, Москва, 2010.

В 1983 г. Мадригал, в это время уже под руководством Лидии Давыдовой, встретился с Андреем в Риме. Лида писала об этом и других посещениях нового Мадригала:

‘‘Оказавшись за границей А. Волконский все время помнил о ‘Мадригале’. Мы встречались с Андреем два раза в Италии и Германии. Он специально приезжал в эти страны для того, чтобы услышать и увидеть наши выступления. Находясь за границей, Андрей подарил ‘Мадригалу’ большой набор блокфлейт, а также прислал большие деньги, на которые я смогла заказать клавесин.

Андрей Волконский запомнился солистам ансамбля ‘Мадригал’, как высоконравственный, честный, чуждый интриг, одаренный человек”.

Мадригал Лидии Давыдовой с Волконским в Риме, 1983

Слева направо: Борис Яганов, Андрей Волконский, Марк Вайнрот, неизвесный мне член ансамбля, Лариса Пятигорская, Лида Давыдова, Марк Пекарский.

Волконский был счастлив увидеться со своим бывшим детищем, вновь почувствовать тепло, которым веяло от тех, кто последовал за ним с самого начала и старался продолжить его дело после отъезда: Лиды Давыдовой, Марка Пекарского, Бориса Яганова, Ларисы Пятигорской. Они привезли свои новые диски. Но позже он говорил:

“Сейчас уровень ансамбля очень упал. Я огорчился, когда послушал диски Мадригала. Музыканты отстали, они не в курсе того, что происходит в мире”. (Партитура жизни)

Пару лет назад я получил письмо от Игоря Блажкова:

«У ансамбля Мадригал проблемы. Некоторое время тому назад, когда они еще были в ведении Московской филармонии, дирекция забрала у них название Мадригал и передала его другому ансамблю, которым руководит некий Суэтин. В знак протеста они вышли из подчинения Московской филармонии и продолжали выступать под названием “Ансамбль старинной музыки Мадригал имени Андрея Волконского”. Сейчас Московская филармония подала на них в суд за самовольное использование названия “Мадригал”. Не знаю, чем это кончилось. Все усугубляется еще тем, что умерла бывший руководитель Лидия Давыдова и, как мне сказал Суслин [?], то творческое лицо, которое было при Андрее Волконском, этот ансамбль утерял. Ясно, что Мадригала, который был при Волконском больше быть не может. Все прекратилось с отъездом Андрея за рубеж».

Таков печальный конец Мадригала. Хорошо, что всего этого Андрей не знал.

* * *

Сложная личность Андрея, как я уже говорил, была полна крайностей. Он мог быть добрым и открытым, радушным, вежливым, общительным, щедрым, веселым, но иногда оборачивался и совершенно другой стороной, становился закрытым, неприветливым.

Был склонен к тому, чтобы эпатировать людей.

В высказываниях Волконского иногда отличала резкая самоуверенность, и он сам не замечал собственных противоречий.

Антиамерикански настроенный, он говорил: мне не нравится американский язык, это испорченный английский – хотя сам английского не знал. Или мог сделать такое заявление: русской музыки 19 века вообще на существовало, а Рахманинова нельзя даже назвать композитором. Часто его суждения были категоричными и безоговорочными. Но к такого рода заявлениям Андрея не всегда нужно относиться скептически. Часто в том, что он безапелляционно говорил, бывала доля правды.

Недавно я слушал исполнение фортепианной до-минорной Прелюдии Рахманинова и… вдруг понял, что имел в виду Андрей. Это очень длинное произведение представляет собой цепь прекрасных мелодий из разных романсов Рахманинова, соединенных связками гаммообразных вариаций в очень быстром и технически требовательном темпе. Ясно, что композитор это сделал, чтобы продемонстрировать свою необыкновенную фортепианную технику: он ведь был выдающимся пианистом. Но когда я вслушался в музыкальную суть этих вариаций-связок, мне внезапно стала ясна их музыкальная бессодержательность и беспомощность. Это было, как полоскание белья, над которым мы посмеивались в Мадригале, когда Ольга Илларионова играла свои вариации на органе. Рахманинов был замечательным мелодистом и, конечно, композитором, но мелодии его текли потоком, почти без связи. И это то, что имел в виду Волконский.

В то же время, Андрей был энциклопедически образованным человеком, его знания поздней средневековой музыки и музыки раннего возрождения не уступают, возможно, самым крупным музыковедам мира. До конца жизни Волконский занимался анализом, систематизацией и исследованиями в этой области. Он никогда не учился играть ни на органе, ни на клавесине, но овладел обоими инструментами, и играл на них блестяще. Благородство, самоуверенность, открытость, неизвестный другим внутренний мир, полная посвященность музыке, аристократичность, простота, умение дружить, сложные отношения с друзьями. Всех противоречащих друг другу его свойств не перечислить. Да этого, наверно, и не нужно делать.

Самое главное в Андрее Волконском это то, что было им создано и сделано как композитором, исполнителем и мыслителем. В самом конце жизни, когда он перестал выступать и сочинять, его больше всего интересовали структурные и мелодические особенности любимого им периода в истории музыки – Средневековья и Раннего Возрождения. Глубокий анализ и размышления в этой области привели Андрея к идеям об экстраполяции синтаксиса, мелодики и интонации музыки Средневековья и Возрождения в область синтаксиса, мелодики и интонации в музыке авангарда XX века. Они хорошо отражены в книге Партирура жизни, где он сам рассказывает историю своей жизни и ее итогов.

Андрей Михайлович Волконский умер 16 сентября 2008 года на юге Франции и был похоронен в склепе князей Волконских в Ментоне, на берегу Средиземного моря.

На похоронах Андрея присутствовали его жена Хельви, сын Петр и друзья: лучший друг Луи Мартинес, Сергей Киссин, композитор Серж Черепнин.

Хельви, находясь в Риге, узнала о его смерти и написала замечательное стихотворение:

Вот этот миг

который не забуду,

когда услышала в мобильнике голос Марии:

Хельви, Хельви…

Что с Андреем?

Но я уже знала.

Ты звонил неделю назад, возбужденный:

к твоей коляске прицепили бутылочку с кислородом,

теперь можно ходить

на улицу.

Ты начал часто звонить.

Я смутилась перед кассой,

банковскую карточку сунули в руку,

теперь бы только не попасть под машину,

идти, борясь со слезами,

через площадь.

Движение на перекрестке остановилось,

светофор меняет цвета, жду —

вот этот миг передо мной,

который никогда не забуду:

серое сентябрьское небо над низкими

бессадными, бесцветочными

квартиролюдьми,

тупо-страдальческий лик неизбежности.

Миг узнавания о твоей кончине.

* * *

Жизнь после смерти

Сразу же после смерти начинается новая жизнь Волконского. В начале 2008 г. в Московской консерватории появляется замысел создания Международного конкурса клавесинистов им. Андрея Волконского, он узнает об этом незадолго до смерти, его реакция: “Рад был узнать, что клавесин в России перестал считаться экзотикой и стал полноправным инструментом… Поскольку мне выпала честь возродить игру на этом инструменте в России, я приветствую создание международного конкурса клавесинистов в Москве”. Первый конкурс был проведен в феврале 2010 г., затем в 2013.

Московская консерватория выпустила альбом клавесинных записей Волконконского, состоящий из двух компактных дисков.

Были проведены концерты памяти Андрея Волконского на многих концертных эстрадах, в том числе, в Воронеже с огромным интересом прошел концерт-портрет: Андрей Волконский.

Появилась диссертация на тему “История клавесина в России”, и т.п.

Сообщения о смерти Андрея были опубликованы практически во всех изданиях массовой информации России. Затем пошли статьи и радио- и телевизионные передачи – очерк-биография на радио Орфей, крупная работа музыковеда Ю. Холопова Инициатор: Жизнь и музыка Андрея Волконского, программа Радио России Андрей Волконский на острие авангардной стрелы, сделанная Михаилом Митропольским в день 80- летия со дня рождения Андрея в феврале 2013 г. В том же году Московская консерватория выпустила альбом из двух компактных дисков Андрей Волконский, клавесин. Всего не перечислишь. В России чтят, помнят и любят Волконского – но известно, что “любить в России умеют только мертвых”.

Вскоре после кончины Волконского Игорь Блажков обратился ко мне и другим, знавшим Андрея, с предложением написать несколько слов о нем. Откликнулось несколько человек: Давыдова, Рубен Лисициан, обе сестры, Рузанна и Корина, Томас Венцлова и я. Лушие воспоминания – Лиды и Рубика.

Лида Давыдова:

Волконский дружил с Олегом Прокофьевым, который был женат на моей родственнице Софье Фейнберг (Прокофьевой). В доме Фейнбергов я бывала очень часто, много пела, и Олег часто меня слышал и порекомендовал меня. Я поехала прослушиваться. Я пела ему И-С. Баха: арию «Bist du bei mir» и последнюю часть из 51 кантаты. «А это Вы сможете спеть» – спросил Волконский и поставил на пульт свое новое сочинение «Сюита зеркал», которое я прочитала с листа. Это произвело на Волконского большое впечатление.

*

Вскоре появилась возможность устроить творческий вечер Волконского, на котором собирались исполнить «Сюиту зеркал». Исполнение «Сюиты зеркал» было событием. Впервые в Советском Союзе прозвучало произведение серийной музыки. Концерт прошел с большим успехом. Произведение полностью повторили на бис. В том же концерте Мария Вениаминовна Юдина исполнила сочинение А.М. Волконского: «Музыка стрикта». (Это утверждение не совпадает с подлинной историей исполнения Юдиной этого произведения. – А.Т)

*

Мои посещения Волконского были очень интересны. Он давал слушать много современной и старинной музыки. Иногда присутствовали там и стукачи. Волконский никогда не скрывал от своего круга, а также от иностранных друзей, своего отношения к тогдашней действительности ⎯ отсутствию свободы в искусстве. Я помню случай, когда у него в доме собрались несколько человек, чтобы послушать музыку. Среди них была девушка, к которой Андрей был особенно внимателен. Выбрав момент, он отвел меня в сторону и сказал: «Не говорите лишнего. Эта девушка – стукач».

В 1965 году он пригласил меня к себе. Придя к нему на Студенческую улицу, я увидела весь основной состав будущего «Мадригала». Там были Карина, Рузанна и Рубен Лисицианы, Александр Туманов и очаровательная Беатрис Парра де Хиль – студентка Нины Львовны Дорлиак из Эквадора. Вскоре к этому составу присоединился Борис Яганов – тенор с замечательным голосом. Партию баса-continuo исполнял Борис Васильевич Доброхотов, которого вскоре сменил ученик Валентина Берлинского Марк Вайнрот. Исполнителем на ударных инструментах стал Марк Пекарский. Через несколько лет в состав ансамбля вошла прекрасное меццосопрано Лариса Пятигорская.

*

Наши первые выступления вызвали бурный интерес у творческой интеллигенции. На концерты в зал им. П.И. Чайковского невозможно было достать билеты. Волконский был счастлив – ему удалось создать ансамбль, который мог исполнять музыку, глубоко его интересующую.

Андрей Волконский был глубоко принципиальным человеком. Он никогда не заигрывал с начальством; никогда не кичился своим дворянством; не был диссидентом, но всегда говорил о недостатках нашего правительства, которые видел в первую очередь в отсутствии свободы слова и свободы в искусстве.

Андрей Волконский запомнился солистам ансамбля «Мадригал», как высоконравственный, честный, чуждый интриг, одаренный человек.

Рубен Лисициан:

Андрей Волконский был абсолютным гением в музыке и, оттого, видимо, несколько странным в жизни. Но он никогда не врал, не делал подлости, никогда не хамил и не был грубым. Он был очень образован и обладал совершенно феноменальной интуицией. Будучи по природе своей совершенно безобидным человеком, он мог вызывать сильное неудовольствие окружающих своей необязательностью и удивлялся, когда ему это высказывали. Он был рассеян, видимо, концентрируясь на какой-то мысли, он мог не воспринимать всего остального. Я часто ассистировал ему, когда он играл на органе. Его выбор регистров всегда показывал тонкий вкус и абсолютное чувство стиля. Мне жаль, что я никогда не пел его произведений, хотя много раз пел вещи Губайдуллиной, правда, это уже было гораздо позже.

Андрей Волконский создал ансамбль «Мадригал». Удивительно! Как будто он почувствовал, что пришло время. Как великий кутюрье, он продиктовал рождение новой моды. На наших концертах публика почувствовала, что появился новый, доселе неизвестный стиль, европейские языки, костюмы, новый запах. Везде были аншлаги. В фойе шелестело ностальгическое имя: Князь Андрей Волконский? Это прямой потомок?

Андрей был довольно безразличен к бытовым условиям. Разумеется, он любил комфорт, но и в плохих условиях был непритязательным. Находил общий язык с любым сословием, скорее потому что никого не обременял, но с удовольствием мог разделить общее веселье. Когда в Астрахани он сломал шейку бедра, ему пришлось довольно долго пролежать в самой простой провинциальной больнице, и он впоследствии даже с удовольствием вспоминал некоторые эпизоды своей жизни в многоместной палате. Он любил природу, особенно горы. Много раз бывал в Армении, но его страстью была Грузия. Там он отдыхал, там наслаждался в полной мере. Его там любили и уважали.

*

Андрей, да и мы все надеялись, что сможем много и плодотворно гастролировать по всему миру, как квартет Бородина, камерный оркестр п/у Р. Баршая, ведь сборы и успех у нас были неслыханные. Как-то раз в один приезд в Питер, мы провели 8 концертов подряд, из которых 5 были в Большом зале филармонии и везде с аншлагами. Нас выпустили в Прагу, через несколько месяцев после ввода туда советских войск [sic.]. Публика сидела крайне недоброжелательная, [потому, что мы были из СССР], но после первых звуков музыки Ренессанса зал растаял, и в конце мы имели большой успех. Потом была ГДР и всё, и больше вообще ничего. Т.е опять Смоленск, Рига, Ереван, Ташкент и т.д. вскоре Андрей уехал навсегда. «Мадригал» жив и поныне, но это уже другой ансамбль.

*

Минул век 60-х. Страна в который раз оказалась мачехой к своим детям. Быстрой кометой пролетел Князь Андрей Волконский по негостеприимному небу холодной страны, не давшей свету его гения согревать её долгие годы. Я написал, и мне стало нестерпимо грустно. Андрея нет, и это огромное явление никогда уже не повторится. Одна надежда, что там он встретился со своим любимым Машо, а потом и с нами.

Рузанна и Карина:

Карина: – “Мадригалу” были нужны певцы-музыканты, и Андрей пригласил нас троих – Рузанну, Рубена и меня в свой ансамбль.

Рузанна: – Дуэтом мы с Кариной пели еще до “Мадригала”, и первые наши программы проходили с большим успехом. Но в “Мадригале” нам уже было не до дуэтов – мы окунулись с головою в новую и потрясающе интересную работу. Мы узнали, что значит ансамблевое пение в высшем понимании этого жанра.

Карина: – Мы не только пели, но и играли на старинных инструментах: я на органе и клавесине, освоила даже флейту, Рубен на виоле да гамба и на всех продольных флейтах – от сопрано до баса, Рузанна на ирландской арфе. В концертных сюитах мы часто менялись инструментами, танцевали, и все это производило большое впечатление.

Рузанна: – Мы работали как одержимые и первую программу “Мадригала” сотворили за два месяца. Успех был фантастический – Москва ничего подобного никогда не слышала, мы открыли целый мир гениальной музыки. А потом были 11 переаншлагов в Большом зале Ленинградской филармонии, когда на наши концерты продавали сотнями приставные места. Начались гастроли по городам Советского Союза – все хотели слышать “Мадригал”.

Карина: – Так продолжалось до той поры, когда Волконский эмигрировал на Запад. “Мадригал” лишился яркого лидера и как-то быстро начал тускнеть, хотя все его участники были уже довольно опытными “асами” в ансамблевом искусстве. Но от Андрея всегда исходила мощная энергетика, подпитывавшая нас идеями и вдохновением. Лишившись ее, мы как-то заскучали и стали подумывать о выходе на самостоятельную дорогу. Первым ушел в сольное пение Рубен, а вскоре и мы. Закончился большой этап нашей творческой жизни и работы с Андреем Волконским, подаривший нам множество интересных открытий.

Томас Венцлова (литовский поэт, друг Андрея):

С каждым годом Андрей Волконский все хуже уживался с властями. Правда, в 1965 году он создал великолепный ансамбль “Мадригал”, исполнявший Фрескобальди и тому подобную музыку XIV–XVIII веков. Концерты “Мадригала” были театрализованными, при свечах, мы ходили на них и в Москве, и в Питере, и в Вильнюсе, дружили с исполнителями. Кстати, “Мадригал” любил и называл “весьма цивильным мероприятием” Иосиф Бродский, который познакомился с ансамблем после своей ссылки – он любил, в общем, ту же музыку, что и Волконский.

Но было как-то ясно, что в Союзе Андрей долго не пробудет. Впрочем, он всегда хотел уехать. Помню, еще в 1963 году, когда Хрущев обрушился на либеральную интеллигенцию и заявил, что вышлет Вознесенского за границу, Волконский сказал: «На месте Вознесенского я бы знал, что делать. Крикнул бы: “Никита Сергеевич, вы ведь только грозитесь! И тут бы он приказал мне выдать билет”». После концерта в Питере в мае 1972 года я услышал от Андрея, что он больше не в силах жить в стране (Бродский как раз выезжал). В том же году, в декабре, он оказался в Париже. Покинул Союз, насколько знаю, “по израильской визе”, как тогда случалось со многими неевреями, и об этом тоже рассказывали историю. При обсуждении “дела Волконского” в Союзе композиторов какой-то чин, чуть ли не Тихон Хренников, якобы заявил: “Вот уж не знал, что князья Волконские – евреи”. Андрей ответил: “Князья Волконские, в отличие от вас, хама, могут себе позволить быть, кем они хотят”. Не уверен, правда ли это, но, во всяком случае, “ben trovato”.

Сам я эмигрировал через четыре с небольшим года. На Западе встречался с Олегом Прокофьевым, однажды с Галей Арбузовой, а с Дмитрием Сеземаном и Никитой Кривошеиным даже часто. От них всех немало слышал об Андрее, но с ним самим, увы, ни разу не увиделся.

Александр Туманов:

Андрей сыграл важнейшую роль в моей жизни, в моих музыкальных вкусах и знаниях, в моем певческом развитии, в моем отношении к действительности. Думаю, что то же можно сказать обо всех людях, чьи творческие жизни пересеклись с его. В моей памяти он оставался тем же молодым Андреем, с которым я прощался в 1973, и снимки его, сделанные незадолго до смерти, были для меня ударом. Я уже привык к себе, старому, а Андрей оставался для меня всегда молодым, таким, как он был в самом начале Мадригала. Образ и значение его в глубине моего сознании таково, что мы останемся вместе до самого моего конца. Перефразируя одно предложение из прекрасных воспоминаний Рубика, я хочу предложить свой вариант, заменив холодное слово комета: Ангелом-творцом пролетел Князь Андрей Волконский по негостеприимному небу мачехи-родины и другой, чужой ему страны, не давших свету его гения согревать их долгие годы.

* * *

Заканчивая воспоминания об Андрее, я могу подытожить все сказанное о нем:

АНДРЕЙ ВОЛКОНСКИЙ БЫЛ МУЗЫКАЛЬНЫМ ГЕНИЕМ

Андрей Волконский. Портрет неизвестного художника

Часть II. Эмиграция

Глава десятая

Путь к эмиграции

В летний день 1949 г. я ехал в трамвае по Пушкинской улице в Харькове, где жил и учился на втором курсе филологического факультета Харьковского университета. Обстановка в трамвае была напряженная: в воздухе висела атмосфера страха и ненависти – вовсю шла кампания против космополитов (чит. евреев), и люди были заряжены чувствами агрессии, ненависти и страха. Вагон был полон. Среди пассажиров выделялся своим нестандартным лицом один человек с явно восточной внешностью, скорее всего похожей на карикатурное изображение еврея: очень длинный крючковатый нос, черные глаза, опущенный и потому зловещий рот… Он мог быть, кем угодно – турком, французом, армянином, испанцем, грузином. Но для толпы в трамвае он был евреем.

Пассажиры становились все более беспокойными. Начали раздаваться крики ‘‘Вон еврея из трамвая!’’ С тех пор прошло больше 60 лет, и я не могу точно сказать, как велика была эта группа возбужденных и кричащих людей, думаю, они составляли маленькую часть пассажиров. Но что меня тогда поразило, это молчание большинства. Что это значило? Страх у одних и одобрение у других? Но одобрение – у какого числа?

Вдруг крики перешли в движение, кто-то кинулся к бедному человеку, в страхе поворачивающему голову в разные стороны. Водитель остановил трамвай и человека вытолкнули из вагона. Пассажиры сидели в полном молчании. В газетах об этом не напечатали ни слова.

То, что произошло, сдвинуло всю мою личность в совершенно новую сторону. Я впервые по-настоящему, всем сердцем, отождествил себя с человеком, вытолкнутым из трамвая, и еще раз понял, что я еврей. Т.е. я знал это всегда, я вырос в еврейской советской семье и ощущал свою принадлежность к еврейству так же, как грузин ощущал себя грузином, а немец – немцем. Моего дедушку звали Мейер, бабушку – Рахиль, папу – Натан, маму – Лия, брата – Изя, но на этом кончалось все. У нас никогда не было ничего типично еврейского. Наш язык был русский, наша культура была русская, и в Умани, маленьком городе со значительным еврейским населением, где мы жили, а потом в Харькове я лично почти не сталкивался с антисемитизмом и не думал о нем. Кампания антикосмополитизма легализировала российский антисемитизм (конечно, не в официальных декларациях), и сделала его de facto ненаказуемым. Должен добавить, что ненаказуемость стала причиной постоянного роста антисемитизма в Советском Союзе. Это явилось началом моих счетов с советской властью.

Я уже писал о том, как долго длилась моя политическая слепота, как долго я жил с промытыми мозгами. Первым, но не последним, прозрением была кампании против космополитизма, направленная против интеллигенции, и, главным образом, против еврейской интеллигенции. Все еврейское население страны оказалось под обстрелом. Положение особенно усугубилось в 1949 г., когда газеты были полны обвинительных статей в адрес писателей, критиков, журналистов, музыкантов, литературных деятелей, врачей и других лиц интеллектуальных профессий. Все они, почти на сто процентов, были евреи.

Упоминались имена предателей-космополитов и рядом, в скобках, если фамилия оказывалась русской, выставлялась “настоящая”, еврейская фамилия: после перемены моей фамилии это выглядело бы так – Туманов (бывший Тутельман) или Туманов, настоящая фамилия Тутельман. По этому поводу ходил грустный анекдот: “В суд приходит Иванов и заявляет, что он хочет переменить фамилию с Иванова на Петрова. На вопрос, почему, следует ответ: чтобы в газете можно было написать Петров, бывший Иванов, а не Иванов, бывший Перельман”. Травля была безжалостной, жестокой и бессмысленной: травили, например, профессора, преподававшего западную, т.е. космополитическую, литературу, или историка, занимающегося периодом Ренессанса и т. п.

В Харьковском университете каждый день проходили открытые партийные собрания для профессоров и студентов с разоблачениями безродных космополитов. Людей увольняли с работы, многие просто исчезали. Обстановка была ужасная, и мое политическое образование очень скоро продолжилось.

Зимой того же учебного года мы, я и Володя Блушинский, мой сокурсник по университету и ближайший друг, самый умный из нашей “пятерки”, учившейся в одной группе, прогуливались по январской Пушкинской улице напротив дома, где я жил. Володя был одним из трех ее членов, которые через два года погибли во время летних военных учений.

Но сейчас все были живы, и, как всегда с Володей, разговор получался очень интересным. Несмотря на мороз, мы гуляли долго. Мерзли ноги в легкой обуви, но мы не замечали холода. Уж очень важна была тема: мы говорили об экономике и политике. Вернее, он говорил, и очень убедительно, а я слушал. То, что я слышал, противоречило всему, чему я верил. Оказывалось, социалистическая экономика СССР это фикция, это просто-напросто… государственный капитализм, что богатство страны распределяется не в интересах каждого равноправного человека, а в интересах государства; что марксистская формула: от каждого по способностям – каждому по труду – не осуществляется, на самом деле просто происходит эксплуатация труда…

Голова звенела. То, что я пишу сейчас, это очень коротенький тезис разговора с Володей, длившегося несколько часов. Его речь была полна конкретных примеров и фактов, которые я хорошо знал, но никогда не думал о них в таком плане. Его аргументы были неоспоримы, логика несокрушима. Ты говоришь, что сегодняшний день это последствия войны? А что было до войны? Я молчал. Выводы были сокрушительными для моего сознания, жизнь выглядела, как кривая фотография моей молодости. Мне было 19 лет. Но на этом образование не кончилось, где-то оставались какие-то смутные идеалы, но и они вскоре были разрушены.

Произошло это в дни после смерти Сталина, в 1953. Я видел всю фальшь народной скорби: с одной стороны – плач “народа”, а с другой – похабные анекдоты, которые рассказывались со смаком за транспарантом с траурными портретами вождя за сценой зала, где проходил митинг, похоронная “служба”, совсем, как в сцене коронации в опере Борис Годунов, где гремит хор нанятого славословия и молчит народ. Но здесь “народ” не молчал, а ругался матом. Летом того же года я работал музыкальным руководителем в пионерском лагере под Харьковом. Политзанятия для штата лагеря, вожатых и обслуживающего состава, происходили раз в неделю, днем, во время перерыва на обед, когда дети спали. Обычно их проводил завхоз, который медленно и с трудом читал нам статьи из газет о политических новостях. Главной новостью одного, запомнившегося мне навсегда дня, было сообщение об аресте главы КГБ Берии и его обвинении в том, что он английский шпион. Зачем Берии шпионить в пользу Англии?!

В голове вспыхнула мысль – это же просто шайка бандитов, борющихся за власть! У них никогда не было никаких идеалов, только стремление к власти. Для меня это было последней каплей, и мои счеты с советской властью на этом достигли своего апогея. Читаю то, что сейчас написал, и думаю, как наивны были мои заблуждения, в то время, когда уже миллионы людей понимали, что есть что. Но таких, как я было много, молодых (мне было 23) и слепых. Думаю, что те, кто читает сейчас эти строки, не будет осуждать мою глупость и наивность. Единственное, что Советская власть сделала успешно, была не индустриализация и, тем более, не коллективизация, и даже не победа во второй мировой войне, а пропаганда, промывка мозгов и оболванивание огромной страны.

Все это, весь процесс “прозрения”, я описал для того, чтобы мой читатель понял одну из основных, так сказать, основополагающих причин нашей эмиграции в 1974 г.

В октябре 1959 г. я встретил Аллу, моего самого большого друга, возлюбленную и жену на всю жизнь. В январе 60-го мы поженились. Для меня и наших друзей она с самого начала, и до сегодняшнего дня, хотя нам обоим больше восьмидесяти, была не Аллой, а Аллочкой, но здесь, для читателя в публикующихся мемуарах, иначе говоря, в печатном виде, я называю ее Алла. За несколько дней до нашего решения начать жизнь вместе Алла рассказала мне историю своей ранней юности. Ее рассказ произвел на меня впечатление взрыва, которое завершило мое тогда уже вполне созревшее политическое сознание, еще одной, сугубо личной стороной, касавшейся не только Аллы, но всей нашей семьи: ее, меня и, в будущем, нашего сына Владика.

7 февраля 1951 г., ночью, в квартире на улице Качалова раздался резкий, угрожающий звонок в дверь. Это было время повальных арестов. За кем пришли, наверное, за отцом? Но на самом деле, пришли за восемнадцатилетней Аллой. Ордер на обыск и арест, Лефортово, одиночная камера на полтора года допросов, суд военного трибунала, приговор – заключение в лагерях на 25 лет, и… в 1956-м освобождение по амнистии. То, что я сейчас описал, это протокол событий, происходивших в те времена с сотнями тысяч людей. Но у каждого была своя судьба и история.

Жизнь шла вперед, родился наш сын Владик, Алла работала, я начал петь в Мадригале, появилось движение диссидентов, самиздат, в новостях все чаще сообщалось о новых политических процессах против инакомыслящих. Зазвучала авторская песня, имена Пастернака, Ахматовой, Цветаевой приобретали значение протеста.

