Донна Эверхарт

Дорога радости и слез

Donna Everhart

THE ROAD TO BITTERSWEET

Copyright © Donna Everhart, 2018

© Н. А. Вуль, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается моим детям – Джастину и Брук

Глава 1

Стамперс-Крик, Северная Каролина, 1940

Всякий раз, слушая рассказы мамы о том, как мы появились на свет, я неизменно волей-неволей обращаюсь в своих мыслях к Лейси. Имя само по себе уже наводит на мысли о том, что его обладательница существо нежное, хрупкое и не шибко приспособленное к суровой жизни в здешних реалиях. Ручки и ножки у Лейси совсем как веточки одной из ив, что в изобилии растут вдоль берега нашей реки Такасиги, а сама она изящная, словно фарфоровая чашечка из маминого сервиза. Смотришь на Лейси и думаешь: «И как только она могла тут оказаться?» Мама говорит, что это ее кровь, мол, Лейси уродилась такая в нашу бабушку Дэвон Уоллис. Волосы ее сверкают, словно закатное солнце в Аппалачах, переливаясь золотисто-рыжим цветом, а кончик носа усыпан горсточкой веснушек. Взгляд огромных зеленых глаз – загадочный, отчего начинаешь ломать голову, а о чем же думает их обладательница. Что там у Лейси на уме, нам знать не суждено, потому что она немая.

История появления Лейси на свет полна драматизма. По словам мамы, когда она родилась, пуповина завязалась вокруг нее настоящим узлом, который во время схваток еще вдобавок и хорошенько затянулся. Одним словом, когда Лейси показалась на свет Божий, она была цвета спелой черники. Короче, она была вялой, тихой, ни тебе криков, ни тебе визгов, как было в моем случае.

В общем, так себя нормальные здоровые новорожденные не ведут. Повитуха, которая пришла помогать матери во время родов, хлопнула мою сестру по попе, но Лейси не издала ни звука. Повитуха стала крутить ее в руках, сперва головой вверх, потом наоборот, и, наконец, по словам мамы, бедная Лейси, возмущенная столь бесцеремонным обращением, издала тихонький, еле слышный писк, и тут же снова умолкла. Она дышала, моргала, постепенно приобретая нормальный розовый цвет, но при этом не издавала ни звука. Мама уверяет, что окромя этого тихого писка она за всю ее жизнь больше ничего от Лейси не слышала.

– Ну и ну, – покачала головой повитуха. – Ребенок вообще-то должен криком заходиться.

Надо сказать, что потом именно она и принимала роды у мамы четырнадцать лет назад, когда я появлялась на свет. Когда я родилась, повитуха взглянула на мою мать и спросила ее:

– И как же ты ее собираешься назвать?

– Уоллис Энн.

Повитуха снова посмотрела на мать, всем своим видом демонстрируя свое неодобрительное отношение к выбору имени.

– Такое имя больше пацану подойдет. Ты так не считаешь?

– Края у нас суровые, так что имена должны быть соответствующими.

Папа, узнав о решении мамы, его одобрил, сказав, что имя мне очень подходит.

– Ну и слава Богу, – облегченно вздохнула мама.

Когда мама еще носила меня под сердцем, я постоянно крутилась и пиналась в ее утробе, видимо, стараясь устроиться поудобнее. Лейси же практически не шевелилась, словно заранее желая показать, какой у нее будет характер. Малышкой я могла проявить своенравие, когда мама меня ласкала, и оттолкнуть ее руки. Когда она меня кормила, я вцеплялась в нее клещом, а когда отнимали от груди, орала так, словно меня искусал целый пчелиный рой. Лейси никогда не плакала. По сей день она напоминает мне еле слышный шепот, или тень, которая, когда стоит переменная облачность, то появляется, то исчезает, уступая место солнечным лучам. Лейси меня старше на два года, но я уже умею многое из того, чему никогда не научится она. Она никогда не будет читать. Или писать. Или решать задачки по математике. Я пыталась ее всему этому научить – просто из интереса: получится у меня или нет. Порой мне кажется, что она меня слушает, и потому я не сдаюсь и продолжаю делиться с ней знаниями, читаю ей то, что читаю сама, и говорю с ней так, словно она может мне ответить. По правде говоря, львиную долю времени я провожу в размышлениях, гадая, о чем она думает.

Мама год назад возила ее к доктору Стюарту, и он сказал на этот счет следующее:

– Ни о чем таком особом она не думает. Ее сознание оживает только с музыкой. Должен признать, что в музыке она проявляет удивительный талант. В медицине известны случаи, когда умственно дефективные люди проявляют весьма незаурядные способности в какой-то узкой области. Увы, миссис Стампер, мне очень жаль, но ваша дочь никогда не будет нормальной. Ей под силу взаимодействовать только с музыкой.

Услышав словосочетание «умственно дефективные люди», мама поджала губы.

Выйдя из кабинета, она прошептала мне:

– Сам он дефективный. Ладно. Главное, у нее есть ее музыка, так?

Она была права. Несмотря на немоту, Лейси умела играть на любых музыкальных инструментах, которые только попадали ей в руки, будь то скрипка, банджо или цимбалы. При этом ее никто никогда этому не учил. Это открылось неожиданно, когда ей было шесть. В те времена мама с папой выступали с песнями. Куда их только не приглашали: в церкви, на ярмарки, на свадьбы, похороны, пикники. Так вот, в один прекрасный день они пели в церкви, а меня с Лейси посадили на первый ряд, чтоб мы были у них на виду. Устроившись рядом с сестрой, я заметила, как она не сводит глаз с одной дамы, которая играла на пианино. Взгляд Лейси был прикован к ее пальцам. Она словно окоченела, и я почувствовала, что у нее участилось дыхание.

После того как мама с папой допели, все вышли во двор, чтобы перекусить. Пока все раскладывали по тарелкам жареную курицу, салат, булочки и пироги, за Лейси, естественно, никто не следил. Мама с папой о чем-то беседовали с пастором. В этот момент я услышала музыку, доносившуюся из церкви. Именно я первой и увидела сестру за пианино. У нее не хватило силенок придвинуть к инструменту тяжелую деревянную скамейку, и потому она играла стоя самую последнюю песню, которую исполняла пианистка, – «Когда придут святые».

Я застыла на месте, зачарованно глядя, как ее крошечные пальчики порхают над клавишами. Так нас и застали мама с папой. Тогда-то они и узнали, что Лейси у нас особенная.

Это событие получило название «Случай с пианино». После него Лейси достаточно быстро научилась играть целую кучу песен и мелодий. Иногда папа играл на банджо или скрипке, а Лейси за ним наблюдала. Когда отец отдавал ей инструмент, она тут же безошибочно воспроизводила мелодию. Мама и папа дошли до того, что даже стали выступать с Лейси – они начинали петь, а сестра подхватывала и аккомпанировала им. Я оставалась сидеть одна, и очень хорошо помню, как сильно мне это не нравилось. Лейси тоже не нравилось, когда нас с ней разлучали. Она запросто могла прерваться в середине песни и уставиться на меня. Просто брала и переставала играть, и мы таращились друг на друга. После того как пару раз такое произошло, мама велела мне стоять рядом с Лейси.

– Встань рядом с сестрой, – прошептала мне она. – Ты ведь знаешь слова, ну так подпевай.

Мысль о том, что на меня будут с ожиданием пялиться люди, вызвала приступ ужаса. Однако в один прекрасный день внутри меня словно что-то щелкнуло, и я начала петь. Народ показывал на меня пальцем и улыбался. Это меня приободрило, и с каждым разом я вела себя все бойчее, чуть приседая и подергивая платьицем из мешковины из стороны в сторону. Мы быстро приобрели популярность, нас стали много куда приглашать, и через некоторое время папа решил, что у нашего коллектива должно быть имя, и начал представлять нас как «Семейку Стампер». А еще ему повезло с работой – он трудился на лесопилке в Калоуи, в «Эвегрин сомил компани». Скопив денег, он купил старый грузовичок «форд» с широким кузовом. На нем мы разъезжали по окрестностям. Куда нас только не звали веселить народ!

Я полагаю, именно так мы и стали известны в о́круге Джексон. Ну и еще людям всегда было интересно посмотреть на Лейси. Мне кажется, нас приглашали только потому, что они слышали о ней и думали, что на нее снизошел Святой Дух. Я давно уже привыкла к сестре и считала то, что она делает, вполне естественным, поэтому мне не нравилось, когда люди прикасались к ней или просили, чтобы она дотронулась до них. Она не понимала, чем вызвано такое внимание, и пугалась. Порой меня охватывало желание уволочь ее подальше от людей, от тянущихся к ней рук и любопытных взглядов. После того как три года назад родился наш братик Сеф, все чаще и чаще следить за Лейси поручали именно мне. О ней всегда думали в первую очередь, потому что она, в отличие от меня, уж такая, какая есть, и с этим ничего поделать нельзя.

* * *

Впереди – бугрящиеся темные тучи, напоминающие кипящую воду в кастрюле. Я чувствую босыми ногами, как дрожит пол от раскатов грома. По крыше изо всех сил барабанит дождь. Звук напоминает доносящийся издалека перестук колес поезда. Леса окутаны белесым непроницаемым туманом. Две недели назад из-за схожего ливня Стамперс-Крик вышла из берегов, а поднявшийся при этом ураганный ветер валил мощные деревья, словно сухую траву. Я до сих пор после этого не могла прийти в себя. Столько трудов, и все впустую.

Лейси сидела в углу на стуле. На коленях у нее лежали цимбалы. Сестра раз за разом играла песенку про Сэлли. Сеф хлопал меня по руке, требуя внимания. Я взяла его на руки и, подойдя к окну, кинула взгляд на бурлящий темный поток Стамперс-Крик. Вода в реке изрядно поднялась и уже вплотную подступила к ивам, которые мама много лет назад посадила у берега.

Я кинула косой взгляд на амбар, курятник и свинарник, прикидывая расстояние до реки. Затем опустила взор, чтобы пощекотать животик Сефу, который принялся ерзать, силясь вырваться. Братик так смеялся, что аж покраснел, а на голубых, как яйца дрозда, глазах выступили слезы. Потом я услышала звуки тяжелых шагов, донесшихся с крыльца, и поняла, что папа вернулся с работы пораньше. Отпустив Сефа, я открыла папе дверь. Выглядел он так, словно искупался прямо в одежде. Сняв шляпу, он повесил ее на крючок. Вода с бороды капала ему на рубашку.

– Отпустили пораньше, – пояснил он, посмотрев на меня. – Как в такую погоду деревья валить?

Он потрепал Сефа по голове и посмотрел на маму, которая как раз доставала из духовки пирог на мой день рождения. Отец поставил корзинку с обедом на стол, и когда я ее открыла, то обнаружила, что большая часть еды осталась нетронутой. В корзине все еще лежали куски жареной свинины, булочки и сливовый джем. Одну из булочек я отдала Сефу, и он тут же запихал ее в рот.

– Льет как из ведра, – сказал папа маме, когда та протянула ему полотенце, чтобы он вытер лицо.

– А что тут поделать? – ответила мама. – Может, когда и перестанет. На все воля Божья.

– Уровень воды в Такасиги из-за прошлых дождей все еще высокий. Никто уже не помнит, когда там было столько воды. Вдобавок, говорят, еще один ураган на подходе.

Мама подошла к окну на кухне и посмотрела на двор, засаженный геранью, рудбекией и гортензией. Она любила подходить к самому краю леса, где заросли горного лавра вплотную подступали к ее любимым снежным деревьям, которые мама называла «дедовской бородой».

Она ухаживала за цветами, как и за всем остальным, с трепетом и любовью, но при этом повторяла, что гордиться результатом своих трудов – это грех, поскольку красота – это Божьих рук дело, а мы эту красоту только пестуем и заботимся о ней. При этом она не могла скрыть удовольствия, когда гости начинали восхищаться плодами ее усилий. От похвал мама заливалась краской. Ей было под силу выходить самый чахлый росток.

Папа продолжил изрекать мрачные пророчества о наводнении, но несмотря на это мама оставалась спокойной, будто ее супруг рассуждал о том, в какой цвет выкрасить спальню. Мама задумала это уже достаточно давно, поскольку ей надоело, что стены залеплены обложками журналов и титульными листами газет. Мама задумчиво провела рукой по грубой поверхности столешницы, раздумывая над словами папы. Возможно, ей удавалось сохранять хладнокровие, потому что ей уже довелось пережить наводнение 1916 года, унесшее жизни восьмидесяти человек.

Папа подошел к тому самому окну, возле которого совсем недавно стояла я, а мама повернулась ко мне и сказала:

– Уоллис Энн, ступай и начинай готовить ужин. Пусть Лейси нарежет зелень.

– Слушаюсь, мэм, – ответила я и взяла листья горчицы в светло-желтой миске, с которыми возилась мама. Музыка в соседней комнате смолкла. Раздался скрип половиц. Ко мне подошла Лейси и потянулась мягкими нежными пальчиками к моим пальцам. Я подумала о том, как папа строил наш дом. Как шкурил бревна, как их обтесывал, как стучал топором, складывая сруб. Все в нашем доме, до самого последнего вбитого гвоздя, было делом его рук.

– Держи, – сказала я и всучила Лейси миску.

Она подошла к кухонному столу, присела и взялась за нож. Я тоже без дела не сидела. Сперва подбросила в печку дрова, потом нарезала свинину и поставила вариться кастрюлю бобов. Мама стала жарить мясо, а я взяла муки, чтоб приготовить еще булочек, уже привычно смешивая с ней жир. Я этих булочек столько за свои четырнадцать лет наготовила, что могу делать это хоть с завязанными глазами. Через час ужин был готов, и мы принялись за еду. Никто не стал обращать внимания, что за стол мы сели слишком рано, а мама все подкладывала и подкладывала в наши тарелки добавку.

– Все должны хорошенько поесть, – настойчиво повторяла она.

После ужина она водрузила на середину стола пирог, испеченный мне на день рождения. Сверху он был присыпан тертым шоколадом – редким для меня лакомством. В кои-то веки родители ненадолго сосредоточили свое внимание на мне. Пока они пели «С днем рожденья тебя», я внимательно разглядывала их лица. У папы оно было обветренным, потому что он постоянно работал на открытом воздухе, а его бороду уже успела тронуть седина. А вот мамино лицо было все таким же милым, юным и свежим. Когда песня подошла к концу, мама отрезала каждому из нас по большому куску пирога. Мы стали лакомиться им, запивая холодным молоком, которое нам налили из глиняного кувшина, заблаговременно принесенного из кладовки.

После того как трапеза подошла к концу, мама сняла фартук, отгладила руками платье и произнесла:

– Ну что ж. Нам лучше всем лечь поспать.

А папа добавил, обратившись ко мне:

– Уоллис Энн, поставь рядом с кроватью ботинки. А еще собери для себя и Лейси запасную одежду.

Вообще-то мы начинали носить обувь, только когда наступали холода, и поручение папы куда красноречивее долгих разговоров дало мне понять, что у него на уме. Я не стала задавать вопросов. Мы с Лейси полезли на чердак, где находилась наша спальня. Добравшись дотуда, я поставила наши ботинки рядом с кроватью и сунула в них по паре носков. Потом сняла с крючков платья – одно себе и одно сестре – и так же аккуратно их сложила. Взяв с прикроватного столика бечевку, я туго стянула нашу одежду в узел. Несмотря на то что нам никто ничего не объяснял, я понимала, что надвигается что-то неожиданное.

Глава 2

Лейси уснула практически мгновенно, а я все лежала и слушала, как дождь барабанит по нашей остроконечной крыше из дубовой дранки. Ветер задувал со всей силы, и в нашей крошечной комнате было хорошо слышно, как он воет. На меня отбрасывала свет лампа, отчего моя тень растянулась по всей стене, напоминая привидение. Дело в том, что я пыталась читать журнал «Любовь и романтика», который однажды нашла в мусорном баке за магазином в Калоуи. Такое, само собой, мне читать не разрешалось. Я спрятала журнал под курткой – любопытство пересилило страх перед перспективой того, что случится, если мама меня застукает. Обложка была вся истрепанная и захватанная от частого использования, а сам журнал будто бы сам собой открывался аккурат на тех местах, где происходило все самое интересное. Несмотря на шум бури и острое ощущение того, что вот-вот что-то должно случиться, я задула лампу и закрыла глаза.

Я проснулась от громкого треска, за которым последовал глухой удар, раздавшийся где-то поблизости от нашего дома. Я выбралась из-под тоненького муслинового одеяла, тяжело дыша, как иногда делаю, когда мы собираемся петь. В том месте, где на мне лежала рука Лейси, на ночной рубашке остался влажный отпечаток. Влага буквально висела в воздухе, и ничего с этим нельзя было поделать. Если б не дождь, мы бы открыли окно комнаты, но сейчас шел проливной ливень. Я одернула ночнушку, которая так и липла к телу. Поскольку мне недавно обкорнали волосы, я почувствовала, как шею обдал горячий воздух. Ощущение странное, непривычное, но мне оно понравилось.

Я слышала, как шумит речка. Что-то в этом шуме было не так. Обычно вода негромко журчит, струясь меж камней, а сейчас она ярилась, будто бы преисполненная злобы. Часы на первом этаже пробили четыре. Пол, крытый сосновыми досками, вибрировал от каждого раската грома, а от каждого свирепого порыва ветра дом начинал скрипеть. Комнату то и дело озаряли вспышки молний. Подобравшись к окну, я кинула взгляд через плечо на кровать. Лейси лежала лицом к стене. Под одеялом угадывались очертания ее длинных, тонких рук и ног.

Я принялась смотреть в окно, дожидаясь очередной молнии. Когда она, наконец, полыхнула, я увидела, что речка пенится, словно пасть бешеного пса. Ответвления-ручейки уже потянулись к нам в сад. Река теперь сделалась гораздо шире, чем сегодня вечером. До меня дошло, что с такой погодой вода будет только прибывать. Я попятилась от окна. Во рту пересохло, словно туда напихали ваты, а в груди сперло дыхание, будто меня кто-то крепко-крепко сжал. Я кинулась к постели и принялась трясти Лейси. Она привстала на локтях и посмотрела на меня – самым обычным своим взглядом: без тревоги, вообще без всякого выражения.

– Лейси, вставай! – сказала я.

Она свесила с кровати ноги. Не дожидаясь сестры, я кинулась вниз по лестнице. Темнота мне нисколько не мешала, в доме я ориентировалась даже с закрытыми глазами. Мама стояла у подножия лестницы. Ее бледное лицо было напряжено. Поскольку Сеф у нее на руках все еще спал, уткнувшись ей в плечо, она обратилась ко мне шепотом, сказав:

– Уоллис Энн, ты сама прекрасно знаешь, что делать. Поторопись. Помоги сестре. Поняла?

Папа как раз заправлял рубаху в комбинезон.

– Попробуем добраться до Солт-Рока? – спросила я его.

Он кивнул. Его лицо окаменело, а морщинки, придававшие ему мягкость, исчезли без следа. Взяв лампу со стола, он чиркнул спичкой и зажег ее. Подойдя к двери, он нацепил на голову шляпу. Я поспешила на помощь, открыла отцу дверь, и он вышел. Я услышала, как наша лошадь Либерти и мул Пит время от времени бьют копытами в запертую дверь сарая. Мы не могли позволить себе их потерять.

Папа припустил бегом через двор. Из-за дождя его силуэт казался мне серым и плоским. Лампа светила тускло, не ярче светлячка. Папа заскочил в сарай, и через несколько мгновений свет лампы пропал из виду. Еще один раскат грома, еще одна вспышка молнии, озарившая все вокруг. Ветер обрушился с новой, невиданной доселе мощью, и мне с огромным трудом удалось закрыть дверь. Когда я ее наконец захлопнула, то сразу же поспешила к окну на кухне, из которого увидала, что речные воды уже зашли дальше плакучих ив. В затянутом грозовыми тучами небе то и дело вспыхивали молнии.

– Ну что ты у окна встала-то? – закричала мне мама. – Одевайся скорее. Как оденешься, не забудь прихватить с кухни корзину, я нам кое-что собрала. Давай, пошевеливайся.

Взлетев вверх по лестнице, я обнаружила, что Лейси сидит на кровати и ковыряет пальцем платье, лежащее у нее на коленях. Мне сразу вспомнилось, как мама шила нам эти платья из мешковины. Она засиживалась допоздна, пришивая отложные воротнички и дополнительный отрез материи к платью Лейси – потому что моя сестра была очень высокой, и в противном случае наряд бы на ней смотрелся слишком коротким. Судя по виду Лейси, она собиралась снова улечься.

– Не-е-ет, – протянула я, одновременно срывая с себя ночнушку. Мне потребовалось меньше минуты, чтобы натянуть на себя нижнее белье и платье.

Все это было сродни некоему ритуалу – именно так я заставляла Лейси делать то, что мне нужно. Над нашими головами гремели раскаты грома. Я привычно почувствовала, как мою руку обхватили пальцы Лейси.

– Все в порядке, – сказала ей я. – Это просто гроза.

Я знаком показала, чтобы она надела платье. Сестра натянула его через голову и повернулась ко мне спиной, чтобы я застегнула пуговицы. Я отвела в сторону ее волосы, чтобы не мешали, и быстро справилась с пуговицами. После этого мы присели на краешек кровати, чтобы натянуть носки и ботинки.

Потом я встала.

– Пошли, Лейси.

Сестра вскинула подбородок и скривила рот. На ее обычно бесстрастном лице появилось упрямое выражение. Лейси редко проявляла эмоции, но именно сейчас, в столь неподходящий момент, вдруг решила показать характер. Я схватила ее за руку. Лейси даже не подумала сдвинуться с места. Ее рука словно одеревенела.

– Ну чего? В чем дело?

Лейси устремила взгляд в угол комнаты, скользнув им по нашему старому деревянному умывальнику, стулу с плетеной спинкой у окна, на котором я часто сидела, подперев голову руками, и размышляла об огромном мире за пределами Стамперс-Крик, гадая, что там, за пределами холмов и долин, за тем краем, что зову домом. Лейси сверлящим взглядом уставилась в самый темный угол нашей комнаты, где находилась та единственная вещь, что принадлежала ей. Ее скрипка. Я залезла под кровать, где стоял сундук, достала оттуда одеяло, завернула в него инструмент и протянула сестре. Она крепко, словно ребенка, прижала его к себе, после чего ее лицо приобрело обычное спокойное выражение. Я схватила завязанную в узел одежду, которую приготовила несколько часов назад.

Топоча ногами, я сбежала вниз по лестнице. Лейси следовала за мной по пятам. Я кинулась на кухню. Как и велела мама, я схватила со стола корзину и поставила ее у входной двери. Забрав у Лейси сверток со скрипкой, я положила его на стол, а сестре вручила мешок, который сняла с крюка возле мойки, и показала на кладовку. Лейси потянулась было к скрипке, но я ее остановила.

– Пусть пока тут полежит. Лучше мне помоги.

Она подчинилась, отчего я не смогла сдержать вздох облегчения. Вода подступила еще ближе. Понимая, что сейчас любая минута промедления может дорого нам обойтись, я принялась спешно укладывать в подставленный Лейси мешок бобы, сахар, кофе и муку. Завернула в марлю солонину, схватила каравай хлеба, после чего сложила всю эту снедь в корзину, стоявшую у дверей.

Грянул еще один раскат грома, заставивший содрогнуться весь дом. В комнату вошла мама. Она уже была одета. Она вела за руку Сефа, который спотыкался, упирался, не понимая, что происходит, и потому орал так, словно вознамерился заглушить рев бури. Мама отвела локон волос, и я увидела, что у нее дрожат руки. Ее папу смыло вместе с домом, после того как за сутки выпало 560 миллиметров осадков. Это случилось в Алтапассе – маме тогда было столько же, сколько сейчас Лейси. Сейчас мама внешне продолжала хранить спокойствие, но из-за бушевавшего шторма в ее голосе теперь слышались и нотки страха.

– Все взяли? – неестественно бодрым тоном спросила она.

– Да, мэм.

– Ты в этом уверена, Уоллис Энн?

– Я все взяла. Вот, посмотри сама.

Я показала на корзину у двери, после чего взяла у Лейси мешок и показала его содержимое маме. Та с тревогой на лице кивнула и в последний раз окинула кухню взглядом. Она подошла к буфету, доставшемуся нам от бабушки, открыла его, посмотрела на пирог, который испекла мне на день рождения, и закрыла дверцу. Этот буфет был нашей семейной реликвией. Его подарили ей с папой на свадьбу, вместе с еще одним бабушкиным шкафом – платяным. В самую последнюю очередь мама подошла к своему главному сокровищу – кухонной плите «Гленвуд Си» кремово-зеленого цвета. Мама провела по ней рукой, задумчиво смахнув крошки, оставшиеся от пирога. Создавалось такое впечатление, что все эти действия ободряли ее, вселяя уверенность, что все обойдется и будет хорошо. Она повернулась ко мне, и при виде выражения ее лица мое сердце учащенно забилось, застучав, как двигатель папиного грузовика.

– Мам, все будет хорошо, – прошептала я.

Порой стоит произнести вслух то, во что хочешь, чтобы поверили другие, ведь тогда и сам начинаешь в это верить. Мы подошли к двери. Мама натянула на Сефа его курточку. Я надела на голову платок, туго повязав его слегка подрагивающими пальцами. Лейси последовала моему примеру. Мы надели куртки и на несколько секунд замерли, готовясь к встрече с бурей. Мама наклонилась и взяла на руки Сефа, крепко прижав его к себе. Я взяла в руки корзину и мешок с едой, а Лейси стиснула в руках сверток со скрипкой. Мама, кинув на нас строгий испытующий взгляд, открыла дверь.

В дом ворвался ветер. Он был столь сильным, что я даже немного попятилась. Мне в поясницу уперлась скрипка, а в спину – лоб Лейси.

– Давай! Пошли! – услышали мы крики папы из сарая – это он погонял лошадь с мулом.

Мы все вместе вышли навстречу дикому ветру, швырявшему в нас струи дождя. В несколько секунд мы промокли до костей. Пригнувшись, мы кинулись к грузовику, шлепая ногами по лужам и грязи. Ноги тут же промокли. Дождь лупил с такой силой, что было больно – словно в кожу вгоняют миллионы иголок сразу. По ощущениям очень похоже на то, когда стоишь под водопадом. У меня один раз было такое – в Дисмол-Фоллз, но только разница в том, что в тот раз я сама решала, когда встать под воду, а когда выйти из-под нее, сделав шаг по мокрым, скользким камням. У меня перехватило дыхание. Лейси следовала за мой по пятам. Удивительно, как мы в этой обстановке не споткнулись друг о друга и не упали лицом в грязь.

Потянувшись к дверной ручке, я замерла. Либерти и Пит на всех парах вылетели наружу, устремившись в сторону холма, располагавшегося за сараем. Я знала – инстинкты подскажут им, что делать. Вскоре лошадь и мул растворились во мгле, унося ноги от разливающейся реки, которая в обычной жизни была не больше ручья.

– Уоллис Энн! Ну что же ты? Давай! Открывай дверь! – заорала мама, силясь перекричать ветер и Сефа, вопящего ей в ухо.

Я рывком открыла дверь и сдвинулась в сторону, пропуская их. Первой залезла мама, усадив Сефа к себе на колени. Даже несмотря на рев бури, я слышала шум Такасиги. В обычные дни мерное журчание воды доносилась до нас, лишь когда стояло совершеннейшее безмолвие. Сейчас же река ревела, словно несущийся на всей скорости локомотив. Дождь лил, а ветер дул с такой силой, что казалось – хуже уже быть не может. Мама протянула руку к корзине и, взяв ее, задвинула под сиденье, после чего в грузовик залезла Лейси. Она все еще пыталась устроиться поудобнее, когда внутрь забралась я. Я плюхнулась прямо сестре на колени, крепко прижимая к груди мешок с едой.

Как правило, мы с Лейси ездили в кузове, а в кабину не совались, потому что там было слишком тесно. Я захлопнула дверь и посмотрела на маму. Она была белая как простыня, а под глазами залегли тени. Жутковатый, в общем, видок. А еще одежда липла к телу, а платки – к головам. Мы были мокрые до нитки. Я дрожала, и, судя по ощущениям, Лейси тоже. Папа примчался с той стороны дома, где у нас располагался курятник со свинарником. Он открыл двери, чтобы дать шанс курам, петухам и свиньям спастись – об этом они должны были позаботиться сами. Когда папа забрался в грузовик, в кабине сделалось тесно, как в бочке с сельдью. Поначалу двигатель не хотел заводиться, но после того, как папа поправил дроссельную заслонку, мотор все же удалось запустить. Папа треснул кулаком по приборной панели, будто бы желая тем самым приободрить грузовик. Мы двинулись прочь от Стамперс-Крик.

Пару раз грузовик начинал идти юзом по грязи, но всякий раз папа выравнивал машину поворотом руля. Мне очень хотелось посмотреть в окно, но я не могла пошевелиться. Сперва мы ехали по тропе, а потом выбрались на грунтовку, которая шла вдоль Такасиги. Что-либо разглядеть представлялось практически невозможным. Казалось, грузовик плывет посреди реки. Вода подступила к самой дороге, заливая ямы и выбоины. Машину ужасно трясло. Папа крепко-накрепко вцепился в руль обеими руками, кидая грузовик то в одну, то в другую сторону, чтобы избежать ям. Несмотря на все его усилия, нас страшно трясло. То и дело отовсюду раздавались странные скребущие звуки, словно к нам в грузовик силилось забраться какое-то чудовище.

Из-за льющего как из ведра дождя на дороге образовались здоровенные промоины, в которые, несмотря на свет фар и усилия папы, время от времени попадали колеса нашего грузовика. В подобные моменты нас подбрасывало и кидало из стороны в сторону, словно горох в консервной банке. Когда это происходило, папа порой чертыхался. Мама хранила молчание. Она сосредоточила все свое внимание на Сефе, чтобы малыш во время тряски не ушиб голову о приборную панель. Чем дальше мы ехали, тем хуже становилось. Залитая водой дорога за лобовым стеклом выглядела так, словно она слилась с рекой и теперь представляла с ней единое целое. Грузовик качнуло, он накренился, потом резко выпрямился.

– Уильям, – вздохнула мама.

– Нам надо ехать как можно быстрее.

И тут грузовик опять повело в сторону, и он окончательно утратил сцепление с землей. Возникло ощущение, что мы в лодке. Стоило нам поплыть, как мы тут же набрали скорость.

– Господи, черт подери, – выругался папа.

Обычно мама в таких случаях изрекала что-нибудь осуждающее, но сейчас, когда грузовик, по сути дела, потерял управление, она онемела от страха. При этом мама ничем себя не выдала, разве что стала гладить Сефа по голове чуть быстрее. Тут грузовик резко дернулся – колеса снова соприкоснулись с почвой. Папа принялся крутить руль, чтобы выправить крен. Так мы и ехали, пока, наконец, не свернули на шоссе № 107. Там папа почувствовал себя уверенней. Он втопил педаль газа, и стрелка на датчике, показывавшая двадцать пять километров в час, сдвинулась к отметке «40».

Само собой, когда все идет из рук вон плохо, человеку свойственно перебирать в уме другие варианты – что можно было сделать иначе. Ты начинаешь думать: а что, если б мы остались? Может, так было бы лучше? Колеса снова отделились от дороги, и нас опять повело в сторону. Я почувствовала, что мои ноги стали еще мокрее, чем прежде. «В чем дело?» – подумала я и наклонилась, чтобы коснуться пола. Там плескалась вода, в которую и погрузились мои пальцы. Самое интересное, что остальные будто бы этого не замечали. Папа все свое внимание сосредоточил на управлении грузовиком, однако, когда я резко выпрямилась, он кинул в мою сторону взгляд. Я кивнула на пол. Мама закрыла глаза и принялась молиться. Папа подался вперед, желая разглядеть, что там у нас впереди, однако если учесть, что грузовик потерял управление, то с тем же успехом он мог убрать руки с руля и зажмуриться.

Может, нам и следовало ожидать того, что случилось потом, но, когда двигатель чихнул и заглох, мама понурила голову и перестала молиться.

Я уставилась на терзаемые штормом деревья и мрак, клубившийся там, куда не доставал тусклый свет фар, лучи которых устремлялись то в одну, то в другую сторону. Куда ни кинь взгляд, повсюду была вода. Мне подумалось, что нам надо как-то выбраться из этого потока, который все быстрее нес нас куда-то вперед. Я будто окоченела, осознав, что мы совершенно беспомощны.

– Уильям, – снова проговорила мама. На этот раз она говорила очень тихо, а в ее голосе было столько страха и тревоги, что мое сердце забилось, словно пойманная в силки птица.

Вода в кабине все прибывала. Я чувствовала, что она уже дошла мне до щиколоток. Грузовик резко дернуло, после чего он снова застыл, словно великан положил на него исполинских размеров руку. Уровень воды поднимался – как внутри, так и снаружи. Мы все сидели. Сеф ревел, а мама качала ногой, силясь его успокоить. Лейси, прижатая ко мне в дикой тесноте, дышала ровно, из чего я заключила, что пока ее не успел охватить страх. Сестра сунула руку в сверток, время от времени щипала пальцем струну скрипки, которая делала негромкое «бам!». Это был единственный звук, который исходил от Лейси. Наше отчаянное положение ввергло и меня в какое-то странное оцепенение. У меня перехватило в горле, а голос куда-то пропал. Я стала немой, как Лейси, и безмолвно сидела, дожидаясь, когда папа скажет, что нам делать. Он пристально смотрел вперед, но впереди ничего не было, кроме сплошной воды. Она все поднималась и уже дошла мне до икр.

Казалось, прошло несколько часов, и, наконец, папа сказал:

– Скорее всего, дамбу прорвало. Надо вылезать. Переберемся в кузов, а оттуда, если что, на крышу. А теперь опусти стекло, Уоллис Энн, да поживее.

От сурового тона его голоса мне словно дыру в брюхе просверлили. Я почувствовала во рту горечь. Вот он, оказывается, какой – вкус страха. Горький, мерзкий, вызывающий ощущение, что тебя вот-вот вырвет.

– Слушаюсь, сэр, – выдавила из себя я.

Я опустила стекло до половины. В кабину тут же ворвались ветер и дождь, отчего Лейси прижалась к маме в попытке укрыться от непогоды. Папа опустил стекло со своей стороны, и теперь, казалось, порывы ветра, проникавшие внутрь, состязались друг с другом в силе и злобе.

Папа заорал мне, чтобы перекрыть шум бури:

– Сядь на край окна. Упрись ногой о стойку, так чтоб тебя не снесло. Сделай это как можно быстрее, и забирайся в кузов. Поняла?

Ни «хулиганкой» меня не назвал, как обычно, в шутку, ни подмигнул, ни даже не улыбнулся, чтобы хоть как-то меня приободрить. Я уже и не помню, когда мне было так страшно. Наверное, никогда. То, что сейчас с нами происходило, было страшнее папиных рассказов про привидения, обитающие на постоялом дворе «Болзом-инн» в Сильве. Это было страшнее, чем когда мама сильно заболела и нам начало казаться, что она не справится с недугом. Это было страшнее, чем когда мой одноклассник, гадкий урод по имени Харлан Тиллис, пригрозил, что столкнет меня со скользкой скалы на водопаде Джобон-Фоллз, и мне было ясно, что если он так сделает, то я переломаю себе руки с ногами, а может, и того хуже.

– Главное, ухватись за что-нибудь покрепче, а потом помоги выбраться Лейси. А я помогу маме и Сефу. Поняла?

– Да, сэр, – ответила я. Вот только у меня, скорее, получилось: «Д-д-а, с-с-сэр».

Я неловко слезла с колен Лейси и попыталась усесться пятой точкой на окно. Каким-то чудом мне это удалось. Там, где должна была находиться стойка, бурлила вода. Я пригнула голову и заглянула обратно в кабину. Папа уже выбрался наружу и стоял возле своего окна. Я кинула взгляд поверх крыши кабины. Из-за дождя папу едва было видно.

Он прижался рукой к крыше, а другой рукой помахал мне, после чего проорал, перекрывая шум бури:

– Подожди!

Затем он перекинул ногу через борт и спешно перевалился в кузов. Поднявшись на ноги и стараясь не упасть, он поспешил на мою сторону и нагнулся, силясь схватить меня за руку. Наверное, до него дошло, что мне не хватит роста, чтобы выполнить то, что он от меня хочет. Я отпустила вторую руку, и папа тут же схватил меня за оба запястья. Он затащил меня в кузов. Я сама не заметила, как оказалась там.

– Помоги Лейси, а я за мамой и Сефом, – прокричал он мне на ухо. – Главное, крепче держи ее за руки.

Я была в таком ужасе, что ничего не ответила, а только кивнула.

Папа со всей осторожностью подобрался к кабине со стороны водителя и наклонился к окну. Сквозь заднее стекло я видела, что мама сидит за рулем, а рот Сефа распахнут – малыш явно заходился от крика. Зрелище было настолько душераздирающим, что я не могла на это смотреть. Мне надо вытащить Лейси.

Я хлопнула по заднему окошку кабины, аккурат за ее затылком, и завопила что есть мочи:

– Лейси!