Одними из первых таких процессов было дело генерала Григоренко, присужденного к помещению в психиатрическую больницу в 1964 г. за защиту крымских татар, и суд над Синявским и Даниэлем в конце 1965-начале 66 года. В 1968 были арестованы и получили разные сроки участники демонстрации против вторжения в Чехословакию. Вовсю шло преследование диссидентов (Сахарова, Буковского, Красина, Жореса Медведева). В 1970 г. был уволен из журнала Новый мир его главный редактор А. Твардовский, запрещен Солженицын. Полицейские политические щупальца захватывали все большие слои интеллигенции. Мы следили за всеми этими событиями с растущим беспокойством. Информации о реальной действительности было мало, но уже появился Самиздат, и люди проводили много времени, стараясь сквозь глушилки, услышать правду на Голосе Америки, Радио Свобода, Голосе Израиля и других станциях. Анатолий Максимович Гольдберг из Лондона стал членом многих семей, в том числе, нашей.

* * *

Однажды мне в руки попалась самиздатская брошюра, в которой Майя Улановская запечатлела судебное разбирательство дела их организации. Она подробно описывала всю процедуру судилища военного трибунала, речи обвинителей, выступления обвиняемых, и в центре была схема расположения обвиняемых, где в каждой клеточке стояло имя члена организации. Вдруг я увидел:

Алла Рейф! Я читал брошюру ночью и моментально представил себе, что, может быть, в эту самую минуту ее читает агент КГБ и видит имя Аллы, среди других. Как часто людей сажали по второму и третьему разу. Что делать? – Бежать… но как!

В самом начале 70 годов появились первые “вынужденные” эмигранты, т.е. люди, перед которыми власть поставила ультиматум: арест или отъезд из страны. Так эмигрировали Андрей Тарковский, Александр Галич, Юрий Любимов, Эрнст Неизвестный, Мстислав Ростропович, Виктор Некрасов. И, хотя это была, по сути, высылка из страны, слово эмиграция зазвучало во весь голос. Как раз в это время состоялось Соглашение о благоприятных торговых отношениях между Советским Союзом и Америкой, которое содержало и условие о более свободной эмиграции из Союза. Советская сторона объявила, что критериями для нее будут воссоединение семьи, отъезд на историческую родину (евреи, немцы Поволжья) и иммигранты в страну, из которой они эмигрировали в СССР (армяне). Так началась официальная эмиграция из матери-родины.

Для советских евреев, кроме всех политических и экономических обстоятельств, которые вынуждали думать об отъезде из страны, главной причиной таких мыслей был растущий и поощряемый правительством антисемитизм. Мы с Аллой не чувствовали его на работе прямо, хотя в обращении и манерах некоторых “коллег” были явные черты враждебности. Зато нашего сына Владика антисемитизм бил прямо в лицо. Клеймо еврея преследовало его каждую секунду в школе. Национальности всех учащихся значились в журнале классной руководительницы, учительницы истории Веры Сергеевны (Веры Серы, как называли ее ученики), и ее тон выдавал неприязнь, когда она называла русскую фамилию Владика, Туманов. Сын рассказывал нам обо всем этом каждый день, и мы, как могли, помогали ему, старались, чтобы эта повседневность не сломала его характера. Но однажды, придя из школы, Владик сказал: “Завтра меня будут бить. Весь класс”.

История была типичная. У школьников, которых на переменах заставляли смирно ходить парами, к концу дня накапливалось столько энергии, что любые агрессивные действия служили разрядкой. Любимым занятием было выбивание портфелей из рук товарищей. Однажды кто-то из мальчиков принес в класс показать яйцо пингвина, привезенного его отцом с дальнего севера. А после уроков началась обычная игра: выбивание портфелей – и Владик, конечно не нарочно, не думая, выбил портфель с яйцом. Яйцо было разбито, его владелец и Владик в слезах, а весь класс напустился на виновника.

На другой день на всех заборах появилась надпись:

ТУМАНОВ ЕВРЕЙ

Владик нам об этом не рассказал, и мы узнали только позже. А потом сообщение: “Завтра меня будет бить весь класс”. Мы долго говорили с ним, предлагали не пойти в школу, или мы отправимся к Вере Сергеевне, но он твердо решил идти. В день “избиения” мы с Аллой стояли невдалеке, наблюдая за событиями. По дороге в школу Владика ждала группа “товарищей”, человек 20, мальчики и даже девочки. Начались крики, угрозы, кто-то бросал камни, но он дошел до школы благополучно.

Зато тут же появилось сообщение о классном собрании, посвященном “делу Туманова”. Мы думали, что это будет разбирательство избиения, но не это стояло на повестке дня Веры Серы. На собрание пошла Алла, она сидела одна, за последней партой, и слушала. Началось с выбивания портфелей.

– Видишь, Туманов, к чему это приводит! Ты уничтожил ценнейший экспонат! Как класс мог не реагировать?

Владик робко ответил:

– Но меня никто не побил. Зато на заборах было написано, что я еврей.

– А кто же ты, разве ты не еврей? Смотри, у меня в журнале есть разные национальности. Разве еврей это оскорбление?

Класс молчал, молчала Вера Сера. Алла думала: “Боже мой, что должен ответить на это издевательство одиннадцатилетний мальчик?”

Затем, после долгой паузы, он сказал:

– Да, конечно, я еврей, и еврей это не оскорбление, но когда это пишут на заборе, это совсем другое дело – это оскорбление.

С открытием эмиграции судьба сына была в наших руках.

* * *

Это был 1972, восьмой год со времени создания Мадригала, дела которого были, мягко говоря, далеки от благополучия – музыка Волконского запрещена, работа Мадригала рассматривалась многими официальными лицами, как “подрывная деятельность”. А внутри ансамбля, как я уже писал, происходили сложные перемены. Между тем, эмиграция набирала силу, особенно после так называемой Поправки Джексона в Конгрессе США о возможном расторжении Соглашения о торговле. К 1973 г. число подававших на отъезд резко возросло. Уехала в Израиль моя кузина с семьей, люди начали буквально бежать. В конце года я узнал, что Андрей Волконский подал на отъезд.

Страх перед будущим, ненависть к режиму, судьба сына, антисемитизм и никакой перспективы творческой работы без Андрея в разваливающемся Мадригале – Наше время подошло. Мы решили ехать, но процесс был очень трудным. Не говоря о расставании с родными и друзьями, каждый “подавант” должен был пройти через унижение разоблачительных собраний на работе. И мы с Аллой, чтобы избежать этого, подали заявления об уходе, она из Института акушерства и гинекологии, я – из Филармонии, хотя я оставался внештатным преподавателем Ипполитовского музучилища и Мадригал нанимал меня для отдельных концертов и гастролей. Для меня было важно, чтобы ансамбль не пострадал за “плохую политическую работу”. Через короткое время после подачи я ушел и из музучилища им. Ипполитова-Иванова. Когда всем уже было известно о моем отъезде, мне позвонила директриса училища Елена Констатиновна Гедеванова. “Спасибо, Александр Натанович, что вы ушли с работы, – сказала она. – Теперь у меня не будет неприятностей”.

В Мадригале было несколько таких “кандидатов”, как я, в их числе Боря Берман и Боря Казанский, Лев Маркиз, но они уехали позже. Конечно, другие члены ансамбля видели происходящее, но не задавали вопросов. Кроме Ларисы Пятигорской, которая во время гастролей в Баку спросила, как бы между прочим (мы сидели вдвоем на скамейке):

– Саша, а ты что, лыжи намылил?

– Ты о чем? – ответил я.

Если бы только Лариса могла знать, о чем я думал в этот момент. В это время было уже известно, что вместо Израиля, можно выбрать одну из четырех стран: США, Канаду, Австралию и Новую Зеландию. И как раз накануне вечером я обдумывал эту проблему, сидя в гостиничном ресторане Баку. В моих руках была чашечка хорошего кофе, приготовленного в джезве, на столе стоял бокал кислого кавказского вина, а на маленькой эстраде играл оркестрик: флейта, саксофон и что-то еще. Музыка была восточная, арабская или турецкая. И в моих мыслях вспыхнуло – это ведь то, что будет окружать нас и служить фоном жизни в Израиле! Я буду слышать такую, или другую флейту каждый день, на улице, в автобусе. Нам невозможно ехать в Израиль! С этим я вернулся домой.

В декабре 73-го мы подали заявление на отъезд. За день до этого состоялся знаменательный разговор Аллы с отцом, Евгением Гутмановичем Рейфом.

– Папа, мы думаем об эмиграции. Я должна знать твою реакцию, прежде, чем подавать. Скажи одно слово – нет – и мы не поедем.

Ответ был коротким:

– Если бы я был на двадцать лет моложе, я ушел бы пешком!

После этого мы могли обсуждать наше решение с семьей.

Каждый в этой ситуации, после подачи, как бы повисал в воздухе: Мог прийти отказ, но, в то же время, нужно было думать о квартире – в нашем случае о продаже нашей кооперативной, о деньгах для отъезда: отказ от советского подданства стоил по 1000 рублей на человека, и главное – о расставании с родными. Мне было хорошо, я, как говорил Шолом-Алейхем, был сиротой. Но у нас были любимые друзья. А главное, мы оставляли старых, больных родителей Аллы и ее брата с женой на сносях. В те времена отъезд из Союза был расставанием навсегда. Хотя дóма и велись безнадежные разговоры о приезде родителей к нам, в неведомое будущее, когда мы устроимся…

В самом начале года уехал Андрей. Я подробно описывал историю его отъезда в первой части воспоминаний. Проводы в его квартире были моей последней встречей с человеком, который сыграл такую судьбоносную роль в моей биографии. Фортуна развела нас навсегда, время от времени я слышал о передвижениях Андрея в Европе, но мало было мне известно о его работе и жизни. Обо всем этом я узнал значительно позже, уже в процессе работы над моими воспоминаниями.

Между тем, наше мучительное ожидание заполнялось разными деловыми заботами и общением с другими, ждавшими ответа “подавантами”. Часто мы узнавали об отказах, а люди к тому времени продали квартиру; в другом случае нашего знакомого, уже получившего разрешение, сняли с самолета, и он сумел эмигрировать только год спустя. Через что эта семья прошла!

Ольга Зиновьевна, мать Аллы была тяжело, смертельно больна: рак крови. Болезнь двигалась вперед, но были периоды ремиссий. В один из них мы перевезли Ольгу Зиновьевну с ул. Качалова к себе в Давыдково. У нас был балкон с видом на реку Сетунь и дачу Сталина, чудный деревенский воздух и солнце. Ольга Зиновьевна чувствовала себя явно намного лучше, и мы обманывали свою совесть и думали, что можем уехать. В первых числах марта 1974 г. пришло разрешение на отъезд.

И мы пошли в знаменитое место ОВИР (Отдел виз и разрешений). Там сидели две грандиозные дамы, с которыми мы уже познакомились, подавая наше заявление, с не менее грандиозными фамилиями: Израилова и Акулова. После долгой процедуры мы получили несколько бумажек, в числе которых был розовый листок. В нем среди наших данных была графа: Подданство, и в ней было написано: Stateless – Без подданства – мы заплатили за эти слова каждый по 1000 рублей. Вручая нам эти бесценные бумаги, Израилова, с фальшивым сочувствием сказала: “Какую прописку теряете!”

Времени нельзя было терять ни минуты: отъезд – 21 марта. А сколько дел нужно сделать, что купить, что продать, а главное – люди, с кем мы расстаемся навсегда. Так и не побывала Алла в Ясной поляне за всю жизнь, но теперь поздно. Нас закружил водоворот людей и событий, типичный для всех в тот предотъездный период.

Мы проводили много времени с родителями, вместе обедали, ходили гулять. Снег еще не растаял, хотя погода была солнечная. Но главным в нашем общении оставалась грусть и тоска разлуки. Хотя об этом и не говорилось, но каждый знал, что мы расстаемся навеки.

Дела и встречи были совершенно непредвиденными и неожиданными. У нас внезапно появились такие же, как мы знакомые “отъезжанты” с общими проблемами: что брать? – конечно, льняное белье, книги можно будет позже послать почтой, пластинки везти с собой; один человек послал в Израиль телеграмму: “Зяму брать?” Зяма был кот, и Зяму взяли – люди привязаны к своим животным – так же, как мы – нашего маленького полуслепого фокстерьера Ладу; люди брали совершенно неожиданные вещи: один знакомый, большой сионист, ехавший в “эрец Израиль”, вез лыжи, кто-то взял веник… Совершенно необходимыми считались учебники английского и.т.д.

Нас часто приглашали на проводы отъезжавших, которые обычно проводились в чьих-то квартирах, уезжавшим было не до приемов. Однажды на таком вечере, проводах знакомого, я увидел на столике фотографию одноделки Аллы, Майи Улановской. “А почему здесь фото Майи? – спросил я женщину с седой головой, явно исполнявшей роль хозяйки. – Это моя дочь. Я здесь живу, это моя квартира”. Так я попал к Надежде Марковне Улановской, очень опытной преподавательнице английского, и взял у нее несколько уроков. Надежда Марковна многие годы жила в США, у нее, естественно, был сильный американский акцент, и это оказалось полезным для меня в будущем, когда мое произношение, хоть и отмеченное русским происхождением, было понятно для канадского уха. На первом уроке мне было задано несколько простых вопросов: имя, фамилия, где учился, что делаю, на которые я свободно ответил, пользуясь моими тощими университетскими знаниями английского. Затем последовали другие темы, и оказалось, что я не знаю самых простых слов. Но через пару уроков Н.М. сказала, что у меня хорошие способности к языку. Это меня очень ободрило, и действительно, приехав в Канаду, и даже еще в Италии, я быстро заговорил по-английски. Вскоре после нас и она уехала, и мы встретились в Израиле спустя несколько лет.

На таких прощальных вечерах к нам нередко подходили совершенно незнакомые люди, узнавшие, что мы подали на отъезд или уже получили разрешение. С робостью, недоверием и даже завистью они смотрели на нас и спрашивали, как мы решились на все это. И такого рода вопросы были типичны: страх перед переменами, семейные дела, нерешительность, ощущение своей неполноценности, неспособности к конкуренции – чтобы отправиться в неизвестное будущее, нужна была какая-то смелость, даже некоторая доля авантюрности.

Начались прощания, открытые и тайные. Близкие друзья Лида и Воля Левитины приехали из Запорожья, остановились у нас в Давыдково, ничего не страшась (на прощанье они подарили кинокамеру, которая позже, в Италии, очень пригодилась: продав ее на Круглом рынке в Риме, мы смогли переехать из Рима в Остию-Лидо, где провели 4 месяца в ожидании канадской визы). Другие боялись прийти – говорили, что за нашей квартирой следят: кто приходит, как часто, есть ли у нас золото и т.п., и позже мы узнали, что слежка была поручена соседям по площадке, и они усердно выполняли свое задание. Мы узнавали все эти приятные детали от Владика, дружившего с Игорем из соседской квартиры. Игорь говорил; “Владик, не нужно ехать в Израиль, это очень плохая страна!” Но наш сын уже знал о перемене маршрута и вначале очень негативно к этому относился, он настроился ехать в страну, где точно не будет антисемитизма, а теперь мы меняем весь план. Утешило его только совершенно ни на чем не основанное обещание, что у нас там будет машина.

В нашем доме практически никто не знал об отъезде, кроме близких друзей Эрики и Левы Вульфовичей и председательницы нашего кооператива Александры Петровны (ведь о продаже квартиры нужно было думать с момента подачи, как же без нее?) Но к концу весь дом знал, и нередко к нам заходили соседи.

Иногда люди узнавали об этом случайно и драматически. Однажды раздался междугородний звонок. Звонила Полина Яковлевна Билинкис из Умани, моего родного города. Билинкисы были друзьями моих родителей и, как я уже писал раньше, стали такими же близкими с нами. Полина Яковлевна хотела, чтобы я знал, что в связи с их переездом в Ленинград, я должен как можно скорее перевезти в Москву завещанный мне великолепный рояль Бехштейна (я много играл на этом рояле во время наших с Аллой и Владиком летних визитов в Умань). В ответ я сообщил ей о нашей эмиграции. Голос в трубке прервался, последовала тишина, и потом слезы.

У нас было немало таких старших друзей, и мы ездили прощаться с ними открыто. Провели грустный, но, как всегда, интересный вечер с дорогими нам Левиками: доктором Павлом Михайловичем Альпериным, его женой Райей Левик, Розочкой Мандельцвайг, известным переводчиком Вильгельмом (Вилей) Леви-ком – они все вместе назывались у нас Левиками. Я помню прощание с любимейшей нами Лелей Мандельберг (вдовой художника, которая когда-то была директором цыганского театра Ромэн, и Алла ходила на все душераздирающие спектакли этого театра). И каждый раз все знали, что больше встреч не будет. Эти прощания были открытыми.

Тайные прощания обычно происходили в густых сумерках или ближе к полуночи в овраге напротив нашего балкона. Раздавался некий сигнал, и мы знали, что нужно идти вниз. Было много слез, поцелуев, подарков, просьб писать и обещаний отвечать на письма. Очень тяжко вспоминать. С большинством связь была навсегда порвана. Шеф Аллы профессор Арон Гурвич когда-то рассказывал ей о своей семье: жена русская, дочь похожа на меня и ходит в церковь, а сын копия жены и ходит в синагогу. Сейчас, в овраге, он сказал: “Если б не моя семья, я был бы счастлив мести улицы в Израиле”. И таковы были мысли и обстоятельства многих, кто по тем или иным причинам не мог уехать.

Много теплоты пришло со стороны наших, уже теперь бывших, коллег. Несколько сотрудников лаборатории Аллы, знавшие о событиях, трогательно прощались и подарили нам весьма многозначительный подарок: чудный большой чемодан, послуживший верой и правдой в наших многих передвижениях. Мадригал сделал подарок “навеки” – картину маслом художника Гапоненко “Мадригал”, которая прошла сложный путь эмиграции, побывав в странах, где мы никогда не были, пока не добралась к нам в Канаду (об этом – позже). Ее изображение читатели видели в седьмой главе этой книги. Сейчас она висит в нашей гостиной. У меня также осталась одна “черная книжечка” с нотами, из тех, которыми мы пользовались на концертах, и камертон, с чьей помощью я давал ансамблю тон перед произведениями a capella.

Немалую сложность представляла собой перевозка книг, чего только не было в нашей библиотеке! Многие были запрещены к вывозу, на некоторые нужно было получить специальное разрешение. Нельзя вывезти полное собрание сочинений, но можно по почте пересылать отдельные тома. Так пришлось делать с пушкинским десятитомником, семитомником Гоголя, четырехтомником Лермонтова и т.п. Но самую большую сложность представлял Достоевский. Только что подписавшись на новое огромное издание полного собрания его произведений с вариантами оригиналов, перепиской и богатейшими комментариями, мы не могли вывезти даже первых томов. Это было абсолютно невозможно, если бы наш друг Лева Вульфович не взялся пересылать нам все книги, которые невозможно взять, включая новые тома Достоевского. Посылки с книгами приходили к нам в Канаду многие годы. 26 том Достоевского (Письма) пришел в 1985 г.

И, несмотря на освобождение от книг – мы взяли с собой только те, на которые получили разрешение, среди них были гиганты, вроде 16 томов Еврейской энциклопедии, и такие плохо совмещающиеся “редкости”, как однотомник, посвященный шестидесятилетию Сталина, и чудное дореволюционное издание Сказок Перро с рисунками Дюррера, – у нас получилось 17 (!) чемоданов. Мы задаем себе вопрос: что было в этих 17 чемоданах? Конечно, пластинки, наша одежда, конечно, льняное белье и другие такие же необходимые вещи, немногие безделушки, но 17 чемоданов! И где они окажутся, куда прибьет их судьба, вместе с владельцами?!

Были и такие вещи, на которые никакие разрешения не распространялись: оригиналы разных документов (вывозить можно было только заверенные нотариусом копии), компрометирующие письма, наш архив и произведения искусства – например, картина “Мадригал”. Между Советским Союзом и Израилем не было дипломатических отношений, и интересы Израиля представляла Голландия. Так мы попали на прием к голландскому советнику. Это была первая встреча с западным чиновником. Он оказался довольно молодым симпатичным человеком.

Ожидание в приемной было недолгим, но даже за это короткое время приходили всё новые люди, и по тому же поводу, что мы. Мы были поражены внешним видом некоторых: типичные среднеазиаты или грузины, толстые женщины в платках и восточных одеждах. Я подумал: вот наши возможные соотечественники – не очень благородная мысль, но я хочу быть честным. Тем более что мы решили не ехать в Израиль. Теперь, задним числом, я понимаю, что и в Канаде мы живем в многонациональной стране, где очень много людей, одетых так же, как эти женщины в посольстве.

В кабинете советника, кроме него, была еще молодая женщина-переводчик. Начался разговор, и я решил, что буду, как смогу, говорить по-английски. Переводчица вопросительно смотрела на посланника, он на меня. Наконец, собрав нужные слова, я сказал, что хочу, чтобы наше интервью было с господином посланником без посторонних. Она быстро ушла. Это был, наверно, самый трудный английский разговор в моей жизни. Мы рассказали о прошлом Аллы – хотим переправить лагерную переписку между нею и родителями, в том числе, письмо, написанное на куске ткани и переданное родителям кем-то из освободившихся (оно сейчас в Сахаровском центре и воспроизведено в книге Аллы Шаг вправо, шаг влево…, посвященной истории ее группы). Мне нужно сохранить мой мадригальский архив, и самое трудное, как отправить картину “Мадригал” (вынув из рамы, мы принесли ее свернутой в трубочку). Посланник без единого слова собрал все наши вещи и положил их в ящик. Мы ушли, думая: каков будет их путь, как они к нам попадут, если мы сами не знаем, куда едем?

Пришло время ехать на таможню, по словам многих – тяжелое испытание: что пропустят, что будет отвергнуто? У нас практически не было сомнительных по таможенным критериям вещей, все разрешения получены. Единственным сомнительным предметом было пианино. Марка нашего инструмента не входила в список запрещенных к вывозу: малоизвестная немецкая фирма Geissler, но загвоздка была в другом. Если открыть верхнюю крышку, то можно увидеть внутри прикрепленную пластинку из слоновой кости, на которой читалась выгравированная надпись:

Это уже было опасно: если продано через Стейнвей, то, значит, соответствует стандартам этой компании, или, может быть!, сделано ею. Что делать? И я снял пластинку, а на ее месте осталась лакированная поверхность дерева с четырьмя крошечными дырочками от шурупчиков, которыми она была прикреплена. Я совершил “преступление” и никогда не пожалел об этом.

Весь путь нашей эмиграции сопровождала видимая и невидимая помощь еврейской организации ХИАС (HIAS – Hebru Immigration Aid Servises – Еврейская служба помощи иммигрантам). Хиас следил за передвижением нашего багажа, нес все расходы и помогал нам в устройстве. Прибыв в Канаду, мы постепенно начали получать наш багаж: пришли 17 чемоданов, и в один прекрасный день в нашу квартиру в Торонто прибыл ящик с пианино. Мы со страхом смотрели на него – что в нем? Слухи о том, что часто таможенники вкладывали в музыкальные инструменты какие-то химикаты, разрушавшие их, и люди получали кучу деревянных обломков, доходили до нас. С великой осторожностью была снята первая доска, и мы увидели чудную, орехового дерева, блестящую поверхность нашего детища. Все оказалось в полном порядке, требовалась только настройка. Мы долго выплачивали Хиас’у долги за перевозку нашего добра, но никогда не устанем благодарить его навигаторов, двигавших по миру то, что было нам дорого.

Каждой семье разрешалось вывезти до 400 граммов серебра, и мы взяли, конечно, из рук родителей, всякие семейные мелочи: серебряную сахарницу, щипчики для раскалывания твердого сахара рафинада и т.п. Таможенный чиновник все взвесил, отложил один предмет, и пропустил нас в самолет. Позже, через 40 лет в Канаде, мы будем смотреть на эти вещи не как на серебро, а как на далекий привет от родителей и бабушек-дедушек, которых уже больше нет.

Мы перед отъездом

Последние несколько дней перед отлетом были заполнены прощальными делами, например, мы потратили время, чтобы сделать для родителей памятные фотографии.

В аэропорт мы уехали рано утром на такси. Узнав, что мы улетаем, шофер спросил: “Вас в какой аэропорт везти – социалистический или капиталистический?” – “В капиталистический”, – закричали мы. Нас уже ждали родители и жена Гарика Зоя. Погода была мрачная, сквозь заволоченное облаками небо брызгал удручающий мелкий дождь. Все это соответствовало нашему настроению. Ольга Зиновьевна и Евгений Гутманович держались замечательно, беременная Зоя тихо плакала. Прозвучал сигнал к посадке, мы вошли в аэровокзал и со второго этажа через огромное окно видели три фигуры, махавшие нам руками.

Заняв места в самолете, Алла передала Владику большую хозяйственную сумку, в которой тихо сидела, как будто понимая остроту ситуации, наша собака Лада, белый английский фокстерьер с черной мордой. Мы все улетали в будущее…

Глава одиннадцатая

Вена

Сегодняшний день лишь со временем

Откроет свой смысл и цену;

Москва истекает евреями

Через отверстую Вену.

Игорь Губерман

Полет в Вену длился около двух часов, и все это время Алла провела в слезах. Она не замечала, как за окном самолета менялась погода. Мы с Владиком были напряжены, но не могли не видеть, что над нами засверкало сияющее солнце. Венский аэропорт представлял такой контраст тому, что было всего два часа назад! По залитому солнцем пространству сновали маленькие служебные машины ярчайших цветов: желтые, красные; служащие аэропорта в униформах всех оттенков радуги – все казалось нарядным и праздничным. Слезы под напором этих новых впечатлений высохли, люди в самолете – все они, как мы, были новыми эмигрантами – оживленно переговаривались. Наконец начали спускаться по лестнице и обнаружили, что, кроме солнца и ярких красок, нас встречал также большой взвод солдат с ружьями. Наша защита от возможных нападений террористов. Куда теперь?

На огромном поле аэропорта наша группа казалась нам совсем маленькой. Выпущенная из сумки в этот яркий и шумный мир, возбужденная Лада лаяла изо всех сил, и под ее лай солдаты вели нас в специальную огороженную территорию аэропорта, где проводилась регистрация и решалась дальнейшая судьба вновь прибывших эмигрантов из Союза.

Наши московские друзья Миша и Софа Шиллеры уже прошли через Вену и передали нам инструкции, как себя вести, когда ехать, что говорить. Вопрос о том, когда ехать был серьезным: поезд в Рим (!), где сейчас находились Шиллеры, вез советских эмигрантов один раз в неделю. Значит надо купить билеты из Москвы так, чтобы провести целую неделю в Вене, что и было сделано. И мы провели волшебную неделю в этом незабываемом городе. Но самым важным был номер телефона, по которому нужно позвонить, чтобы обеспечить наш переезд в Италию, а не в Израиль.

В то время, как я узнал позже, шла ожесточенная борьба двух сторон советской еврейской эмиграции: израильское правительство настаивало на том, чтобы все уезжавшие направлялись в Израиль. Его представителем была организация СОХНУТ, против нее выступал ХИАС. Мы знали об их существовании еще в Москве, но впервые столкнулись с ними только в Вене. Говорили, что Сохнут ставит препятствия всем, кто хочет изменить маршрут – поэтому и нужен этот таинственный номер телефона. Но ко времени нашего приезда борьба между Сохнутом и Хиасом, – который сумел доказать, что вопрос эмиграции евреев это не только проблема сионистского движения, но и вопрос свободы и прав человека, – кончилась победой последнего, так что шиллеровский волшебный телефон не понадобился. Все прошло гладко.

Представители Сохнута и Хиаса находились довольно близко друг к другу. Не помню сейчас точно, как это было – то ли задавался вопрос “Куда вы едете?”, то ли были плакатики с надписями “В Израиль” – “Не в Израиль”, но толпа скоро разделилась на две группы, бóльшая в Израиль, меньшая – куда-то… Процедура регистрации была медленной, и стоял оглушительный шум людских голосов под аккомпанемент лая нашей Лады. Представитель Сохнута, маленький человек с высоким голосом время от времени взывал ко мне со словами: “Перестаньте играться с собачкой!” Возбужденная Лада не унималась. Я успокаивал собаку как мог, но как только мне нужно было на минуту отойти, передав поводок Алле, она опять начинала свой концерт и снова слышался голос:

“Перестаньте играться с собачкой!”

Подошла наша очередь в группе “Не в Израиль”, все документы и свидетельства были зарегистрированы, и мы присоединились к тем, кто уже прошел формальности. Когда процедура завершилась для обеих групп, израильтян поместили в автобусы и под военным эскортом повезли в замок Шенау. Все знали, в какой опасности были они в связи с усилившимися угрозами арабских террористов. В воспоминаниях Голды Меир есть рассказ о том, как правительство Бруно Крайского (кстати, еврея) вело переговоры с террористами о закрытии Шенау и готово было им уступить. Обычно люди проводили в Шенау из соображений предосторожности коротких 23 дня и опять-таки под охраной доставлялись в аэропорт для полета в Израиль на самолетах Эль-Аль.