Сестра сидела, прижав к груди свою скрипку. Я сунула руку в открытое окно, чтобы она ее мне отдала. Как же я обрадовалась, когда Лейси протянула мне инструмент! Я взяла скрипку и повернулась к старому ящику, в который папа обычно складывал инструменты и всякую всячину, перед тем как отправиться в город. Я подняла крышку, положила в ящик скрипку, искренне надеясь, что он уцелеет. К этому моменту до Лейси уже дошло, как выбраться из кабины, и она, следуя моему примеру, уселась на край окна.

– Лейси, стой! – заорала ей я.

Без всякого предупреждения она выбралась из кабины, встав на подножку. Потом, благодаря длинным ногам, сестра проделала то, что не удалось мне. Практически не прибегая к моей помощи (я на всякий случай все же ухватила ее за руку), Лейси забралась в кузов, после чего повернулась ко мне и уселась на ящик, в который я убрала ее несчастную скрипку.

Поскольку Лейси в данный момент больше во мне не нуждалась, я забрала у папы Сефа. Пока я возилась с сестрой, ему удалось забрать его из кабины, и теперь он собирался заняться мамой. Она, как и все мы, до этого сидела на краю окна. Я очень за нее переживала, потому что все ее внимание было сосредоточено на Сефе, который надрывался у меня на руках. Нащупав ногами стойку, она крепко ухватилась за край окна. Мама протянула руку папе, но в этот момент грузовик качнуло. Мама потеряла опору под ногами, и потому ей снова пришлось обеими руками ухватиться за край окна. Она тихо вскрикнула, когда ее подхватил поток воды. Теперь ее тело оказалось в воде, почти перпендикулярно грузовику. Сама не знаю, как я могла на это смотреть. Я очень боялась, что мама не выдержит и ее унесет.

Папа наклонился к ней, ухватил за запястья и принялся кричать ей: «Пусти!», «Отпускай!», а мама всякий раз кричала ему в ответ: «Нет!»

– Энн! – заорал он ей. – Давай на счет три. Раз! Два!..

На лице мамы появилось решительное выражение. Она поджала губы – обычно мама так делала, когда очень сердилась.

Когда папа крикнул «Три!», мама отпустила край окна.

По всей видимости, папе потребовались воистину титанические усилия, чтобы затащить маму в кузов. Лично мне казалось, что это вообще невозможно, но у него все же получилось. Несколько секунд мама неподвижно лежала на полу, а потом с трудом села. Папа оперся руками о борт. Переведя дух, он наклонился к маме, подхватил ее под руки и помог присесть на ящик рядом с Лейси. Поцеловав маму сперва в одну руку, а потом в другую, он отвел волосы с ее лица. На несколько мгновений он прижал ладони к ее щекам, а мама обхватила их своими руками. Я видела, что маме хочется заплакать, но знала, что она не даст волю слезам. Она просто смотрела на папу, и все. В такие моменты мне с беспредельной ясностью становилось понятно, как же сильно они друг друга любят – словно меня ставили перед грязным окном, а потом кто-то брал и протирал стекло до блеска. Я мечтала, что у меня когда-нибудь тоже будет такая любовь, которая не выгорает от времени и никогда не слабеет. И чтоб она, конечно же, была взаимной.

Через несколько мгновений папа отпустил мамино лицо и показал мне жестом, чтобы я отдала ему Сефа. Свист ветра и шум дождя практически полностью заглушал плач моего брата. Расставив ноги, чтобы не потерять равновесие, я со всей осторожностью отдала малыша папе. Потом я наклонилась к маме и прокричала ей на ухо:

– Отдохни, мам. Переведи дыхание!

Она прислонилась к Лейси, а папа, стоя лицом к ней, расставил пошире ноги и держал Сефа. С другой стороны от Лейси стояла я, держась руками за борт. Грузовик мотало из стороны в сторону, а потом в него врезалось что-то большое и твердое, отчего нас всех хорошенько тряхнуло. Мама чуть не свалилась с ящика, а я упала на колени. Лейси выглядела так, словно она с радостью забралась бы внутрь ящика, на котором сидела. Беда в том, что, поскольку папа держал на руках рыдающего, вырывающегося Сефа, то ему оказалось не за что ухватиться. Все произошло очень быстро и при этом медленно. Папу качнуло назад. Мне еще запомнилось ошарашенное выражение у него на лице. Буквально только что они с Сефом стояли рядом с нами, но вдруг папу швырнуло вбок, и он, перевалившись через борт, упал в реку.

Мы с мамой, словно громом пораженные, таращились на то место, где всего несколько секунд назад стоял папа. Удивительное дело, но на краткий миг воцарилась тишина. С чем сравнить-то? Представьте здоровенную пилораму на лесопилке в Эвергрине, которая работала много часов кряду, а потом ее кто-то взял и заглушил. Жутковатая тишина была оглушительней рева бури. Мы с мамой вскрикнули и кинулись к борту, словно мы смогли бы разглядеть в воде папу с Сефом. Естественно, ничего, кроме пенящегося, бурлящего потока, мы не увидели.

– Папа! Уильям! – кричали мы с мамой, вцепившись в скользкий металлический борт.

Полыхнула молния, и в ее отблеске я разглядела их метрах в десяти от нас. Схватив маму за плечо одной рукой, другой, трясущейся, ходящей ходуном, я показала в том направлении, где увидела отца с братом. Папа старался держать руки над водой, всеми силами стараясь уберечь Сефа. Они быстро удалялись от нас. Когда снова вспыхнула молния, их уже едва было можно разглядеть. Его голова превратилась в крошечную темную точку в бурном потоке. Само собой, папа уже не мог услышать наших криков. Больше всего нас потрясло и ужаснуло то, с каким трудом он боролся с течением, силясь спасти Сефа.

– Он справится, он не даст Сефу утонуть, он спасет его во что бы то ни стало. Он непременно выплывет.

Мама повторяла эти слова снова и снова. Я же подумала, что это самообман. Да, упорству и решимости папы можно было позавидовать, но сколько он мог так протянуть? Даже после того, как папа с Сефом исчезли за поворотом, мы все равно продолжали всматриваться в темноту. Мы кричали, пока у нас не сели голоса. Мы оказались во власти ненастья и обезумевшей реки. Снова и снова в наш грузовичок что-то врезалось, словно буря пыталась выместить на нас свою злобу. В кузов начала просачиваться вода. Нам оставалось только вычерпывать ее и звать папу. Через несколько минут я умолкла. Потом и мама. Теперь сама Такасиги должна была решить судьбу Сефа и отца.

Мама грузно опустилась на ящик рядом с Лейси. Рот мамы был открыт, она беззвучно плакала. Лейси сидела ссутулившись и при этом раскачивалась туда-сюда. В тот момент я еще ей позавидовала. Хорошо быть такой, как она.

Не думать о том, что я только что видела.

Глава 3

Грузовик дернулся, словно живое существо, и мы перебрались на крышу кабины. Из-за ее небольших размеров нам было тесно. Впрочем, другого выхода у нас не оставалось – вода в кузове все прибывала. Мама сидела лицом вперед, свесив ноги на лобовое стекло. Она вся поникла, видимо окончательно упав духом. Я не отпускала ее, держа под руку, но при этом мы с Лейси сидели лицом в другую сторону. Спиной я прижималась к маминой спине, силясь согреться. Тщетно. Своим позвоночником я чувствовала мамин позвоночник. Внезапно я ощутила, как у меня от ушибов ноет все тело.

Беда заключается в том, что мы ошиблись, решив, что самое ужасное уже позади. Как же мы заблуждались! В какой-то момент, несмотря на шум, я различила еще один звук. Сперва я не поняла, откуда он идет. Мне вспомнилось, как я однажды шла через лес и вдруг до меня издалека донесся глухой низкий рокот, который по мере приближения сменился неумолкающим ревом. Именно это ты и слышишь, когда водопад все ближе и ближе. До тебя доносится звук, вызванный миллионами литров воды, срывающихся вниз и бьющих о скалы. Звук несся откуда-то спереди. Я повернула голову и кинула взгляд через левое плечо. Складывалось впечатление, словно буря желала, чтобы я своими глазами увидела то, что она уготовила нам. Полыхнула молния, и в ее свете я увидела гигантскую стену грязной воды, несущуюся прямо на нас. От ужаса я едва смогла осознать, что сейчас будет.

– Мама! – закричала я.

Крепко обхватив ее под руку, другой рукой я схватила Лейси, и в этот самый момент стена воды врезалась в нас, словно озверевший от ярости бык. Грузовичок взмыл вверх. Потом его отшвырнуло назад. Я соскользнула с крыши и, утягивая маму с Лейси за собой, полетела в кузов. Несколько секунд мы кувыркались вверх тормашками. Несмотря на весь ужас, что обуял меня в тот момент, краешком сознания я отметила, что Лейси продолжает хранить молчание, словно она находится не с нами, а в каком-то другом месте. Грузовик со страшной силой кидало из стороны в сторону. Рывок, и я, совсем как папа, полетела через борт. Последнее, что я увидела, прежде чем плюхнуться в воду, – преисполненное ужаса лицо мамы. В память врезался черный провал ее рта, из которого не доносилось ни звука.

Меня сразу накрыло волной, понесло и закрутило так, что я уже не могла разобрать, где верх, а где низ. Все это время в меня врезались какие-то твердые, острые штуковины. Поток нес меня словно пушинку. Я сражалась с течением изо всех сил, работая руками и ногами, и меня начала охватывать паника, когда я поняла, что все мои старания не дают никакого результата. Легкие жгло, казалось, они вот-вот лопнут. И все же я продолжала биться, пока мне не удалось вынырнуть на поверхность. Я набрала в грудь побольше воздуха, и меня тут же снова затянуло назад. Решив отдать себя на волю течению, я все же пыталась снова высунуть голову из воды. Когда мне это удалось, что-то большое двинуло мне в поясницу. Боль была адская, но я решила не обращать на нее внимания. Быстро развернувшись, я принялась шарить руками. Ладони нащупали грубую кору, покрывавшую ствол дерева. Я тут же впилась в него мертвой хваткой, прижавшись к нему так, словно передо мной оказалась родная мать. Мне очень хотелось разрыдаться, но было не до того.

Я попыталась разглядеть, что там впереди. Я очень боялась, что поток загонит меня промеж двух камней или стволов поваленных деревьев. В ноги и спину постоянно что-то врезалось. Мимо пронеслась отчаянно мычащая корова. Поскольку уже приближался рассвет, мне более-менее удалось ее разглядеть – она была шаролезской породы. Я увидела над водой белесую голову, после чего снова раздалось испуганное и при этом усталое мычание – у бедной коровы уже почти не оставалось сил. За коровой мимо меня проплыли и другие животные с окрестных ферм – они уже либо испустили дух, либо находились при смерти. Свиньи барахтались и пытались плыть, а дохлых вертело и крутило течение.

Особенно много попадалось кур. Мне было больно смотреть на их изломанные крылья и ноги, на их перемазанные грязью, торчащие во все стороны перья. В бок толкнулось что-то мягкое. Я оглянулась и в панике забилась, чтобы подальше отплыть от чьей-то седовласой головы. Жертва наводнения, которая налетела на меня, лежала в воде ничком. Я чуть не отпустила бревно – мне захотелось подплыть к телу, поднять голову и посмотреть, кто это, но, поскольку человек не подавал признаков жизни, я решила этого не делать. Поток подхватил его и понес дальше, ну а мне оставалось радоваться, что этот бедолага мне незнаком. Было бы куда хуже, окажись он моим родственником. Я тут же почувствовала укол совести. Как мне не стыдно так думать! Я принялась молиться, чтоб мне больше не встретились трупы. Стоило мне подумать о маме, папе, Лейси и Сефе, как к горлу подкатила дурнота. А что, если сейчас кто-то другой видит, как мимо проплывают их тела, и отворачивает голову, благодаря Всевышнего за то, что это – люди незнакомые? Впрочем, так ли это дурно – печься о себе и сохранении своей жизни?

Руки у меня ныли уже не на шутку. Неуклюжее бревно, за которое я цеплялась, то и дело вращалось вокруг своей оси, и мне приходилось прикладывать немало усилий, чтобы снова не уйти под воду. Я промерзла до костей. Меня бил озноб, как при высокой температуре. Зубы стучали, я вся тряслась как припадочная, мышцы горели и ныли. Наверное, с тех пор, как я оказалась в воде, прошло уже немало времени, поскольку мрак ночи постепенно отступал. Я все рыскала глазами в поисках дерева, которое не смогла повалить буря. Если я его увижу, то рвану к нему вплавь что есть мочи. Несмотря на то что дождь застил глаза, я все же разглядела здоровенное дерево с низко висящими сучьями и приготовилась отпустить ствол, который спас мне жизнь.

Перебирая руками, я перебралась к самому краю бревна, чтобы оно не помешало моему броску к дереву. Поток нес меня с такой скоростью, что мне требовалось правильно вычислить нужный момент. Метрах в тридцати от дерева я разжала пальцы и пустилась вплавь. Мне удалось подобраться к низко висящему суку. Я протянула к нему руку. Когда ладонь соприкоснулась с веткой, я стиснула пальцы. Ветка оказалась куда более тонкой и хлипкой, чем я рассчитывала. Кроме того, меня удивило, до какой степени тяжелыми оказались мои собственные руки. Казалось, они весили по сто килограмм каждая. Я поняла, что ветка под моим весом быстро обломится, и потому отпустила ее.

Я сразу же с головой ушла под воду, а во рту почувствовала тошнотворный солоноватый вкус. Мне ничего не оставалось, кроме как снова сражаться с течением. Отчаянно работая руками и ногами, я, кашляя и отплевываясь, вынырнула на поверхность. Меня проносило мимо деревьев, и я изо всех сил пыталась ухватиться за какую-нибудь ветку, но течение было слишком быстрым. Я слабела, из-за куртки каждое движение давалось мне со все большим трудом. Я поняла, что вот-вот снова уйду под воду, как передо мной возникло здоровенное дерево. Когда меня проносило под ним, я потянулась и ухватилась за ветку. Я вцепилась в нее намертво. Ослабевшие руки ныли от усталости и дрожали от напряжения. В этот момент я и поняла, каково это – противостоять течению. Оно мотало меня, словно сильный ветер простыню, сушащуюся на бельевой веревке. Мне показалось, что еще чуть-чуть, и мне вырвет из суставов руки. Долго висеть подобным образом было нельзя, и потому я принялась медленно перебирать пальцами, сдвигаясь все ближе и ближе к стволу. С каждым сантиметром у меня прибавлялось уверенности, и, наконец, я почувствовала, что река сдалась. Ее воды отпустили меня, и теперь я болталась над ними.

Передохнув несколько секунд, я решила, что смогу задрать ногу и закинуть ее на сук. От ладоней, цеплявшихся за сук, исходила адская боль, ведь сейчас весь мой вес приходился на руки. Я отдавала себе отчет, что если моя попытка закончится неудачей, то на вторую у меня, скорее всего, просто не хватит сил. Тяжело дыша, я закрыла глаза, чувствуя, как на меня снова накатывает отчаяние. Собрав всю свою волю в кулак, я закинула ногу на сук. Затем последовала вторая нога. Теперь я висела вверх тормашками – совсем как зарезанная свинья на бойне. Стиснув зубы, я принялась ерзать, сдвигаясь все ближе к стволу, а потом потянулась и полностью забралась на сук. Невероятно, но мне все же удалось выбраться из воды. Меня охватило ликование, и я приникла к стволу и прилегла, вымотанная до предела. Руки и ноги все еще дрожали. Щекой я чувствовала влажную кору.

Через некоторое время я села. Чувствовала я себя так, словно из меня выжали все соки. Я уставилась на ревущую реку, вода в которой все прибывала. Руки пульсировали от боли, ладони опухли и пошли волдырями. Я провела пальцами по исцарапанным голеням. Каждая ссадина горела и ныла. Я нащупала несколько шишек и вдобавок обнаружила, что потеряла ботинок. По большому счету можно сказать, что мне повезло. Я осталась жива, и все кости были целы. Я задрала голову, чтобы прикинуть высоту дерева. Поскольку продолжал лить дождь, а ветер задувал с такой силой, словно хотел меня скинуть обратно в воду, мне никак не удавалось разглядеть, что там наверху. Плевать, инстинкт мне подсказывал, что надо забраться повыше и расположиться при этом так, чтобы как можно лучше укрыться от ветра.

Обхватив ствол руками, я поставила ногу на ветку повыше и перенесла на нее часть своего веса, чтобы проверить – выдержит ли она. Ветка показалась мне крепкой. Я лезла все выше и выше, пока не пришла к выводу, что можно остановиться, что вода меня тут точно не достанет. Вцепившись в ствол, я опустилась на ветку и села, спрятав лицо от дождя в изгибе правой руки. Я закрыла глаза, решив, что сейчас мне лучше всего хотя бы чуть-чуть отдохнуть. Чего реветь о том, чего еще наверняка не знаешь, – и без всяких слез лицо и так все мокрое из-за дождя. Так, дрожа, я и сидела среди ветвей, ожидая, когда придет день, который принесет мне новые испытания.

* * *

В какой-то момент я снова пришла в движение. Сама не знаю зачем. Скорее всего, дело в панике, охватившей меня от звуков, доносившихся снизу. Ветер не желал стихать, дерево раскачивалось из стороны в сторону, и потому мое положение никак нельзя было назвать безопасным. У меня болело все тело, не только от ссадин и ушибов, но и от терзавшего меня холода. Я то вставала, то садилась, то снова вставала – все для того, чтобы у меня не затекли ноги. Все это время я глядела на бурлящие грязные воды реки. В конце концов я решила больше не смотреть вниз. Какой от этого прок?

Утром дождь и ветер немного стихли, и солнце давно забытым дальним родственником выглянуло через прореху в несущихся по небу тучах. Поскольку погода стала чуток получше, у меня появилась возможность худо-бедно оценить свое положение. Я кинула взгляд вниз. То, что дерево устояло, было удивительным уже само по себе. Вода поднялась до половины высоты его ствола. Повезло мне, ничего не скажешь. Хорошее я себе дерево выбрала. «Ниче себе», – сказал бы папа. Отогнав мысли об отце, я высунулась из густых ветвей, посмотрев сперва в одну сторону, а потом в другую. Я понятия не имела, где находилась. На западе виднелась прогалина, и мне подумалось, что это, наверное, и есть дорога, по которой мы ехали, вот только сейчас она не сильно отличалась от реки, которая словно сделалась шире не меньше чем на сотню метров. Еще меня напугал размах разрушений: округа выглядела так, словно по грязному обеденному столу провели тряпкой, сбросив с него на пол весь мусор и объедки.

При виде масштабов бедствия у меня перехватило дыхание, и я изо всех сил вцепилась в ствол, и тут же почувствовала, как у меня лопнул волдырь. Впрочем, сейчас о руках я почти не переживала. Больше всего меня волновало, куда денется вся это вода и сколько понадобится времени, чтобы она спала. Чтобы не разглядывать дальше картину всеобщего разорения, я сосредоточила внимание на том, что несли воды реки. Я увидела бесконечный поток мертвой скотины, причем над раздувшимися трупами уже начали кружить мухи. Проплывал мимо меня и всякий скарб. Мне удалось разглядеть даже велосипед. Волей-неволей я то и дело возвращалась в мыслях к папе, маме, Лейси и Сефу. Я страшно за них переживала и гадала, что с ними приключилось. Вскоре я больше уже не могла смотреть на реку и уставилась на ладони. На каждой из них вздувалось по паре здоровенных, красных пузырей, напоминающих бычьи глаза. Со всей осторожностью я потянулась к кайме своего платья. Мысленно попросив у мамы прощения за то, что сейчас пущу коту под хвост ее тяжкий труд, я принялась расковыривать шов. После того как я его ослабила, мне удалость оборвать сперва один кусок каймы, которым я перевязала правую руку, а потом и другой – им я перевязала левую.

День выдался длинным и на удивление жарким. Платье высохло, и я сняла куртку и повесила ее сушиться на ветке. Я даже отогрелась, но вскоре меня прошиб пот, а во рту появилось такое ощущение, словно его набили старой ветошью. Я надеялась, что с приходом сумерек станет прохладней. Держи карман шире. Меня ждали новые испытания – новые, доселе еще неизведанные, будто мне было мало того, что я уже вытерпела. На меня налетели тучи мошкары, которая, будучи равнодушна к моим страданиям, принялась жалить во все открытые участки моего тела. Я как могла отмахивалась и шлепала себя по ногам, стараясь при этом не упасть. Наконец, появились летучие мыши, которые сновали от дерева к дереву, охотясь на насекомых. Одна промчалась так близко от меня, что даже обдала лицо порывом прохладного ветерка. Опустилась ночь, заухали совы и филины.

Откуда-то слева донесся странный, раздражавший меня звук. Такое впечатление, что он исходил от дерева метрах в тридцати от меня. Я решила, что это дикая кошка. Чтобы издавать такой звук, у твари должны иметься зубы. Интересно, а она знает, что я совсем рядом? Она меня может почуять? Что она станет делать, когда вода спадет? Станет ждать, когда я уйду? И тут я почувствовала в ночном воздухе легкий, едва заметный запах тлена, который доходил до меня несмотря на то, что я сидела достаточно высоко. Стоило мне почувствовать этот запах, вспомнилась история одного бедолаги, заставившая меня позабыть и о дикой кошке, и обо всем остальном.

Мне подумалось, что самое страшное сейчас – умереть как Кой Скиннер.

Глава 4

Незримый призрак покойного Коя Скиннера терзал меня всю ночь. Я пыталась не думать об этом несчастном, но как? Это бы означало закрыть глаза на ситуацию, в которой я оказалась. Я твердила себе, что он был старым, а я, в отличие от него, молодая. Он был слабым, а я – крепкая и сильная. Его жизнь, как и жизнь многих других, унесло наводнение 1916 года, однако о Кое судачил весь округ Джексон. Все дело в обстоятельствах его смерти. О Кое мне рассказала мама, и эта история засела у меня в мозгу, словно червяк в яблоке. Дело было так. Сосед Коя, Лемюэль Додд, обнаружил его в ветвях дерева, на которое старик, по всей видимости, забрался, чтобы спастись от прибывающей воды. Дерево находилось километрах в семи от его дома. В общем, Кой все ждал и ждал помощи, и в итоге настолько ослаб, что не смог спуститься с дерева самостоятельно. Так на дереве и помер. Памятуя о печальной судьбе старика, я стала еще больше нервничать из-за своего положения.

Пить хотелось все сильнее и сильнее. Вдобавок ко всему меня мучил голод, а из-за пустого брюха голова пульсировала так, словно я ей билась о дерево. Наступил второй день. Солнце светило ярко и жарко, и опять же я с радостью встретила его появление. Ближе к полудню оно уже начало меня раздражать, потому что я стала от него потеть. Большую часть времени я находилась в тени, но температура росла, и, вместе с редкой для этого времени года жарой, из-за обилия воды сделалось очень влажно. Снова слетелись насекомые. Кого тут только не было. И мошка, и комары, и оводы со слепнями. Они устремились ко мне как на пир, где я была главным лакомством. Как я только от них ни отмахивалась, как только ни хлопала себя руками – все без толку. Я принялась мотать головой из стороны в сторону, будто решительно отказываясь от какого-то предложения, сделанного мне. Надеялась, что волосы растреплются и тогда насекомые хотя бы не будут лезть мне в лицо – одним словом, попыталась использовать свою шевелюру, как лошадь – хвост. Толку от этого не было никакого, разве что у меня закружилась голова. И тут обнаружила, что моя куртка куда-то делась. Я так увлеклась сражением с насекомыми, что даже не сразу заметила ее пропажу. Я хорошо помнила, куда повесила куртку, только теперь ее там не было. Пропажа не вызвала у меня никаких эмоций. Внутри царила какая-то звенящая пустота.

На третий день я увидела змей. Точнее, мне показалось, что увидела. Когда я смежила веки и снова открыла глаза, то обнаружила, что это всего лишь покачиваются надломанные ветки. Если я принималась что-то внимательно разглядывать, перед глазами начинали плясать странные точки. Принялась махать рукой, решив, что это мошки. Потом, помнится, долго переминалась с ноги на ногу, чтобы размяться. По большей части старалась опираться на ту ногу, на которой все еще оставался ботинок. Когда она начинала дрожать от усталости, переносила вес на босую ногу.

Внезапно мне показалось, что меня кто-то зовет: «Уоллис Энн! Уоллис Энн!»

Я так обрадовалась, что замахала рукой, полагая, что это поможет привлечь ко мне внимание.

– Я тут! – закричала я, – Я здесь! На дереве!

Скорее всего, это снова со мной играло воображение, поскольку ответа так и не последовало и не появилось ни одной живой души.

Ближе к вечеру я уставилась вниз. Мне показалось, что вода уже прилично спала, отчего меня охватило сильное волнение. Я принялась чесать грязную голову, лихорадочно при этом соображая. Может, стоит рискнуть? Перебралась на соседнюю ветку, потом на ветку чуть ниже, а дальше уже просто не могла остановиться. Мне хотелось любой ценой слезть с этого проклятого дерева.

Перебирая руками и ногами, словно паучок лапками, я спускалась все ниже и ниже, будто по пятам за мной следовал призрак Коя Скиннера, пока не добралась до той самой ветки, на которую вскарабкалась в первое утро. Мне вспомнилось, с каким облегчением и радостью я лезла наверх. Сейчас меня переполняли чувства совсем иного рода. Решив передохнуть, я легла на живот и принялась думать о том, что делать дальше. Оставаться страшно, спускаться вниз – тоже. Что ждет меня там, внизу?

С ветки, на которой я лежала, было видно, что грязная, мутная вода все еще покрывает дорогу. Значит, по ней идти нельзя, придется прокладывать путь самостоятельно. Места – незнакомые, заблудиться тут – раз плюнуть. А что, если снова пойдет дождь? Я снова застряну на каком-нибудь дереве? И в чем тогда мое положение будет отличаться от нынешнего? Ничем, а скорее всего, станет еще хуже. С другой стороны, если останусь здесь, то погибну от голода и жажды, а если спущусь, то, может, найду чистую воду, чтобы утолить жажду, и каких-нибудь ягод. Что мне делать тут, на дереве? Даже не прилечь толком, чтобы отдохнуть. Кроме того, даже если мне не удастся сразу отыскать свою семью, то хоть кого-нибудь я все же встречу. В итоге я пришла к выводу, что внизу шансов выжить у меня все-таки больше.

Я собралась с духом. Мне предстояло повиснуть на руках, которые все еще продолжали ныть. Обхватив ими сук, я соскочила, действуя скорее инстинктивно, чем осознанно. Тело пронзила боль. Стиснув зубы, я повисела с секунду, после чего отпустила ветку. Плюхнувшись вниз, я едва сдержала радостный смех. Вода с грязью доходили мне до икр. Высвободив ногу, я сняла единственный оставшийся у меня ботинок. Завязав шнурок, сунула внутрь ботинка пропитанные грязью носки. Несмотря на то что от одного ботинка не было никакого проку, я не могла заставить себя с ним расстаться. Он – то единственное, что у меня осталось, и я твердо решила его сберечь. Я двинулась куда глаза глядят, стараясь шагать как можно шире и то и дело поскальзываясь.

Все было покрыто темным слоем мерзкой жижи, от которой исходил кислый запах. Мне еще подумалось, что, наверное, так пахнет вода в болоте. Я старалась выбирать места посуше, да вот беда – таких практически не встречалось.

Так я и шла под аккомпанемент хлюпающих, чавкающих звуков. Идти было не так уж и сложно – земля под ногами была мягкой. Попадались и сложные участки, когда приходилось перебираться через поваленные деревья или ступать по вырванным кустам и веткам, принесенным рекой. По дороге мне то и дело встречались изломанные сосны и ели, а некогда высокая и зеленая осока лежала, словно примятая рукой великана. Разлив реки прошел по земле, словно жнец с острым серпом по лугу.

Солнце над головой палило нещадно, и вскоре я снова взмокла. Меня не оставляла надежда, что я все-таки кого-нибудь встречу. Поднявшись по склону холма, я увидела сломанный забор из жердей, за которым начинался луг, стоял обвалившийся сарай для сушки табака, возле которого, о чудо, паслась пара коров. Некоторое время я просто стояла и смотрела на них. Вид столь обыденной картины придал мне сил. Потом я снова двинулась в путь. Не знаю, сколько я шла, но в итоге набрела на хибару, стоявшую у склона холма, – столь скособоченную, что оставалось только гадать, как она еще не завалилась набок. Во дворике, заваленном мусором и всяческим скарбом, я увидела женщину с вьющимися седыми волосами, стянутыми в хлипкий узел на затылке. Край ее платья покрывала грязь. Точно так же, как и я, незнакомка была мокрой от пота. Наклонившись, она что-то разглядывала на земле.

Я поспешила к ней и остановилась не доходя метров трех. Женщина оказалась столь сильно поглощена рассматриванием предмета под ногами, что даже не заметила, как я подошла. Она поглаживала его и разговаривала – то ли с ним, то ли сама с собой. Я тихо стояла, пока она, наконец, не заметила меня, подняв взгляд.

– Ты одна? – спросила она, показав мне куда-то за спину.

– Да, мэм. Наша семья попала в беду около трех дней назад. Мы ехали в папином грузовике, а потом нас подхватила река. Меня смыло, и я упала в воду. Потом забралась на дерево, а когда вода спала, я слезла. Теперь я ищу своих родных.

– Не хочу тебя расстраивать, но я уже много дней не видела ни одной живой души.

– Что, совсем никого? – громко ахнула я от горя.

– Извиняй. Никого, – женщина снова уставилась на землю.

Я закрыла глаза. Напрасно я так надеялась на то, что быстро отыщу своих.

– На самом деле, я еще толком их и не искала, – сказала я вслух. – Так что главное не сдаваться, и тогда я их непременно отыщу.

– Это ты правильно рассуждаешь, – кивнула она. – Я так думаю, всей округе изрядно досталось.

Она снова стала наглаживать что-то на земле.

– У меня-то семьи толком не осталось, только она была, – грустным голосом промолвила женщина. – Мой муж Сайлас отдал Богу душу года два назад. Некоторые люди думают, что я свихнулась, если считаю кошку своей родней. Сайлас принес ее мне крошечным котенком. Двенадцать лет протянула, и вот тоже померла.

Если бы женщина не сказала, я бы сама ни за что не догадалась, что перед ней – труп черной кошки. Я потерла шею. Несмотря на жару, меня пробила дрожь.

– Я очень сочувствую вашей утрате, мэм, – сказала я.

Женщина уставилась на меня и прищурилась, отчего морщины вокруг ее глаз сделались глубже и заметней.

– Ну что ж поделать-то? Она была старой. Прожила тут со мной всю жизнь, – она показала клюкой на хибару. – Погляди, что с моим домом сделалось. Вода по склону так рекой и лилась. Я ведь в прошлый раз говорила Сайласу, выше дом надо строить. Пришлось лезть на чердак и молиться, что вода меня там не достанет.

Я отвела волосы со лба.

– А вы тут были во время наводнения в шестнадцатом? – спросила я.

– А то как же. Оно тоже бесследно для нас не прошло. Часть дома смыло. Только тогда Сайлас был еще жив, так что мы смогли отстроиться. А сейчас прям не знаю, что делать. Видать, придется перебираться к сыну и его жене в Эшвилл. Ненавижу эту городскую жизнь, да только какой у меня теперь выбор?

Она сплюнула коричневую от жевательного табака слюну, отодвинулась от кошки и принялась ходить по двору, разбирая скарб и мусор. Я оглянулась, посмотрев в ту сторону, откуда пришла. Я уже собралась попрощаться, как женщина, наконец, обратила внимание на мое скорбное состояние.

Прищурившись, она подалась вперед и проговорила:

– Девочка, ты выглядишь так, словно вот-вот грянешься в обморок. А ну, пошли со мной.

Она провела меня на задний двор, где находился круглый, сложенный из камня колодец.

Взявшись за ворот, она принялась его крутить.

– Я-то думаю, воду отсюда пить можно. Ясно дело, колодец тоже залило, ну да ничего страшного. Я уже пару дней из него пью и, как видишь, жива-здорова.

Через несколько мгновений показалось мятое ведро, к которому был прикреплен цинковый ковш. Зачерпнув им из ведра, она поманила меня рукой к себе. Я уставилась на грязную воду, а потом закрыла глаза и стала пить. Само собой, к такому питью я не привыкла. Не сомневаюсь, что в прошлом этот колодец, совсем как и наш, питали кристально чистые подземные ключи.

Впрочем, несмотря на всю грязь, вкуснее воды я в жизни не пила. Я протянула женщине ковш. Она снова им зачерпнула и опять протянула мне. И этот ковш я осушила до дна. Вытерев рот рукой, я почувствовала, что мне стало гораздо легче.

– Большое вам спасибо, – поблагодарила я. – У меня несколько дней ни капли во рту не было.

– Надеюсь, ты не из хворых, – отмахнулась она.

Я замотала головой.

– Я вообще почти никогда за всю свою жизнь не болела. Мама говорит, что мы, Стамперы, крепкие, хоть гвозди из нас делай. Простите, мне так хотелось пить, что я совсем забыла о приличиях. Меня зовут Уоллис Энн Стампер.

– Рада с тобой познакомиться, – кивнула женщина. – Меня звать Эдной Стаут. Ты из этой семейки певунов?

– Да, мэм. Совершенно верно. Мы выступаем с папой, мамой и моей сестрой Лейси. Сеф еще слишком маленький, но, когда он подрастет, папа непременно научит его играть на банджо, или на чем-нибудь еще.

Стоило мне вспомнить о своей семье, как мой голос дрогнул, и я умолкла. Миссис Стаут отвернулась от меня и снова сплюнула в грязь жевательный табак. Утерев рот, она произнесла:

– Все обойдется, девочка. Вот погляди, сама увидишь. Наверняка они тебя ищут – в точности как и ты их. Интересное дело, кажись, я видела, как вы выступаете. В прошлом году. Славно, очень даже славно.

Мне нравилось с ней болтать, но нужно было идти дальше. Я вежливо улыбнулась, кивнула, после чего повернулась в том направлении, откуда пришла. На прощание я сказала:

– Большое вам спасибо. Я лучше пойду. Буду дальше искать своих. Больше мне все равно заняться нечем. Главное – не вешать нос.

– Вот, держи, – миссис Стаут протянула мне клюку. – У меня еще одна где-то есть. Так, погоди, не спеши. У меня еще остались крекеры. Лежат в жестяной коробке. Я ее крепко-накрепко закрыла, так что вода не могла попасть внутрь.

– Не хотелось бы вас обирать. Оно вам и самой пригодится.

– Не городи ерунду, девочка. Ничего ты меня не обираешь. Я-то как-нибудь худо-бедно справлюсь. У меня еще есть. Да и вода у меня имеется. Буду сидеть тут и ждать. Наверняка ко мне заявится кто-нибудь из родни. Поможет хозяйство мне подправить, и все станет лучше прежнего.

– Что ж, спасибо вам большое.

– Да перестань. Разве за такое благодарят?

Она протянула мне маленькую жестянку с крекерами, а потом отыскала в траве кувшин и наполнила его грязной водой из колодца. Мне очень захотелось ей что-нибудь дать взамен, однако, протянув мне кувшин, женщина отвернулась. Сунув жестянку себе за пазуху и убедившись, что хозяйка лачуги не собирается больше ко мне поворачиваться, я тронулась в путь. Немного спустившись по склону холма, я оглянулась. Женщина снова стояла над мертвой кошкой и, шевеля губами, гладила ее.

Глава 5

Расставшись с миссис Стаут, я двинулась быстрым шагом, чтобы нагнать время, потраченное на разговор с женщиной. Я остановилась лишь раз, и то для того, чтобы сжевать пару крекеров.

С трудом открыв крышку, я обнаружила внутри тонкое печенье с неровными краями. Инстинктивно я поняла, что лучше есть не торопясь и помалу. Печенье было тонким, хрустящим и очень напоминало то, что продается в здоровенных упаковках. Мне показалось, что ничего вкуснее я раньше не едала. Я вспомнила, как мама иногда покупала клиновидный кусок сыра, крытый воском, и полкило копченой колбасы. Все это вместе с такими крекерами предназначалось папе на обед. При мысли об этих яствах у меня заурчало в животе. Я открыла кувшин с водой, сделала глоток – скорее не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы создать иллюзию сытости и хоть чем-нибудь наполнить желудок. Закупорив кувшин, я снова тронулась в путь.

Я шла по мокрому, усыпанному мусором шоссе № 107. По мере того как шло время и становилось все жарче, вонь, бившая в ноздри, делалась все сильней. Стало тяжело дышать от смрада гниющей травы, промокшей древесины и раздувшихся трупов животных. Я огибала груды поваленных деревьев, чьи корневища напоминали змей, которые извивались-извивались и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, застыли. А сколько я видела дохлых кур и свиней – вообще не сосчитать. Что еще сказать? По дороге мне, наконец, встретилось несколько человек. Они глядели на меня с точно таким же выражением, что и я на них, – словно отказывались верить своим глазам. Всякий раз я останавливалась и спрашивала: может, они видели голубоглазого бородача с маленьким ребенком? А женщину с каштановыми волосами и карими глазами? А рыжую девушку?

Нет.

Нет.

Нет.

Один из встреченных мной людей был не один, а с собакой – гончей кунхаундом. Собака, заметив мое приближение, уставилась на меня мудрыми печальными глазами. Через некоторое время она перевела взгляд на хозяина, будто бы спрашивая его: «Че делать будем?» Мужчина даже не посмотрел на меня, и потому я просто прошла мимо. Он был слишком занят тем, что разглядывал свою полуразрушенную хижину. Казалось, она может рухнуть от малейшего дуновения ветерка. Пес, чувствуя отчаяние хозяина, кружил вокруг него, поджав хвост.