Нас же отпустили без охраны и на автобусах отправили в гостиницы. Не знаю, насколько это было разумно, но мы как бы растворились, потерявшись в венской толпе, и в конечном итоге ни с кем ничего не случилось. Представитель Хиаса снабдил каждую семью небольшой суммой денег на мелкие расходы, и мы их потратили разумно, как могли. Наша маленькая гостиница, что-то вроде пансиона, была убежищем для нескольких семей из Союза. В первый же день мы познакомились с семейством Толи и Лиды Черномордиков из Москвы и их дочкой, которую, к нашей неожиданности и удовольствию, звали… Лада – Лада Черномордик. Наша черномордая Ладушка не обижалась: у нее была другая фамилия. С ними была и суровая, очень пожилая матрона, мать Лиды, которая неустанно пилила и ела все семейство. Черномордики были славными людьми, нашим единственным разногласием оказалась их теория, что фрукты – только для детей. А фруктов была масса, и они были дешевы. Самыми лакомыми для Владика и Лады (Черномордик) оказались бананы. То, что оставалось, можно было есть старшим. Но в конце пребывания в Вене мы с Аллой все-таки взяли верх и все ели фрукты на равных.

На второй день после прилета нам было сказано прийти в израильское посольство. Мы не понимали, почему израильское, ведь мы не едем в эту страну. Когда мы прибыли на трамвае по адресу на ул. Брамса, улица была пустынна. Несколько молодых людей в порванных джинсах бродили вокруг и стояли, прислонившись к стенам домов. Перед нами было желтого цвета здание посольства. Мы двинулись к нему, и тут же один из бродяг подошел к нам. Он резко спросил: “Where are you going?”, – стало ясно, что этот человек связан с посольством. Я посмотрел ему в глаза, серые холодные, жесткие, жестокие глаза. Это было лицо человека, готового на все – даже на убийство, если нужно. Мороз пробежал по коже – мы как будто были участниками какого-то фильма ужасов. “To the Ambassy”, – ответил я, и мы, не оборачиваясь, пошли вперед. Он шел за нами, и спросив у двери нашу фамилию, вошел в вестибюль и сказал что-то по телефону на иврите. Ему ответили. “Wait”, – буркнул охранник посольства и оставил нас одних.

Некоторое время ничего не происходило. Может быть, нас рассматривали в видеокамеру или проверяли в списках вновь прибывших. Наконец, дверь открылась, и мы вошли. После тщательного обыска прямо у двери Аллу и меня ввели в комнату, где нас ждали двое. Я не очень помню их лица. Получив все сведения, которые у них, конечно, были, они начали нас уговаривать ехать в Израиль: “Вы едете в полную неизвестность, и вас ждут большие трудности”. Это была правда, мы молчали. “А у нас вашу семью ждет забота и полное обеспечение – квартира, работа, стипендия пока не устроитесь, образование для сына”. Это тоже была правда. Но невозможно было сказать, что восточная музыка мне не по вкусу, как невозможно открыть истинные, глубинные, честные причины нашего решения – что мы, дети Второй мировой войны, не хотим ехать в страну, где идет война, не хотим подвергать нашего сына тем опасностям, через которые прошли сами Мы мямлили что-то не очень членораздельное. Атмосфера была напряженная, хотелось, чтобы все это скорее кончилось, но вопросы сыпались один за другим: “Почему…? Что вы имеете против…? Как Израиль может обойтись без вас…”? Но разговор внезапно оборвался, когда задал вопрос я: “Имеем ли мы право сами решать свою судьбу и ехать, куда хотим”? – “Имеете”.

Мы вышли из посольства и направились к трамваю, те же молодые оборванные охранники стояли у стен, но на нас никто не обратил внимания. В гостинице нас ждал Владик, и Черномордики, и остатки бананов. Мы были счастливы и чувствовали себя свободными людьми. Это чувство свободы начало развиваться, как росток, именно в Вене и становилось все более мощным с каждым шагом вперед. Личная свобода была воздухом, которым мы начали дышать здесь.

Очень скоро произошла наша первая встреча и завязалась долгая дружба с Володей и Лидой Фрумкиными. Между нами было много общего: оба музыканты, Володя музыковед и замечательный исполнитель авторских песен (об этом мы узнали позже), а Лида пианистка. У нас было общее прошлое, многое из музыкальных вкусов и интересов совпадало, так что встречи и беседы трудно было закончить. Мы много гуляли по Вене и однажды оказались у здания Венского музыкального университета на улице Антона Веберна.

По инициативе Володи решили войти в здание и посмотреть на интерьер. Нам встретился в фойе любезный человек, который спросил, что нас интересует в здании университета, и Володя вдруг, к нашему общему изумлению, ответил, что мы музыканты из Москвы и Ленинграда, – дипломатично умолчав о нашем нынешнем статусе, – и хотели бы познакомиться с консерваторией. И тут австрийцы забегали, чтобы показать нам лучшее, что у них есть. Нас водили в классы, концертные залы, залы с коллекциями старинных инструментов, показали замечательный орган. Все было необычайно красиво и всюду – старина и столетние традиции. Посыпались вопросы о советских музыкантах: что сейчас играет Рихтер, как идут дела в оркестре Мравинского, как здоровье Юдиной? Отвечали, как могли. Мы пробыли там довольно долго в торжественной и строгой обстановке и, выйдя на площадь, окунулись в лучи мартовского солнца. Если бы не Володина смелость, нам никогда не пришлось бы с этим познакомиться. Спасибо ему. Лида и я тут же решили, что обязательно дадим вместе концерт в Риме, и мы это сделали. Я расскажу об этом в следующей главе. А позже уже в Новом Свете мы выступим с концертом в Норвичском университете в штате Вермонт. У нас было еще несколько чудных прогулок по Вене с Фрумкиными, но денег на оперу не было. Эту ужасную потерю мы никогда не возместили.

Вена для Аллы, Владика и меня была пешеходным городом. Мы исходили его вдоль и поперек, уставали ужасно, но красота перед нашими глазами открывалась неописуемая. Роскошные старинные дворцы, церкви, широкие бульвары и узенькие улицы, большие и маленькие магазины. Ужасное впечатление производили венские тротуары, загаженные испражнениями огромного количества собак, вернее, маленьких собачек. Их вели на поводках солидные венцы, и все было по правилам: для собак были выделены специальные места, обозначенные столбиками и нарисованным на асфальте пространством для их дел. Но бедные собачки этого не знали, и дамы и господа спокойно переступали кучки и шли вперед.

Мы остановились перед небольшим магазином одежды, раздумывая о том, что у Аллы и меня практически не было приличной одежды. Владика мы приодели в Детском мире в Москве. В это время из магазина вышел хозяин, маленького роста пожилой человек, который спросил, что мы ищем. Как могли, мы объяснили, и он пригласил нас внутрь. Мне сразу показалось, что он еврей, и по внешности, и по тому, как быстро он понял, кто мы, и предложил большую скидку. Купив Алле замечательную длинную юбку, а мне брюки и шелковую рубашку, мы вышли в его сопровождении, поблагодарили и двинулись вперед.

Вдруг он остановил нас ошеломляющим вопросом: “А вы не хотите оставить мне вашего мальчика? Такой хороший мальчик. Ему здесь будет очень хорошо”. Засмеявшись, мы ушли, и потом думали, всерьез ли он сделал такое нелепое предложение.

Алла через месяц, уже в Италии, в юбке, купленной в Вене

Мы побывали в нескольких венских церквях, которых множество, но все невозможно, конечно посетить за одну неделю, да и Владику это было трудно. Бедный мальчик, сколько церквей и музеев ему предстояло увидеть в Италии, пока в один прекрасный день он не скажет нам: “Все, в церковь больше не пойду”. А с музеями смирялся до конца. Самый большой Собор в Вене был Stephansdom, Собор Св. Стефана, в архитектуре которого превалировала готика. Когда мы вошли, на нас пахнула совершенно чужая для нас атмосфера. Мы никогда не ходили в церковь в Москве, туда люди приходили молиться, и это было не для нас, мы никогда не были религиозны ни в каком смысле, и, кроме того, это было просто опасно; да и синагогу посетили практически впервые в Риме (однажды меня привели в синагогу в Харькове, и только потому, что пел знаменитейший кантор Моше Кусевицкий, так что я ничего не видел, кроме огромной толпы и слышал только замечательный голос). Запах горящих свечей в Stephansdom, мрачное освещение, странная для нас картина одиноких фигур, преклоненных перед алтарем и сидящих как будто за школьными партами, создавали ощущение абсолютной чужести. Но постепенно, привыкнув к обстановке, мы начали видеть, среди какой красоты находимся: замечательные скульптуры, индивидуальные и групповые, великолепные витражи окон с ликами святых и лучами всех цветов радуги в готических рамах, пышные гробницы. Узнав, что в Соборе был похоронен император Франциск XIII, мы обошли его гробницу со всех сторон и долго рассматривали великолепные скульптурные группы и орнаменты, окружавшую ее. После Собора неизгладимое впечатление оставила Церковь Св. Петра, значительно меньшая, чем Собор. Но в ней, как и в нем, были колоннами отделены боковые молельни, в то время, как в Соборе за такими же колоннами были не молельни, а небольшие церкви, входившие в его состав. Св. Петр был знаменит своими фресками на куполе, хорошо освещенными верхним окном и боковыми светильниками, и мы долго стояли, подняв головы вверх.

Самым памятным походом для Владика был Пратер, ностальгическое место для жителей Вены и всех туристов. Надо признаться, что и на нас он произвел большое впечатление. На его территории происходила ежегодная Венская международная выставка. Само слово “Пратер” на латыни означает луг, и действительно все его пространство было покрыто зеленью. Парк Пратер стал публичным с 1766 г. по указу Императора Иозефа II. Он даже делился на две неравные части: бóльшая называлась Gruener Prater – Зеленый Пратер, а в северной части меньшая, Вурстенпратер, тоже покрытая зеленью, была Парком аттракционов с самым старым в мире Луна-парком и гигантским Колесом обозрения (1896 г.), возвышавшимся над Веной, с него можно было увидеть весь город. И, конечно, именно туда стремился наш сын.

Сезон в Пратере длился от марта до октября, так что нам повезло: шел конец марта, почти апрель, погода стояла теплая, цвели цветы и обстановка была праздничная. Мы покатались на миниатюрной железной дороге длиной в 4 км, поездили в автодроме, павильоне детских машин, сталкиваясь бортами разноцветных моделей (опыт, который у нас уже был на Американской международной выставке в Москве), прошли мимо Музея мадам Тюссо, но не вошли в него – было слишком дорого – и, главное, побывали в Комнате ужасов (она еще называется Дорогой ужасов) с жуткими щерящимися динозаврами и черными мертвецами с белыми яростными глазами, пытавшихся кинуться на проезжавших мимо дрожащих посетителей, которые кричали, смеялись и визжали от страха и восторга. Владик потом говорил, и сейчас помнит, что Дорога ужасов была его самым страшным впечатлением в Вене.

По пути из парка аттракционов, зайдя в магазин игрушек, мы увидели, как загорелись глаза нашего сына, и купили ему за небольшие деньги, которые позволили себе потратить, то, о чем он всегда мечтал: “настоящий”, из хромированного металла, игрушечный пистолет и небольшой набор маленьких машинок настоящих европейских моделей. Владик с нетерпением ждал, как он, вернувшись в гостиницу, будет ими играть. Поиграв некоторое время, он, смущенный, пришел ко мне и Алле, глаза у него были растерянные: “Что-то у меня ничего не получается, как будто мне не интересно”. Это был конец важнейшего периода его жизни. После Вены наш маленький сын пер ешел из детства в отрочество.

* * *

Наступило время покинуть чудную Вену и встретиться с неведомым нам Римом. В гостиницу пришел автобус, нанятый Хиасом, с нашими чемоданами – все это время мы обходились одним чемоданом, подаренным сотрудниками Аллы – пересчитали их – 17. Пересчитывать чемоданы нам придется еще несколько раз. Было неспокойно на душе, перемены всегда беспокоят, а в неизвестностях эмиграции особенно остро. Как будет вести себя наша беспокойная Лада в поезде? Решили на всякий случай дать ей маленькую дозу димедрола, не очень уверенные, насколько это безвредно для собак. Через несколько часов стало ясно, что опасения за ее здоровье и надежды на спокойную поездку были тщетными. Концерт начался сразу, как только двинулся поезд. Лада истошно вопила всю дорогу.

Все знали, что ночью будем проезжать мимо Альп, и пассажиры вагона собрались у окон в коридоре в надежде на яркую луну и хорошую видимость. Несмотря на то, что луну немного прикрывали облака, Альпы видели все, кто хотел – кроме нас с Аллой (Владик, по-моему, крепко спал): почти всю ночь мы старались утихомирить бедную Ладушку. Она успокоилась, наверное, просто устала, только под утро, когда поезд миновал горы и приближался к Риму. Наши друзья до сих пор помнят эту ночь и Альпы под аккомпанемент собачьего лая.

Тревожные, смешанные чувства владели нами. Что впереди? Куда еще нас приведет судьба? Что мы будем делать в новой жизни? Как пойдет жизнь Владика? Сохранится ли то замечательное ощущение легкости и свободы, которое мы испытали в Вене?

Наконец мы услышали объявление: Roma-Рим! Вена кончилась, начиналась Италия.

Глава двенадцатая

Италия

Важно не только то, что ты пережил в жизни, а что ты помнишь и можешь рассказать.

Габриэль Гарсиа Маркес

Рим

Солнце светило ярко, когда наш поезд прибыл в Рим. После бессонной ночи мы сначала видели все как бы сквозь дымку, но через несколько минут это прошло: события первого дня в Риме двигались с такой скоростью и остротой впечатлений, что ни о какой сонливости не могло быть и речи.

На перрон выгрузили багаж, в том числе, наши 17 чемоданов, и мы вышли налегке на огромную площадь перед вокзалом. Это центральный вокзал Рима, находится в центре города и называется Термини (Termini).

Это место скоро станет нашим частым пунктом отправки и прибытия, об этом речь позже. А пока появился представитель Хиаса и нас повезли куда-то в гостиницу. Путь туда недолгий, гостиница Бельфорт была тоже в центре, но для меня он длился вечность. Первое знакомство с Вечным городом! Сейчас, через сорок лет, я, конечно, не могу вспомнить, что именно мы видели из окна движущегося быстро автобуса. Но ощущение разворачивающегося величия живут и сегодня в моем мысленном взоре.

Гостиница Бельфорт была скромным заведением. Мы вошли во вход с аркой и оказались в довольно просторном фойе с выбеленными стенами. Наша комната была тоже исключительно простая, никаких украшений, кроме одинокого креста на стене. Но мы были одни, без шума идущего поезда, собачьего лая и неувиденных Альп. Лада молчала, наверно, подействовал димедрол? Без звука все четверо уснули мгновенно и проспали почти до вечера. Уже начало темнеть, когда мы вышли на улицу посмотреть, что вокруг гостиницы. Страх, что можем не найти дорогу обратно, не позволял идти далеко, и мы несколько раз обошли вокруг. Всюду было пустынно и чисто, бродило несколько кошек, похожих друг на друга, знаменитых римских кошек, которые потом встречались нам во множестве. Вдруг мы оказались перед большим, освещенным изнутри, магазином автомобилей. Таких в Москве не было. Владик тут же прилип к окну-витрине, а мы с Аллой на расстоянии рассматривали сверкающие машины. Тревога, пришедшая после расставания с нашими дружественными попутчиками, приносила чувство неизмеримого одиночества перед неизвестным будущим. Владик и Лада уснули скоро, а Алла и я еще долго смотрели в темноту. Мы покинули страну с невыносимым для нас режимом и страхом за себя и сына. Но ведь там прошли лучшие годы нашей жизни, нашего молодого счастья и творчества, а теперь мы смотрели в темное окно чужого и неизвестного мира.

Утром следующего дня мы узнали, что сегодня предстоит поездка в отделение Хиаса, который будет нас опекать в Италии. Перед ней, где-то в 2 часа дня, был наш первый обед в Бельфорте. В полуподвальном этаже гостиницы стояло два длинных стола, покрытых красными нарядными скатертями: один для обслуги, другой – для эмигрантов. За нашим столом мы не увидели ни одного знакомого лица. Нам и служащим гостиницы подали одну и ту же еду: большие глубокие тарелки, полные, с горкой, макарон (как мы говорили в Москве) – пастой, как они называются по-итальянски. Никаких ограничений в тертом вкуснейшем сыре не было. К нашему удивлению, с пастой полагалось есть белые булочки, и все вместе было очень вкусно, особенно если прибавить в тарелку оливкового масла. На нашем столе стояли графины с чудной ледяной водой, а на столе обслуги бутылки с красным вином. Но мы не испытывали от этого никакого чувства несправедливости. После обеда были фрукты, иногда яблоки, иногда апельсины.

Из переполненной приемной Хиаса мы, наконец, вошли в кабинет нашей ведущей, синьоры Баттоне. Милое, доброе лицо ее было озабочено скандалом, который произошел как раз перед тем, как пришла наша очередь: скандалил один из наших эмигрантов. Там немало было людей, особенно из среднеазиатских республик, с низким уровнем образования, которые, прибыв в гостеприимную Италию, тут же начинали “качать права”. Синьора Баттоне подняла глаза на нас и, убедившись по нашему виду, что скандала сейчас не будет, расплылась в улыбке. Мне кажется, что она, вообще чрезвычайно доброжелательная ко всем своим подопечным, относилась к нам с каким-то особым вниманием: постоянно искала для меня музыкальные связи, знакомила с интересными людьми и т.п. Забавно, что представляя меня по телефону кому-нибудь, она говорила: “Вы его сразу узнаете – очень похож на Солженицына”. Смешнее ничего нельзя было придумать – между его грубовато сильным русским лицом и моим абсолютно иудейским профилем была только одна общая вещь – борода. Но через некоторое время ее впечатление совпало с совершенно другим человеком. Но об этом позже.

Чтобы быть в вокальной форме, мне нужно было заниматься где-то, где было фортепиано, и Синьора Баттоне познакомила меня с человеком, который помог мне в этом. Он посоветовал пойти в Римскую Американскую церковь, встретиться с ее священником Биллом Вудхамсом и предложить ему, что я буду петь в церковном хоре в обмен на место для занятий. Так начался замечательный период нашего пребывания в Италии, связанный с Американской церковью.

Наша встреча с синьорой Баттоне, а потом Биллом и всем его многочисленным кругом была возвращением того ощущения свободы и легкости, которое мы впервые испытали в Вене. Важнейшей причиной этого был прием, которым нас встретил круг людей вокруг церкви и самого Вудхамса. Несмотря на языковой барьер, мы были признаны равными среди равных, в отличие от большинства эмигрантов, чувствовавших себя из-за незнания итальянского людьми второго сорта, на которых смотрят свысока. Самыми распространенными среди них были разговоры о том, “когда мы прибудем на место”. Это касалось почти всех. А мы хотели как можно больше насладиться Италией. Нам свободно дышалось, краски сверкали. И пусть мой читатель не удивляется, что весь дальнейший рассказ об Италии будет похож не на обычную сагу о трудностях эмиграции (они придут к нам уже в Канаде, хоть и с большой долей положительного, это, наверное, зависело еще от нашего восприятия), а скорее на описания замечательного, почти туристического, веселого знакомства с Италией. Мы назвали его Римскими Каникулами.

После ланча во дворе Американской церкви

Фото Ефима Склянского

Вся большая компания бывала в церкви почти каждый день, для меня – репетиции хора, воскресные службы, просто встречи, вечеринки. Состав был самый разнообразный: американец Билл и его канадская жена Марго; жившая в церкви швейцарка Рут Пирсон, прекрасно говорившая по-итальянски, по-английски и по-русски; американская певица, сопрано Айрин Оливер, приехавшая из Израиля; другие, часто наезжавшие гости и около десятка эмигрантов, как мы с Аллой и Лидой и Володей Фрумкиными.

Были бесконечные дискуссии на самые разные темы. Общим языком был английский, и это очень способствовало моему продвижению в нем. Когда было нужно, Рут переводила на русский. Нас много расспрашивали о жизни в Союзе и слушали с большим вниманием. Иногда, довольно часто, Билл и Марго устраивали вечера с ужином, тут уж веселье бурлило, как шампанское.

Билл и вся компания были у нас в гостях в Остиа Лидо, куда мы переехали из римской гостиницы через неделю после приезда. Практически все новоприбывшие жили в этом замечательном курортном городке на берегу моря в 20 минутах езды на поезде от Рима, где жизнь, и, главное, квартиры были неизмеримо дешевле. Но сам переезд был трудным предприятием, на него нужны были деньги, чтобы перевезти вещи, а их-то у нас не было. Нужно было что-то продать на рынке, и мы решили расстаться с чудной кинокамерой, подаренной нашими запорожскими друзьями Левитиными. Получив за нее 800 лир, мы прибыли в Остию и начались поиски квартиры.

Это было нелегкое дело, и не потому, что сдающихся квартир не доставало, а, в основном, из-за языкового барьера. Для помощи с нами пошел Миша Шиллер. Важно было выяснить, что включает в себя квартирная плата, например, кто платит за электричество – хозяин или мы. Но как это сказать? Миша стал искать счетчик и, подойдя к нему, обратился к хозяину с вопросом: “Электричество? – рррррррр”? Рычание было, как звук мотора, очень громким, но напуганный владелец квартиры… понял вопрос и показал на меня. Мы ушли, и поиски начались заново.

Наконец, дня через два, которые мы прожили у Шиллеров, было найдено чудное жилище: просторная однокомнатная квартира с маленькой кухней и ванной на третьем этаже современного шестиэтажного дома, в котором даже были лифт и консьерж. Хозяева жили в Риме – симпатичная молодая художница и ее муж, служивший в армии – и приезжали в Остию время от времени. Благодаря вкусу нашей хозяйки квартира была обставлена, я бы сказал, элегантно. Пол, как везде в этих местах, покрыт плиткой, в нашем случае – желтыми и белыми квадратами. В квартире было все необходимое для жизни.

Быстрее всех с новыми условиями освоился Владик. Буквально через пару дней он начал немного говорить по-итальянски, а к концу нашего пребывания стал для нас вполне эффективным переводчиком. Мой итальянский был ограничен музыкальными терминами, но них далеко не поедешь, хотя я кое в чем с их помощью преуспел: в направлении и скорости. Вот фраза по-русски и по-итальянски (я уверен, со множеством ошибок, в ней подчеркнут каждый известный мне музыкальный термин), содержавшая инструкцию, куда идти – “Идите медленно прямо, затем направо, а в конце налево”, “Veni poco a poco sempre stritto, e a destra, alla fine a sinistro”.

С утра мы слышали из нашего окна крик: “Владимиро!”, и Владик бежал вниз, где, кроме товарищей, его ожидал самый главный подарок – мы купили – об этом вчера невозможно было даже подумать… машину. Он садился за руль выключенной машины и мог весь день просидеть, изображая ртом рев могучего мотора и делая движения рулем. Эта покупка была полной неожиданностью. Приехав в Остию, мы узнали, что у многих эмигрантов были автомобили, очень старые, но автомобили. Как, на какие деньги, ведь каждой семье разрешали вывезти 400 долларов, что за это можно купить, и зачем?

Ответом на все эти вопросы были типичная для нашей эмиграции дерзость и авантюризм. Один из первых вновь прибывших нашел старую машину, за которую владелец хотел получить 200300 долларов. Сошлись на двухстах, и эта цифра стала средней стоимостью машины, в зависимости от ее старости и размера. Так многие обзавелись автомобилями. Но что делать с машиной, когда наступает время отъезда из Италии? Ее продают за те же деньги следующему эмигранту. Таким образом пользование временно купленным автомобилем становилось бесплатным.

Шиллеры владели маленьким жучком-фольксвагеном. Это была древняя (из древнего Рима!!!) машина поблёкшего зеленого цвета с множеством ржавчины на своем старом теле. Но она послужила нам верой и правдой, и не только в Риме. 200 долларов уплатили и такую же сумму получили, уезжая в Канаду.

Так я начал водить машину впервые не где-нибудь, а в Италии. Те, кто знает, как там ездят, поймет все последовавшие для меня трудности. Мой шоферский опыт до этого был очень скромным. Перед отъездом из Москвы я получил несколько частных уроков вождения у весьма примечательного учителя: он был водителем грузовика, ругался матом и, как педагог, делал своим подопечным только одно указание – “Меньше газу”, которое звучало, как “Меньше хазу”, он был из Украины, и так произносил звук “Г” с придыханием. Эти слова звучали по увеличивающейся громкости и быстроте, явно предвидя катастрофу: “Меньше хазу, Меньше хазу, Меньше хазу, Меньше хазу, Меньше хазу, Меньше хазу, Меньше хазу! Твою мать”!

Уроки принесли результат, я сдал экзамен и получил права, и не обыкновенные, а Международные водительские права, и мог водить машину в любой стране мира. Но в голове не было ни малейшего представления о том, что меня ждет впереди. Незадолго до отъезда Шиллеров из Италии Миша предложил мне проехаться. Я сел в жучка и, после грузовика, почувствовал, что сижу под столом, но освоившись, двинулся довольно прямо. Это было в Остии, где я провел за рулем дней десять, медленно двигаясь по ее мирным улицам. Пришло время ехать в Рим, и тут я понял, что такое ад.

Большинство римских улиц имеют обозначение: “Senso unico” – “Одностороннее движение”, и выпутаться из этого лабиринта нелегко. Однажды, еще в Остии, когда я не знал, что такое Senso unico, я спокойно ехал по совершенно пустой улице и вдруг на перекрестке маленькой площади увидел фигуру полицейского. Надо сказать, что итальянский полицейский это нечто необыкновенное: очень высокого роста, по-римски красивый, со статной фигурой, в сверкающей форме, полный достоинства, он стоит и движется, как величественный монумент. Все больше робея, я подъехал к площади и остановился. Рука в перчатке протянулась ко мне, и белый палец приказал выйти из машины. Полицейский взял меня за руку и показал знак на углу: Senso unico и стрелку в направлении, противоположном тому, в котором я ехал. Я стал извиняться по-английски, как мог. Тогда он понял, что я иностранец и, наверное, новый эмигрант и, тут же смягчившись, указал снова на знак, и я вернулся в обратном направлении. Так началось мое знакомство с дорожными знаками в Италии.

И вот мы отправились в Рим. Дорога из Остии короткая и прямая, никаких проблем. Въехав в город, я сам не понимая как, оказался на огромной площади, в центре которой находился круг с каким-то монументом, вокруг него шли машины по нескольким полосам. Мы были в левой крайней полосе и, доехав до выезда, повернули направо, оказавшись опять… на том же кругу. В панике я поворачивался в стороны и вдруг с радостью увидел, что рядом со мной полицейская машина. Открыв боковое стекло, я на смеси английского и итальянского стал объяснить свои трудности. И полицейский понял! И вывел нас из этого кошмарного сна. Таким был мой первый въезд в Рим. Но теперь я, по крайней мере, знал, что такое Senso Unico, хотя ни к чему хорошему это тоже не приводило: увидев этот знак, я сворачивал дальше, в верном направлении и попадал совершенно не туда, куда ехал.

Но через несколько дней моя езда постепенно наладилась, хотя всегда надо было держать ухо востро – ты никогда не знаешь, что может случиться в следующую секунду. Итальянцы не соблюдали никаких правил, игнорировали дорожные знаки, и если случался какой-нибудь инцидент, то спорящие стороны решали все темпераментными криками и угрожающими жестами и после этого мирно разъезжались.

Вообще итальянцы это веселые, добрые, благожелательные и справедливые люди. Помню один случай в самом начале моего вождения. Я въехал на заправочную станцию и, остановившись, вдруг увидел старого итальянца, вытаскивающего свой велосипед из-под моей машины. Он угрожал и кричал, требуя тысячу лир за убыток. Я онемел. В это время на площадку вышел механик и… велел моему обвинителю убираться. То, что я понял из его речи, было: “Ты зачем подлез туда? Чтобы выманить деньги? Вон!” Справедливость была восстановлена, и я остался при тысяче лир, которых у меня не было.

Даже при наличии машины, мы исшагали Рим вдоль и поперек и не могли налюбоваться всеми его архитектурными и музейными красотами.

Однажды Владик, Алла и я пришли в интереснейшее место – Бани Каракалла. Гигантский архитектурный памятник, Термы это одно из чудес света. Построенные в 216 г. до н.э., они, конечно, в почти разрушенном состоянии. Но итальянцы сумели сохранить многое. В подземной части – музей. Мы спустились по эскалатору и попали в центральный зал (в античные времена сами бани помещались вокруг него), который был заполнен замечательными картинами и скульптурами.

У стен стояли плиты с сохранившейся мозаикой и мраморный синеватый пол отражал всю эту красоту.