Судя по тому положению, что занимало солнце на небе, с момента моей встречи с Эдной Стаут прошла уже пара часов. Я оказалась в глухом месте, где тишину нарушало лишь эпизодическое щебетание птиц. Я все шла и шла вверх по склону, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть. В один из таких моментов я замерла из-за того, что мне послышался шелест травы, словно кто-то шел ко мне. Я оглянулась. Никого. Наверняка опять разыгралось воображение. Шутки со мной шутит. Я снова пошла, сшибая клюкой миссис Стаут с дороги всякую дрянь, попадавшуюся мне на пути. Вдруг снова раздался все тот же звук. Нет, дело тут вовсе не в моем воображении. За мной явно кто-то идет.

Я пошла быстрее, набирая скорость. Минут через пять я остановилась и сделала вид, что разглядываю что-то на земле. Потыкав в нее клюкой, я резко выпрямилась и оглянулась. Так и есть. Метрах в шести от меня стоял мужчина – в перемазанном комбинезоне и без рубашки. Его голову венчала влажная от пота кожаная шляпа. Ноги от колен и ниже были сплошь покрыты грязью, словно он, как и я, шел через разлив. Руки мужчина держал в карманах, а один глаз у него косил.

Я прищурилась и выставила вперед палку.

– Ты что, шел за мной?

Он в ответ точно так же посмотрел на меня – подозрительно сощурив глаза. Мне показалось, что в уголке рта у него веточка, которую он жевал. Неожиданно незнакомец улыбнулся, обнажив ряд темных гнилых зубов. Облик у него, конечно, был самый непритязательный, впрочем, если вспомнить, как в тот момент выглядела я сама, то не мне об этом было судить. На мой вопрос он так и не ответил. Вместо этого он сказал:

– Я видел тебя на дереве. Думал, когда ты спустишься.

Так вот кто, наверное, так странно пыхтел! Я-то думала, это была дикая кошка. А это вполне мог оказаться и незнакомец, стоявший сейчас передо мной. При мысли об этом у меня холодок пробежал по коже.

Я снова угрожающей взмахнула клюкой.

– Хватит за мной ходить.

Он придвинулся еще ближе.

– Да ладно тебе, че ты? Я ж по-людски себя веду. Глянул на тебя и подумал, что тебе нужна помощь. Вдвоем ведь сподручнее будет. Подсобить друг другу можно, если че.

– Большое спасибо, но я обойдусь без помощи, – ответила я, сделав несколько шагов назад.

– Тебе сколько лет?

– Не твое дело.

– На вид тебе… шестнадцать… Угадал?

Я не ответила. Он подбирался все ближе, а я пятилась.

Он издал странный протяжный звук, будто курлыкающий голубь.

– Слышь, а у тебя парень есть? А давай я погляжу, чего там у тебя есть. Тут никого нет, только ты да я. Давай, сладенька, покажи, что там у тебя под платьем. Сисечки у тебя, похоже, что надо. Ну и ну. Бьюсь об заклад, ты еще целочка. Дай на сисечки взглянуть, а я тогда тебе тоже кое-что покажу. Договорились?

Мне вдруг дико захотелось оглянуться – посмотреть, что происходит у меня за спиной, но при этом я опасалась отрывать взгляд от незнакомца. Тянулись секунды. В животе от нервов все скрутило. Мужчина все шел на меня, а я все пятилась, сжимая в одной руке кувшин с водой, а в другой руке, словно меч, – клюку, доставшуюся мне от Эдны Стаут. В конце концов мне все же пришлось кинуть быстрый взгляд через плечо. Ничего – только лес.

Я ощутила укол страха, когда, посмотрев перед собой, обнаружила, что незнакомец теперь еще ближе. Он ступал легко, словно птица, и двигался тихо, как змея. Я выставила перед собой клюку. Он сделал шаг назад, злобно посмотрел на меня. Через мгновение он уже снова принял прежний наглый самоуверенный вид.

Сплюнув вбок, мужчина произнес:

– Слышь, девка. Ты это… глянь сюда. Зырь, че у меня для тебя есть. Захочешь – получишь. Я ж особо ниче такого не прошу. Просто погляжу, и все.

Он опустил руки сунув их себе в комбинезон. Я не сводила глаз с его лица, с тревогой гадая, что у него в руках. Я знала, как выглядят мужские половые органы, и, хотя ни разу не видела члена взрослого мужчины, все равно предпочла бы сама, по своей воле выбрать момент, когда это впервые произойдет.

– Кис-кис-кис-кис… – произнес мужчина.

– А ну хватит! – завопила я. – Стой на месте, или пожалеешь!

Руки-то у меня сильные – дров я переколола не счесть. Со свистом рассекая воздух, я резко махнула клюкой у него перед лицом. От этого движения края моего платья взметнулись вверх. Глаза незнакомца расширились, будто его воображение нарисовало перед ним образы, о которых ему и думать-то было не след!

Впрочем, взмах клюки возымел действие, и он отступил назад. Мужчина вытянул губы трубочкой, словно собирался засвистеть. Замявшись, он что-то еле слышно пробормотал себе под нос. Я продолжала пристально за ним наблюдать. Он вытащил руки из комбинезона и разжал пальцы. Это движение заставило меня опустить на них взгляд. У меня перехватило дыхание.

В каждой руке у него было по куриному яйцу.

У меня аж челюсть отвисла. Я так перепугалась оттого, что он говорил всякие сальности, а на деле у него были просто куриные яйца? Я никогда в жизни не встречала более странного человека.

– Эй! Эй, мисс! С вами все в порядке? – раздался вдруг чей-то голос.

Оглянувшись, я увидела молодого человека с лопатой на плече, который взирал на меня из-под руки, заслонившись от солнца. Так, дело приобретает неприятный оборот. Теперь я одна, а мужчин двое. И что же мне делать? Они поодиночке или заодно друг с другом? Молодой человек стоял на месте, явно дожидаясь моего ответа.

Выдержав его взгляд, я махнула рукой и сказала:

– Этот мужчина…

Я глянула через плечо, будучи готовой, если что, дать отпор первому незнакомцу, но внезапно обнаружила, что он куда-то делся. Как сквозь землю провалился, будто его и вовсе тут не было. Я огляделась по сторонам. Молодой человек спустился по склону холма и встал рядом. Нисколько не сомневаюсь, что мое выражение лица более чем красноречиво выражало всю ту растерянность, которую я в тот момент испытывала.

– Он только что был здесь, – с ноткой сомнения в голосе промолвила я. – Я же его видела своими глазами. Он странно себя вел, говорил всякое разное. А еще у него была пара яиц. Он вроде бы собирался мне их дать.

– Ага, – кивнул молодой человек. – С ним лучше не связываться. Да и с его яйцами тоже.

– Так вы его знаете?

– Это был Леланд Тью, – кивнул мой собеседник. – У него не все дома, чуток крыша протекает. Может, оно потому, что он глушит самогонку и вечно пьяный. Впрочем, все, кто его знают, в курсе, что он и на трезвую голову ведет себя не лучше. Он живет в старой охотничьей хижине – вон там.

Я поежилась и снова кинула взгляд через плечо.

Я принялась разглядывать лес, в любой момент ожидая, что из него снова появится Леланд Тью, и тут мой новый знакомый решил представиться:

– Меня зовут Джо Кэлхун.

Перестав высматривать Тью, я ответила:

– Очень приятно. Уоллис Энн Стампер.

На несколько секунд повисло неловкое молчание. Внезапно я ощутила грусть и печаль, исходившие от молодого человека. Он аж ссутулился под бременем невзгод, и мне показалось, что стоит мне до него дотронуться, и я буквально физически почувствую его боль, которая наполнит меня, смешавшись с моей болью.

– Рад знакомству. Я уже сказал, я услышал твои вопли и пошел посмотреть, что тут происходит. Если все в порядке, мне пора домой, – он показал куда-то в сторону холма. – Мне туда, здесь недалеко.

Я почему-то сразу преисполнилась уверенности, что именно там, куда показывает молодой человек, и находится источник его несчастий. Паренек будто бы в смущении поспешно опустил руку, которой показывал направление.

– Если хочешь, пошли вместе. Воды себе нальешь. У меня-то она почище, чем у тебя.

Он показал на кувшин у меня в руке, который уже был наполовину пуст. Я замялась. С одной стороны, идти куда-то с незнакомым парнем мне не хотелось, особенно после всего случившегося. С другой стороны, соблазн напиться чистой воды был слишком силен. Джо, не дожидаясь меня, двинулся в ту сторону, в которую показал. Через несколько мгновений я поплелась вслед за ним. Мы молча шли по извилистой тропинке. Минут через семь показался бревенчатый дом. Как и всем строениям, что мне довелось повидать после наводнения, ему тоже крепко досталось. На него упала здоровенная сосна. Рядом стоял мул, к сбруе которого тянулась цепь. Другой конец цепи держал маленький мальчик, сидевший на корточках возле поваленной сосны. Лицо его было красным-красно от слез. Завидев нас, он встал и выпустил цепь из рук. Очевидно, они с Джо трудились над тем, чтобы убрать сосну. Судя по количеству чурок и срубленных сучьев, работа у них спорилась.

Джо Кэлхун отер выступивший на лбу пот, а мальчик сдвинул соломенную шляпу на затылок. Таращился он при этом на меня так, словно силился понять, откуда я взялась. Я поставила на землю кувшин, а рядом положила клюку. Мальчик выглядел так, будто был готов в любой момент сорваться с места и пуститься наутек. Он, как и отец, был бос и одет лишь в изорванный комбинезон, который, казалось, в любой момент может с него свалиться. Слезы проделали дорожки на его чумазых щеках.

– А где твоя родня? – спросил Джо Кэлхун.

– Я родом из Стамперс-Крик. Во время наводнения нас всех раскидало кого куда. Моего папу зовут Уильям Стампер, а маму – Энн Уоллис Стампер.

Я взялась за цепь и направилась к сосне. Джо Кэлхун внимательно следил за мной.

– Что ты делаешь?

– Помогаю вам.

– Это лишнее.

– Я хочу отработать воду, которую вы мне дадите.

Джо с удивлением склонил голову набок и хмыкнул.

– Ну, как хочешь. Я вроде видел, как ты выступаешь. Ты из той семейки, которая разъезжает по округу и поет песенки? Ты и есть из тех самых Стамперов?

– Да. И вот сейчас я ищу свою родню.

– Извиняй, не видал их, – покачал головой Джо и почесал руку.

Мне очень хотелось сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле здоровенным валуном. К счастью, Джо показал на ту часть дома, по которой пришелся удар сосны, и пояснил очевидное:

– Дерево старое, вот его буря и повалила.

Выглядел он при этом так, словно не мог взять в толк, как такое вообще могло получиться.

– Так вы, значит, с сыном одни? Больше никого?

От моего вопроса ему стало не по себе, и он неловко пожал плечами. Слова у него встали поперек горла, как только что у меня. Я всмотрелась повнимательней в деревянные обломки под сосной. Меж ними трепетал на ветру зажатый кусок какой-то материи – то ли занавеска, то ли скатерть. Я уже собралась повернуться обратно к Джо, как вдруг заметила нечто странное, нечто такое, чего тут никак не должно было быть. Как только до меня дошло, на что я смотрю, у меня возникло ощущение, будто кто-то взял и столкнул меня с огромной высоты. Желудок взметнулся к горлу. Я глядела на торчащую из-под обломков человеческую ногу – сине-лиловую, словно свекла. Развевающаяся на ветру ткань была частью платья. Я попятилась, открывая и закрывая рот, словно вытянутая из воды рыба. Слова настолько глубоко застряли у меня в горле, что их никак не получалось вытянуть наружу. С тревогой я уставилась на Джо Кэлхуна. Мне не хотелось верить своим глазам. Пока я переваривала увиденное, с лица молодого человека не сходило стоическое выражение, тогда как его сын снова принялся всхлипывать. Джо вытащил из кармана платок и протянул его сыну.

Показав рукой на торчащую из-под руин ногу, мужчина, запинаясь, произнес:

– Вчера весь день пытались ее вытащить. Ее и дочку. Она на руках ее держала. Это Салли, моя жена, и Джози – ей и двух лет не было.

– Ужас какой… – я, наконец, нашла в себе силы заговорить. – Я вам очень сочувствую.

Джо придвинулся поближе к распухшей торчащей ноге и уставился на ткань, которую трепал ветер. Мне стало жутко от мысли, что мужчина сейчас возьмет и дотронется до этой ноги. Жужжали мухи. Некоторые садились на ногу. Джо махнул рукой, чтобы их отогнать.

– Само собой, все произошло очень быстро, – бесстрастным надтреснутым голосом произнес он. – Я как-то сразу понял, что ее больше нет в живых. Сперва пытался вытащить ее голыми руками. Дохлый номер – тут с места ничего не сдвинешь. А сегодня я нашел нашего мула – выше по течению. Может, с ним у нас и получится. – Он снова глянул на меня и добавил: – Ни к чему тебе на такое глядеть. Давай я принесу тебе воды, и ступай своей дорогой.

– Нет уж. То есть я хочу сказать, что вода мне и вправду нужна, но только и вам я помогу. Что мне делать? Говорите!

Джо Кэлхун уставился на мои ладони, и я их сжала в кулаки, чтобы спрятать следы от мозолей. Парень словно прикидывал, насколько у меня сильные руки.

По всей видимости, осмотр его удовлетворил, поскольку он сказал:

– Ладно, если не возражаешь, можешь помочь Лайлу.

Я подошла к мальчику – миниатюрной копии своего папы. Он отводил взгляд, избегая смотреть мне в глаза. На его личике застыло совсем недетское выражение, и потому я прошептала:

– Я очень, очень тебе сочувствую…

Он мне не ответил, только быстро вытер глаза, после чего мы вместе стали обматывать цепь вокруг ствола. Лайл убедился, что другой край цепи надежно закреплен на сбруе мула. Вскоре все было готово. Мальчик взял поводья и встал аккурат позади мула, словно собираясь пахать землю.

– Пшел, – буркнул он и хлопнул поводьями. Мул с готовностью навалился и принялся тянуть. Я не желала смотреть на то, что творится у меня за спиной, поэтому сосредоточила внимание на муле. Лайл последовал моему примеру. Джо Кэлхун повел мула сперва налево, потом направо. После нескольких секунд напряженных усилий мы услышали позади нас тяжелый удар.

– Тпру! – крикнул Джо.

Я все никак не могла найти в себе силы оглянуться. Мужчина потрепал мула по загривку и медленно посмотрел туда, где только что лежал ствол дерева. Когда Джо опустился на колени, я ума не могла приложить, что мне делать. Мне не хотелось смотреть в сторону хижины. Я никогда прежде не видела столь кошмарных картин и не горела желанием лицезреть их сейчас. По сравнению со случившимся, история Коя Скиннера казалась байкой, рассказанной в какой-нибудь радиопередаче. Папа, конечно, делился всякими ужасными историями, которые порой происходили у него на работе. Про то, как деревья валились не туда, куда нужно, про поломки оборудования и прочие происшествия, в результате которых люди лишались пальцев, рук, ног и жизней. Однако одно дело слушать, и совсем другое – видеть такое своими глазами. Джо поманил к себе Лайла. Я во все глаза уставилась на свои грязные, искусанные комарами руки и расцарапанные ноги. Мальчик, пролетев мимо меня, бросился в объятия отца. Я отвела взгляд. Лайл снова принялся всхлипывать. Подняв взор к небу и сосредоточив на нем все свое внимание, я задумалась над тем, отчего таким хорошим людям приходится так сильно страдать. Мама любила повторять, что пути Господни неисповедимы, но я все равно никак не могла смириться с тем, что на долю какого-нибудь славного малого выпадают столь тяжелые испытания. Это ведь несправедливо! Оторвав взгляд от неба, я перевела его на уцелевшую часть дома, после чего медленно, очень осторожно переместила его туда, куда рухнула сосна. Скользнув глазами по ноге миссис Кэлхун, я подняла их чуть выше. Женщина лежала, прижимая к себе нечто, напоминавшее какой-то сверток. С тяжким сердцем я разглядела крошечные ручки и ножки. Я заморгала – мне показалось, я разглядела какое-то движение. Я прищурилась. Господи! Маленькая ножка и впрямь пошевелилась. У меня перехватило дыхание. Я кинулась к миссис Кэлхун и ее маленькой дочке по имени Джози.

– Не надо! – закричал мне вслед Джо. – Им не помочь. Они погибли.

Я все бежала. Я увидела, как головка, покрытая вьющимися золотистыми волосами, заворочалась из стороны в сторону. Ручонки оттолкнулись от тела матери. Девочка отодвинулась от погибшей, той, что спасла ей жизнь, и села. Кроха со взъерошенной шевелюрой, напоминавшей нимб, заголосила что есть мочи. За спиной я услышала топот ног. Миссис Кэлхун была мертва, в этом у меня не оставалось ни малейших сомнений. На ее голове зияла страшная рана, не затронувшая лицо, которое по-прежнему оставалось прекрасным – столь же прекрасным, как и крики девочки, которая невесть как осталась жива. Я перелезла через обломки, протянула к ней руки и вытащила ее из развалин. Малышку, всю перемазанную в грязи, покрытую запекшейся кровью и прилипшими листьями, так и била дрожь. Она вцепилась мне в платье словно клещ. Несло от нее ужасно – за время, проведенное под завалами, бедняжка неоднократно обделалась.

Держа ее со всей осторожностью, я выбралась из развалин – лишь немного поскользнувшись из-за грязи, которая их покрывала. Джо Кэлхун протянул к дочке руки, и Джози тут же подалась к нему. Лайл, будто бы завороженный зрелищем удивительного спасения сестрички, стоял как вкопанный и моргал красными от слез глазами.

Через несколько секунд он пришел в себя, подошел к сестре и принялся поглаживать грязной рукой ее покрытую ссадинами и синяками ногу. Казалось невероятным, что девочке удалось выжить – тело матери укрыло ее от сосны, которая непременно раздавила бы Джози в лепешку. Чудо, истинное чудо. И при этом как же печально, что женщине пришлось заплатить за жизнь дочери собственной жизнью.

– Поверить не могу, – сказала я.

Джо Кэлхун зарылся лицом в спутанные волосы дочери. Девочка утихла, положив голову на плечо отца.

– Это чудо. Чудо Божье, – промолвил он в ответ дрожащим голосом.

– Точно, – согласилась я. Именно это я и сама хотела сказать.

На меня вдруг накатила невероятной силы надежда, что и мне в скором времени удастся встретиться с родными.

– Хорошо, что я задержалась, но мне, пожалуй, уже пора, – вздохнула я и кивнула на развалины избы, среди которых лежало тело жены Джо: – Я вам очень сочувствую. Мне очень жаль, что все так получилось с миссис Кэлхун и вашим домом.

– И что ты собираешься делать? – спросил Джо Кэлхун.

Я посмотрела в ту сторону, откуда пришла, махнула в том направлении и пожала плечами:

– Буду дальше искать своих. Может, они уже ждут меня дома. Ну, если у нас остался дом. А если нет, я сама стану их там ждать.

– Ты, часом, не знаешь семейство Пауэллов? – спросил Джо Кэлхун. – Они как раз живут неподалеку от Стамперс-Крик.

Его вопрос меня озадачил.

– Знаю, – кивнула я. – Они наши соседи. От нас до них рукой подать.

– Увидишь их, передай, что у нас все в порядке. Ну, кроме Салли. А если кто сюда заглянет и будет искать тебя, я, само собой, передам, что тебя видел, и скажу, куда ты отправилась.

– Большое спасибо.

Я помахала им рукой и пошла восвояси. Прежде чем мои новые знакомые пропали из виду, я оглянулась лишь один-единственный раз. Джо Кэлхун смотрел мне вслед, а маленькая Джози сидела у него на руках, все так же положив голову ему на плечо. Рядом стоял Лайл. Затем они развернулись и двинулись к телу миссис Кэлхун. Я повернулась и, устремив взгляд перед собой, двинулась вперед. Вскоре я оказалась на том самом месте, где судьба свела меня с Леландом Тью. Я зашагала дальше, размышляя о Джо Кэлхуне. Мысли о нем все никак не шли у меня из головы. Как же это поразительно, что его дочка все же осталась в живых. Тот факт, что он знаком с семейством Пауэлл, удивлял меня куда меньше, хотя мне и казалось странным, что мы не свели знакомство с Джо раньше.

Через час я уже жалела, что забыла взять воду, которую Джо мне предлагал. Миновав не по сезону полноводную Милл-Крик, я добралась до дороги, которая вела в Стамперс-Крик. От осознания того, что я уже совсем рядом с домом, мне стало радостно-радостно! Я запела – отчасти для того, чтобы нарушить царившую тишину, отчасти – чтобы развеять одиночество. Солнце сияло во всю свою силу, и я радовалась, что доберусь до цели засветло. Я остановилась, чтобы передохнуть и накопить силы для последнего рывка. Присев на один из корней поваленного бурей дуба, я допила остатки воды. Это мне не сильно помогло унять жажду. Достав жестянку, я съела еще два крекера, надеясь отогнать дурноту, вроде той, что накатывает, когда все начинает с бешеной скоростью кружиться вокруг. Я чуть тряхнула жестянку, заглянула в нее и насчитала всего шесть крекеров.

Захлопнув крышку, я пустилась в путь по разбитой, заваленной всякой дрянью дороге. Я обратила внимание на то, что колеи от колес, успевшие образоваться за много лет, исчезли без следа, скрытые под наносами ила и грязи. На западе в голубой дымке виднелась гора Калоуи – как, наверное, и миллионы лет назад. Напротив на фоне синего неба виднелась иззубренная гряда холмов, перемежавшихся перевалами и долинами, чей цвет варьировался от сочно-зеленого до темного – в зависимости от игры света и тени, которую отбрасывали вершины и запутавшиеся меж них облака. Эта картина никогда мне не приедалась. Я медленно вдохнула и выдохнула, чтобы собраться с силами перед последним отрезком пути и тем, что увижу, добравшись до цели. Остаток дороги я преодолела молча, без всяких песен.

Глава 6

Мой путь по грунтовке, которая вела к нашему дому, преграждал огромный поваленный дуб. Мне вспомнилось, как папа рассказывал о том, что в те времена, когда мой прадед еще бегал тут пацаном, этот дуб был всего лишь робким побегом.

Теперь, при виде этого поверженного исполина, мне казалось, что нас лишили части семейного наследия. Мама порой рассказывала, как своими глазами видела плывущие по течению гробы во время наводнения шестнадцатого года. Теперь же, глядя на дуб-великан, вырванный с корнями из земли, я вспомнила о наших кладбищах. Что же, интересно, с ними сталось? Предков мамы и папы хоронили относительно недалеко друг от друга, но все же расстояние было вполне себе почтительным, будто бы не могло идти и речи о том, чтобы англичане и шотландцы лежали в земле рядом друг с другом. И это несмотря на то, что моя шотландка-мама вышла замуж за моего англичанина-папу!

В зимнее время, когда деревья стояли голыми, я запросто могла разглядеть оба кладбища. Каждое из них располагалось в очаровательном месте и было огорожено кованой оградой. Здесь нашли свой последний приют все, за исключением двух папиных братьев. Дядю Сефа, в честь которого назвали моего брата, похоронили на Арлингтонском кладбище, потому что он погиб на Мировой войне. Дядя Харди, самый старший из папиных братьев, жил в Пайн-Маунтин, что в штате Южная Каролина. Лично я видела дядю Харди всего два раза в своей жизни, а папа практически никогда о нем не упоминал. Мамину родню хоронили метрах в семистах от папиной. На могилах бабушки и дедушки, маминой сестренки, которая умерла совсем маленькой, и двоюродных бабки с дедом мы посадили цветы.

Обогнув поваленный дуб, я навострила уши. До меня донеслось щебетание мухоловок, перестук дятлов и гомон прочих пичуг, которые будто бы жаловались на бурю, сетуя на невзгоды, которые им пришлось пережить. Я зашагала быстрее. До меня внезапно дошло, что воды Стамперс-Крик никогда прежде не поднимались так высоко. Через несколько мгновений я добралась до того места, где некогда стоял наш дом. Я тут же выронила все то, что было у меня в руках. Застыв на месте, я уставилась на каменный фундамент, который почти двадцать лет назад заложил для будущего дома папа. За исключением этого фундамента, от дома не осталось и следа. Тяжело дыша, я принялась обходить кругом наш участок. Мне вспомнилось, как в последние мгновения, прежде чем покинуть дом, мама легкими движениями прикасалась то к одному, то к другому предмету, будто бы навсегда с ними прощаясь.

Сарай выстоял, хотя выглядел он так, словно вот-вот рухнет. Во мне теплилась надежда – вдруг кто из кур уцелел, укрывшись среди деревьев. Увы, я не слышала ни кудахтанья, ни хрюканья. Я засвистела, подзывая Либерти и Пита. В ответ ни звука – ни фырканья, ни ржания. Подойдя к фундаменту поближе, я опустилась на камни.

До меня дошло, что день клонится к вечеру. Устремив усталый взгляд на заходящее солнце, я поняла, что сейчас мне первым делом нужно перекусить. Надо заглянуть в огород. Вдруг там остались какие-нибудь овощи? Хоть помидор, хоть бобы… Может, и дыня, если повезет.

Я обогнула фундамент, и направилась туда, где позади дома раньше находились грядки, засаженные аккуратными рядами овощей. Ничего. Хоть шаром покати. От всего огорода осталась лишь пара побегов, невесть каким чудом уцелевших во время наводнения. Прежде у нас было полно дынь, ботва от них была длинной – аж на четыре с лишним метра. Теперь все смыло, за исключением двух, которые лежали расколотые, а их оранжевая мякоть пожелтела, тронутая гниением на радость тучам мух, кружившихся над ними. Погреб тоже затопило, и в нем теперь стояла отвратительного вида гниющая вода, доходившая до самой верхней ступеньки. Там, на глубине, остались наши запасы консервированных овощей. Впрочем, какая разница – горшки, в которых они хранились, наверняка разбились или треснули.

Я дала себе обещание, что непременно все же что-нибудь найду. Главное, не вешать нос. Такой подход папа называл оптимизмом. Я продолжила поиски, силясь отыскать хотя бы что-то от той жизни, которой мы жили и радовались всего несколько дней назад. Я не просто рыскала в поисках еды, а оценивала масштабы разорения, и была бы рада любой находке – хоть скамьям для кухонного стола, которые сколотил папа, хоть его рабочему столу, хоть маминому костяному фарфору, доставшемуся от бабушки Уоллис. Мне ничего не удалось найти, и это вселило в меня какое-то жутковатое ощущение, что вся прошлая жизнь была не более чем плодом моего воображения. За исключением сарая и каменного фундамента дома, больше не осталось ни малейших признаков, свидетельствовавших о том, что здесь кто-то раньше обитал. У меня возникло такое же ощущение, которое посетило меня, когда Леланд Тью внезапно пропал, будто его и вовсе не было. Наводнение уничтожило все следы нашего пребывания здесь, за исключением фундамента дома и сарая.

После того, как я набродилась по участку, меня не на шутку мучила жажда. Понурившись, я снова направилась к фундаменту. Руки пульсировали в унисон с головой. Я закрыла глаза, более не в силах взирать на разорение. Не знаю, сколько я так просидела на камнях, ломая голову над тем, что делать. Уходить? Но здесь, в месте, где я появилась на свет, меня словно держала какая-то неведомая сила, держала даже несмотря на то, что умом я понимала – спасать тут нечего, ведь ничего не осталось. Потом мне вспомнились Джо Кэлхун и его сын. Мне подумалось, что Джо с радостью отдал бы все добро, что удалось сберечь от бури, ради того, чтобы вернуть жену. При этой мысли я села прямо. Папа всегда повторял, что если вечно кручиниться и ходить с понуренной головой, то рискуешь проглядеть что-нибудь важное.

Солнце уже почти исчезло за вершинами холмов, и стало гораздо прохладней. Вскоре в свои права окончательно вступит вечер, а за ним и ночь. Я снова осмотрелась по сторонам, уже немного спокойнее. Направившись в ту сторону, которую еще не успела обследовать, я кое-что заметила. Мне на глаза попались силуэты каких-то странных предметов, лежавших на земле. Поспешив к ним, я обнаружила, как ни странно, искореженную мамину плиту, лежавшую на боку. Рванув дверцу, я обнаружила внутри маленький чайник и кастрюльку. За ними я увидела знакомый кофейник, который по утрам мама ставила на огонь. Забрав все это добро, я отнесла его обратно к фундаменту. У меня аж голова шла кругом от радости, но отчего я ей вдруг преисполнилась, и сама толком не смогла бы объяснить.

Другой замеченный мной предмет оказался еще более примечательной находкой. Это был кухонный буфет на ножках, доставшийся нам от бабушки Уоллис. Его зажало меж двух стволов деревьев, причем, как это ни странно, в вертикальном положении. Я рванула задвижку в сторону и распахнула его. Невероятно, но внутри оказались остатки пирога, который мама испекла на день рождения в тот день, когда на нас обрушилась буря. В животе у меня урчало. Я достала пирог и внимательно его осмотрела. Он пропитался влагой и стал плоским как блин, но пах при этом вполне пристойно. Голод взял верх. Я мазнула пальцем по глазури и попробовала ее. Вкус так себе, но тем не менее это же шоколад, настоящий шоколад. Я принялась отщипывать кусочки пирога кончиками грязных пальцев и отправлять раскисшее влажное лакомство себе в рот. От удовольствия я аж закрыла глаза, позабыв обо всем, кроме еды. Наконец, я взяла себя в руки, остановилась, сделала глубокий вдох и медленный выдох.

Я уже чувствовала себя лучше. В голове прояснилось, и даже появились кое-какие силы. Сунув остатки пирога обратно в буфет, я закрыла дверцу. Заморив червячка, я свежим взглядом окинула хозяйство. Я попыталась представить, что стала бы на моем месте делать никогда не унывающая мама. Сидя на дереве, я чувствовала себя в относительной безопасности. Само собой, ни о каком удобстве речи не шло, но при этом я понимала, что мне в тот момент ничего не угрожает. Сейчас я внизу, на земле, и необычная тишина, царившая вокруг, вселила в меня дурное предчувствие. Что будет, когда наступит ночь? Что, если сюда забредет какая-нибудь тварь, двуногая или четвероногая? Я буду совершенно перед ней беззащитна. Кругом леса, а в них и медведи, и рыси, и волки, которых, так же как и меня, мучает голод. Меньше всего мне хотелось просидеть тут всю ночь, не смыкая глаз, прижавшись спиной к дереву. Я тут как на ладони.

Мне нужно какое-нибудь укрытие. На земле валялось полно сучьев, веток и листьев, причем некоторые из них даже были сухими. Я взяла в руки клюку и принялась тщательно искать то, что мне могло пригодиться. На глаза попалось нечто, торчавшее из земли. Я постучала по нему палкой. Раздался глухой звук. Я наклонилась, разгребла мокрые листья и ветки, под которыми обнаружилось колодезное ведро, к которому все еще была привязана веревка. Находка меня приободрила. Я стала искать дальше, и при этом мне казалось, что чем быстрее двигаюсь, тем быстрее садится солнце.

Собирая все эти нужные вещи, я временами поглядывала на восток, в сторону фермы Пауэллов. Пожалуй, после того как я здесь закончу, имеет смысл наведаться к ним и узнать, есть ли там кто-нибудь. Я вспомнила, что кое-где у нас растут ореховые деревья, а кроме того, сейчас как раз наступила пора дикого винограда. Сама не знаю, сколько пригоршней сучьев я натаскала к фундаменту, но в какой-то момент решила передохнуть. С меня градом катился пот. Отерев лоб, я продолжила работу. Я моталась туда-сюда: от фундамента к лесу и обратно, причем с каждым разом мне приходилось заходить чуточку дальше. Совершив еще несколько ходок, я с удивлением обнаружила среди деревьев и кустов кусок внутренней стены нашего дома. На куске древесины еще оставались фрагменты страниц из газет и журналов, которые мы лепили на стены, чтобы зимой дома было теплее, а летом – прохладнее. Все-таки не зря я это затеяла. Именно это мне и нужно! Схватившись за край, я потянула, и сморщилась от боли, пронзившей мне руки. Несмотря на нее, я покрепче ухватилась за кусок стены и с большим трудом дотащила до двора. Положив один край куска стены на фундамент, я нагнулась и заглянула в образовавшееся укрытие. Прекрасно, я только что сэкономила себе уйму времени. Я принялась копаться в груде собранных сучьев, понимая, что теперь у меня есть возможность проявить привередливость в выборе веток с самыми густыми иголками или листьями.

Устроив под сенью своего импровизированного шалаша ложе, я стала мечтать о костре. Папа рассказывал, как мальчишкой жил в здешних лесах, пуская в дело все, что попадалось ему под руку. Как же здорово, что я внимательно слушала отца. Когда ему было всего одиннадцать лет, он уже уходил в лес на три дня кряду, причем с собой брал лишь рогатку да одежду, что была в тот момент на нем. Огонь он разводил из гнилушек. В лесу всегда полно поваленных деревьев, которые упали, потому что давно погибли и засохли. Ну а возле Стамперс-Крик при желании можно отыскать куски кварцита – по словам папы, с их помощью лучше всего выбивать искры. Я решила, что завтра все это попробую отыскать.

Я окинула придирчивым взглядом свой импровизированный лагерь. Что ж, я сделала все, что могла, чтобы приготовиться к ночевке. Я подтащила к своему укрытию все, что мне удалось собрать, – в том числе и жестянку с крекерами, клюку, кувшин и мой несчастный одинокий ботинок. Все это я сложила в одно место, за которым могла постоянно приглядывать. Открыв жестянку и мысленно извинившись перед своими домочадцами, я доела крекеры. Я жевала, дожидаясь, пока мои глаза привыкнут к сгущающимся сумеркам. На самом деле, темнота совсем не такая страшная, если к ней приспособиться. На меня навалилась усталость. Руки и ноги сделались тяжелыми, словно деревянные чурки, пропитавшиеся водой. Забравшись в шалаш, я свернулась на лежанке из веток, словно собака на крыльце. Прихлопнув на себе нескольких комаров, я навострила уши и прислушалась. Где-то квакали лягушки. Ну да, им одним сейчас раздолье да радость.

Я нарисовала в воображении лица папы и мамы, а потом Лейси и Сефа, как фотографии в рамке. Интересно, как там Джо Кэлхун вместе с Лайлом и Джози? Тоже спят под открытым небом? Потом взглянула на ночное небо, в котором висела луна, и начала клевать носом, но сон не шел: ему мешал сидевший где-то в глубинах моего естества страх. Наконец, я сдалась. Не получается уснуть, и ладно. Я перевернулась на живот, подперла подбородок руками и уставилась на тихую, окутанную мраком округу. Ноги я прижала к фундаменту, все еще чудесным образом хранившему в себе солнечное тепло.

– Спи уже, Уоллис Энн, – сказала я себе.

Это было странно и чудно́: слышать звук собственного голоса, обращаться к самой себе, зная, что меня никто не услышит. Я поняла, что это меня немного нервирует. Долго, очень долго я лежала на животе, то проваливаясь в полудрему, то снова пробуждаясь. В итоге в какой-то момент мне, естественно, захотелось до ветру. Поскольку туалет смыло вместе с домом, я понимала, что нужду придется справлять ровно тем же самым образом, как я это уже проделывала по дороге сюда. Под открытым небом. Несмотря на то что двор заливал лунный свет и я прекрасно понимала, что никого рядом нет, у меня никак не получалось избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Вдруг вспомнился сбрендивший Леланд Тью со своим дурацким яйцом, что, мягко говоря, не добавило мне присутствия духа. А что, если за мной кто-то следил? Что, если этот кто-то шел за мной и сейчас пялится на меня прямо откуда-то из лесных зарослей?

Мысль об этом заставила меня затаиться в шалаше и терпеть, покуда хватало сил. Когда я поняла, что еще чуть-чуть и лопну, то со всей осторожностью выползла из укрытия, поднялась и застыла в лунном свете, словно сова. Затем отошла от шалаша, но не слишком далеко, так чтобы не выпустить его из виду. Потом выкопала себе в земле ямку. Оглянулась через плечо. Низ живота уже сводило. Поколебавшись, я сунула руку под платье, стянула исподнее, после чего замерла снова. «Сейчас или никогда», – решила я и присела, расположившись над выкопанной в земле ямкой.

Когда полдела уже было сделано и я почувствовала первое облегчение, аккурат сзади меня кто-то фыркнул. Если б я была занята чем-нибудь другим, то подпрыгнула бы до небес. А так я продолжала сидеть на корточках, тогда как фырканье все приближалось. Запах моей мочи становился все ощутимей. Я с ужасом подумала, что тварь, которая сейчас подкрадывается ко мне, непременно его учует. От меня вообще изрядно воняло – во-первых, из-за того, что пришлось искупаться в грязной воде, а во-вторых, из-за того, что я несколько дней не мылась, при этом обильно потея. Я была с ног до головы перемазана в грязи. Может, зверь меня не станет есть? Может, его отпугнет смрад, который от меня исходит? Тварь тем временем не торопилась. Я закрыла глаза и попыталась не двигаться, хотя все мое естество побуждало броситься прочь.