Как только мы спустились в зал, к нам подошел гид и, обратившись ко мне, спросил: “Вас зовут Александр?” Я подтвердил, не особенно удивившись – два дня тому назад состоялся мой концерт в Американской церкви, наверно, он там меня слышал. “А это ваши жена и сын? Какое замечательное событие! Я могу провести для вас индивидуальную экскурсию, не возражаете?” Еще бы! Но в душу закралось какое-то смутное сомнение: не ошибка ли это? Экскурсия была интереснейшей. Наконец пришло время уходить. После рукопожатий любезный гид сказал: “Возьмите в кассе открытку музея и, пожалуйста, напишите на ней свой автограф для меня. Я сейчас позвоню в кассу”. В еще большем смущении мы поднялись наверх. Увидев нас, молодая женщина в кассе обратилась ко мне: “Господин Солженицын!” Теперь стало все понятно. Солженицын, недавно высланный из Союза, был в то время знаменит на весь мир, и его фотографии пестрели во всех газетах, а борода бросалась всем в глаза. Недаром и милый гид, и сеньора Баттоне увидели во мне сходство с ним.

Мы скоро вернулись в Каракаллы, но уже не в музей, под землю, а в знаменитый Римский оперный театр над музеем, Teatro dell’ Opera alla Termi di Caracalla. Огромные картинные руины, представавшие взору, служили фоном, “задником” для всех опер и концертов, идущих там. Сцена была невероятных размеров, а для публики построен амфитеатр, где с каждого место все было великолепно видно и слышно.

Мы попали на оперу Аида. Билеты были, очевидно, очень дешевые, иначе мы не могли бы их осилить. Огромные размеры всего – хора, оркестра, вообще участников – были почти гротескны, так что сегодня мелкие детали от меня ускользают. Помню, как замечательно звучали голоса певцов, какая акустика на открытом воздухе на колоссальной площади! Позже я понял, что певцов, вероятно, оснастили микрофонами. И еще запомнился верблюд, которого ввели в нужный момент на сцену. Это здорово выглядело на фоне руин. Аида стала еще одним памятным эпизодом из нашей Римской жизни.

Другим, я бы сказал скандальным случаем, было открытие, когда во внутреннем кармане моего пиджака я обнаружил советскую новенькую купюру в 50 рублей. Как она оказалась пропущенной во время шмона в таможне – понятия не имею, я ее не прятал. Но вот она в моих руках. Это деньги или просто бумажка? Мы постановили, что деньги, и поехали их менять на лиры в банк. У нас нет никаких документов, просто протянем служащему купюру, а там будь, что будет. Центральный банк находился в здании аэропорта, Termini, где мы часто бывали. Я шел по огромной площади среди толпы, и ей не было интересно, почему я здесь. И несмотря на свою напряженность и ощущение неловкости и даже какой-то своей незаконности, я еще раз с новой силой испытал то же – свободу. Почему я говорю так часто о свободе в толпе? Потому что в Союзе каждый, – особенно человек в очках, в шляпе, с еврейским профилем, – был всегда предметом внимания. Помню, как ждал вечернего поезда на угрюмом полутемном вокзале в Туле после концерта Мадригала (ансамбль ехал дальше и я был один) в окружении толпы ожидающих на перроне. Я чувствовал на себе взгляды всех, и они были враждебными. А здесь!.. Войдя в банк, я стал в очередь и, когда она подошла, протянул советские деньги красивому строгому служащему. Он спросил документы, получил отрицательный ответ на моем корявом английском, внимательно еще раз посмотрел на меня и удалился. После довольно продолжительного отсутствия он вернулся с уже не строгим лицом и протянул мне деньги в лирах. Инцидент был исчерпан.

Еще в Москве, в ОВИР’е, я познакомился с Павлом Литвиновым. По семейным преданиям, мы были в дальнем родстве с Волохами (настоящая фамилия Литвинова), и я упомянул об этом. Мы встретились с Павлом в Риме случайно, он помнил меня и рассказал замечательно интересную вещь, а именно, что в городе есть книгохранилище в ведении некой американской организации НТС, позже нам стало известно, за ее спиной стояло ЦРУ, и что эмигранты, как мы, могут получить там бесплатно разные запрещенные в Союзе книги. Взяв у Литвинова адрес, мы поехали в таинственное место и после долгих расспросов, кто мы такие – ведь никаких документов у нас не было, мы было никто – нас пустили внутрь. Мы попали в большую комнату, сплошь заполненную книжными полками. Тут было все: Архипелаг Солженицына, 1941 22 июня Некрича, Кафка, Орвелл, Домбровский… И, кроме всего этого богатства, – роскошные, огромные художественные альбомы музеев, художников, выставок. Можете брать, что хотите, – сказали нам. Мы выбрали несколько книг и альбомов и, выходя, видели, как другие старались спрятать обложки советских запрещенных книг, повернув их к себе. Как будто кому-то до этого было дело! Они не понимали еще, что в том-то и была прелесть римской толпы, что в ней никому ни до кого не было дела, что это и была свобода. На следующий день мы отправили альбомы и книги друзьям в Москву за счет ЦРУ, дав их адреса людям из книгохранилища. Это и была, конечно, цель ЦРУ – иметь адреса тех, кто был близок к таким, как мы, кто интересовался подобными книгами, не боялся получать посылки из-за рубежа. Наши друзья решили, что, приехав в Италию, мы тут же стали миллионерами.

Нам приходилось считать каждую копейку. Поэтому, уже имея машину и зная, как бесстрашно некоторые эмигранты отправлялись в путешествия по стране, – не имея никаких документов, денег на гостиницу, с палатками, а иногда ночуя под открытым небом, – мы смотрели без особого энтузиазма на такой вид поездки. Но где же останавливаться? Планы у нас были широкие, но смутные и неопределенные.

Они чудесным образом определились в том же книжном царстве НТС, когда к нам подошла женщина, явно работавшая там. “Я Ирина Александровна Илловайская-Альберти, – представилась она. – Мы просим наших посетителей заполнить учетный вопросник. Тем, кто это сделает, будет уплачено 25 долларов”. (Илловйская-Альберти была крупным деятелем в русской эмиграции и впоследствии стала главным редактором Русской мысли.) Мы согласились. После всего И. А. стала расспрашивать о нашей жизни в Союзе, чем занимались, с кем общались. Услышав о моей работе и дружбе с Андреем, она сказала, что знает о его судьбе и Мадригале, и спросила, какие у нас планы в Италии. “О, вы хотите поездить по стране! Тогда я дам вам адрес чудного места во Флоренции, где сможете бесплатно остановиться”. И написала письмо Марии Васильевне Олсуфьевой во Флоренцию. Мы решили, что это знак свыше и начали собираться в дорогу.

Я, конечно, был очень озабочен перспективой вести машину по огромному итальянскому шоссе Del Sole, Дороге Солнца. Но больше было некому, в конечном счете, все кончалось благополучно.

Если едем, значит нужно проверить машину (понятия не имею, что это значит). Консьерж нашего дома по какой-то непонятной причине проникся к нам особым вниманием. Узнав о наших планах, он предложил хороший гараж с очень квалифицированными механиками для проверки. “Я пойду вперед и предупрежу, что вы едете”, – сказал он. И вот наша роскошная машина подъезжает к пандусу. Там стоят три механика в формах и оживленно разговаривают в ожидании путешествующего иностранца. Увидев нашу машину, они остановились и… начали смеяться: у нашего жучка не было одной фары, переднего бампера и весь ее перёд был проржавленным – иностранный путешественник предстал во всем своем величии. Но машину проверили, сказали, что ехать можно, и не взяли ни копейки.

И вот мы на Del Sole. Действительно, солнечный путь и новое испытание: после начала вождения в Риме теперь огромное Del Sole. Первой остановкой был Витербо, небольшой город недалеко от Рима. Расположившись под тенистым деревом и усевшись на траву, как будто мы имели на то право (но ведь мы имели право на все в этом свободном мире!), мы вынули свои припасы, привезенные из Остии – жареную курицу, хлеб, овощи, и Владик сказал свою любимую фразу: “Сидим, пируем!”

Постепенно я приспособился к скорости и движению по довольно загруженному шоссе (впоследствии в Канаде такое шоссе называлось высокая дорога – highway). Самым сложным были туннели, их оказалось множество, и когда ты оказывался в туннеле, он как будто никогда не кончался. В темноте стоял грохот автомобилей, огромных грузовиков и крошек, как мы. Владик дрожал на заднем сиденье, а Алла настолько нервничала, что время от времени хватала меня за руку, мне тоже было страшно, но я крепко держал руль, потому что больше было некому.

После Витербо был день в Сиенне, городе замечательной красоты, искусства и истории. Но я лишь упомяну об этом, так как о нем, кроме искусства, не осталось никаких важных личных воспоминаний. Наш путь продолжался по шумному Del Sole с его туннелями и сотнями машин.

И вот, наконец, мы выехали на уже более спокойную дорогу, ведущую во Флоренцию. Впереди неделя жизни в городе со сказочным именем, под гостеприимным приютом совершенно неизвестного нам человека, Марии Васильевны Олсуфьевой.

Путешествие по италии

Флоренция

М.В. Олсуфьева, из старинного русского княжеского рода, эмигрировала с семьей из Москвы в 1917 г. в семнадцатилетнем возрасте. Впрочем, родилась она во Флоренции, где у ее матери была своя доверенная акушерка. Мария Васильевна всю жизнь прожила в Италии, где получила прекрасное образование, великолепно говорила и писала по-итальянски, вышла замуж за швейцарского итальянца Марко Микаеллеса (Marcho Michaelles), с которым у них было четверо детей – и в 1956 г. во Флоренции стала Старостой Русской православной церкви св. Николая.

С 1957 года начинается деятельность Олсуфьевой как переводчицы с русского на итальянский. Она перевела около полусотни книг русских авторов, таких как Белый, Платонов, Пильняк, Пастернак, Шкловский, Мандельштам, Булгаков. Мария Васильевна была в активной переписке и дружила с Сахаровым и Еленой Боннер, ее русские друзья многочисленны – кроме Боннер и Сахарова, В. Шкловский, Е.С. Булгакова, Н Берберова, Б. Окуджава и многие другие.

А незадолго до нашего приезда в ее переводе на итальянский вышел Архипелаг Солженицына. Узнав об итальянском переводе не известной ему переводчицы, Солженицын потребовал от Итальянской Академии оценку русского эксперта о точности, адекватности и качестве перевода. В апреле 1974 было сделано заключение экспертов:

“…Перевод госпожи М. Олсуфьевой… полностью соответствует оригиналу и передает не только буквальный смысл, но и дух автора… Настоящая заслуга переводчицы то, что исконно русские выражения нашли хорошие эквиваленты среди итальянских фразеологических идиомов. И не только выражения, но и технические термины… Книга легко читается. Поэтому считаю, что она может издаваться по-итальянски с полным успехом, в том числе с точки зрения перевода”.

Подписано: профессор Этторе Ло Гатто. Ло Гатто – крупнейший славист, русист, автор учебников по истории русской литературы, книги «Русские в Италии», по сей день не утратившей своей актуальности.

Солженицын, получив высший отзыв, дал разрешение на перевод. После появления Архипелага в книжных магазинах Италии, Мария Васильевна Олсуфьева стала в Советском Союзе персоной non grata, хотя до этого бывала там несколько раз.

М. Олсуфьева и Е. Боннер во Флоренции

И эта замечательная женщина стала нашей гостеприимной хозяйкой в церкви св. Николая на тенистой улице Леона X.

Как всегда, после блужданий по Флоренции, уже с почти пустым баком, подъехали к зданию церкви, въехали во двор, и машина заглохла. Нас встретил приветливый пожилой человек и представился по-английски: “Мистер Филипс”.

Его роль была не совсем ясной – он, очевидно, снимал квартиру при церкви и в то же время был управителем всей ее территории и сотрудником Олсуфьевой. Мы рассказали о приключении с бензином, но Мистер Филиппс успокоил нас: у него есть маленький запас бензина, и мы сможем доехать до заправочной станции.

Куда же нас принесло? Оглянувшись, мы нашли себя в чудном саду, сидящими с мистером Филиппсом за белым круглым дачным столиком на фоне очаровательной церкви.

Нам предстояло жить в самой церкви в квартире священника, который приезжал на службу раз в месяц. Квартира располагалась на трех этажах – спальня наверху, кухня под ней и кабинет внизу. Оттуда можно было войти внутрь, прямо на площадку алтаря.

В первый же день я вышел на эту площадку и решил спеть всю русскую программу Мадригала. Церковь была пуста, а акустика, как в пещерах Армении: мой голос звучал, как хор. Под сводами церкви впервые в ее истории разносилась русская церковная музыка XVI–XVIII вв.

Каждый этаж квартиры представлял собой небольшую, но вполне комфортабельную комнату. В кухонном холодильнике мы нашли запасы, необходимые для всего – завтрака, чая, и даже легкого обеда, все это – трогательные заботы мистера Филиппса и, конечно, Марии Васильевны.

Через ее гостеприимство прошло более трехсот семей эмигрантов из Советского Союза, таких, как мы. Большинство из них были евреи.

В церкви мы познакомились с постоянной прихожанкой и близким другом М.В. доктором Ниной Харкевич, маленькой, круглой, как шарик, женщиной, весьма престарелой, но, тем не менее, продолжавшей свою врачебную практику. Разговоры с ней были захватывающе интересными. Очень литературный человек, она публиковала свои стихи и прозу в эмигрантских газетах и журналах, знала всех литераторов русского зарубежья. Однажды, уезжая из церкви, Нина призналась, что не знает ни одного дорожного знака и сигнала. “Как же вы водите машину?” – спросили мы. “Смотрите”. И мы наблюдали, как за оградой она подъехала к перекрестку со светофором. На нем был красный свет. Нина перекрестилась и… поехала на него. Такой была Нина Харкевич: перекрестилась и поехала.

В 1991 г. мы побывали во Флоренции второй раз. Нас встретил такой же огромный город, как и в 74-м, но с другим воздухом, полным выхлопных газов неимоверно выросшего движения автомобилей и грузовиков. А в то время, о котором я пишу, по нему можно было ходить и дышать свободно. И мы исходили всю Флоренцию, побывали в интереснейших музеях, конечно, в галерее Уффици (Uffizi) и видели древнюю архитектуру города.

Каких только встреч не бывает, когда ходишь по городу. Так мы встретили совершенно незнакомых людей из Израиля на Соборной площади Флоренции. Мы пересекали площадь и прошли мимо пожилой пары, которая двигалась в противоположном направлении. По совершенно загадочной причине и они, и мы обернулись в одно и то же время, и пошли навстречу друг другу. Мы познакомились и разговорились, по-русски. В Тель-Авиве у них были друзья, оказавшиеся родственниками Аллы. Ее тетя Эся, сестра дяди Сади, эмигрировала в Палестину в начале века, и они не виделись 50 лет. Уже после нашей эмиграции Садя поехал в гости в Израиль и произошла встреча сестры и брата спустя более полувека.

Однажды Мария Васильевна пригласила нас на спектакль Борис Годунов Мусоргского в исполнении Софийской народной оперы с знаменитым басом Николаем Гяуровым, работавшим в то время в Софии и Ла Скала. Это был дневной спектакль, и мы сидели в полупустом зале. Опера шла по-русски, произношение прекрасное, с очень незаметным болгарским акцентом, понятно было каждое слово. И я подумал, что среди публики только мы понимаем это каждое слово.

После театра М.В. пригласила нас на чай в свой старинный дом. За время наших флорентийских каникул мы стали друзьями.

Перед отъездом М.В. предложила сделать запись в гостевой книге о днях, проведенных во Флоренции, и я написал о нашей бесконечной благодарности ей, церкви и мистеру Филиппсу за чудо этой недели. Дружба c Марией Васильевной, которая и до сегодняшнего дня ассоциируется для нас с Флоренцией, не кончилась с нашим отъездом. В 1976 году она была гостьей в нашем доме уже в Канаде, в Торонто. Незадолго до этого издательство, опубликовавшее перевод Архипелага на итальянский, получило премию за “лучшую книгу года, 1974”. Премия присуждалась 16 мая 1975 г.

в Театро Сан Карло в Неаполе, и на процедуре присутствовал Солженицын, в то время уже Нобелевский лауреат, и Мария Васильевна. Она рассказала собравшимся о содержании другого романа Солженицына, запланированного ею для перевода, – Бодался теленок с дубом.

М.В. Олсуфьева осталась нашим другом навсегда. Она умерла в 1988 г. во Флоренции, где прожила фактически всю жизнь, оставив после себя большое и важное литературное наследие. Ее жизнь и деятельность мало известны в истории русской культуры и нетерпеливо ждут своего биографа.

Венеция и Падуя

Мы всегда мечтали попасть в Венецию, но при обсуждении путешествия это постоянно упиралось в проблему, где остановиться. Однажды в гостях у Билла Вудхамса в церкви мы познакомились с интересной итальянкой. Это была улыбчивая полноватая женщина средних лет, и хотя все называли ее Душкой, совсем непохожая на героиню рассказа Мопассана. Душка Аврезе была профессором русского в Университете Вероны, прекрасно говорила по-русски, страстно увлекалась русским, особенно старинным искусством и иконами, и нам рассказывали, что она около пятидесяти раз побывала в Ленинграде – отсюда, очевидно, русское Душка.

Когда разговор зашел о нашей поездке, и, в частности, о Венеции и поисках в ней жилья, Душка неожиданно предложила нам свою квартиру в Падуе, которая была на коротком расстоянии от Венеции и Вероны. “Чем мы можем возместить вашу любезность?” – спросили мы. “Может быть, у вас есть какой-нибудь предмет русского искусства”, – был ответ. У нас был серебряный портсигар с замечательной эмалевой крышкой с изображением обнаженной красавицы, выходящей из ванны, в стиле Ренуара. Душка была счастлива. Так решился вопрос нашей поездки в Венецию, а теперь еще и в Падую, которые оставили неизгладимое впечатление.

Мы въехали в прекрасную Падую в часы раннего заката, когда все краски становятся более густыми и контрастными. Не было времени рассмотреть все, что проезжали, но все-таки увидели красоту дворцов, памятников, церквей и площадей, таких, как знаменитая, самая огромная в Европе, овальная Площадь Prato della Valle с ее семьюдесятью четырьмя памятниками. Но у нас было время посмотреть многое позже в чудном городе.

Поиски квартиры Душки по данному ею адресу неожиданно привели нас к огромному архитектурному сооружению, похожему на замок за чугунной узорчатой оградой. В нерешительности мы остановились у ворот, и вдруг они открылись, и привратник сделал знак въезжать – нас ждали.

Оказалось, что Душкина квартира находилась в пристройке к дворцу, где жила его хозяйка, графиня, имени которой я не запомнил. Она и сдавала квартиру Душке. Мы были поражены, когда вошли в нее – это был музей старинного русского искусства: древние иконы и образа, складные медные иконостасы, предметы старого русского быта, целые углы из церквей, статуи в доспехах, даже двери… Ее страсть ко всему русскому была совершенно обсессивной. Владик немедленно получил строгий наказ ничего не трогать и все дни, что мы там прожили, ходил, прижав руки к бедрам, осторожно лавируя между бесценными предметами. Однажды, проходя мимо какого-то изощренно старинного кресла, он споткнулся и сел в него. Тотчас под сиденьем открылась крышка и под ней – унитаз. После этого наш сын стал еще осторожнее двигаться.

Вечером нас пригласили на чай к графине. Перед нами стояла старая женщина с морщинистой шеей, высокого роста, с красивым лицом, выдающим ее высокое происхождение. Она была в черном платье и жемчужном ожерелье, когда мы вошли, воцарилось долгое, неловкое молчание. Пригласив нас к столу, графиня снова надолго умолкла. Начался разговор о Советском Союзе, по-английски, который состоял из ее вопросов и моих ответов. Из вопросов было ясно, что она ничего на эту тему не знает. Время от времени наступала тяжелая тишина. Мы ушли в несколько угнетенном состоянии духа. На следующее утро, забыв обо всем, сели на поезд и уехали в Венецию.

Из Падуи до Венеции всего 40 км и поезд покрывает их за 20 минут. Мы прибыли на станцию Санта Лючия, которая расположена в самом начале одного из венецианских мостов – Ponte della Liberta, а оттуда 1015 минут ходьбы до Площади св. Марка, главного центра Венеции, города меняющихся форм и настроений: романтического и эфемерного в сумерках и сияюще радостного в лучах солнца. Нас встретил его сверкающий триумф и пестрая толпа, и мы навсегда влюбились в него.

В течение почти недели, за исключением двух дней осмотра Падуи, мы исходили Венецию вдоль и поперек, побывали во многих замечательных музеях, ходили через самые знаменитые мосты, любовались готическим Дворцом Дожей, большим каналом и т.д. все поражало стариной и многие памятники восходили к XV веку и ранее. Но в то же время, Венеция живет в наше время, и одним из доказательств этого является Музей Пегги Гугенхайм, сестры Гугенхайма, создавшего знаменитый музей в Нью-Йорке, которая прожила в Венеции всю жизнь и оставила городу в завещании свою коллекцию, ставшую музеем. В нем собраны шедевры модернистских мастеров искусства первой половины двадцатого века – Пикассо, Кандинского, Миро, Дали, Модильяни и многих других. Мы провели в особняке Пегги Гугенхайм много времени.

Конечно, главное в Венеции это не только ее улицы с их красотой, солнце и чудный воздух, но и ее архитектурные памятники. Все туристы не могут разминуться с площадью и Собором св. Марка, но далеко не все входят внутрь Базилики, в которой находится поразительное разнообразие скульптуры, живописи, архитектуры. Ложи, высоко под потолком, за барьерами которых в ряд стоят скульптуры святых огромного роста; круглые цветные мраморные колонны по всему периметру; расписанный золотом потолок; мозаичный свод с фресками. Мы не могли оторваться от фресок на куполе собора – Сошествие св. Духа, Двенадцать Апостолов и др. – и стояли, задрав головы, пока не заболели наши шеи.

Всего, что было открытием для нас, описать невозможно. Но не могу пройти мимо Дворца Дожей (Palazzo Ducale): снаружи и внутри – это поразительное произведение искусства. Башня его видна почти из любой точки города. Сам дворец – образец готического стиля с его строгостью и гармонией. Мы побывали в его внутренних помещениях – зале, где собирались дожи, комнатах судей, судебных залах, тюрьме – все совершалось здесь. В казематах Дворца Дожей томился в свое время Джакомо Казанова. A сам Palazzo Ducale примыкает к Базилике св. Марка и ее знаменитой площади.

На углу Дворца Дожей при входе на площадь Св. Марка. Скульптура за моей спиной это портрет четырех Тетрархов, за кражу превращенных в камень.

Мы знали о существовании еврейского гетто в Венеции и, конечно, захотели увидеть его. Здесь с XII в. существовала большая еврейская община и евреи играли важную роль в венецианской жизни. В 1561 г. папа римский приказал выселить евреев из Венеции, но местные власти пошли на компромисс: решили переселить их на изолированный участок земли на отдаленном острове, соединенном с городом тремя каналами. Так образовалось гетто, которое вначале по-итальянски произносилось джето (geto) – медеплавильни, по имени мастерских, которые там были; но вскоре это понятие стало межнациональным – Ghetto, и в таком виде вернулось в итальянский язык.

Ночью ворота на мостах закрывались, и войти в город могли только врачи. Позже разрешили переходить всем, но евреи из гетто должны были носить на своей одежде лоскут желтой ткани для оповещения о своем еврействе, так что Гитлер не сам придумал этот знак дискриминации. Из-за недостатка земли, в гетто, раньше, чем в Венеции, начали строить шести- и восьмиэтажные здания. В середине XIX в. были окончательно демонтированы ворота. Еврейское гетто в Венеции просуществовало 280 лет. В год нашего посещения здесь было две синагоги, центральная площадь, музей еврейской культуры, школа, детский сад, ресторан и кафе.

Но, помимо искусства, исторических памятников и мест особого интереса, Венеция это карнавальный город, и я имею в виду не ежегодный Венецианский Карнавал, которого мы не видели, а ее повседневную жизнь. Толпы туристов, разряженные во все цвета радуги, кучки облаков на лазоревом небе, суета и не утихающее возбуждение создают атмосферу постоянного праздника. Венеция сама есть карнавал, даже с каким-то опереточным налетом. Алла в длинной юбке с кружевными вставками, которых она никогда не носила раньше, я в нелепой ковбойской шляпе с физиономией опереточного героя, Владик, с интересом взирающий на гондольера – все это не из реальной жизни, а из сказки. Вот, как смешно мы выглядели на фоне этого карнавала, сами становясь его ряжеными участниками.

* * *

Падуя – город Св. Антония, все здесь пронизано его духом, центром является Собор Св. Антония, хотя есть и другие крупные памятники, Музей Св. Антония и пр. Но мы решили сосредоточиться на Соборе и провели целый день, осматривая его снаружи и внутри. Святой Антоний Падуанский, покровитель бедных и угнетенных, славился своими чудесами, но главным из них была его способность находить потерянные предметы, и не только вещи.

Его мощи были перенесены через два года после смерти в Собор. Войдя в левую от входа часть этой потрясающе красивой церкви, мы были поражены большим скоплением людей возле гробницы Св. Антония. Тут были люди всех классов – хорошо одетые падуанцы, крестьяне, пришедшие издалека, городские жители. В молчании они проходили вокруг алтаря гробницы, с опущенными глазами, прикасаясь рукой к ее мрамору. А напротив была огромная доска на стене, вся увешанная записками и фотографиями молящихся. В записках самые разнообразные просьбы к Святому – от прошения найти потерянные часы, до мольбы найти потерянную… молодость.

Мы тоже оставили записку, по-русски, с просьбой найти счастье в нашем неясном будущем. Антоний исполнил нашу просьбу.

Пришло время прощания с двумя городами, навсегда сохранившимися в памяти. Мы обошли в последний раз Венецию, попрощались с Падуей, закрыли квартиру Душки, отдали ключ привратнику, сели в зеленого жучка и поехали в направлении Рима.

Глава тринадцатая

Возвращение в Рим и отъезд в Канаду

Дорога в Рим – замечательное заключение нашего путешествия – ознаменовалась забавными приключениями и заездами в интересные места. Приключения, и огорчительные, и смешные, все были связаны с нехваткой денег. Еще во Флоренции мы внезапно разбогатели, когда туда приехала милая знакомая эмигрантка, которую мы попросили привезти из нашей квартиры в Остии несколько серебряных предметов, допущенных советской таможней для вывоза. Нам удалось продать это серебро, и мы почувствовали себя богачами, но экономили зверски на каждой копейке. Как потом оказалось, эта экономия была недостаточно зверской. Но о приключениях потом. А пока мы ехали с чувством совершенной беззаботности, солнце стояло в зените и облака так же беззаботно, как мы, плыли по небу.

Машина шла в направлении Равенны, города, прославленного великим автором Божественной Комедии Данте Алигьери, о котором мы много узнали еще во Флоренции, видели его статую в Уффици и были под огромным впечатлением от посмертной маски поэта во флорентийском дворце Palazzo Vecchio.

Именно поэтому, уезжая из Падуи, мы выбрали маршрут через Равенну.

Это было всего дней десять назад, а сейчас мы ехали в город, полностью окутанный легендой Данте. Он родился и жил во Флоренции, но вынужден был бежать оттуда во время смуты и войн. После многих лет скитаний Данте нашел приют в Равенне. И именно здесь написано его главное творение – Комедия, к названию которой позже Джованни Боккаччо, кого можно отнести уже к раннему Возрождению, прибавил слово Божественная (Divine Commedia). Можно спросить, почему произведение, в котором первые две части – описание ада (Inferno) и чистилища (Purgatorio) названо комедией? Ответ можно найти в средневековом определении трагедии и комедии: повествование, заканчивающееся плохо, это трагедия, а с хорошим концом – комедия. Третья часть Божественной комедии это путешествие по раю (Paradiso), по нему героя ведет его возлюбленная Беатриче (Beatrice) и в конце он предстает перед лицом Бога. Самое замечательное то, что Беатриче это реальный человек, несостоявшаяся любовь Данте, видевшего ее всего два раза и пронесшего ее образ через всю свою короткую жизнь.

И вот мы в Равенне. Это типичный итальянский город с обитателями, спешащими по своим делам, туристами, церквями, архитектурными памятниками. Но мы устремлены к одному – Данте. По дороге к нашей цели, гробнице поэта, мы видим здания и улицы, названные его именем: Школа (Scuola), Лицей, Театр, Институт, Музей… И в самом торце очень длинной средневековой улицы с красного цвета домами, как будто сужающимися в ее конце, – здание, похожее на маленькую церковку с порталом с надписью:

ГРОБНИЦА ПОЭТА ДАНТЕ

Все здание гробницы отличалось необыкновенной скромностью и вокруг не было ни души. Мы знали, что в внутрь можно войти. Там был алтарь, в котором хранились мощи Данте Алигьери. Говорили, что атмосфера у алтаря была затхлая и мрачная. И мы решили туда не входить – хотелось увезти с собой свет и солнце Равенны и ее общий облик, и мысль о рае, по которому прекрасная Беатриче в голубом хитоне вела Данте к Солнцу и Богу.

Была середина дня, и нам надо было спешить в следующий пункт нашего пути в Рим – Римини, город, о котором мы знали только по названию Симфонической поэмы Чайковского Франческа да Римини и одноименной оперы итальянского композитора XX века Рикардо Задонаи. Трагическая судьба прекрасной Франчески и ее возлюбленного Паоло была увековечена в Божественной Комедии, где во втором круге ада Данте и Вергилий встречают Франческу, обреченную за прелюбодеяние с Паоло. Франческа рассказывает Данте свою историю. И это было все, что мы знали о Римини. Да, и еще то, что Римини был родным городом Федерико Феллини.

Римини находится на берегу Адриатического моря и привлекает своим огромным пляжем. После Второй мировой войны город стал самым крупным в Европе курортным центром с сотнями отелей и ресторанов. Была середина июля, и мы спешили в Рим, предчувствуя (и правильно), что нас могут ждать новости об эмиграции в Канаду. Поэтому, только проехав по центру, мы отправились на пляж. То, что перед нами предстало, напомнило в миниатюре пляж в Одессе. Люди лежали впритык друг к другу, ступить было некуда и море выглядело, как огромная банка сардин с прыгающими пловцами. Солнце в зените, жара – невыносимая, как в июле в Италии, и мы побежали в воду. Адриатическое море нельзя сравнить ни с одним из наших морских купаний. Вода в нем, синяя, как лазурь, была одновременно теплой и необыкновенно освежающей. Надо было ехать дальше.

16 июля 1974 года, день моего рождения, мне исполнилось 44 года, мы встретили в Сан Марино. Это не Италия, а независимoe живописнoe государство-игрушка, в самом центре страны. Республика Сан Марино, отделившаяся от Рима в 5 веке н.э. и с 1860 г. имеющая свою конституцию – население около 30 тысяч, университет, спортивные заведения, железная дорога, шоссе – живет в основном туризмом, и одна из ее известных промышленностей это почтовые марки и почтовые открытки всех возможных размеров и цветов, подарочные изделия, безделушки и альбомы с замками и морскими видами.

Вот такую примерно открытку мы послали в Москву 16 июля с текстом, который поразил наших родных и друзей:

Друзья и родные, вы должны, наверно, смеяться, радуясь нашим необычным приключениям, и плакать, что мы так неизмеримо и невозвратимо далеко.

Мы отпраздновали мой день рождения знаменитой пиццей Каприччиоза (Pizza Capricciosa), самой вкусной из пицц, какие ели когда-нибудь, и после этого продолжали наш путь.

* * *

Поездка из Сан Марино в Рим запомнилась смешными приключениями, связанными с нехваткой бензина. Наша философия в отношении заправки была явно порочная: мы старались заправляться понемножку. Поэтому бензин кончался в самых критических обстоятельствах, но всегда находился какой-нибудь выход из положения. Главная беда случилась при приближении к Риму – у нас кончились и бензин, и деньги. Что делать? Мы стояли на обочине, и к нам шел полицейский. Вдруг пришла мысль – надо продать что-нибудь. Мы везли какие-то безделушки, купленные за гроши. Единственным более существенным предметом была чудная кожаная, расписанная золотом, сумочка из Венеции. И Алла, сдерживая боль утраты такой драгоценности, предложила полицейскому ее купить. Он повертел сумочку в руках, вынул из нее маленькое, такое же прекрасное портмоне и предложил нам за все 3 лиры. Этого нам хватит до Рима, а там видно будет.

Мы въехали в город, и у первого же перекрестка бензин опять кончился. Но это был уже Рим! И выход нашелся – позвонить кому-нибудь из знакомых. Через десять минут у нас уже были деньги и бензин, чтобы проехать из города в Остию. Так триумфально закончилось наше путешествие по Италии.

* * *

В Остии нас ждала неприятная новость: заболела Лада, ее рвало, и соседка, которая смотрела за собакой в нашем отсутствии, не знала, что делать. Не знали и мы, денег на ветеринара не было. Но пришлось ехать, мы не могли потерять Ладушку. Доктор, тучный итальянец с сердитым лицом, принял нас в своей роскошной клинике. Ни о чем не расспрашивая, как будто сразу поняв, что по-итальянски с нами не поговоришь, он очень деликатно ощупывал собаку, она лежала, не шевелясь. “Что с ней?” – спросил я. “Отравление”, – был ответ, и доктор дал лекарство и объяснил, как его принимать. Когда я спросил, сколько мы должны, сердитое лицо ветеринара стало еще более сердитым. “Niente” (ничего), услышал я. Лада немного успокоилась, мы ехали домой и думали, сколько справедливости и сочувствия нашли мы в Италии: сердитый ветеринар; хозяйка нашей квартиры в Остии, не позволившая своему мужу повысить нашу квартплату; хозяин гаража, который прогнал от машины вымогателя; любезный консьерж; сеньора Баттоне; полицейский, выведший нас из “рокового” кольца в Риме; и многие другие.

Очень скоро нам стало известно, что в двадцатых числах июля состоится встреча в Канадском посольстве для оформления визы. Для этого нужно было иметь паспорт, его у нас не было, и итальянское правительство пошло на риск – мы получили итальянский паспорт для путешествий. Этого было достаточно для визы, но ведь с таким документом можно и остаться в стране! Такова была Италия по отношению к советским эмигрантам.

Теперь время прощаться с друзьями, в первую очередь с Биллом Вудхамсом, Марго, Рут, Склянскими и всеми из церкви; с милым консьержем из Остии; со многими эмигрантами, все еще ждавшими своего череда; с сеньорой Баттоне, которая сообщила нам день визита в Канадское посольство для собеседования перед получением визы. Это было грустно и мы знали, что всегда будем тосковать по Италии.

Интервью в посольстве было бы вполне заурядным, если бы консул, кроме вопросов о наших профессиях и семейном положении, не стал расспрашивать о судебном и лагерном прошлом Аллы, в мельчайших подробностях. Его интересовало все: арест, участие в организации, одиночка, трибунал, этап, лагерь, допросы, конвоиры, тяжелые работы, смертность. И это, конечно, был нормальный интерес. Но когда все эти вопросы и ответы кончились, консул сказал фразу, которая нас поразила: “Значит, то, что пишет Солженицын, это правда”! 1974 год! Полным ходом идет холодная война, Архипелаг Гулаг уже много лет известен на западе; в газетах и по телевидению дела Советского Союза обсуждаются каждый день! А канадский консул знает обо всем только от Солженицына. Приехав в Канаду, мы много раз сталкивались с полным незнанием такого же рода, если не хуже, т.е. без чтения Архипелага, у большого числа образованных людей и интеллектуалов. Очень скоро мы стали называть Канаду страной непуганых птиц.

Последний обед в церкви, последние прогулки по Риму, подарки, слезы, прощания… Обед с Биллом и компанией был, как всегда, веселым и беззаботным, для всех, кроме нас, – мы вдруг потеряли это чувство, и опять перед нами предстала бездна неизвестности. Что впереди? Билл и Марго подарили замечательное посеребренное блюдо изощренной формы для фруктов, оно и сейчас подается на стол нашим гостям.

В день отлета, 31 июля 1974 г., Билл предложил отвезти нас в аэропорт (машину мы продали в Остии новому эмигранту), в котором мы никогда до этого не были. Аэропорт Леонардо да Винчи – Фьюмичино (Rome Leonardo da Vinci – Fiumicino Airport) самый большой в Риме, предназначенный для дальних полетов. Наш путь туда был новым и очень интересным. Впервые в жизни, это было недалеко от въезда, я увидел фантастическую, мне казалось, футуристическую, многоярусную шоссейную развязку, ведущую к Фьюмичино. Машина шла вверх, захватывая дух, по крутому подъему, к солнцу и, казалось, к пропасти, которая на самом деле переходила в плавный спуск к следующему ярусу развязки. Такие дороги и развязки мы видели потом в великом множестве, но это было впервые и потому запомнилось.

Мы стояли в ожидании посадки, когда Билл Вудхамс обнял нас троих и сказал нам прощальные слова, мы их всегда помнили. Он говорил тихо и глаза его были закрыты: “Вас ждут большие испытания, и они требуют большой силы духа”. Он не говорил о религиозной силе духа, зная о нашем безбожии, да и сам не очень-то верил – недаром он вскоре покинул церковь и стал бизнесменом. “Помните всегда, откуда вы уехали, и доверяйте вашему новому миру”. Мы расцеловались и пошли на посадку.

Полет из Рима в Торонто на самолете Алиталия (Alitalia) длился 9 часов, он был очень удобным и приятным для нас, но не для Лады. Ее тут же отправили вниз, в багажное отделение, и это был переломный момент: по прилете собаку увезли в карантин, за который нам нужно было заплатить 200 долларов.

Большинство пассажиров, прилетевших с нами в Торонто, были советские эмигранты. Нас встретил представитель ХИАСА, высокий красивый марокканский еврей Бензокар, который впоследствии стал нашим ведущим в местном отделении этой организации. Подали автобус, мы проехали по темнеющим улицам города, смутно видя лишь его общие черты, и высадились у здания гостиницы, которая, как мы вскоре узнали, находилась рядом с главным вокзалом Union Station. Нас поразило, что все горничные отеля были черные. Комната была вполне подходящая, Бензокар назначил нам встречу на завтра в его офисе.

И мы, как когда-то в Риме, решили пойти на разведку вокруг района гостиницы. Пройдя мимо вокзала, мы свернули в темную безлюдную улицу. Все вокруг, после Рима, было мрачным и уродливым, но кульминацией этого уродства оказалась витрина магазина подарков, у которой мы остановились. То, что красовалось в этом окне, превосходило воображение: уродливые маски, макеты женских и мужских половых органов, экскременты… мы в ужасе ушли обратно к вокзалу.

Вдруг мы почувствовали, что страшно проголодались, решили что-нибудь съесть и вошли в здание вокзала. Там, конечно, было много съестного. Заказав совсем незнакомые нам бутерброды с мясными котлетами (hamburgers) с жареной картошкой (French fries), мы осмотрелись вокруг: за столиками сидели очень простые люди, скромно одетые, рабочий народ. Типичная североамериканская еда – гамбургеры, которые теперь, кажется, заполонили весь западный мир и Россию – показалась нам невероятно вкусной. Более канадского ужина не придумаешь. Мы стали канадцами.

Глава четырнадцатая

Начало жизни в Торонто

Куда мы приехали?

В первый же день нашего прилета, поздно вечером, я позвонил Феликсу и Наташе Ярошевским, канадским “долгожителям”, приехавшим, может быть, за полгода до нас. Мы были с ними в переписке еще из Италии, соединенные общими друзьями по Ленинграду. Письма Ярошевских давали чувство, что кто-то у нас есть в новой стране и вселяли бóльшую уверенность. На звонок ответил Феликс: “Тумановы приехали! Мы тут же выезжаем за вами”! И вот мы уже в их огромной Импале (Impala), типичной и модной в то время машине, она катится по улицам Торонто не так быстро, как наш автобус, так что мы успеваем увидеть красивый центр города на нашем пути в Дон Миллс (Don Mills), где живут Наташа, Феликс, восьмилетняя Маша и маленький Миша.

Феликс в это время готовился к экзамену для подтверждения своего врачебного образования и поступления в резидентуру. Он успешно пройдет все стадии этого трудного пути, включая экзамен по английскому языку, и, получив право быть практикующим врачом со специализацией психиатрия, станет одним из ведущих психиатров Торонто. Наташа – химик, уже работала по специальности. Их квартира показалась нам благоустроенной, обжитой и роскошной, по нашим советским стандартам. Феликс и Наташа тут же взялись помочь нам найти жильё, и уже через несколько дней мы стали жильцами невероятной трехкомнатной квартиры с двумя (!) ванными, балконом и даже бассейном в многоэтажном доме в том же Дон Миллсе.

Гостем новой квартиры очень скоро стал Мстислав Ростропович, только что лишенный советского подданства во время гастролей в Канаде. Ему нужна была русская машинистка, чтобы напечатать открытое письмо протеста в западные газеты. Кто-то посоветовал ему обратиться к нам за помощью. Нашли машинистку, письмо было напечатано, и Слава остался у нас обедать. Мы не были знакомы лично в Москве, хотя я встречался с ним в помещениях филармонии и мы здоровались, он, конечно, слышал меня в Мадригале; но это было все. И сейчас, внезапно, после того, как я сказал, что мою жену зовут Алла, Ростропович закричал: Авочка!.. и мы перешли просто на имена. Он немного пришепетывал и плохо выговаривал звук “л”, отсюда вместо Аллочка получалось Авочка. У Славы был прекрасный аппетит, а у нас чудная курица. Он много говорил, рассказывал о себе, Вишневской и детях. “Я вам очень завидую”, – говорил наш гость, – “У вас есть дом, а у меня – жена в Нью-Йорке, дочери в Швейцарии, собака где-то у друзей, а фарфор в Париже”. Он внимательно оглядывал нашу почти совершенно пустую квартиру (в центре гостиной на полу стоял открытый чемоданчик-дипломат, в нем лежала наша собака Лада, это был её дом, мы сидели за нашим единственным столом, а в спальне было два матраса).

Слава говорил: “Кроме того, я весь в долгах – вместе с виолончелью, за которую я должен полмиллиона, мне, в общем, нужно 750 тысяч”. – “Слава, – прервал я, – не скупитесь, вам нужен миллион”. Он согласился. Вечер, безусловно, удался, и когда Ростропович узнал, что я хочу устроиться на вокальную преподавательскую работу, он немедленно предложил написать рекомендательное письмо и тут же сделал это. В письме были подробности о моем чудном голосе и музыкальности и т.д., а в конце приписка: о результатах прошу сообщить. Несмотря на лучшие намерения Ростроповича, вот эта последняя фраза приводила в бешенство каждого, от кого зависела моя судьба, и даже если бы я подходил к требованиям, обрекала меня на отказ – она полностью противоречила нормам, принятым в либеральном обществе.

Через год у нас в гостях побывал, к нашей радости, и старый друг из Москвы, поэт и переводчик Вильгельм Вениаминович Левик, для нас – Виля. Он приехал на международную конференцию в сопровождении кагебешного “секретаря” и нашел время посетить нас. Мы не могли наговориться, хоть “секретарь”

был тут же. Лавируя между дозволенным и недозволенным, обсуждали многое: как там все? как мы устраиваемся и т.п. Прошел всего год после отъезда, но наш Владик успел забыть многое. Вдруг он спросил спутника Левика: “А у вас в Москве есть шампунь”? Мы принужденно засмеялись. Восхищенный нашей квартирой, уходя, Виля спросил: “А зачем вам две ванные? Что, проблемы с желудком?”

* * *

В тот первый вечер Ярошевские окружили нас теплом и приветом, а маленький Миша совершенно очаровал. Как все дети, он осваивал язык с молниеносной быстротой. Я никогда не забуду, как Миша, к моей глубокой зависти, произнес слово КРЕКЕР, печенье. По-английски оно пишется CRACKER, т.е. русское “э” произносится, как открытое “а” с небольшим оттенком “э”, очень специфический звук. Я попросил его сказать это слово несколько раз. Так маленький Миша оказался моим первым учителем северо-американского английского. Ярошевские стали нашими друзьями, и уже обжившись, мы часто бывали у них, а они у нас.

На следующий день у нас была встреча с ведущим Хиаса Бензокаром, который дал исчерпывающую информацию о наших возможностях и правах в помощи со стороны еврейских организаций и канадского правительства. По статусу беженцев (refugee) нам сразу полагалась бесплатная медицинская страховка!, шестимесячный курс английского, со стипендией на это время, достаточной, чтобы платить за квартиру и скромно питаться. После этого периода Управление по Трудоустройству (Manpower) будет помогать нам. В наше время мы были одними из первых иммигрантов из Советского Союза в стране, и Канада была очень щедрой. Позже, когда поток увеличился во много раз, привилегии стали более скромными.

Радушие всех, кого мы встречали в официальных местах и даже на улице, не виданное нами в Союзе, ошарашивало в первое время, потом мы привыкли. Но как было странно, что, встретившись глазами с незнакомым человеком на улице, в лифте или еще где-нибудь, получаешь в ответ улыбку или приветствие: “How are you?” (Как поживаете, как дела?). Вначале мы себя ловили на желании начать беседу, но очень скоро поняли, что это просто радушие и вежливость. Еще одна важная идея возникла у нас: человек здесь это индивидуальная личность, он может поступать в соответствии со своими желаниями, если его поведение не нарушает закона и порядка. Однажды в автобусе у двери стояла очень полная женщина, немного загораживая пассажирам вход и выход. Все обходили ее, никто не протестовал. Неудобство было небольшое, и все молчали: если стоит, значит, ей нужно, может быть, заранее подошла, чтобы выйти на следующей остановке, она толстая и ей трудно передвигаться. Можно представить себе скандал, который был бы в советском автобусе!

Сравнивая советское прошлое и канадское настоящее, вспоминаю рассказ Беллы Григорьевны Бренман, нашей приятельницы по Эдмонтону, которая после многих лет жизни в Канаде приехала в гости в Киев. Однажды она пошла в магазин и заняла очередь. Был чудный солнечный день и настроение прекрасное. За ней в очередь стал человек, мрачный и нахмуренный: “Вы последняя”? – “Да, я последняя”, – сказала она с улыбкой. И тут посыпалось: “А чего это вы улыбаетесь? Посмотрите на всех, все люди, как люди. А у вас что, праздничек!” Белла Григорьевна была растеряна.

Бензокар объяснил, какую помощь мы можем получить от еврейской общины и Хиаса: дешевую, или даже бесплатную, мебель, посуду, утварь, белье, займы на их покупку, рассрочку на уплату долга за перевозку багажа и многое другое. Можно сказать, что мы были встречены с распростертыми руками и наше, так сказать, физическое устройство на первых шагах было неизмеримо легче, чем если бы все это произошло в другое время. Но нужно быстро встать на свои ноги – это мы понимали хорошо.

Закончился курс английского в колледже Джорджа Брауна (George Brown College). Это была великолепная возможность не только развить язык, но и познакомиться с многоэтничностью Канады: с кем только мы не встретились – нашими сокурсниками были китайцы, южноамериканцы, болгары, французы, корейцы, немцы, хорваты, поляки, вьетнамцы и, конечно, русские. Единственным общим языком был английский, который звучал вокруг нас со всеми мыслимыми и немыслимыми акцентами. Кончилась школа, а с ней и стипендия, пора переходить к самостоятельной жизни. Поиски работы начались сразу по приезде.

Вскоре после окончания занятий Алла, с помощью завязавшихся у нас знакомств, смогла найти работу в качестве лаборанта в лаборатории плазмы канадского Красного креста. Это было намного ниже ее образования биохимика, зарплата минимальная, но благословление для нашей семьи и моих надежд на свое место в музыкальном мире.

В поисках работы иммигрантов можно было разделить на две неравные половины: в одной – люди с большими семьями и мало конкурентным образованием, которые вынуждены были браться за любое – разливать бензин, наниматься грузчиками, уборщиками, няньками; в другой, меньшей, высоко образованные специалисты: врачи, инженеры, музыканты, литераторы, специалисты по финансам, экономике и др., которые упорно добивались своих целей. Многие получали возможность повысить квалификацию, чтобы она соответствовала канадским стандартам: Канаде нужны были специалисты, и она делала все, чтобы такие люди не становились шоферами такси, как пришлось многим образованным беженцам после Октябрьской революции в Париже и Берлине. Некоторым, в частности, музыкантам, удавалось устроиться относительно быстро, но это были, главным образом, оркестранты. А музыкантам-солистам было труднее, чем тем, кто мог сесть в оркестр. На пути у солиста всегда была одна, главная проблема – известность, вернее, неизвестность в западном мире. Певцам было особенно трудно, в таком случае нужно начинать с нуля. И именно такая ситуация смотрела мне прямо в лицо.

Первая работа

Вскоре после приезда я познакомился с интересным человеком, не помню сейчас, как это произошло. Его звали Гриша, не могу вспомнить фамилии, официальное имя – Луис Данто. Он был кантором одной из самых больших синагог в Торонто, прекрасный тенор, получивший великолепное образование в консерватории Санта Цецилия в Италии. История жизни Гриши это роман с приключениями. Он родился в еврейской семье в Польше, откуда его в возрасте 14 лет переправили в Советский Союз в начале Второй мировой войны. Гриша прожил в Союзе шесть лет и за это время вошел в русскую культуру, говорил свободно и без акцента по-русски, знал русскую музыку и поэзию, пел советские песни и очень любил все русское. Именно этим и объяснялось его стремление познакомиться со мной: певец из России, баритон, еврей, может быть, удастся сотрудничать, можно поговорить по-русски, какое-то общее прошлое. Скоро мы стали друзьями, общались семьями – это была прекрасная дружба.

В 1945 г. всем беженцам из Польши было дано право вернуться, и двадцатилетний Гриша уехал домой. Не знаю, как он попал в Италию и начал в 1945 г. учиться вокалу в консерватории Санта Цецилия у известного учителя. После окончания выступал под псевдонимом Луис Данто, стал кантором и эмигрировал в Канаду. Гастролировал как кантор по всему миру, занимался исследованиями музыки Холокоста, пел религиозную и светскую музыку, и записал много дисков на Нью-Йоркской фирме Hermitage Recording Labels. Луис Данто, Гриша – для меня навсегда в моей памяти, умер в 2010 году. Вот такая история.

Луис Данто в канторском одеянии

Мы прилетели Торонто в конце июля, а в конце августа Гриша Данто предложил мне неожиданно участвовать в службе празднования еврейского Нового Года (High Holidays) в качестве его ассистента. Я был поражен: “Как же, без знания иврита и этой музыки”? Гриша меня успокоил – за иврит не надо волноваться, все тексты транскрибированы, т.е. представлены латинскими буквами, как по-английски; а что касается музыки, то это уже дело самой музыки и моей музыкальной интуиции. И он был прав. Начав репетировать сольные номера и дуэты с кантором, я вдруг, внезапно, почувствовал ни с чем не сравнимый стиль этой старинной еврейской музыки: как будто во мне открылась некая память прошлого (предков?), как-то иначе заработал голос, появились интонации внутреннего плача еврейских молитв, которые, наверно, были слышаны в случайных записях или пении рыдающих итальянских теноров.

По сути, я был в синагоге почти впервые: первый раз в Харькове, когда меня, шестнадцатилетнего, потащили услышать знаменитого кантора Кусевицкого; маленького роста, я был втиснут в густую толпу и, кроме его голоса, ничего не помню. Второй раз мы с Аллой попали на службу в Римскую хоральную синагогу перед самым отъездом в Канаду. Все было диковинно и экзотично: огромная синагога, сверкающие огнями купола, зажженные свечи, масса нарядно одетых людей и синагогальные служки – стройные молодые люди во фраках и котелках, усаживающие пришедших. Мы были разлучены сразу при входе: я сидел комфортабельно внизу, а Аллу тут же отправили на второй этаж, отведенный для женщин и огороженный сеткой, чтобы их лица были не видны коварным мужчинам. Это была ортодоксальная синагога – со всеми вытекающими последствиями. Мы оба почти не слышали службы – так интересна была процедура и обстановка.

И вот теперь, в Торонто, Алла и я едем на этот важнейший праздник еврейского календаря, в еврейский район города и видим множество людей, спешащих в разные синагоги (а в Торонто их более 40!). Согласно религиозным предписаниям, в праздник и субботу нельзя ездить на машинах (мы приехали на одолженной нам машине, – кем, расскажу позже, – поставили ее за несколько кварталов от синагоги и потом пошли, как все). Все нарядно одеты и идут пешком – в праздники и по субботам. И когда шли, в сознании все время билась мысль, что такой картины, такой свободы – никогда не было там, откуда мы бежали.

Синагога была переполнена и торжественно ожидала начала службы, но этой торжественности нисколько не мешал гул голосов переговаривающейся публики – евреи не могут сидеть молча. Три категории синагог довольно радикально отличаются друг от друга: в ортодоксальной синагоге, где женщины отделены от мужчин, служба очень строгая и, как правило, длиннее, а также запрещаются любые музыкальные инструменты; в консервативной – женщины сидят вместе с мужчинами, служба менее строгая, музыкальные инструменты запрещены в субботу и по праздникам, но разрешены на свадьбах и в других случаях; а в реформистской синагоге разрешено все: там есть орган, рояль и т.п., звучит совершенно другая музыка и служба совсем не строгая.

Синагога Луиса Данто консервативная, поэтому все пелось без сопровождения, а капелла. У меня было несколько дуэтов и сольных номеров, и после репетиций я чувствовал себя довольно уверенно, особенно потому, что наши с Гришей голоса, его нежнейший выразительный тенор и мой лирический баритон, хорошо сливались. Конечно, у меня были сомнения в отношении иврита, но они рассеялись, когда по окончании службы начали подходить с поздравлениями люди, обращаясь ко мне на иврите (или даже на идиш!), принимая меня за человека, знающего язык. Дело же было в самой музыке с ее логической фразировкой и ударениями, которая помогала делать текст понятным.

За эту первую работу в Канаде в течение нескольких дней новогодних праздников я получил огромную сумму – 800 долларов! Наша связь с Гришей Данто на этом эпизоде не остановилась, и, кроме личных семейных контактов, я каждый сентябрь, в течение восьми лет, продолжал принимать участие в службах Нового года в его синагоге. Кроме этого, он постоянно приглашал меня аккомпанировать ему на фортепиано на свадьбах и других семейных торжествах.

Свадьба. После торжественного прохода невесту ведут к Хупе, происходит обряд венчания, жених отпивает вино из бокала, поднимает фату невесты и дает ей отпить вино и затем ударом ботинка разбивает бокал на полу. Это сигнал для меня начать играть, и после этого вступает Гриша. Мне казалось, что арии, которые им исполнялись, не имели никакого религиозного содержания и больше всего напоминали итальянскую оперную музыку. Он пел с подъемом, и все лица в аудитории освещались улыбками. Особенно счастлива была бабушка (жениха или невесты?), она сидела в первом ряду и первой шла, или ее вели, поздравлять молодых. Бабушка виделась мне, как центральная фигура всего происходящего, может быть, потому, что с моей позиции за пианино она была видна лучше всех. За каждую свадьбу я получал $25, это была легкая, но скучная работа, через некоторое время мне стало казаться, что происходит одна и та же свадьба.

* * *

Я уже писал о забастовке транспорта сразу после нашего приезда и о том, как мы пользовались попутными машинами для передвижения. Но зная, сколько придется ездить по нашим делам: в колледж на курс английского, в поисках связей с людьми, работы, в государственные учреждения, и слушая советы новых знакомых, мы скоро поняли, что без машины не обойтись.

Как раз в это время состоялось наше знакомство с женщиной, о которой мы узнали еще во Флоренции от той самой Нины Харкевич, которая игнорировала правила движения и, перекрестившись, ехала на любой световой сигнал. Харкевич дала имя и координаты Эллы Ивановны Бобровой, любительницы литературы и даже поэтессы, живущей в Торонто. Приехав, мы тут же позвонили и были приняты с распростертыми объятьями. Элла Ивановна и ее муж, композитор Леон Цукерт, который в юности учился в Императорском Музыкальном Обществе в Полтаве, много лет назад приехавший в Канаду из Аргентины, оказались не только близкими нам по духу, но и необыкновенно добрыми людьми.

Прошлое Эллы Ивановны это целая драма, которая могла бы занять целую главу. Я расскажу только о главном.

Элла Ивановна Боброва

Начало жизни в Канаде, с ее приезда в 1950 г., было для Эллы Ивановны борьбой за выживание. Но все это время она писала стихи, публиковалась в разных эмигрантских изданиях. В 1967 канадским издательством была издана Ирина Истомина, ее большая автобиографическая поэма, написанная онегинским четырехстопным ямбом, из которой мы узнаем о репрессиях и гибели почти всей ее семьи на Украине, исчезновении мужа, о ее угоне немцами в Германию с двумя детьми – здесь она начала писать стихи, о лагере перемещенных лиц в советской зоне после войны, о бегстве из лагеря и приезде в Канаду. После Ирины Истоминой писательская жизнь набрала ход. Поэма была переведена на пять языков и издано 15 книг, в том числе важная монография об Ирине Одоевцевой, благодаря которой последняя начала печататься в России.