Ноги ныли и дрожали от напряжения и усталости. Я так пристально вслушивалась в доносившиеся сзади звуки, что в ушах начало жужжать. Мне показалось, что зверь сместился влево. Или вправо? Я не могла дать точный ответ на этот вопрос, но при этом была готова побиться об заклад, что он все ближе и ближе. Руки и шея покрылись мурашками. Позади хрустнула ветка, и я начала молиться.

«Господи, Господи Иисусе, не дай этой твари меня сожрать».

Ну как такое возможно?! После всех испытаний, которые мне удалось преодолеть и добраться до дома, меня сожрет какой-то дикий зверь?! Снова шум, после чего я ощутила на затылке зловонное дыхание. К горлу подступила дурнота, меня едва не вырвало. Несмотря на то что я изо всех сил пыталась сидеть неподвижно, меня стала бить дрожь ужаса. Все мое тело свела судорога, я ждала, что в любой момент раздастся жуткий рык, после чего в меня вопьются зубы. Может, в плечо, может, в шею – одним словом, туда, куда зверь пожелает вонзить свои клыки. Кто это? Наверное, рысь. Или волк. Стая волков. Они же обычно охотятся по ночам. Болела каждая клеточка моего тела, мне позарез было нужно сделать глоток воздуха. Я разинула рот, будучи готова заорать в тот самый момент, когда тварь, наконец, нападет на меня и станет рвать на части.

Я была уже готова потерять сознание от страха, но перед этим завопить что есть мочи. От этого меня отделял лишь миг. Вдруг что-то мягче мягкого мазнуло мне по плечу, после чего мне в волосы ткнулся бархатный нос. Потом меня бесцеремонно двинули в бедро. Я услышала, как животное переступило ногами. Набравшись смелости, я посмотрела через плечо и увидела вытянутую морду нашего мула Пита. Порывом холодного ветра в знойный летний день на меня снизошло облегчение, причем столь сильное, что я едва не распростерлась на земле. Тем временем наш старый сварливый мул шаркающей походкой направился к сараю, где и замер у дверей, дожидаясь, когда кто-нибудь впустит его внутрь, так, словно сегодня был самый обычный день. Мул стоял и ждал, несмотря на то что дверь настолько покосилась, что он вполне мог протиснуться в сарай без всякой посторонней помощи. Если бы не ужасная усталость и дикий страх, который мне только что довелось пережить, я б, может, и рассмеялась. Впрочем, я была не в том настроении, чтобы смеяться. Я встала, привела себя в порядок и на ватных ногах направилась к мулу. Обняв его за шею, я начала его гладить.

– Пит, старая ты скотина, ты хоть понимаешь, как ты меня напугал? – сказала я.

Ткнувшись в него лбом, я принялась чесать его за ухом, тяжело вздыхая. Окончательно успокоившись, я вернулась к своему шалашу, устроилась на лежанке и, наконец, провалилась в сон.

Глава 7

Температура за ночь упала, и наутро к коже моих голых рук и ног словно прижали бруски отполированного холодного металла. Мне еще сильней захотелось развести огонь. Дрожа как осиновый лист, я уставилась на пальцы ног, отметив про себя, что они приобрели синеватый оттенок. Я покрепче обхватила себя руками. Мне подумалось, что надо двигаться, чтобы разогнать кровь и согреться. Одна беда, желание делать хоть что-нибудь отсутствовало напрочь. Во рту было такое ощущение, словно его набили старой мешковиной, а желудок от голода, казалось, прилип к позвоночнику.

Так или иначе, наступило утро. На сегодня я запланировала две вещи. Во-первых, все же попытаться развести костер. Во-вторых, добраться до Пауэллов и посмотреть, как они там. Направившись в лес, я принялась обстукивать валежник клюкой миссис Стаут. Вскоре я услышала глухой звук и со всей силы принялась тыкать палкой в ствол лежавшего эвкалипта. Древесина треснула, подавшись. Внутри ствола я увидела именно то, что мне нужно. Наковыряв древесного трута и щепок, я осмотрелась по сторонам. Местность была каменистой, и я надеялась, что удастся отыскать и мох, зная, что он тоже является прекрасным горючим материалом. Набрав этого добра столько, сколько могла унести, я отнесла свою добычу к дому и сложила кучкой рядом с щепками. Теперь настал черед набрать сосновых шишек, ценных своей смолой.

Дольше всего я искала кварцит. Вода в Стамперс-Крик еще не совсем спала и покрывала большую часть отложений. Покопавшись у края воды, я махнула рукой, решив попробовать высечь искры с помощью двух обычных камней. Внимательно осмотрев все то, что мне удалось собрать, я ощутила, что меня охватывает странное волнение, словно я сейчас стою перед всем классом и мне предстоит рассказывать наизусть стихотворение. Страшно хотелось пить, и в тот момент я думала лишь о том, что, если мне удастся развести огонь, смогу вскипятить воду. А если я смогу вскипятить воду, то буду пить, пить, пить, при этом не опасаясь, что подхвачу какую-нибудь заразу. А еще на огне я смогу приготовить себе что-нибудь поесть – если мне удастся поймать и прикончить какую-нибудь добычу. Аккуратно сложив трут в кучку, я соорудила вокруг нечто вроде вигвама из веточек. Поскольку у меня имелись и сухие сосновые иголки, я их тоже пустила в ход, соорудив нечто вроде гнездышка, в которое добавила мха. Наконец, взяла в руки по камню и сделала глубокий вдох.

«Как добудешь огонь, самое главное его тут же не затушить. Хитрость в том, чтобы не торопиться», – вспомнила я наставления папы.

Согнувшись в три погибели над трутом, я принялась стучать камнем о камень: клик, клак, клик! Я била ими так, как Лейси в цимбалы. Примерно через минуту мои усилия дали плоды: с камней на трут соскочила крошечная искра, и вверх потянулся крошечный серый червячок дыма. Чувствуя, как меня переполняет восторг, я сложила одну ладонь лопаточкой, прикрыв с одного бока огонек, а второй замахала, чтобы он разгорелся сильнее. Когда дым от крохотной горсточки пошел чуть сильнее, я подхватила ее и со всей осторожностью поместила в гнездышко из сосновых иголок и мха. Наклонившись к огоньку, я вытянула губы трубочкой и потихонечку, аккуратно стала на него дуть.

Я очень боялась, что переусердствую и задую крошечный огонек, прежде чем он успеет набраться сил и окрепнуть. Несмотря на то что он был еще совсем маленьким, я не сдавалась, и вскоре пламя охватило большую часть иголок и мха. Я поспешила перенести горящее гнездышко на валежник, который собрала. Огонек перепрыгнул на самую крошечную из веточек. Я застыла как вкопанная. Только бы занялось, только бы не погасло. Я смотрела на огонек, словно передо мной был слабенький новорожденный котенок. Вскоре я почувствовала первую, еще слабо ощутимую волну тепла. Я стала подкладывать веточки побольше, наблюдая за тем, как постепенно крепнет и разгорается пламя. Теперь я уже была уверена, что оно не затухнет. Некогда крошечный язычок пламени теперь уже стал полноценным костром размером с дыню.

Получилось! Я развела огонь.

С непередаваемым чувством торжества я уставилась на костер. Затем я поспешила к маминому чайнику. Я подкинула еще хвороста, и вскоре пламя уже ревело в полную силу. «Главное не перестараться и не лезть в самый огонь, – напомнила я себе. – Хватит таращиться, тебе еще есть чем заняться». Я взяла найденное накануне колодезное ведро и направилась прямиком к Стамперс-Крик. Сторонясь стоячей воды, я набрала ее там, где течение было посильнее. Вернувшись домой, я перелила воду в чайник. Вскипячу, остужу, наполню кувшин до краев, напьюсь вволю, а потом наполню его снова. Я так гордилась собой, что, наверное, даже еле заметно улыбнулась. Терпеливо дождавшись, когда вода хорошенько закипит, я налила ее в кувшин и оставила остужаться. Подбросив дров в огонь, я некоторое время наблюдала за тем, как они горят.

Затем, устремив взгляд к небу, я стала думать, стоит ли идти к Пауэллам или нет. Если идти, то сейчас. Они живут недалеко, и доберусь я к ним быстро, тем более что сейчас все равно заняться нечем, а воде надо остудиться. Достаточно быстрым шагом я направилась по тропинке. Я была у них в гостях всего пару раз, но хорошо помнила дорогу. Через несколько минут я добралась до забора, который служил границей меж нашими пастбищами. Несколько секунд любовалась красками осени, уже чуть тронувшими самую верхушку горы Калоуи, после чего, миновав ограду, углубилась в ущелье. По пути мне несколько раз пришлось перелезать через поваленные деревья. Наконец, я добралась до поля с прибитой к земле травой. Никого – ни пасущейся скотины, ни людей, которые бы занимались заготовкой сена. Сейчас я уже находилась на земле Пауэллов. Время от времени, не сбавляя шага, я кидала взгляд через плечо, желая убедиться, что Калоуи по-прежнему у меня за спиной, а значит, я иду в правильном направлении.

Через несколько минут я добралась до прогалины, где обнаружила остатки колодца, разбросанные доски, видимо оставшиеся от веранды дома, и высокий столб, на котором криво висел колокол. И больше ничего.

– Э-э-э-й! – неуверенно позвала я.

Я направилась к колодцу, одновременно ища на земле глазами что-нибудь тяжелое вроде камня, чтобы его туда бросить. Я отыскала небольшой голыш и кинула его в жерло колодца. Он полетел вниз, стукаясь о стены, и через несколько секунд послышался всплеск воды. Я сунула голову в колодец и тут же выдернула, жадно глотая ртом воздух. Что-то угодило в колодец, где и сдохло. Получается, Пауэллам повезло ничуть не больше нашего. Дом смыло, колодец отравлен, а самих Пауэллов и след простыл. Что с ними, где они, живы ли? Неизвестно. Если живы, надо как-нибудь дать им знать, чтобы они заглянули к нам. Я подошла к столбу, на котором висел колокол, и нацарапала на дереве свои инициалы У. Э. С., а чуть ниже дату: 6 сентября 1940 года. Это максимум, что я могла сейчас сделать. В печали от того, что мне довелось увидеть, я направилась обратно.

Стоило мне добраться до дома, как я тут же бросилась проверять костер и воду. Пламя все еще ярко горело, а вода в кувшине успела остыть. Подхватив подол платья, я обернула им ручку чайника и сняла его с огня. Медленно перебирая ногами, пришел Пит – видать, пасся где-то неподалеку. Хорошо хоть, не требуется заботиться о его пропитании. Я окинула его пристальным взглядом. Казалось, теперь мне и море по колено.

Я принялась строить планы о том, чем заняться дальше, чтобы не мучить себя тревожными мыслями и не страдать от одиночества. Подняв кувшин, я выпила вскипяченную воду, преисполненная уверенности в том, что все у меня будет в порядке.

* * *

Проснувшись на четвертое утро, я обнаружила, что небо затянули тучи. Каждый день я пробуждалась с чувством ожидания и первые несколько часов пребывала в уверенности, что именно сегодня непременно случится что-нибудь хорошее. Но по мере того, как утро сменялось днем, а день вечером, это предчувствие куда-то пропадало, а вместе с ним и надежда. Что мне помогало? Рутинные хлопоты. Развести огонь, подкинуть в него хворост, вскипятить воду, составить план на день. Сегодня, например, я собралась прочесать сарай. Я не сделала это раньше из страха, что он может в любой момент на меня рухнуть, ну а теперь просто устала от ожидания.

Стоило мне переступить порог, как в ноздри ударила знакомая мешанина запахов. Я ощутила аромат кожаной упряжи и седла. Все это мы использовали, когда катались на Либерти. С запахом кожи переплетались сладковатые нотки соломы, опилок и влажного дерева. Поискав в углах и за стойлом, я обнаружила в углу упряжь, которую мы надевали на Пита. Местами ее уже чуток тронула плесень. Подняв упряжь, я принялась тянуть и мять влажную кожу. Потом вышла наружу и направилась туда, где Пит изящно щипал травку, шевеля волосатыми губами. От старого мула можно было ожидать сюрпризов, и я подумала, не стоит ли спрятать упряжь так, чтобы он ее не увидел. Заслышав мои шаги, он поднял голову и запрядал ушами. Впрочем, его заинтересовала вовсе не я и не упряжь. Он смотрел в сторону тропинки, и вскоре я услышала то же, что и он. Издалека до нас донеслось негромкое пение.

В этот самый момент я как раз поднимала руки с упряжью. Я застыла как вкопанная. Кожаные ремешки чуть покачивались, зажатые в моих пальцах. Ветер, что поутру шумел в кронах деревьев, уже стих. Стояла такая тишина, что я стала подумывать, а не играет ли со мной воображение, наполняя мой разум звуками, которых на самом деле нет. Я склонила голову и прислушалась. Может, у меня поднимается температура и начинается бред? Или это у меня просто от голода звенит в ушах?

Все стихло, но через некоторое время песня зазвучала снова – четче и громче. К первому голосу присоединился и второй, столь же знакомый мне, сколь и двор, посреди которого я стояла. Мы, баптисты, поем особым образом, четко артикулируя слова, с напором, будто бы желая, чтобы нас услышали буквально все. При этом во время пения мы часто прихлопываем в ладоши, то воздевая руки к небу, то опуская их, чтобы лучше чувствовать ритм музыки. Да, эти песни я слушала с самого рождения. Чистое сопрано мамы, переплетавшееся с альтом папы! Их голоса неслись в поднебесье, становясь все ближе.

Я выронила упряжь и бегом припустила на голоса, не обращая внимания на камни, впивавшиеся в сбитые, израненные ноги. Даже не знаю, кто кого увидел первым. Такое впечатление, что мы попались друг другу на глаза одновременно, но при этом умом я никак не могла поверить в реальность происходящего. Я остановилась, поднесла руки ко рту, а потом все перед моим взором помутилось. Мама. Я стояла как вкопанная, не в силах сделать даже шаг навстречу ей. А за мамой стоял папа. А за ним безмолвная Лейси – с руками вдоль туловища и вытаращенными глазами. Мама и папа кинулись ко мне, а я все не могла сдвинуться с места. Я будто не чувствовала ног.

– Уоллис Энн! Уоллис Энн! – голосила мама. Папа не спускал с меня глаз, словно опасался, что если отведет взгляд, то я исчезну. Что делала Лейси, разглядеть не получилось, потому что обзор заслонили родители. Они сжали меня в объятиях, и я оказалась словно кусок мяса меж двух ломтей хлеба. Я почувствовала, как меня ощупывают их руки: голову, плечи, снова голову, будто бы родители никак не могли поверить в то, что перед ними действительно я, а не какой-то бесплотный призрак. Я тоже что есть силы вцепилась в них, жадно вдыхая запах их одежды, пропитанный ароматами дождя, земли, деревьев и дыма, воплощавшими в себе всю ту любовь и уют, что я знала от рождения. Несколько первых секунд мне казалось, что я грежу.

Мама перестала голосить и перешла на шепот, причем в ее голосе слышались вопросительные нотки, будто она никак не могла поверить, что перед ней действительно я:

– Уоллис Энн? Уоллис Энн? Господи, слава Богу! Господи Иисусе, слава Тебе! – Она глубоко вздохнула и потрясенным голосом спросила: – Так ты жива?

Я ничего не могла сказать ей в ответ, горло перехватило. И ничего не могла сделать, только стояла, как громом пораженная, сперва склонив голову маме на плечо, потом прижавшись к папиной груди. Папа обхватил меня вместе с мамой мускулистыми руками и так крепко прижал к себе, что мне показалось: еще чуть-чуть, и у меня треснут ребра. Где-то через минуту мы разомкнули объятия и, отстранившись, посмотрели друг на друга. Нас покрывали ссадины и грязь, но, важнее всего, мы были счастливы.

Я почувствовала знакомое легкое прикосновение. Пальцы сестры коснулись моей ладони, как будто мышка вернулась в родное гнездышко. Я обхватила ее хрупкие изящные пальчики, которые тут же сжались в крепкий кулачок. Мне почудилось, что от радости, чувства несказанного облегчения и осознания того, что мы все снова вместе, у меня вот-вот выпрыгнет из груди сердце.

Все? А где же Сеф?

Я не смела посмотреть по сторонам, не говоря уже о том, чтобы задать вопрос о моем маленьком братике. Мне было страшно даже произнести вслух его имя. Господи, только не это! Только бы этот бутуз был жив! Я посмотрела маме в лицо, и перед моим мысленным взором предстал образ Сефа. Глаза мамы были красны от слез, но я не увидела в них страдания и горя. У мамы с папой вокруг глаз залегли синие круги, словно родители не спали несколько дней, однако, за исключением этого, казалось, что все волнения, тревожившие их, сгинули словно облака, растаявшие от жарких солнечных лучей. Именно поэтому я, набравшись храбрости, спросила о младшем брате.

– А где Сеф?

Глаза мамы снова наполнились слезами. Она чуть улыбнулась и покачала головой, словно силясь избавиться от терзавших ее воспоминаний. Подобная реакция меня только озадачила. Сердце учащенно забилось в груди, трепеща, словно бабочка на исходе лета.

– Мама?

Она услышала тревогу в моем голосе.

– Не волнуйся, солнышко, с ним все в порядке. Он у миссис Барнс в Шугар-Крик-Холлер. – Внезапно мама затараторила, совершенно не делая пауз между словами: – Папа говорит, что после того, как они упали в реку, он ни на секунду не выпускал Сефа. Бедняжка Сеф. Он, видать, решил, что папа собрался его утопить. Их то и дело накрывало с головой. Папа сказал, что ему пришлось сражаться и с течением, и с Сефом. Им по большей части все же удавалось держаться над водой, хоть это из-за Сефа было очень непросто. Папа говорит, что Сеф бился, как детеныш дикой кошки. Согласись, очень на него похоже? Папа говорит, твой брат совсем не боялся.

Мне захотелось услышать, что произошло с каждым из моих домочадцев, что они пережили и как отыскали друг друга.

– А ты с Лейси?

– Нам далеко не сразу удалось выбраться из воды. Сама толком объяснить не могу, как это у нас получилось, причем разнесло нас всего метров на сто, не больше. Видать, Господь помог, не иначе. Мы шли где-то с полдня и, наконец, встретили папу с Сефом, который сидел у него на шее. Совсем как обычно – ты ж знаешь, как Сефу это нравится. Ты уж поверь мне, я и не надеялась увидеть их в живых. Потом мы увидели миссис Барнс. Она сидела у себя на веранде и предложила, пока мы тебя ищем, оставить Сефа у себя. Вот мы тебя и отыскали. Услышал Господь наши молитвы.