Так что между нами было много общего и все сходилось: мысли о Советском Союзе, фашизме, политические взгляды, литературные вкусы. Элла Ивановна и Леон говорили с нами не только о прошлом, но многое было рассказано о канадской жизни, много полезных советов дано. Дружба продолжалась все годы нашей торонтской жизни.

В самый разгар транспортной забастовки Элла Ивановна вдруг неожиданно предложила нам свою машину (у нее, конечно, была другая): “Когда сможете, вернете”. Таково происхождение той “одолженной” машины, на которой я ездил на репетиции, а потом на службы в синагогу. Это был маленький, старенький английский Остин (Austin), который мог ехать относительно хорошо по ровной дороге, но бастовал при каждом ее подъеме. Нам пришлось часто делать небольшие починки, но благодаря Элле Ивановне, мы смогли дожить до того времени, когда в руках оказалось 800 долларов.

У того же механика, где чинился Остин, мы купили сильно подержанную американскую машину Понтиак Паризиен (Pontiac Parisienne). Это был не автомобиль, а океанский корабль невероятного размера, в таких тогда ездили по Канаде и Америке – нос машины был такой длины, что, сидя за рулем, я с трудом видел его начало. Маневрировать в этом мамонте было нелегко, пришлось научиться. Машина вела себя сначала достойно, но через полтора года дала дуба. Пришлось думать о первой новой машине в нашей жизни, однако это было другое время: у нас уже был кредит, т.е. можно одолжить в банке деньги в рассрочку.

Первые музыкальные знакомства

Пользуясь советами Цукертов, новых знакомых и, это важно, советами наших ведущих в Хиасе и Управлении по Трудоустройству, я узнал о разных музыкальных организациях и союзах в Торонто, адреса, имена руководства, и с этого начались поездки во все концы города, встречи с людьми, которые не имели понятия, кто перед ними, и необходимость представить себя на приличном английском. Канада оказалась очень не формальной страной: на первом свидании не требовалось, как правило, никаких документов, главным был человек и беседа с ним.

Это я почувствовал при знакомствах с тремя главными музыкальными администраторами Торонто: Германом Гайгером Торелом (Herman Geiger Torel), оперным режиссером и генеральным директором Канадской Оперы; администратором музыкальной жизни Торонто Францом Кремером (Franz Kremer) и импресарио, калибра Юрока, Вальтером Хамбургером (Walter Hamburger). Каждый принял меня очень тепло и старался помочь.

Но самая активная поддержка пришла от Гайгера Торела: он думал обо всех возможных видах работы – оперной, концертной и преподавательской – и во всех трех случаях проявлял ободрение и реальную помощь. Когда в 1975 г. было объявлено место профессора вокала в Университете Вестерн (Western University) в г. Лондоне, недалеко от Торонто, он сразу же написал рекомендательное письмо (к тому времени он меня уже слышал). После отбора кандидатов приемной комиссией меня вызвали в Лондон на “интервью”, в моем случае, на прослушивание, которое прошло настолько успешно, что буквально через пару дней я получил сообщение, что принят на работу. Это было замечательно! Но спустя две недели я был извещен, что университет отменил финансирование моей должности. Все кончено. Однако сама история с Лондоном, Онтарио длится до сих пор. Так случилось, что еще один Туманов, наш сын Владик, после окончания университета и защиты диссертации получил место в Университете Вестерн, на кафедре современных языков. И осел с семьей в этом небольшом провинциальном городе, где мы с Аллой, конечно, навещали их каждый год. А в 2004-м вообще решили переехать туда, чтобы быть ближе к детям и внукам. Вот какая ирония: судьба пожелала, чтобы мы жили в Лондоне и настояла на своем.

После моего первого публичного выступления в концертном зале Гайгер Торел прислал мне трогательно письмо с поздравлениями – копии всем музыкальным организациям; а в 1976 г. предложил работу в передвижной труппе Канадской Оперe. О том, что из этого вышло, будет рассказ дальше. Гайгер Торел умер скоропостижно в конце того же года. Память о нем навсегда живет во мне.

Франц Кремер, менеджер, о котором я уже упоминал, считал, что мое произношение требует работы и поэтому лучше всего предстать перед публикой с русским репертуаром, и ему вторил директор Toronto Symphony Хамбургер, который обещал, что в следующем сезоне будет поставлена 10-я симфония Шостаковича с моим участием.

К сожалению, этот план не удался. Но какая-то работа все время появлялась. Самой интересной был концерт, посвященный годовщине со дня смерти (самосожжения) Яна Палаха в знак протеста против вторжения советских войск в Чехословакию.

Исполнителем-пианистом на этом концерте, под эгидой Мемориального института Массарика, был Антонин Кубалек, выдающийся чешский музыкант, эмигрировавший в Канаду в 1968 г. Он пригласил меня принять участие для исполнения вокального цикла А. Дворжака Цыганские песни. Концерт состоялся в одном из важных камерных залов Торонто, Сент Лоренс Центре – St. Lawrence Centre, 19 января 1976 г., в день годовщины смерти Яна Палаха.

Зал с невысокой эстрадой и прекрасным роялем – Бозендорфер – вмещал человек триста, и это были не только чехи, пришедшие почтить память своего героя, но и тонкие любители музыки. Кубалек играл блестяще Чешские танцы Сметаны, Цыганские песни Дворжака прозвучали во второй половине первого отделения. Этот замечательный цикл как будто был написан для моего голоса, идиом славянской музыки был мне близок, а тренером чешского произношения, лучше не придумаешь, сам Кубалек.

На другой день в газетах Торонто появились рецензии, в основном положительные. Но в двух критики разошлись: в одной, Глоб энд Майл (Globe & Mail), был положительный отзыв в адрес Кубалека и отрицательный в мой; а в другой, Торонто Стар (Toronto Star), все наоборот. Когда утром пришли газеты, раздался телефонный звонок, я услышал в трубке голос Кубалека, мы долго смеялись. С почтой прибыло и милое письмо Гайгера Торела, которое придало мне бодрости.

Я смотрю на листок бумаги, исписанный мною. Это расписание дел на один день, 8 октября 1974 г. – позвонить в Музыкальную Ассоциацию Торонто; связаться с директором консерватории Кушнером; звонок к главе СиБиСи (канадское радио) в Монреаль; визит к Гайгеру Торелу; заехать в еврейскую школу по поводу перевода туда Владика – мы недовольны уровнем его нынешней школы; договориться о встрече с пианистом Борисом Берлиным, профессором консерватории; позвонить Морин Форрестер (Maureen Forrester), знаменитой канадской певице, котральто, о прослушивании… И масса других дел на домашнем фронте. Я вертелся, как белка в колесе. Многие вели себя совсем иначе: главное было устроиться на работу сразу – часто инженеры становились слесарями, фрезеровщиками, врачи – санитарами. Однажды Владик спросил меня: “Почему у всех отцы уже работают, наливают бензин и все такое, а ты, как угорелый, бегаешь”? Я ответил, что благодарить за это нужно нашу замечательную маму, которая работает и дает мне возможность бегать.

Работа Аллы была трудная и с психологической, и с физической стороны. Новые, не очень понятные люди, новое оборудование, английский, сложные отношения – лаборатория включала, как вся Канада, много этнически разных работников, с часто непонятной психологией. Физически это было изнуряюще: ночные смены и постоянная гонка – кровь должна обрабатываться немедленно после ее доставки. Алла приезжала домой совершенно измученная.

Раймонд Паннелл и Сo-opera Тheatre

Гайгер Торел связал меня с канадским композитором Паннеллом (Raymond Pannell), который искал певцов для своей экспериментальной оперной компании Co-Opera Theatre. Экспериментальная опера – значит ультра современная музыка. Не смотря на опыт с Серенадой Шёнберга и другими встречами с музыкой советского авангарда, я смотрел на эту встречу с сомнением: что же мне предстоит?

Оказалось, что это событие – мое знакомство с молодыми и не очень молодыми канадскими певцами и пришедшее, благодаря этому, понимание, что такое жизнь певца здесь – было судьбоносным, оно важнейшим образом преобразило всю нашу жизнь в Канаде.

Раймонд Паннелл

Раймонд Паннелл ставил перед собой и певцами, которых он собрал, грандиозную задачу – создать новый, современный тип оперы. В ней творцами должны были быть все: и руководитель, и певцы, и технический персонал. Первые спектакли, если их можно было так назвать, состоялись в школах и при участии детской аудитории. Тема, распределение ролей и все детали обсуждались на первых репетициях. Затем начинались импровизации. Всё это закреплялось на последующих встречах, и, наконец, давалось представление – одно или два. Вот одно из первых представлений “оперы” Банкет:

Банкет был показан в октябре 1975 г. и, как мне стало ясно позже, был началом работы над темой, которую Паннелл давно лелеял – преследование и преследуемые. В данном случае преследуемым был Осип Мандельштам, а преследующими – силы советских репрессий. Название было не совсем понятно, может быть, продиктовано тем, что репетиции и выступление проходили в кафетерии школы, где стояли столы и стулья. Я исполнял роль Мандельштама.

Представление начиналось в почти полностью темном зале. Затем моя фигура освещалась прожектором, я сидел за столом с пустой тарелкой (банкет?) и писал-читал-пел письмо к Надежде, жене поэта, глядя в пространство. Там луч падал на нее – сопрано Филлис Мейлинг – и она пела-говорила свой ответ. Во всем принимали участие волонтеры-ученики 10 класса.

Это первый эксперимент задуманного Паннеллом спектакля о Мандельштаме и преследованиях поэтов. От него осталось ощущение зыбкости, странности и неопределенности. Но контракт, подписанный мною, продолжался, и я, со всеми моими сомнениями, участвовал в еще нескольких представлениях, в одном исполнял даже роль клоуна, с танцами и полным клоунским гримом.

Пока работа продолжалась, наши денежные дела шли хорошо, а после окончания восьминедельного контракта мне пришлось перейти на пособие по безработице – небольшие деньги, но все-таки помощь зарплате Аллы, которая работала в Красном Кресте за гроши. Ей было очень тяжело. Трудно в новой обстановке, в общении по-английски, трудно с незнакомым оборудованием, и, кроме всего, это была напряженная физическая работа: прибывавшая донорская кровь должна была обрабатываться как можно быстрее, и все в лаборатории находились в состоянии постоянного стресса. Жизнь у нас была трудная. Но мы чувствовали себя молодыми и смотрели вперед с оптимизмом.

В 76-м Раймонд предложил мне участвовать в роли Мандельштама уже в полном спектакле, задуманным им давно, с публикой, в концертном зале, с несколькими повторениями. Он должен подтвердить основательность идей Панелла о развитии современной оперы.

Спектакль получил по инициативе Паннелла название Пуш, PUSH, которое трудно перевести на русский одним словом: это может быть толчок, усилие, наступление, продвижение вперед, и даже глагол тужиться в процессе родов в акушерской практике. Относится ли оно к содержанию происходящего на сцене, к нашему представлению об опере как жанре или к продвижению новой оперы в оперный репертуар? Вернее всего – последнее. Итак, толчок, продвижение нового жанра – PUSH.

St. Lawrence Hall это среднего размера бальный зал без эстрады: публика на одном уровне с исполнителями и буквально в двух метрах от них. Паннелл не написал ни текста, ни музыки. В начале работы он просто предложил нам (вот какая демократия!) главную тему: преследуемые/преследователи и жестокость человека к человеку. Мы должны импровизировать все: и текст, и музыку своих ролей. Певцам были представлены элементы спектакля, почерпнутые в стихах и прозе Осипа Мандельштама и Эзры Паунда, поэтов, преследуемых властью и обществом. Но в опере нет их истории, есть только драматизация элементов их преследования.

Параллельная позиция этих талантливых двух поэтов не может не вызывать удивления и протеста: Мандельштам восставал против Сталинской диктатуры подавления личности, народа и страны, а Паунд защищал и пропагандировал Гитлера и фашизм. К моему удивлению, в прессе, появившейся после премьеры, на эту тему не было ни слова.

Все девять певцов были одеты одинаково: в светло-зеленого цвета больничные формы, как хирурги во время операции, и кеды. Начало, как и в предыдущих представлениях, – в темноте, слышны возгласы, выкрикивающие даты: 1937, 1942, 1945… Появляются световые овалы, и в них видны исполнители, и на “сцене”, и среди публики. В свет луча вхожу я – Мандельштам – и произношу монолог по-русски, под повторение (ostinato) глухих звуков электронных инструментов. Публика, конечно, ничего не понимает. После этого звучат, постепенно усиливаясь, голоса певцов на сцене, уже по-английски: “Come on”, “A little farther”, “Push”, “Push”, “Push” – “Вперед”, “Немного больше”, “Толкай”, “Толкай”, “Толкай”. На другой день после премьеры музыкальный критик Уильям Литтлер писал: “Вот как опера Push проталкивала свой путь в зал – коллаж звуков, пения, слов, жестов – понятных и непонятных”.

Развитие спектакля шло в стиле потока сознания, и в нем все были творцами – композиторы-певцы-актеры, режиссер (Паннелл), осветитель, гример. Импровизировали все, но не сегодня, в день представления. Все импровизации постепенно закреплялись в процессе репетиций. Задачей всего предприятия было коллективное создание и развитие новой канадской оперы. Возникал вопрос: что получилось – опера, спектакль с музыкой или, как сказал один критик, “трагическое полу-музыкальное ревю”? Вспоминая теперь “оперу” Push, я с удовольствием думаю о ясности, строгости и прочной структуре Серенады Шёнберга.

Восемь из девяти певцов в нашей небольшой труппе были уже достаточно известными фигурами на канадской музыкальной сцене. Я, девятый, никому неведомый, дружелюбно принят в их число, и они помогали мне, как могли. Почти все они активно выступали как оперные исполнители, но главным полем деятельности являлась современная музыка – от Шёнберга до Кейджа и позже. Особенно крупными были меццо-сопрано Патриция Райдаут, сопрано Мери Моррисон и бас-баритон Гари Релье, а последние двое наиболее дружественны ко мне, и их помощь еще долго влияла на мою карьеру. Мери, кроме сольных концертов классической и современной музыки и серьезной оперной карьеры, стала профессором вокала в Университете Торонто. А с Гари и его женой Анной возникла личная дружба. Я внимательно следил за успехами самого Гари на концертной и оперной сцене и развитием его сына Джона, ставшего одним из ведущих солистов Метрополитен Оперы. В 1996 г. Гари сделал историческую запись оратории Ф. Мендельсона Илия, Elijah, посвященной пророку Элиаху, которая вошла в золотой фонд записей этого произведения.

Все мы настороженно следили за развитием работы в эксперименте, и довольно скоро начало складываться вначале скептическое, а затем все более негативное отношение к происходящему. Но это было только между нами – никакой открытой критики, несмотря на декларации Паннелла о пользе дискуссий: он был работодателем и хорошо платил. Для певцов, которые месяцами жили без работы, таков последний аргумент. А я, если бы даже и хотел, не смог бы выразить, что думаю. Но я не хотел, для меня это был бесценный опыт. Однако друг с другом мы были откровенны и понимали нелепость всего, что получилось.

Из наших разговоров постепенно вырисовывалась новая для меня картина повседневной жизни певцов (не звезд) в Канаде: полная неопределенность, отсутствие постоянной работы и заработка, временная занятость, необходимость откладывать деньги на время, когда нет работы, всегда быть в форме и подрабатывать частными уроками за гроши. Но все мои новые друзья были уже признанными профессионалами – сколько же нужно времени, чтобы достичь такого уровня, как они, т.е. зарабатывать на жизнь (make your life) пением? Когда я задал этот вопрос Гари, он, подумав, ответил: “Чтобы дойти до моего нынешнего положения нужно потратить примерно десять лет, после этого можно начинать карьеру”. И тогда в моей голове возникла удручающая арифметика – 1976 год, мне 46 лет, через 10 лет, в 56, – начало карьеры, – через лет десять после этого конец. О результатах этих мрачных исчислений речь пойдет скоро.

Глава пятнадцатая

Исполнительская работа

УНИВЕРСИТЕТ ТОРОНТО УНИВЕРСИТЕТ ЙОРК-СЕНЕКА КОЛЛЕДЖ

I

До и после работы в труппе Паннелла я активно выступал не только с концертами, но и лекциями о русской музыке. Уже в конце 1974 г., после знакомства с молодым композитором и начинающим продюсером радио СиБиСи (Canadian Broadcasting Corporation – CBC) Дэйвидом Йегером (David Jaeger) состоялось мое первое выступление перед широким канадским радиослушателем. Сотрудничество с СиБиСи сохранилось на многие годы. В первом концерте принимало участие трио Джейкоба Груба (Jacob Groob Тrio), в программе было Фортепианное трио Гайдна и Народные песни Бетховена для голоса и трио, а также Испанские песни Шостаковича. Эта же программа была повторена в апреле 1975 г. в зале синагоги Holy Blossom Temple. Бетховен сделал аранжировки для трио и голоса более трехсот народных песен. В моем репертуаре появилось довольно много произведений из этих обработок. Все они поражают точностью и верностью стиля оригинала и, чаще всего, очаровательными бетховенскими инструментальными заключениями. Такова немецкая песня в обработке Бетховена, Wegen meiner, запись на СиБиСи. В том же году я участвовал в концерте, в котором пел новый кантор Михаил Александрович, недавно эмигрировавший в Канаду, но вместо Как соловей о розе, звучала религиозная музыка, совершенно органичная для него, он ведь был кантором до присоединения Прибалтики к Союзу. Я пел народные песни.

После 1976 г., когда кончилась работа в Co-Opera Theatre, да и до этого, у меня было много концертов на разных площадках, несколько раз в Lea Pulson Theatre, в Университете Торонто, выступления в синагогах и клубах.

А в 77-м – поездка в Оттаву по приглашению Чеховского Общества, где, кроме концерта, я прочел лекцию: “Происхождение и истоки русской церковной музыки 1217 веков” и дал концерт с Яковом Милкисом (скрипка) и Марианной Розенфельд (ф-но). С Милкисами у меня сложилась близкая дружба и замечательное профессиональное сотрудничество. Оба прекрасные музыканты: Яша второй концертмейстер, а потом концертмейстер Toronto Symphony, десятки лет проработавший в Ленинградском симфоническом оркестре Мравинского, а Майя, Марианна Розенфельд, его жена, концертная пианистка и преподаватель консерватории в Торонто. Программа состояла из произведений Бетховена, Мусоргского, Прокофьева, Шостаковича и Стравинского.

На репетиции: Яша Милкис, я и Марианна Розенфельд

Вокальный цикл Мусоргского Без солнца написан на стихи А.Голенищева-Кутузова в начале 1870 годов, когда молодой композитор, мечущийся между бессмысленной службой мелкого конторского чиновника и призванием музыканта, снимал комнату в квартире, где также жил граф Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов, ставший известнейшим русским поэтом и впоследствии сочинивший также текст к Песням и пляскам смерти Мусоргского, а позже – либретто к его незавершенной опере Сорочинская ярмарка. Два друга много беседовали о жизни, поэзии, музыке и о своих надеждах и планах. Так родился цикл Без солнца. Первый его номер, В четырех стенах, это песня об одиночестве и мечте о счастье, в которой можно услышать интонации импрессионизма, характерные для зрелого Мусоргского. В записи этого произведения, хоть и сделанной на радио, но не с Марианной!, есть несколько, не по моей вине, ансамблевых расхождений с аккомпанементом, за что приношу извинения.

Интересным опытом для меня было сотрудничество с Канадским электронным ансамблем. В нем играл на синтезаторе и писал музыку и для традиционных инструментов, и для ансамбля тот самый продюсер СиБиСи Дейвид Йегер, пригласивший меня на радио для записи с трио. Дейвид написал оперу для трех певцов и электронного ансамбля на сюжет Пролога в театре из Фауста Гёте, который стоит как бы особняком от главного содержания Фауста: в нем обсуждается суть и назначение искусства. Три персонажа: Директор театра (Александр Туманов), Комический актер (Джим Беттс [Jim Betts]) и Поэт (Билли Бриджман [Billie Bridgman]) спорят о том, каким оно должно быть – Директор озабочен популярностью (и доходом) спектакля, Поэт – высшими целями и романтическим взлетом искусства, а Комик считает, что высшую моральную и романтическую функцию можно вполне сочетать с популярностью, соединяясь таким образом с шекспировским понимаем театра.

По замыслу режиссера спектакля, Шона Малкаи (Sean Mulcahi) самым представительным образцом успешного импресарио директора был Дягилев, и я должен был создать образ, похожий и по мыслям, и по делам на него.

В тексте было немало разговорного диалога, но все-таки значительно больше пения. А музыка совсем далека от традиционных интонаций – авангард.

Это, на самом деле, не представляло трудностей и было легче, чем Серенада Шёнберга. Премьера прошла успешно, хотя я пел хуже, чем на репетициях. Не сохранилось рецензий, и я не помню, каковы были отклики.

Много раз я выступал в замечательном зале готической архитектуры Харт Хаус (Hart House), в одном из колледжей Университета Торонто (Trinity College). Стены там обиты чудными деревянными панелями, высокий потолок, как в соборе, и относительно хорошая акустика. Почти все мои концерты здесь были связаны с пианистом Уильямом Эйдом (William Aide), одним из лучших солистов и аккомпаниаторов Канады того времени. Это была хорошая школа знакомства с культурой и этикой здешнего музыкального мира, а кроме того, мною была получена масса полезнейших советов об исполнительстве от великолепного музыканта. Особенно запомнилась наша работа над Зеленой рощицей Прокофьева, одной из его классических обработок народных песен.

Концерт в Hart House. За роялем Уильям Эйд. Зеленая рощица.

Музыка аккомпанемента передает своими остинатными повторами и тоску девушки по возлюбленному: не придет, и не явится он, и вновь, и вновь возникающий образ зеленой рощицы – она больше не цветет, – и соловушки – он больше не поет.

В конце 1976 г. я начал давать частные уроки вокала. Учеников было немного, и никаких особых талантов среди них не было. Кроме, пожалуй, Герлинды Штрангеманн, сопрано, сравнительно недавней эмигрантки немецкого происхождения. Еще в Германии она брала уроки пения в Музыкальной академии Бремена и обладала неплохим, но недостаточно разработанным голосом. Она довольно быстро развивалась и через два года была готова к выступлению на публике. По ее инициативе был организован концерт под эгидой Гёте Института (Goethe Institute Toronto), и я согласился принять в нем участие. Программа состояла из произведений Баха и Бетховена.

Из трех кантат Баха, арии и речитативы которых были выбраны нами (№21, №№ 202 и 212), 21 кантата и дуэт из нее Ach Jesu, meine Ruh’, mein Licht оказалась самой интересной. Это диалог между Иисусом и Душой. Душа просит его о помощи, провозглашает свою любовь к нему и получает ответные уверения. В целом все развитие звучит, как любовный дуэт. Мерная и довольно оживленная поступь темпа создает ощущение оптимизма и радости.

Во многих моих выступлениях принимала участие сопрано Вера Каушанская, в одном концерте вместе с тенором Глином Эвансом (Glynn Evans), с русским репертуаром: дуэтами и трио композиторов XIX века. Кроме Leah Posluns Theatre, вечера камерной вокальной музыки проходили в зале McLaughlin College Йоркского университета и на других площадках.

* * *

Одним из самых важных и интересных событий в моей концертной деятельности того времени было участие в качестве солиста-баритона в оратории Генделя Мессия [Messiah]. Она исполняется обычно дважды в год – во время пасхальных и рождественских праздников, и мне довелось выступить в ней дважды, с разными оркестрами и в разных городах Канады в один и тот же 1977 г. Первый раз в столице провинции Нью Фаундленд [New Foundland] Ст. Джонс [St. Johns] в вербное воскресенье в апреле, а второй – в Калгари [Calgary] в Альберте в декабре на рождество. В Калгари среди солистов был уже знакомый мне тенор Глин Эванс, я уже упоминал его как участника моих концертов в Торонто, а в Ст.Джонсе пел Пол Фрей [Paul Frey], впоследствии замечательный вагнеровский тенор, сделавший блестящую международную карьеру.

Это традиционное важное событие во всем англоязычном мире: Англии, США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, вообще всюду, где люди говорят по-английски. Не просто оратория, исполняющаяся время от времени на концертной эстраде, а некий ежегодный ритуал, на который собирается множество любителей музыки. Обычно в больших городах Мессия повторяется два или 3 раза, и один раз это Sing Along (Пойте с нами), когда публика приходит в зал с партитурами и поет все хоровые партии вместе с хором и оркестром. В таких случаях дирижер часто поворачивается лицом к залу, и огромный хор безупречно подчиняется его палочке. Русской публике эта традиция не известна.

Помню реакцию Ефима Григорьевича Эткинда, когда он впервые услышал Мессию в Эдмонтоне в начале 80-х годов. Он уже несколько лет жил в Париже, но по содержанию своей работы и образу жизни как бы оставался в России, хотя всегда был человеком, исключительно чутким ко всему новому. Мне тогда удалось организовать приглашение Ефима Григорьевича в Альбертский университет в качестве почетного гостя и лектора на месяц, и во время рождества мы вместе пошли на Мессию в огромный концертный зал, набитый публикой до отказа. Эткинд был поражен тем, как полон зал, и пока мы медленно продвигались на свои места, внимательно смотрел на публику. Конечно, на концерте присутствовала, главным образом, интеллигенция. “Какие лица!’’ – сказал он. Когда в конце оратории зазвучал хор Alleluia, публика, как всегда по традиции, встала и многие, хотя это не было Sing Along, пели вместе с хором. Глаза Ефима Григорьевича сияли, он был под большим впечатлением от всего услышанного и увиденного. В те дни началась наша дружба с Ефимом Григорьевичем Эткиндом, сыгравшим огромную роль в моей жизни и жизни Аллы. Но об этом будет дальше.

Подготовка партии к исполнению Мессии очень увлекла меня, не процесс разучивания музыкального материала – это не представляло труда, – а сложность и необычность его структуры. Речитативы и арии были полны тончайших эмоциональных нюансов и контрастных темпов: от медленного движения до головокружительной колоратуры. Последнее вызывало страх, хотя у меня довольно подвижный голос. И вдруг в процессе работы я обнаружил, что даже самая быстрая колоратура не представляет труда. Это сразу проявилось в одной из главных арий второй части оратории (Why do the nations…), проносящейся с феерической скоростью и окрылившей меня тем, как легко это далось. В Калгари я пел еще одну такую же быструю колоратурную арию, которую обычно поет альт, но по желанию дирижера, порученную басу-баритону (For He is like refiner’s fire). Мои самостоятельные репетиции доставляли огромное удовлетворение.

Однако, я конечно, был очень взволнован предстоящими представлениями Мессии. Все прошло благополучно, и товарищи по концерту, другие солисты и хор, знавшие, что это дебют, поздравляли меня. Бесценный опыт придал мне бóльшую уверенность при исполнении кантат и ораторий в будущем.

II

Читатель помнит, какие мысли приходили мне в голову после разговоров с товарищами во время работы над оперой Push. Я понял, что, выбрав деятельность певца, я обрекаю себя и свою семью на жалкое существование и нищенскую старость, не говоря уже о краткости моей исполнительской карьеры. И начал искать во всех направлениях возможной альтернативы, которая ни в коем случае не порвет моих связей с музыкой: думал о работе оперного певца, кантора, солиста в камерном хоре и пр.

Но чтобы быть кантором, надо иметь веру, иначе все превращается в ежедневное лицемерие. И кантор, кроме певческих обязанностей, должен прямо общаться с верующими, давать им религиозные советы, знать глубоко иудаизм… И несмотря на это, когда стало известно, что в реформистской синагоге города Буффало, в двух часах езды от Торонто, но уже не в Канаде, а Штатах, есть вакансия – я написал туда и получил приглашение на прослушивание. Синагога произвела на меня большое впечатление роскошной архитектурой, – она была похожа на средневековый собор, – а главное, тем, что в ней был орган: в отличие от ортодоксальных, в реформистских храмах разрешались музыкальные инструменты. И музыка звучала другая, полная интонаций европейских песнопений. Конечно, ездить зимой на машине на такое расстояние это маленькое удовольствие, но было понятно, что поездки могут ограничиваться двумя разами в неделю. Таковы были дела с канторством. Оно висело в воздухе.

В камерном хоре, единственном подобном профессиональном коллективе в Торонто, Elmer Iseler Singers, заработок был мизерным и нулевая перспектива для сольной работы – таково было условие после успешного прослушивания. Услышав меня, дирижер Элмер Айслер сказал, что у меня голос солиста, и он сомневается, что он будет сливаться с хором. Но я все-таки оставил свое заявление.

Все эти усилия неожиданно дали результаты позже, когда моя судьба была на грани решения.

* * *

В середине 1975 г., в то время, как уже шла работа в труппе Панелла, мы познакомились с Ириной и Алексеем Евреиновыми (из той самой семьи Евреиновых, из которой вышел знаменитый русский искусствовед и теоретик театра), и они очень скоро стали для нас Ирой и Алешей. Евреиновы бежали из Чехословакии после советского вторжения в Прагу и осели в Канаде, и ко времени нашего знакомства Ирина уже работала профессором русского языка в университете Торонто. На той же кафедре Славянских языков и литератур работал Глеб Жекулин, профессор русской литературы. Евреиновы и Жекулины были родственниками (Алеша и Глеб – кузены), и обе семьи – Ира и Алеша и Глеб с Лилит – примерно в одно время эмигрировали в Канаду. Между нами завязалась дружба на многие годы, и это были особые близкие отношения, я думаю, благодаря нашему общему европейскому происхождению. Близость труднее складывалась с урожденными канадцами. Интересно, что такая же дружба сложилась у нас с Бертой и Харальдом Кукерцами, немецкого происхождения.

Глеб очень ценил наш с Аллой русский. Для него это был тот самый современный язык интеллигенции, которого, он считал, ему не доставало. Глеб родился в Чехословакии в известной дворянской семье, бежавшей от революции, и его речь звучала очень красиво, но архаично, как в 19 веке. Его бабушка Аделаида Владимировна Жекулина была основательницей и директором знаменитой киевской Жекулинской гимназии. После эмиграции она создала подобные женские школы сначала в Константинополе, а потом в Праге. Услышав слова “жекулинская гимназия”, Алла ахнула, тут же вспомнив, что в ней училась ее тетя Надя, и часто в семье звучало: “У нас, в жекулинской гимназии”… и дома хранился альбом Родена с автографом Аделаиды Владимировны “за академические успехи” (во время эмиграции мы безуспешно пытались увезти его с собой). Жекулинская гимназия стремилась не только дать молодым девушкам хорошее образование, но подготовить их также к независимой, самостоятельной жизни.

Если русский язык был пусковым механизмом нашей дружбы с Евреиновыми и Жекулиными, ее сутью была глубокая духовная, интеллектуальная близость между нами, как и общие либеральные политические взгляды. Их религиозность не мешала этому. Нас часто приглашали на пасху, рождество, и вкусности, сделанные Лилит, не забыть никогда. Глеб был великолепным оратором, лектором и мыслителем, а Ира полностью поглощена тонкими нюансами русской лингвистики. Общего было очень много.

Весной 1975 г. Ира предложила мне преподавать восьминедельный курс в летней русской школе университета, директором которой она была. И хотя я делал в то время тысячу разных дел, толкался во все углы, пел на радио, в концертах, прослушивался, где возможно, в том числе на работу преподавателя вокала в университете Вестерн, это предложение нельзя было отвергнуть. Ведь, на самом деле, филология была моей бывшей профессией, и работа давала так нужный нам заработок. Восемь недель оказались очень увлекательными и в отношении преподавания, и моими встречами с совсем незнакомым миром молодых и не очень молодых студентов.

Одним из самых молодых был 19-летний Миша Сотер [Michael Sauter] из университета Джорджтаун [Georgetown Univertsity] в Вашингтоне. Человек необыкновенных способностей, он приехал, не зная ничего, кроме русского алфавита, а через восемь недель довольно свободно, хоть и с ошибками, говорил и писал по-русски. У нас началась переписка, Миша обсуждал со мной многие проблемы своей молодой жизни: подруга дала мне кекс за моего дня рождения. Я был так печален, когда пришел двадцатый год. Я себе сказал: “Прощай, молодость”! Вот несколько фрагментов из его писем – без исправлений:

Дорогой Александр Натанович, я посылаю привет вам, вашей милой жене и вашему сыну…

Если есть такая зрелость (“математическая”, по словам его профессора математики – А.Т.), то есть и другие виды. Это значит, что есть литературная зрелость, художественная зрелость, и зрелость что касается понимания жизни.

Я считаю вас мудрым человеком. Как эти виды зрелости развиваны? Как видно, я еще вас считаю моим преподавателем. Раньше вы научили меня русскому языку. Теперь я прошу вас научить меня, как глубоко понять жизнь.

Пожалуйста, извините меня за грамматические ошибки. Ваш Миша.

Трудно отвечать на такие вопросы, но в нашей переписке мы обсуждали все.

Работа в летней школе принесла неожиданные результаты. Перед началом учебного года на кафедру славянских языков пришло ужасное известие о гибели двух профессоров во время горных каникул в Альпах. Срочно потребовался кто-то для первого курса русского языка. На основании моей работы в летней школы и образования филолога-русиста Ирина Евреинова предложила мою кандидатуру. Так я начал свою первую преподавательскую работу в университете Торонто. В конце концов, это всего лишь один курс, думал я, и он не помешает моим поискам певческого будущего. В это время уже состоялось знакомство с Паннеллом, а в сентябре второе участие в еврейских празднованиях нового года в синагоге. Я, как говорят, тыкался во все стороны.

Через некоторое время мне предложили еще два курса, все три с почасовой оплатой и без реальной возможности каких-нибудь изменений в этом смысле. Расписание было достаточно гибкое, чтобы совместить их с моей лихорадочной деятельностью белки в колесе. Когда же после Панелла, иллюзии вокальной карьеры были потеряны, я начал воспринимать работу в университете более серьезно. Но запустив в ход все, о чем я уже упоминал: оперу, канторство, камерный хор, преподавание вокала в университетах и консерватории, плюс подача на гранты в Совет Канады по делам культуры и искусства (Canada Coincil) для курсов старинной и хоровой музыки в высших учебных заведениях, мне оставалось только научиться терпению. И это было трудно.

Но однажды поздней осенью в нашей квартире начал упорно звонить телефон. Первый звонок – предложение работы в камерном хоре, плата – 7,000 в год. Второй – из Буффало: мне предлагают место кантора – 28,000. Третий – университет Торонто, должность Тютора [Tutor], ниже простого лектора – 15,000. И, наконец, звонок из канадской передвижной оперы – роль Жермона из Травиаты, оплата по договору. Я метался по комнате, не зная, что решить. Алла не настаивала ни на чем и не давала советов, она считала, что это моя судьба и решать мне нужно самому. Но для меня было ясно, что я должен решить за всех: за себя и нашу семью, и наше будущее. И решение было принято – я выбрал университет. Через некоторое время пришел положительный ответ на гранты: курс старинной оперы в Seneca College, курс камерной вокальной музыки в Йоркском университете музыкальное руководство в Русском Центре университета Торонто. Год был невероятно насыщенным, еще и потому, что я никогда не отказывался от концертов или записей на радио.

На славянской кафедре у меня было три курса: две группы первого и один класс второго года. Так что языком общения и, главным образом, грамматических объяснений с первокурсниками был английский. Это значительно развивало мою способность не только говорить, но и думать о сложных лингвистических концепциях по-английски. Когда-то, в сельской украинской школе, мои ученики учили меня говорить на украинском; теперь – канадские студенты учили не только говорить, но и думать на английском. Я получал большое удовлетворение от преподавания.

На кафедре славистики была очень дружелюбная атмосфера, и скоро я вошел в группу преподавателей – Глеб Жекулин, Дик Маршалл, Ира Евреинова, Борис Томсон, Данило Струк. Каждый день, во время обеденного перерыва, мы собирались вместе и обсуждали самые разнообразные вещи: новости славяноведения, политику, педагогические проблемы и даже личные дела.

Значительное число членов нашей группы составляли эмигранты, поэтому часто обсуждались темы, в которых мы сравнивали то, что оставили “дома” и что нашли в Канаде. У нас с Аллой осталось неприятное впечатление после приезда от первых встреч с канадцами: так случилось, что среди них была компания просоветски настроенных евреев. Таких было немало. В своей наивности мы считали, что здесь все известно о советской власти, и когда начали говорить о коммунистическом режиме, услышали: “А вы знаете, что здесь было с японцами во время войны? Их сажали в лагеря. А у вас бесплатная медицина и телефонный разговор стоит 2 копейки, а метро – 5”! Мы замолчали и думали: неужели все здесь такие? И назвали Канаду страной непуганых птиц. Конечно, мы тут же знакомились и с нормальными людьми, но все равно общение с новыми друзьями по кафедре было, как глоток свежего воздуха. Вскоре мы с ними стали встречаться домами, и это были очень веселые вечера единомышленников.

Вспоминаю застолье у Жекулиных. Обычно 1214 человек. Во главе стола Глеб, широкая улыбка, и рядом с ним с десяток настоек водки, не очень крепкой, на самых разных травках и цитрусовых: рябиновка, брусничная, черничная, апельсиновая, лимонная, тминная, перцовка, клюквенная, зубровка, померанцевая и пр. Разложены разные закуски – это настоящий русский ужин, – чудный хлеб, испеченный Лилит, и перед каждым крошечные серебряные, с наперсток, рюмочки. Пили часто, с бесконечными тостами, шутками, а иногда – серьезными разговорами, и за столом царило веселье и тепло дружбы.

К сожалению, в Альбертском университете в Эдмонтоне, где я начал работать с 1982 г., я таких людей и отношений не нашел.

* * *

Tри гранта, о которых я писал ранее, давали мне возможность преподавать курс вокальной камерной музыки, в него входили камерный хор факультета музыки и работа с солистами, в York University; курс старинной оперы в Seneca College, где я занимался со студентами, записавшимися специально на эту программу и прошедшими прослушивание, и руководить студенческим хором и музыкальной программой Русского культурного центра Торонтского университета. Йорк и Сенека были построены в 1960 годах, когда по всей Северной Америке новые университеты начали строиться в огромном количестве из-за большого наплыва студентов после войны. Это было важным шагом в то время, но через двадцать-тридцать лет привело к колоссальному перепроизводству специалистов в разных областях. Но в 77-м все шло на подъем. В Йорке и Сенеке (колледж находился на территории Йорка) были хорошо развитые музыкальные программы, и работа оказалась интересная. Результатом первого семестра в Йорке были ансамблевые и сольные произведения от Баха до Стравинского. В Русском центре состоялся Фестиваль с участием хора, солистов и танцевального коллектива, а в Seneca вечер отрывков из итальянских опер и опер Перселла [Henry Purcell].

Я получил за эту работу 14,000 долларов! Что с ними делать? Как раз в этот период у нас начались неприятности с квартирой: в парадном подъезде нашего здания всегда висела зловещая надпись: No pets, No kids! – Ни животных, Ни младенцев! А у нас было первое. Владик уже большой, а вот Ладу можно поселить в квартире, только внеся ее в застегнутой сумке. И, нарушая правила, мы так и сделали. Это, в конце концов, как-то уладилось, но началось другое: у меня появилось несколько вокальных студенток – и из-за этого начались скандалы с жильцами верхней квартиры. Однажды через балконную дверь раздался возмущенный голос соседа: “Жить невозможно! То вы поете, то ваша жена поёт! Мы этого не потерпим”! – и на балкон вынесли мощный громкоговоритель, игравший рок-н-ролл. Жизнь становилась адом. И тут подоспели деньги с грантов, мы их тут же положили в банк, так у нас появилась возможность купить дом!, внести первый взнос и получить закладную [Mortgage], самое часто употребляемое слово при покупке. Вот фантастическая история нас, новых эмигрантов, покупающих собственный дом через три года после приезда в Канаду. Совсем, как у Маршака: Если ночлега себе не найдем, может быть, купим какой-нибудь дом.

И мы купили дом на ул. Аддингтон, №. 22, в г. Торонто в 1977 году.

Глава шестнадцатая

Канада

Докторская диссертация

Переезд – Торонто – Эдмонтон

М. А. ОЛЕНИНА-д’АЛЬГЕЙМ

Работа в университете и другие дела поглощали все время, но преподавание постепенно вытесняло, хотя никогда не вытеснило, исполнительскую часть жизни. Она до конца оставалась со мной.

Купленный нами дом означал большую ответственность – ежемесячно выплачивать определенную сумму закладной. Пока есть работа, все в порядке, но случись что-нибудь, и мы потеряем дом и, может быть, все деньги нашего первого взноса. И через три месяца после начала учебного года, я получаю письмо из деканата, что мой контракт в будущем году не будет возобновлен. Я решил не говорить этого дома, и в течение следующих четырех месяцев мои коллеги по кафедре вели борьбу с деканатом за восстановление отмененной должности. Тяжелое было время! Ситуация заставила меня задуматься о будущем. Конечно, пока у Аллы была работа, мы могли бы кое-как сводить концы, но оставаться в этом взвешенном состоянии было немыслимым.

Хотя, если вдуматься, все канадцы жили так, ни у кого не было никаких гарантий, всегда можно потерять работу. Есть только такое редкое явление, как позиция университетского профессора tenure track, который существует для защиты свободы мысли и идей высшего эшелона академического мира. Так у меня появилось намерение начать докторантуру.

Шел апрель 1976, и в один прекрасный день стало известно, что деканат уступил атаке моих коллег, и моя должность восстановлена – я получил трехлетний (!) контракт и был “продвинут” на должность senior tutor, старший тютор. В тот же день всю кафедру пригласили на прием к Генералу-Губернатору Онтарио Жоржу Игнатьеву по случаю визита в Канаду недавно выпущенного из Советского Союза Владимира Буковского (Обменяли хулигана на Луиса Корвалана, как говорилось в анти-Брежневском четверостишии). По дороге на этот памятный вечер я рассказал Алле обо всей эпопее с моей работой. Молодой, даже юный, Буковский был очарователен и поразил всех своим блестящим английским, который он выучил в тюрьме. В будущем мы станем друзьями, когда, по моей инициативе Володя будет приглашен на цикл политических лекций в Университет Альберты и когда мы будем проводить ночи напролет в дискуссиях и спорах на самые разные темы в моем кабинете в нашем доме в Эдмонтоне.

Володя Буковский, каким мы его лялось частью аспирантской увидели в 1976 г.

Мысли о докторантуре меня не покидали, и в 79 г. я решил их осуществить. Мне уже было почти 50, а обычно академическая карьера, уже после защиты, начинается в 30, если не раньше. Но на моем пути были препятствия – я не мог учиться там, где преподаю, это должна быть другая кафедра и, как следствие, другой профиль исследования. Скоро выход был найден: докторская программа в Институте Онтарио по Педагогическим Наукам (OISE – Ontario Institute for Studies in Education). Это было учебное заведение под эгидой Министерства Образования и в то же время явпрограммы факультета педагогики Университета Торонто. OISE и кафедра славянских языков и литератур не имели друг с другом ничего общего, поэтому моя учеба там была законной. И в 1980 г. я стал делать свою степень доктора именно там, продолжая работать с полной нагрузкой.

Я поступил на программу Средств информации и культуры в образовании, целью которой были критические исследования культуры во всех сферах жизни современного общества (в том числе, и литературы, и языка). Это была необыкновенная удача – мои руки в выборе тем были развязаны. Повезло мне и с научным руководителем. Др. Ричард Кортни (Richard Courtney), в прошлом британский шекспировский актер – с большой бородой, он выглядел в своем кабинете, как Король Лир в академическом отпуске – был человеком чрезвычайно широких интересов и знаний. Как руководитель, он считал, что его роль – предоставить диссертанту свободу и служить помощником и критиком идей самого диссертанта.

По правилам докторской программы я должен был прослушать и написать курсовые работы по десяти предметам по моему выбору (университет засчитал мое образование в двух высших учебных заведениях в Союзе на уровне магистра, иначе количество курсов было бы бóльшим). Первый курс был по Теоретической лингвистике и читал его замечательный специалист, профессор из Глазго. Он говорил с сильным шотландским акцентом, и после первой лекции я вернулся домой совершенно убитый – я не понял ни одного слова. Мой несовершенный английский мог кое-как справляться с американским, хуже – с британским произношением, но шотландский акцент! Правда, через несколько дней я почувствовал себя более комфортабельно – удивительна способность человека преодолевать трудности, когда для этого есть настоящий стимул.

Во время занятий я встретил много интересных и необычных людей, и, как часто в многонациональной Канаде, из самых разных стран. Помню одного симпатичного грека, с которым встретился на курсе, посвященном выдающемуся советскому психологу Льву Семеновичу Выготскому. Наиболее интересным для меня был раздел “Речевое мышление” его Психологии искусства. Открытия Выготского станут главными источниками идей моей диссертации. Ко времени моих занятий в докторантуре работы Выготского начали переводиться на английский и таким образом становились доступными для изучения. Однажды мой милый грек, узнав, что русский мой родной язык, сказал мне: “Какой ты счастливый, ты можешь читать Выготского в оригинале!” Я ничего ему не ответил, но вспомнил – в нашей семейной истории есть интересная связь с личностью Выготского: в бурные годы гражданской войны, в Киеве у матери моей жены Аллы был бурный роман с молодым Выготским. Повернись звездное небо иначе, я мог бы стать зятем знаменитого ученого. Хорошо, что этого не произошло, потому что вскоре Выготский уехал в Ленинград, и в результате я бы никогда не встретился с Аллой.

В первый период работы я ограничился одной темой: связь текста и музыки в балладе Б. Окуджавы Бумажный солдат в преподавании русского языка для англо-говорящих студентов – ведь я учился на педагогическом факультете. Исследование оказалось плодотворным и заставило меня задуматься над расширением круга проблем. Что если включить соотношение музыки и слова в вокальной классической музыке; влияние литературного текста на фразеологию; связь музыки и слова со структурой драматургии современной и классической оперы? Я начал работать в этом направлении под чутким взглядом Ричарда, и диссертация из узкого взгляда на баллады Окуджавы превратилась в теоретическую работу довольно широкого охвата. Диссертация в конце концов, с помощью умных советов Кортни, получила название: Сравнительный анализ музыкальных, лингвистических и литературных отношений: Структурный и педагогический аспект. [A Comparative Analysis of MusicoLinguistic-Literary Relations: Structural and Pedagogical Aspects].

Не вдаваясь в детали этой работы, я расскажу только о ее развитии и идеях. Этот процесс был исключительно увлекательным, шел отбор литературных и музыкально-драматургических текстов, и постепенно все более становилась очевидной тесная связь между словом и музыкой, и, самое главное, сильнейшее влияние текста на музыку: на ее синтаксические и фразеологические структуры, мелодическую интонацию, музыкальную форму. Почему Мусоргский в монологе Бориса Годунова Достиг я высшей власти выбирает музыкальную форму рондо, где рефрен (припев) чередуется с темой? Да потому что композитора ведет к этому текст Пушкина. Грех убийства в мыслях преступного царя чередуется с мыслями о Руси, детях, смутах бояр, кознях Литвы. Но тема греха, как у преступника, все время возвращающегося на место преступления, повторяется в почти идентичном мелодическом виде три раза в музыке пятичастного рондо. Рондо – как возвращение убийцы к месту преступления.

Об огромном влиянии текста на музыкальную фразу говорит пример ниже, в котором первые два стиха противопоставлены и по содержанию, и по мелодической линии и темпу двум вторым (оба даны и в русском оригинале и по-английски):

1, 2 : (tranquillo, спокойно) Достиг я высшей власти. Шестой уж год я царствую спокойно.

3, 4 : (animato, оживленно) Но счастья нет моей измученной душе.

Как и у Мусоргского, работа Д. Шостаковича над оперой Нос была настоящим текстуальным исследованием. Изменения в тексте Гоголя сделаны как результат сравнения с неопубликованными частями рукописи, многие из них – для ясности текста. Композитор хорошо знал теоретические труды школы русского формализма, и это влияло на его работу над оперой. В работе филолога-формалиста А. Слонимского Техника комического у Гоголя описывается общая схема комического в его текстах. Если проследить музыкальную драматургию Шостаковича в трех сценах I акта оперы Нос, то она полностью построена в соответствии со схемой Слонимского. Таким было использование композиционных приемов текста в музыкальной драматургии.

Влияние текста на музыку вокальных произведений это довольно очевидная истина: совпадение текстуального ударения с сильной долей такта; стремление музыкальной фразы к кульминационной черте словесного текста; фразеология, синтаксические остановки, движение мелодии в соответствии с развитием слова. Анализ всех этих явлений приводил к мысли о двойственной природе вокального и музыкально драматургического языка, вернее наличия двух языков, в которых язык текста является первичным, а язык музыки – вторичным. Это нисколько не умаляет самостоятельного значения музыки, хотя, по моему убеждению, познание мира во всех видах начинается и продолжается с помощью какой-то формы человеческой речи. Совсем как в Библии: Вначале было слово. Эта, отнюдь не божественная, идея стала центральной в моей диссертации. Она не была моим открытием, но стала, так сказать, “орудием” в том, что мне кажется ценным в диссертации – сравнительном анализе музыкально-лингвистическилитературных структур ряда произведений: Борисе Годунове, Носе, Бумажном солдате и большом количестве вокальных сочинений разных жанров: песен, романсов и оперных арий.

* * *

Весной 1982 я поехал на конференцию Канадской ассоциации славистов в городе Галифаксе, на побережье Атлантического океана. Как всегда, конференция была многообразной, с сессиями, посвященными конкретным темам, с предварительно одобренными докладчиками, а также цикл “круглых столов”, где шли обсуждения и дискуссии по горячим вопросам преподавания. На них мог выступать каждый делегат конференции. И я принял участие в разговоре о преподавании иностранных языков на первых курсах обучения. Все участники говорили о разном, а мое выступление было об использовании музыки в классах русского языка на первых курсах, – естественный результат моих исследований, – на примере Бумажного солдата Окуджавы.

В “круглом столе” принимал участие профессор русского языка, заведующий кафедрой славистики Университета Альберты в городе Эдмонтоне, на западе Канады, Роберт Буш (Robert [Bob] Bush). После окончания он подошел ко мне, и мы познакомились. Молодой, моложе меня, симпатичный и дружелюбный Буш сказал, что его заинтересовал мой метод преподавания и вдруг спросил: “Вы бы не хотели работать в нашем университете?” – “Смотря в каком качестве”, – ответил я. – “Я вам напишу”, – был ответ.

Через месяц я получил письмо, в котором Буш извещал меня, что у них на кафедре объявлена вакансия на место профессора русского языка и литературы и очень советовал мне подавать. “Нам нужны новые люди с новыми идеями, ‘новая кровь’, а Ваше выступление в Галифаксе показало мне, что Вы как раз такой человек”. Все это произвело на меня большое впечатление: ведь я, очевидно, могу рассчитывать на поддержку заведующего кафедрой! Разговор с Аллой подтвердил то, о чем мы оба думали – мысль о переезде. Но какую ломку нужно произвести в нашей только начавшей складываться жизни: расставание с друзьями, бытовые перемены, продажа дома, другой климат, обычаи, люди. Университет Альберты расположен в столице этой провинции, г. Эдмонтоне, на расстоянии почти 3000 км от Торонто, на северо-западе огромной Канады. Звучит, как эмиграция в другую страну, хотя это, конечно, было не так.

Заявление было подано, и через некоторое время я получил приглашение на интервью в Эдмонтон. Нужно было прочитать лекцию, участвовать в обсуждениях, отвечать на вопросы комиссии, общаться с членами кафедры и дать урок в классе первого курса русского языка. На всякий случай, если возникнет необходимость преподавать украинский язык (!), было телефонное интервью на украинском.

Вопрос украинского и русского языков оказался на кафедре сложным: в нем играли роль такие силы, как украинский национализм людей, чувствующих свою зависимость от великодержавного русского чванства. На одном из научных собраний во время пребывания на интервью я услышал доклад профессора украинского языка и литературы Олега Яковлевича Зуевского о взаимоотношениях украинского и русского языков, в котором утверждалось, что русский язык это испорченный украинский. Для меня это было, как гром среди ясного неба. И только после долгих раздумий стало понятно, что в виду имелся период перехода от языка Киевской Руси к появлению и развитию северных русских диалектов. Но конечная мысль была очевидной – русский язык произошел из украинского.

Наконец все эти процедуры были завершены, и я получил официальное извещение, что моя работа профессора русского языка в Университете Альберты начнется 1 июля 1982 г. Зарплата была немногим больше, чем в Торонто, но в то же время появилась совершенно другая перспектива устойчивости: по окончании пробного периода и успешной защиты диссертации я получу постоянство, tenure. Начиналась новая жизнь.

Эдмонтон поразил своими просторами и огромным, залитым солнцем небом северо-запада. Мы полюбили этот город с его жарким летом и суровой, но сухой зимой, и прожили в нем более 20 лет.

Здесь шла активная культурная жизнь, множество прекрасных театров, опера, симфонический оркестр, общество камерной музыки, галереи, музей и пр. И мы нашли замечательных друзей, появился свой круг. Но, к сожалению, с коллегами по кафедре дело обстояло хуже – труднее было найти точки соприкосновения.

В следующие несколько лет я много раз бывал в Торонто по поводу диссертации, в поисках литературы и для консультаций с Ричардом Кортни. В марте 1987 г., в возрасте 57 лет, я защитился. Обычно это бывает в 30. Защита была очень интересной, а комитет, подобранный мной и Кортни – глубоко вовлеченный в музыку и литературу, так что музыка звучала в зале защиты, как на концерте. Пели все – и диссертант и члены комитета, и даже оппонент, т.к. все пункты работы касались вокальной музыки. После защиты мой оппонент, по традиции, пригласил меня и Кортни в ресторанчик и во время ланча спросил: “А кто писал вторую половину Вашей работы? Она настолько по языку и стилю лучше, чем первая”. Так в процессе написания улучшался мой английский.

Через некоторое время я получил tenure (постоянство), у нас был дом, который мы купили, продав дом в Торонто, я преподавал, жизнь наладилась. Но как не хватало наших друзей Жекулиных, Томсонов, Евреиновых и других! И как узок кругозор людей, с которыми я общался в Эдмонтоне на нашей кафедре. Большой радостью стало знакомство с будущими ближайшими друзьями Харальдом и Бертой Кукерцами и Марком и Эллой Зельцерманами. О них и их судьбах рассказ будет позже. У меня бывали концерты, один из них в Концертном зале Университета Альберты, выступления на местных эстрадах Эдмонтона и ряд записанных на радио СиБиСи программ.

* * *

Но главным во второй половине 80-х гг. стала работа над книгой о выдающейся русской певице и просветительнице Марии Алексеевне Олениной-д’Альгейм.

Оленина-д'Альгейм прожила долгую, столетнюю жизнь, несколько войн и революций, несколько культурных эпох – от Могучей кучки до рок-н-ролла, более тридцати лет добровольной и недобровольной эмиграции, была членом французской Коммунистической партии и несогласной с коммунистической культурной политикой гражданкой Советского Союза. Она почти в одиночку создала исполнительские традиции русской школы вокально-камерного искусства, основала новаторскую культурную концертную организацию Дом Песни с его издательской работой и международными конкурсами, сотрудничала со множеством крупнейших музыкальных и литературных деятелей (Владимир Стасов, Милий Балакирев, Николай Римский-Корсаков, Александр Гольденвейзер, Морис Равель, Клод Дебюсси Альфред Корто, Дариус Мийо, Пабло Казальс, Мария Фройнд, Андрей Белый, П. Сувчинский, Павел Ламм, Николай Меттнер и др.). Всего не перечислишь. И в то же время, она была совершенно забыта в наше время.

М. А. Оленина-д’Альгейм

Вот, что писал о ней Андрей Белый:

Когда перед нами она – эта изобразительница глубин духа – …мы забываем о качествах ее голоса, потому что она больше, чем певица… Вот почему она, берущая сложный аккорд, на струнах нашей души, переступает черту музыки и поэзии… Появление Владимира Соловьева, Никиша, Олениной-д’Альгейм знаменательно для нашей культуры. Оленина-д’Альгейм развертывает перед нами глубины духа.

Андрей Белый, Арабески, Москва 1904.

Я познакомился с Марией Алексеевной Олениной-д’Альгейм в начале 60х годов (она вернулась из Франции в Москву в 1959), после того, как, работая в журнале Советская музыка, получил задание написать статью о ней. Задача была трудная, я, по сути, почти ничего не знал, кроме каких-то ничтожных сведений из энциклопедии о ее уникальной роли в создании традиций трактовки вокальных произведений Мусоргского. После разговора по телефону с ее племянницей и размышлений о том, как вести интервью, я решил привезти с собой сопрано Галину Писаренко с пианисткой Верой Шубиной в надежде, что таким образом, может, будет более ясен подход Олениной к исполнению песен Мусоргского. Мой расчет оказался верным. Мария Алексеевна много рассказывала о себе, а потом было что-то вроде мастер-класса: Писаренко пела Детскую Мусоргского, а Оленина делала интереснейшие замечания и даже пыталась показывать голосом, не пела, а, скорее, мелодекламировала тексты песен. Материал получился интереснейший, и после этого я приводил еще певцов, в том числе баса Виктора Рыбинского с репертуаром Мусоргского. В результате, в 1963 г. в Советской музыке появилась статья В гостях у современницы Стасова, вызвавшая положительные отклики.

Я начал часто бывать в квартире М.А., она мне показывала разные документы и фотографии и рассказывала о своей жизни, дала копии части ее архива, газет и рецензий и копию своей рукописи К далеким берегам, автобиографии, которую она хотела опубликовать, не понимая, насколько это было невозможно из-за многословия и непоследовательностей в ее тексте.

В моей голове постепенно складывалась идея о книге, но это был далекий план: жизнь в конце 60-х двигалась для нас в одном направлении – эмиграция, и связи с Марией Алексеевной становились более редкими. Она умерла в возрасте 100 лет 26 августа 1970 г. А в 1974 мы покинули Союз. В середине восьмидесятых годов я приступил к обработке материалов для книги, привезенных из Москвы, и очень скоро стало ясно, что многого у меня нет. В поисках нужных документов я несколько раз ездил в Париж и в 1989 г. побывал в Москве и Ленинграде. Поездки в Союз и Париж финансировались Канадской академией, огромная помощь, без которой ничего бы не вышло.

Последняя фотография М.А. Олениной‐дАльгейм

Поездка в Союз была, кроме научных целей, и первым (и последним) визитом на родину предков, встречей после разлуки с родными и друзьями, и оставила неизгладимое, одновременно мрачное и ободряющее впечатление: развал, разруха, жуткая нищета, пустые прилавки магазинов, где, вместо еды, картины, во всю стену, изображающие ее; с другой стороны – митинги, провозглашающие свободу и демократию…

Я работал, главным образом, в Музее им. Глинки. В нем хранились документы о Могучей кучке, Олениной-д’Альгейм, Доме Песни, его конкурсах, программах и изданиях. И более уродливого отношения работников музея к нуждам ученых трудно себе представить. Делалось все, чтобы НЕ предоставить запрошенные материалы. Какое уродство! Это происходило почти во всех учреждениях информации, с которыми я имел дело в Советском Союзе в то время. Создавалось впечатление, что письма Балакирева или Стасова это секретный материал, который всеми силами нужно охранять от постороннего взгляда.

Тем не менее, мне удалось собрать достаточно большое количество материалов, но как их перенести на бумагу? В музее не было ксерокса, и все переписывали документы авторучками и карандашами. Я просто физически не мог этого сделать. Началась борьба за разрешение привезти нужные материалы из музея в офис, где был ксерокс. Дирекция категорически отказала, и я отправился в Министерство культуры. Никто из сотрудников не мог решить этот вопрос, и только после посещения самого министра, прочитавшего бумагу из Канадской Академии наук, в которой содержалась просьба оказать содействие работе ученого из Канады, я, наконец, получил разрешение. Но меня должны были сопровождать два сотрудника музея, и это оказалось трудным делом. Близилось время нашего отъезда из Москвы, и времени оставалось очень мало.

В тот день, по “таинственной” случайности, дирекция музея отсутствовала, и работники должны были решить, КТО же поедет со мной, но никто не хотел брать на себя ответственности. Начались разные чудеса. В середине дня вдруг все сотрудники, кроме уборщицы, исчезли. “Поехали за помидорами, где-то помидоры дают”. Но вот появились авоськи с помидорами, и началась игра в прятки. Принять решение должны были все, а они при виде меня разбегались, как мыши при виде кота. Я понял, что только согнав их всех вместе, смогу чего-нибудь добиться, и после многих усилий решение было принято, со мной отправились две сотрудницы, которые, как только документ был скопирован, выхватывали его из рук, как будто я его собирался украсть. Все это происходило впритык к концу рабочего дня, и нервы у всех были на взводе.

Но мучение закончено (это был последний день нашего пребывания в Москве!), и я в предынфарктном состоянии еду в гостиницу. Завтра мы уезжаем в Ленинград – ночь в Красной стреле, два дня в Библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, и мы покидаем Советский Союз (как оказалось – навсегда!).

Мы уехали из Ленинграда не на поезде и не на самолете, а на финском пароме, который шел в Хельсинки, оттуда – в Париж. Трудно представить наши чувства, когда мы ступили на борт корабля. Позади разруха и нищета мира, покинутого нами 15 лет назад, бюрократия, необязательность и хамство, и лица дорогих и близких родных и друзей. Когда увидимся?! На корабле нас встретила совершенно другая атмосфера, вежливости, уважения, комфорта, покоя. Вечером на огромной палубе был ужин – шведский стол – бесконечное количество закусок и блюд, ешь-не-хочу, настоящий пир. И вспомнился эпизод у Салтыкова-Щедрина о двух русских купцах, побывавших на таком ужине на Западе: такие дураки эти немцы – ешь-не хочу – так я им еще в суп наплевал.

* * *

В Париже мы остановились в той же гостинице, в которой нам когда-то заказал номер за 25 долларов Ефим Григорьевич Эткинд. Этот маленький, чудный отель недалеко от Музея Родена, потом всегда бывал нашим домом, хотя цены постоянно росли. В первые же дни были установлены контакты с Национальной библиотекой (Bibliothéque nationale) и Библиотекой Густава Малера (Bibliothéque Musicale de Gustav Mahler) в Париже. Вскоре состоялось знакомство с Дода Конрадом, современником Олениной, неоценимое сотрудничество с которым помогло восстановить облик Марии Алексеевны и все этапы ее жизни после возвращения в 1918 г. Париж. Особенно ценными были встречи с Дода Конрадом, певцом, художником, писателем, сыном большого друга Олениной, певицы Марии Фройнд, сотрудничавшей с Марией Алексеевной еще во времена Дома Песни.

Знакомство с ним началось смешным образом. Я, узнав его адрес, долго размышлял над именем Дода – мужское или женское? И, решив, что вернее всего женское, написал в адресе Мадам Дода Конрад. Я уже не надеялся на ответ, когда пришло письмо, в первой строчке которого была фраза: я, может быть, уже не мужчина, но я все-таки не женщина. Письмо было на прекрасном английском.

Я несколько раз встречался с Конрадом в его небольшом доме в Блуа (Bloi), недалеко от Парижа. Запомнилась дорога из Парижа в этот маленький городок, небольшие деревенские коттеджи. В одном из таких домов жил Конрад, один, со своей собакой по имени Сучка. Я поинтересовался происхождением такого имени, и Дода рассказал, что сам он польского происхождения (отсюда и его имя – от детского уменьшительного Додик) и что в их доме говорили по-русски, хотя он сейчас знал всего несколько слов. Он и Сучка были старыми, вокруг царило запустение и грусть, но сам Конрад был полон жизни. Он рассказал мне о своей службе в американской армии во время II Мировой войны, подарил свою пластинку с записью вокальных циклов Шуберта, на которых его голос звучал свежо, и было ясно, что он был прекрасным камерным певцом.

Александру Туманову в память о Вашем визите в Блуа, посвященном памяти Марии Олениной.

На фотографии Дода Конрад в возрасте 32 лет

Но больше всего мы говорили, конечно, об Олениной-д’Альгейм. И эта встреча была для меня невероятной удачей – Конрад был единственным живым свидетелем всей ее жизни во Франции после возвращения из России в 1918 г. Без него в моей книге оказалось бы большое белое пятно длиной в 40 лет.

Он встречал Оленину в разные периоды ее жизни в Париже, на улицах, где она продавала коммунистическую газету Юманите, бывал на концертах парижского Дома Песни, посещал ее в инвалидном доме… Все эти детали в соединении с материалами, найденными в библиотеках и музеях, переписка с П. Сувчинским и другие письма постепенно восстановили для меня судьбу О.-д’А. С 1918 до 1959 г.

Теперь оставалось одно – вернуться домой и вплотную заняться книгой, начать ее писать.

Глава семнадцатая

Публикация книги

Ансамбль Кантилена

Программы на радио СиБиСи

Вернувшись домой из Парижа и Союза с огромным багажом документов и материалов, я вплотную принялся за работу над книгой, на которую у меня ушло три года. Это был увлекательный и часто мучительный процесс. После этого начались поиски издательства в России: было чрезвычайно важно, чтобы книга дошла до русского читателя – имя Олениной-д’Альгейм и ее выдающаяся роль в русской культуре были совершенно забыты, и цель моего труда была возродить их в истории и сознании людей.

Но сделать это было очень трудно. После развала Союза в 1990 г. развалилось все, включая мир издательств и книгопечатания. От авторов требовали деньги, чтобы опубликовать что бы то ни было. И даже такое издательство трудно было найти. Мне удалось связаться с издательским домом Музыка, благодаря редактору Музыки Софье Яковлевне Фильштейн. Она вскоре эмигрировала в Германию, но продолжала оттуда помогать мне своими редакторскими замечаниями. Издательство не приложило руку даже к элементарной корректуре текста. Книга вышла в 1995 г. с указанием: “Публикуется в авторской редакции с сохранением особенностей орфографии и пунктуации”.

Огромную, просто неоценимую роль в публикации сыграли Игорь Рейф и Зоя Ареткулова, а также Карина Лисициан: в связях с редакцией, работе над текстом, составлении предметно-именного указателя, борьбе с бюрократизмом и беспорядочностью русских бизнесов. У меня с Игорем была почти ежедневная переписка с помощью факса, в которой он держал меня в курсе всех событий. Невозможно переоценить того, что было им сделано в Москве, в тысячах миль от Канады.

Наконец я получил первые экземпляры, не верилось, что эпопея закончена. Почти одновременно вышла книга тюремных и лагерных воспоминаний Аллы Шаг вправо, шаг влево, на ужасной, газетной бумаге, типичное советское производство. Оленина была удачливее: белая глянцевая бумага, ясный шрифт. Название, которое книга получила, это строчка из стихотворения Осипа Мандельштама Silencium: Она и музыка, и слово, подсказанная мне Аллой, большой любительницей стихов вообще и Мандельштама – в частности.

«Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь…»

Это документальная биография, в которой я хотел, по мере возможности, чтобы рассказ о жизни Олениной прозвучал ее собственным голосом и словами тех, кто ее знал, с минимумом моего авторского текста.

Суперобложка книги о Марии Алексеевной Олениной–д’Альгейм

Не могу не вспомнить в связи с книгой о дорогом друге Ефиме Григорьевиче Эткинде. Я послал ему манускрипт с просьбой просмотреть его, и буквально через день из Парижа получил его обратно с подробнейшими редакторскими пометками. После этой неожиданной помощи – я ведь ждал только общих замечаний – текст стал значительно лучше. Наша дружба продолжалась много лет. Дорогой, незабвенный Ефим Григорьевич! Мне удалось организовать приглашение Эткинда в университет Альберты в качестве гостя-ученого на три недели. Он должен был прочитать несколько публичных лекций, а также встречаться с академическим составом разных кафедр, аспирантами и студентами для консультаций и бесед. Никогда не забуду его лекций о Цветаевой, Маяковском и Блоке. После смерти Е.Г. вышел том воспоминаний его друзей и коллег, в котором была и моя статья Во имя славы и добра. Спасибо судьбе, что она позволила мне подружиться с Ефимом Григорьевичем.

Все три недели его пребывания Ефим Григорьевич проводил у нас с Аллой много времени. Мы говорили обо всем: о поэзии, его новых книгах, об общих знакомых, о Союзе и западе и о музыке. Его увлекли мои идеи о ведущей роли текста в вокальной музыке, и я помню один вечер, когда Е.Г. анализировал стихотворение Пушкина Бесы – у меня сохранился этот том из моего десятитомника с его пометками. Мы долго говорили о связях музыки и поэзии и вскоре Е.Г прислал нам свою книгу Материя стиха, в которой целый раздел посвящен этому. Он называется От словесной имитации к симфонизму: Принципы музыкальной композиции в поэзии, и там много идей, которые Эткинд высказывал, возбужденный, у нас в доме в Эдмонтоне в один из серых зимних дней.

Девяностые годы принесли много хороших новостей о нашем уже не маленьком Владике, который за все эти годы многого достиг. Владимир Александрович Туманов окончил университет Альберты, защитил магистерскую диссертацию по переводу с английского, русского и французского, и как раз в 93 г., когда я работал над публикацией моей книги, стал доктором философии по специальности Сравнительная литература. Он уже больше двадцати лет профессор университета Вестерн в г. Лондоне, Онтарио и опубликовал 6 книг, переведенных на двенадцать языков, воспитал двух детей, Александра и Ванессу. Его жена Лариса преподает французский. Для нас с Аллой это колоссальное удовлетворение. Итак, в нашей семье получилось три писателя: Алла, Владик и я.

Девяностые годы и конец восьмидесятых для нас с Аллой были знаменательны многими путешествиями, хотя начали выезжать из Канады довольно рано (уже в 1977 побывали в Израиле, потом в Нью-Йорке, затем в Бостоне и т.д.), но самые активные поездки были связаны с моими исследовательскими работами. В 1985 г. – Хельсинки (конгресс о преподавании русского языка), Стокгольм, Копенгаген, Женева; потом Советский Союз (исследование для книги), снова Финляндия, Германия, Париж. В Париже – пять раз (четыре для научных исследований), так что в последних посещениях он воспринимался, как свой город. Среди путешествий невозможно забыть поездки в Японию (Токио, Киото – научный конгресс, где я прочитал доклад о Носе Шостаковича), в Гонконг, Мексику, на Ямайку. Мы старались всюду, по возможности, ходить, а не ездить на общественном транспорт или такси. Так атмосфера города воспринималась острее, и мы увозили с собой незабываемые впечатления. Сколько мы видели архитектуры, искусства, слышали музыки, разных наречий и языков, пробовали разную еду!

В 90-е годы несколько раз побывали на Гавайях. И тут, кроме благостного воздуха и океана, мы видели замечательное искусство, не только гавайское, но и, неожиданно, древние скульптуры Азии и Китая (Будду VII века, китайских солдат, кажется, из зеленого малахита и десятки других работ, которые когда-то были вывезены за бесценок из Азии.

В 2000 г. книга об Олениной была переведена и опубликована издательством University of Alberta Press в переводе профессора Кристофера Барнса (Christopher Barnes). Лучшего переводчика невозможно себе представить: специалист по русской поэзии, прекрасно владеющий языком, как русскоговорящий!, да при этом еще и музыкант.

Русское название, не слишком ясное в английском переводе, было заменено на более понятное: Жизнь и творчество М.А. Олениной-д'Альгейм (The Life and Artistry of Maria Olenina-d’Alheim). Книга была немного дополнена новыми материалами.

Том в 360 страниц вышел с большим количеством (и лучшим качеством) фотографий, чем русское издание, помещенных не буклетом а в соответствии с текстом, большим количеством примечаний, индексом и приложением мастер-классов Олениной на английском и русском языках – вся эта роскошь – благодаря щедрому пожертвованию доктора Наталки Хоречко. Такова роль благотворительности в цивилизованной и богатой Канаде.

* * *

Я уже не работал в университете, выйдя на пенсию в 66 лет в 1996 и получив титул заслуженного профессора (Professor Emeritus). Но дел было много: вначале работа по подготовке перевода книги, а потом новый проект – создание и художественное руководство первым в Эдмонтоне вокально-камерным ансамблем, получившим название Кантилена (Cantilena). Кантилена (певучесть, связность, фразовое единство) это одна из основополагающих черт стиля бельканто. Отсюда и название.

Создание ансамбля было с одной стороны делом случая, а с другой – судьбой. Делом случая то, что в течение ряда лет я преподавал вокал в Консерватории Эдмонтона, и, уже после выхода на пенсию из университета, у меня появился студент, тенор Даррил де Волт, который в это время работал в хорошем полупрофессиональном хоре под названием ProCoro и мечтал стать певцом-ансамблистом. Его голос хорошо развивался, он знал многих певцов, и мне пришла мысль осуществить свою давнюю мечту – создать вокально-камерный ансамбль, который мог бы совмещать столь любимый мною репертуар Мадригала, но с более расширенным подходом к нему. В Москве мы ограничили себя только средневековьем, ренессансом и немногими произведениями барокко просто из страха, что если выйти, принципиально, за их пределы, то нас обяжут петь советскую музыку и песни о партии и Ленине. Здесь, на западе, можно петь, что хочешь и можно найти более широкий профиль камерной музыки. Я решил, что если удастся создать ансамбль, то мы будем петь все: и старинную музыку, и романтиков, и классиков, и авангард. Читатель, наверное, помнит, что еще в Торонто я пытался это сделать с Канцоной (Canzona). Так что создание Кантилены это была судьба.

Были организованы и проведены прослушивания певцов и отобрано шесть или семь, хотя для состава нужно было лишь пять. Но необходим практический выбор в работе, и в конце концов осталось 5 солистов-ансамблистов, которые по тем или иным параметрам подходили. Уровень обученности певцов был неровным, но приемлемым. Предстояла огромная работа. Репетиции начались в конце 1996 г. и 29 ноября 97-го был дебют Кантилены. В первом отделении прозвучала оратория Антонио Кальдара Ста-бат Матер для солистов, ансамбля и органа, а во втором – вокальные ансамбли Моцарта и Бетховена, а также старинная русская музыка XVI–XVIII вв. По этой программе видна разница в репертуарной политике между Кантиленой и Мадригалом. Конечно, в первом концерте было много шероховатостей и было также видно, как различны и не совершенны певцы. Это то, над чем предстояло работать.

Но очень важным было то, что мне удалось зажечь энтузиазмом певцов, которые стали смотреть на основание нового ансамбля, как на свое дело. Осторожность первых репетиций прошла, успех концерта был обнадеживающим, и теперь их работа в профессиональном коллективе приобрела смысл.

Однако существовать коллективу было нелегко. Как всегда деньги. Мне с помощью друзей удалось создать комитет добровольцев, увлеченных идеями нового ансамбля, и понемногу появились какие-то деньги от пожертвований и грантов. Их было недостаточно, но мы могли выживать и платить певцам символические деньги за каждую программу. В то же время шла и борьба за публику, т.к. денег на рекламу вообще не было.

Появлялись положительные рецензии: в газете Эдмонтон Джорнал практически все программы рецензировались, по ним можно проследить рост и успех ансамбля. В Эдмонтон Сан музыкальный критик Джон Чарльз писал, что если бы какой-нибудь утонченный любитель музыки приехал в город, то он посоветовал бы ему пойти не только в оперу или симфонический концерт, но на новую премьеру Кантилены, на ее немецкую программу.

Подготовка концерта под названием An die Musik и ее результат это то, что мне доставило чувство большого удовлетворения. Среди других номеров, самыми значительными были Семь слов на кресте Шютца, цикл из семи квинтетов Шуберта и его же маленькaя комическaя оперa Жаркое для свадьбы. Семь слов на кресте это предвосхищение Страстей Баха. Особенно выделился из всего ансамбля в этом произведении бас Тимоти Андерсон, исполнивший партию Христа. Причиной успеха я считал достижения ансамбля в смысле связи музыки с текстом, звуковедения и кантилены. Я испытывал почти гордость, слыша, как ровно и инструментально начали звучать голоса, особенно после выхода одной рецензии, в которой мои солисты были названы хорошо обученными певцами.

Другие программы были посвящены музыке разных стран и периодов (все, конечно, исполнялось на оригинальных языках), некоторые были смешанными. Английская музыка – Welcome to the Pleasures, французская Frаncophonie en chanson и.т.п. Охват музыкальных стилей и периодов был эклектически широким: от старинной русской музыки до Стравинского, от Куперена до Орландо Лассо и до Хиндемита и Равеля.

Последняя программа, исполненная 16 и 17 мая 2000 г., состояла из итальянской и русской музыки XVI–XX веков. Ее заключение и центральный пункт – премьера оратории Гласность (Glasnost), написанная по заказу Кантилены (на щедрое пожертвование Сандры Андерсон в четыре тысячи долларов) канадским композитором Малькольмом Форсайтом (Malcolm Forsythe) на стихи поэтессы Инге Израэль (Inge Israel). В период гласности И.Израэль побывала в Союзе и в своих стихах передает впечатления и чувства, охватившие ее. В Гласности у Форсайта интонации и целые отрывки из церковной музыки переплетаются с мелодикой и ритмом двадцатого века. Звуки церковной службы, молитвы и комментарии рассказчика перемежаются с бесконечными, вторгающимися объяснениями советского гида, звук которых в исполнении Аллы был записан на пленку. Критик газеты Эдмонтон Джорнал Мери Маклейн писала, что это была “суперпрограмма, прекрасно исполненная ансамблем, который завоевывает для себя важное место на музыкальной сцене Эдмонтона”.

Мы все больше включали в наши планы двадцатый век и даже задумали и начали репетировать I часть Третьего квартета Шостаковича в переложении для вокального квинтета, с сочиненным мной текстом длинного приветствия Дмитрию Дмитриевичу. Но довести эту работу до конца не пришлось. Мне уже было 70, я устал от трудностей с деньгами, и осложнения с некоторыми певцами привели меня к решению покинуть Кантилену. Закончился этот интереснейший период моей жизни, длившийся четыре года.

* * *

Последующие годы были отмечены многими событиями. Расскажу о трех главных: работе на радио СиБиСи в качестве музыкального комментатора, работе над мемуарами Шаги времени и переезде из огромного Эдмонтона в маленький Лондон, Онтарио.

Мое многолетнее сотрудничество в передачах СиБиСи радио свело меня со многими ее сотрудниками, и однажды я получил приглашение выступить в качестве музыкального комментатора в программах о русской музыке. Первая такая работа – комментарии к опере Даргомыжского Русалка, которую транслировали по радио из Метрополитен Оперы. Я должен был рассказать об истории создания Русалки, о ее авторе, о его романсах (в представлении американских любителей музыки Даргомыжский, как это ни смешно, считался русским Шубертом). После Русалки была опера Нос Шостаковича. Всего, начиная с 2001 до 2004 года, было сделано девять программ: Русалка, Нос, о Заре Долухановой, Лоис Маршалл, Павле Лисициане, Олениной-д’Альгейм, Борисе Гмыре, Святославе Рихтере и Нине Дорлиак, опера Игрок Прокофьева.

Это была интереснейшая творческая работа и сама по себе и еще потому, что дело было важное – я знакомил канадскую публику с дотоле ей не известными советскими певцами и музыкантами и, одновременно овладевал навыками музыкального радио журнализма. Мой английский к тому времени был настолько свободен, что на записи программы я мог не читать заранее составленный текст, а вести непринужденный разговор со своим ведущим, Эриком Фризеном, чудным мастером своего дела.

Хочу рассказать немного о трех программах, которые больше всего вызвали откликов радиослушателей: Лисициан, Гмыря, Рихтер и Дорлиак. У меня было много материала, не говоря уже о том, что я был знаком лично с тремя из них (но не с Рихтером).

Рассказ о Лисициане показался интересным Эрику Фризе-ну: история его развития как певца от мало образованного юноши-тенора с замечательным голосом, приехавшего из Армении в столицу, где опытный преподаватель обнаружил его естественный голос – баритон, – до знаменитого на весь Союз певца, чей бархатный, льющийся голос миллионы людей любили и узнавали с первого звука. “Розы, розы” … лился голос Лисициана в песне Грига, и сердца людей переполнялись грустью и радостью.

Жизнь Бориса Гмыри была полна катаклизмов, и самым страшным – Вторая мировая война и оккупация Украины. По каким-то не совсем ясным обстоятельством вторжение фашистских войск в Киев находит Гмырю в столице Украины. И он делает единственное, что может певец в таких обстоятельствах, он продолжает петь, для местного населения и иногда для нацисткой элиты. На одном из его выступлений присутствовал Гитлер. После войны на Гмырю посыпались обвинения в сотрудничестве с немцами и измене родине. Спас певца своим вмешательством Хрущев и встреча со Сталиным, после которой он получил звание Народного артиста СССР. Так Гмыря продолжил свою карьеру ведущего баса в Союзе.

Борис Романович Гмыря

Нина Дорлиак и Святослав Рихтер составляли необыкновенный ансамбль, в котором голос и фортепиано были равными партнерами: не голос на первом плане, а аккомпанемент на втором, но два музыканта, составляющие замечательное единство. Конечно, нельзя сравнить гений Рихтера с талантом Дорлиак, но они в концертах и записях вместе укрепляли и вносили новое в традиции русской вокально-камерной школы. В этом сыграли роль близость их музыкальных вкусов и стремлений.

Репертуар был широким: русская и зарубежная классика, барокко, советский авангард того времени – Прокофьев и Шостакович. Исполнение Гадкого утенка Прокофьева стало сенсацией, прекрасное пение Дорлиак и незабываемые сольные части для фортепиано в исполнении Рихтера. В звуках рояля мы слышали и буквально ощущали, как замерзает вода в озере, где плавает гадкий утенок, борясь за свою жизнь.

Однажды к Нине и Славе пришел Шостакович и принес свое новое сочинение, цикл песен на слова еврейских поэтов. Он сыграл и спел все песни и попросил Дорлиак и Рихтера быть первыми исполнителями и найти еще двух певцов: меццо-сопрано и тенора. Времена в Советском Союзе были тяжелые, и Еврейские песни были исполнены только через 7 лет, через 3 года после смерти Сталина. После визита Шостаковича возбужденный Рихтер сказал: “Ниночка, ты понимаешь, кто к нам приходил, это ведь как если бы к нам пришел Чайковский!”

Первая запись еврейского цикла была осуществлена не с Рихтером, а с Шостаковичем за роялем. Это шедевр. Первый номер, Плач по мертвому ребенку, – дуэт сопрано и альта, – Нина Дорлиак и Зара Долуханова. Диалог между двумя женскими голосами вызывает слезы:

Мою последнюю программу, опера Игрок Прокофьева, я сделал уже не в Эдмонтоне, а в Лондоне, Онтарио, куда мы переехали в 2004 г., там живет наш сын с семьей. Лондон это меленький провинциальный город, ничего общего с большим Лондоном. Но у нас есть все, как у большого – река Темза, крошечная улица Пикадилли, рынок Ковент Гарден, где, однако, нет оперы, а в 45 минутах езды шекспировский фестиваль в городе Стратфорде, и если Лондон ничем не знаменит, то Стратфордский фестиваль известен на весь мир. Игрок был моей последней работой, связанной с официальным миром. Теперь я стал частной личностью и всерьез перешел на пенсию в 74 года. Но у меня была еще одна задача – написать воспоминания о себе, моих близких и о временах, в которые я жил. Начало этому проекту положено в 2005 г., а с 2011 мои воспоминания, Шаги времени, публиковались в интернетных русских журналах Заметки по еврейской истории и Семь искусств, под редакцией Евгения Берковича, которому я очень благодарен за поддержку и терпение. Теперь и это закончено. Что дальше? Я слушаю шаги времени…

Вместо эпилога

Шаги времени…

Шаги времени, несущие радость и взлеты, горе, разочарования и падения – всегда неумолимо идут вперед. Шаги времени это открытия юности, уверенность и ошибки зрелости, мудрость и ограниченность старости, идущей к неизвестности? Вечности? Слушая шаги времени, кто-то решает двинуться в новом направлении и находит себя в эмиграции, для одних – одной из самых больших трагедий, для других – открытие новых горизонтов. Шаги времени вырывают эмигранта первого поколения из привычной жизни. Позади остаются корни: родная культура, язык, люди. Но все так или иначе приспосабливаются, осваивают язык, обычаи, а многие добиваются успехов и удовлетворения. Шаги времени могут быть и жестокими, и приносить счастье. Шаги времени нужно слышать и понимать

Прощай, дорогой читатель. Слушай шаги времени…

Content

Александр Туманов
Жизнь в музыке от Москвы до Канады. Воспоминания солиста ансамбля «Мадригал»

От автора

Часть I От Умани – до Москвы

Глава первая Детство

Глава вторая Начало войны. Бегство

Глава третья Послевоенный Харьков

Глава четвертая Музыкальное училище

Глава пятая Университет

Глава VI Москва – Гнесинский институт

Глава VII Мадригал

Глава VIII Будни Мадригала

Кавказские гастроли

Поездка по Украине

Дальний Восток

Поволжье

Пражская весна 1969 г

Фестиваль Генделя в Халле, концерты в Дрездене и Берлине и путешествие по Германии

Глава IX Андрей Волконский

Часть II. Эмиграция

Глава десятая Путь к эмиграции

Глава одиннадцатая Вена

Глава двенадцатая Италия

Рим

Путешествие по италии

Глава тринадцатая Возвращение в Рим и отъезд в Канаду

Глава четырнадцатая Начало жизни в Торонто

Куда мы приехали?

Первая работа

Первые музыкальные знакомства

Раймонд Паннелл и Сo-opera Тheatre

Глава пятнадцатая Исполнительская работа

Глава шестнадцатая Канада Докторская диссертация Переезд – Торонто – Эдмонтон

Глава семнадцатая Публикация книги Ансамбль Кантилена Программы на радио СиБиСи

Вместо эпилога