Мама прижала меня к себе и принялась растирать мне руки ладонями – обычно она так делала, когда я промерзала до костей. Она дрожала, совсем как и я. Только сейчас я обратила внимание на то, что одежда на родителях изорвана. С другой стороны, мама с папой, по крайней мере, были обуты, а вот Лейси свои ботинки, как и я, потеряла. Ноги у нее были не в лучшем состоянии, чем у меня, – все в ссадинах и синяках, с красными пальцами. Куртки у всех тоже куда-то подевались. Папа терпеливо ждал, когда мы с мамой закончим.

Внимательно глядя на меня, он спросил:

– Ну а ты, малышка Уолли? Поведай нам о своих приключениях.

Мне очень не хотелось возвращаться в воспоминаниях к пережитому, и потому я выпалила как можно быстрее:

– Некоторое время меня несло течение. Не знаю, сколько я провела в воде. Меня постоянно било и колотило, так что я решила, что мне как-то надо выбраться из воды. Сама не знаю как, но мне удалось ухватиться за ветку и взобраться на дерево.

– Ты залезла на дерево? – папа пристально на меня посмотрел.

– Да, сэр.

– И сколько ты на нем сидела?

– Три дня кряду.

– Три дня.

– Да, сэр.

– Бьюсь об заклад, тебе на ум приходили мысли о Кое Скиннере. Угадал?

– Само собой. Именно поэтому я и решила в конце концов спуститься на землю.

Папа рассмеялся, но не как обычно, добродушно, а, скорее, с облегчением.

– Значит, после того как ты слезла, ты сама добралась до дома?

– Да, сэр. Как только поняла, куда меня занесло.

– Вот видишь, – подала голос мама. – Я же тебе говорила, что она сильная.

– Кого-нибудь из знакомых видела? – спросил папа.

– Живых?

– А ты видела и мертвых? – нахмурился папа.

– Да, сэр.

– И кто это был?

– Не знаю. Сложно сказать. Я не видела его лица. Он проплыл мимо, когда я была в реке. Спиной вверх.

– О Господи, – вздохнула мама.

Я продолжила рассказ. Раз уж начала, надо и закончить. Я поведала об Эдне Стаут, о семействе Кэлхунов, о том, как им помогла, и о том, как погибла миссис Кэлхун.

– Кэлхуны? – прищурился папа.

Он снова нахмурился, будто фамилия Кэлхун отчего-то его беспокоила, но ограничился лишь тем, что сказал:

– Что ж, получается, ты отмахала не меньше тридцати километров.

Я уже и сама поняла, что расстояние преодолела немаленькое, поскольку мне пришлось идти целый день. Потом я рассказала, что заглянула к Пауэллам, что у них дела обстоят не лучше нашего и что не встретила там ни одной живой души.

– Я нацарапала свои инициалы на столбе с колоколом и поставила дату.

– Ты просто молодец, малышка Уолли. Настоящая умница. Ты только погляди. Костер развела. Воды накипятила. Я тобой горжусь.

Папа развернулся на каблуках и посмотрел на маму, гревшую спину у огня.

– Как тебе это нравится, Энн? Наша дочь утерла бы нос любому мужчине! Верно я говорю?

– Само собой, – отозвалась мама. – Не зря же в ней течет кровь Уоллисов.

Я была рада снова слышать их старое доброе подтрунивание. Мало того, мне было очень приятно услышать от отца такие слова. Обычно он хвалил человека только в том случае, если тот сделал действительно нечто выдающееся. Я решила не рассказывать о Леланде Тью. Какой в этом был смысл? Лучше поведаю им о том, как меня до полусмерти напугал Пит. Стоило мне приступить к рассказу, как к нам явился мул, проведать, как у нас дела.

Папа был рад его видеть. Он принялся трепать Пита по шее, приговаривая: «Молодчина. Не бросил нас, старина».

Затем папа с мамой отправились осматривать, что осталось от нашего хозяйства. Я пошла вместе с ними, а за мной хвостом и Лейси. Папа отрывисто сыпал вопросами о том, что мне еще удалось найти, и я показала ему с мамой духовку и буфет. Про пирог я не обмолвилась и словом, впрочем, никто о нем и не спрашивал. Еще я показала пальцем на кастрюлю и колодезное ведро. Кофейник и кипящий на огне чайник родители увидела сами. Я объяснила, что собиралась надеть на Пита уздечку, чтобы начать расчистку участка – кое-что без его помощи мне бы не удалось сдвинуть с места. Папа снова меня похвалил, отчего на душе стало тепло-тепло. Затем он заглянул в мой импровизированный шалаш. На этот раз он ничего не сказал, но выкатил грудь колесом так, что я сразу поняла: папа безмерно за меня горд, поскольку я ведь так чудесно со всем справилась. Мама еще раз окинула участок взглядом и вздохнула.

– Все, над чем мы так много трудились…

– Отстроимся, не переживай, – отозвался папа.

Я видела, как мама прикидывает, что осталось от хозяйства. Радость и облегчение на ее лице сменились странным отсутствующим выражением, будто мама хотела скрыть обуревавшие ее сомнения.

– Я так понимаю, нам придется начать с самого начала, – наконец, промолвила она, выпрямив спину.

Папа вернулся на дорогу, принес оттуда мешок, который я сразу и не заметила, после чего вручил его маме. Походив по опушке леса, он отыскал плоскую колобашку и притащил ее во двор.

Мама развязала мешок и принялась расставлять на колобашке снедь: небольшую баклажку с кофе, кусок сыра, кукурузную муку… Под конец она извлекла коробок спичек. Я улыбнулась. Нет больше надобности высекать искры с помощью камней. Ну, хотя бы на некоторое время.

– Уоллис Энн, я так понимаю, в погреб ты не заглядывала?

Не сводя взгляда с еды, выложенной мамой, я ответила:

– Нет, сэр. Он залит водой и жидкой грязью. Там не разобрать, что уцелело, а что разбилось.

Папа кинул взгляд на сад:

– Насколько я погляжу, сад с огородом погибли.

– Да, сэр, – отозвалась я, не отрывая взгляда от еды. Показав на чайник, я добавила: – Я почти уверена, что вода в колодце отравлена. По всей видимости, во время наводнения его залило.

– Черт, именно этого я и опасался, – нахмурился папа.

– Уильям! – строго произнесла мама.

Папа изумленно на нее взглянул.

– Знаешь, Энн, принимая во внимание все это, – он обвел рукой хозяйство, – можно было бы выразиться и покрепче.

Мама не стала ему возражать, лишь протянула руку с раскрытой ладонью. Папа передал ей карманный нож. Он всегда носил его в комбинезоне, и потому нож пережил наводнение. Для меня все эти мелочи имели огромное значение. Я следила за каждым маминым движением, чувствуя, как рот наполняется слюной.

– Надо быть аккуратней. Много есть нельзя. Придется экономить. Больше из еды у нас ничего нет, так что придется довольствоваться этим, пока не добудем что-нибудь еще.

– Ты сможешь вернуться к работе? – спросила я папу.

Он покачал головой и отвернулся. Мне очень захотелось сказать ему нечто такое, что заставило бы его улыбнуться вместо того, чтобы хмуриться.

– Лесопилки больше нет, – сказал папа. – Все, что было, смыло, так что работы нет, денег тоже нет, окромя тех, что остались у меня в карманах. Некоторое время покупать будет не на что. Придется потуже затянуть пояса. Надо благодарить Бога, что нам удалось друг друга сыскать. Все могло быть гораздо хуже.

Папа промолвил все это спокойным будничным тоном. После всего того, что мне довелось пережить, я понимала: спорить глупо, все действительно могло быть гораздо хуже. Понятное дело, от меня никто ничего не ждал. Мама стояла у фундамента, который укладывала своими руками, и смотрела на него. Что ж, у нас имелась кое-какая еда, у нас были мы, а когда к нам вернется Сеф, его присутствие тоже будет придавать мне сил. Я чувствовала признательность судьбе. После разлуки с близкими, после долгих дней неведения об их судьбе, я была уверена, что самые тяжелые испытания нам уже удалось преодолеть. Да, я не сомневалась, что худшее уже позади.

Глава 8

На следующий день папа был непривычно молчалив – они поругались с мамой, пока обсуждали, когда лучше всего забрать Сефа.

Мамин голос звучал непреклонней обычного.

– Здесь пока ему нечего делать. Тебе не кажется, что так будет лучше? Ты подумай, мы же остались без крыши над головой. Давай сначала обустроимся, тогда и заберем его. Уильям, он ведь еще такой маленький.

– И сколько, ты думаешь, мы будем тут обустраиваться? – спросил в ответ папа. – Я не могу прыгнуть выше собственной головы. Уйдут недели.

Я встревожилась – родители прежде очень редко спорили. Именно поэтому я решила вмешаться.

– Пап, я тебе помогу.

Он перевел взгляд с мамы на меня и насупил брови так, что они слились в одну линию. Я сжала в руках мешковину, которая впилась в едва начавшие заживать ссадины на моих ладонях.

Немного помолчав, папа снова заговорил: медленно, с напором, будто он уже устал объяснять одно и то же.

– Некоторое время придется пожить вот так. Придется привыкнуть. Уоллис Энн, тебе пока придется забыть о школе. На то, чтобы сделать здесь все, что требуется, уйдет несколько недель. Энн, ты прекрасно понимаешь, чем дольше Сеф будет жить у Барнсов, тем больше я буду чувствовать себя им обязанным. Я хочу быстрее приступить к делу – чем скорее, тем лучше. А когда возьмусь за работу, уже не хочу останавливаться.

На это мама ничего ему не ответила. Когда она очень сердится, то просто умолкает, а папа порой, почувствовав ее неудовольствие, просто идет на попятную. На этот раз ни один из родителей не желал уступать. Я стояла рядом с Лейси, которая раскачивалась из стороны в сторону, пребывая в блаженном неведении о родительском споре и нашем затруднительном положении. Во влажном воздухе стоял запах сосен и хвои. Платье липло к телу, совсем как летом, вот только сейчас мне было холодно. Папа поманил меня за собой, и мы быстро принялись собирать хворост для костра. Он весь ушел в себя. Я тоже молчала. Я собрала все, что могла найти: ветки, сучья, куски деревьев – как сухие, так и мокрые.

Наконец, папа поднял руку и сказал:

– Довольно. Этого, пожалуй, вам хватит, покуда меня не будет.

Это означало, что папа уже принял решение, вне зависимости от того, нравилось ли оно маме или нет. Собрав весь хворост до последней веточки в охапку, я свалила его в кучу поближе к костру, после чего придвинулась к пламени. Лейси стояла рядом, и, когда я повернулась к огню спиной, она последовала моему примеру. Практически тут же передняя часть моего тела стала подмерзать. Ближе к костру я придвинуться уже не могла.

От моей одежды тянуло потом и грязью, к которым теперь добавился и запах дыма, к счастью, приглушавший остальные запахи. Я со вздохом предалась воспоминаниям о моей сменной одежде, об огромной цинковой ванне с горячей водой, в которую можно было погрузиться с головой, об ароматном куске мыла, вроде тех, что папа дарил маме на Рождество. Вспомнилась мне также и вся та снедь, что мы взяли с собой в дорогу.

Да уж, мечтать не вредно.

Папа снова принялся обходить фундамент кругом, внимательно его разглядывая и временами пиная камни ногой, чтобы проверить, крепко ли они держатся. Мое внимание переключилось на маму, стоявшую у кастрюли с кипящей водой. Мне стало занятно, что она туда закинет. Отправив в кастрюлю немного крупы, что родители принесли с собой, мама подняла с земли палочку, сняла с нее кору и, присев на корточки у огня, принялась помешивать. Я внимательно следила за тем, как варево постепенно густеет. Через несколько минут мама сняла кастрюльку с огня и потянулась за сыром. Отломив от него кусок, она бросила его поверх каши и стала ждать, когда он растает. При мысли о том, какая вкуснятина в результате у нее получится, мой рот наполнился слюной. Взяв кувшин, мама добавила в кашу кипяток, а остатки перелила в кофейник. Закрыв крышку, она придвинула его поближе к огню.

Наконец, я перестала вертеться у костра, словно кусок мяса на вертеле. Я села, скрестив ноги, на землю, а Лейси опустилась рядом со мной. Почувствовав аромат кофе, я закрыла глаза, вспоминая, как просыпалась от этого запаха ранним утром в своей кровати. Еще через несколько минут, когда наша скромная трапеза была готова, папа оставил в покое фундамент и подошел к нам на молитву. Тихим голосом он поблагодарил Всевышнего за наше чудесное спасение. Затем мы все подняли головы, ожидая, что он, как обычно, даст маме знак, после чего мы приступим к еде, однако папа заговорил снова. Но это была не молитва, а, скорее, рассуждение по мотивам того, что он только что произнес, благодаря Господа.

– Нельзя сказать, что мы остались совсем с пустыми руками. Есть кое-что из того, что удалось найти Уоллис Энн. Ну а то, что не удалось сыскать, мы купим. Но есть кое-что еще, нечто такое, что не купишь ни за какие деньги, – он протянул руки, чтобы мы за них взялись. – У нас есть мы и наше доброе имя.

Все мое внимание сосредоточилось на кастрюле. Мама хранила молчание. Я глядела на кашу и расплавленный сыр, напоминавший золотистую подливку, чувствуя, что еще немного, и у меня по подбородку потекут слюни. Взявшись за кувшин, мама перелила в него кофе и отставила в сторону немного остыть. Затем она показала нам жестом, что мы можем приступать к еде. Мы опустились на колени, образовав вокруг кастрюли плотный маленький кружок, и принялись есть. Вместо ложек кашу с сыром мы черпали кусочками коры. Еда – самая простая, грубая, но мы были так голодны, что совершенно не обращали на это внимания. Я и представить раньше не могла, что такая незамысловатая пища может показаться мне настолько вкусной. Кому какое дело было до кусочков коры и грязи, которые ненароком оказывались в наших ртах?

Смежив веки, я проглотила первую порцию горячей, придающей силы еды, смакуя терпкий вкус сыра на языке. Никто и словом не обмолвился. Все ели молча, медленно, сосредоточенно, страшась уронить хотя бы крошку, не донеся ее до рта.

Затем мы пустили по кругу кувшин с горячим кофе и хлебали его, покуда сосуд не опустел. Я и поверить не могла, что, съев так мало, буду ощущать себя настолько сытой. Более того, удивительно, насколько лучше я теперь себя чувствовала.

Папа вздохнул, вытер руки о комбинезон и сказал:

– Пойду за Сефом. Вернусь через день.

Мама понурила голову и закрыла глаза. Я думала, она что-нибудь скажет, но этого не произошло. Папа, немного помедлив, развернулся и широким уверенным шагом направился в сторону тропы.

– Мам, – сказала я, – я все приберу. И воды принесу, и закипячу ее, чтоб у нас ее было вдоволь, а ты, если хочешь, отдохни.

Мама встала и, чуть прихрамывая, направилась к фундаменту. Я смотрела, как она подбирает изорванный край платья. Узел на голове распустился, и волосы ниспадали ей на спину. Я могла поклясться, что мама постарела лет на десять. Я попыталась внушить себе, что дело просто в усталости, а круги под глазами со временем исчезнут. Затем я окинула Лейси оценивающим взглядом. Волосы ее были ужасно всклокочены, а одна щека перемазана в грязи. Ее платье и ноги были ничуть не чище моих. И все же, несмотря на это, моя сестра нисколько не изменилась. Да, ее внешний вид был далек от совершенства, однако это предавало ей некое особое очарование. Я провела рукой по волосам и принялась с ожесточением чесаться.

Мама тяжело опустилась на фундамент и снова принялась внимательно изучать ущерб, нанесенный нашему хозяйству. Отыскав клюку Эдны Стаут, я подошла к маме и протянула палку ей.

– Вот, мам, держи. Ходи с ней, покуда тебе не станет легче.

Она взяла клюку и положила рядом с собой. Одарив меня полуулыбкой, мама перевела взгляд на плиту «Гленвуд», стоявшую в нескольких метрах от нее. Поскольку больше мама на меня не смотрела, я вернулась к костру и взяла кастрюлю, кофейник и ведро. Со всем этим скарбом я отправилась к речке. Вслед за мной хвостом увязалась Лейси. Вода в реке уже настолько спала, что обнажился знакомый плоский камень, который я называла «Камнем желаний». Я часто сидела на нем вместе с Лейси и загадывала всякое разное – все, что приходило мне в голову, причем загадывала не только за себя, но и за сестру. «Вот бы Лейси научиться говорить». «Вот бы Лейси пойти в школу». «Вот бы Лейси посмотреть окружающий мир». Надо сказать, что я сама этого желала. Сестра неспешно направилась к камню. Когда я в следующий раз кинула на нее взгляд, она сидела лицом ко мне, а ее пальцы плясали в воздухе, словно она играла на цимбалах. Мне стало интересно, что за мелодия сейчас звучит у нее в голове.

Несмотря на выпавшие на нашу долю испытания, складывалось впечатление, что Лейси перенесла их куда лучше, чем мы. Внешне она совершенно не переменилась, разве что начала сильнее раскачиваться из стороны в сторону.

Мне вспомнилось, что в тот момент, когда папа с Сефом свалились в воду, мне захотелось стать такой, как Лейси. Бесстрастной. Непрошибаемой. На самом деле, сейчас я понимала, что это было минутной слабостью. Сейчас, глядя, как сестра перебирает невидимые струны, слыша мелодию у себя в голове, я испытывала к Лейси сочувствие. Продолжая приглядывать за ней одним глазком, я нащупала песок, зачерпнула его кончиками пальцев и принялась с помощью него чистить кастрюлю. Затем настал черед кофейника. Хорошенько их прополоскав, я решила потом, на всякий случай, заодно обдать их кипятком из чайника. Меня нисколько не смущало, что мне приходится заниматься этими скучными, нудными мелочами. Я знала, что это лишь временно.

Закончив с делами, я набрала воды в ведро и собрала то, что намыла. Лейси даже не заметила, что я собралась уходить, – настолько она была поглощена мелодией, звучавшей у нее в голове.

Поскольку у меня были заняты руки, я подошла поближе и коснулась ее ноги, свисавшей с камня. Сестра посмотрела на меня остекленевшим взглядом, который делался у нее, когда Лейси подпадала под чары беззвучного мотива в ее воображении. Склонив голову, она продолжила изображать, что играет на цимбалах. Я снова толкнула ее бедром и мотнула подбородком в знак того, чтобы она шла за мной. Лейси не сдвинулась с места, явно не желая меня слушаться. Я почувствовала, как во мне просыпается злость, совсем как крошечный огонек костра, который я разводила несколько дней назад.

– Лейси! – в раздражении строго рявкнула я.

Она вздрогнула, озадаченно посмотрела на меня, после чего быстро встала и направилась за мной. Через несколько минут до меня дошло, что, собственно, произошло. В мире, окружавшем мою сестру, все кардинальным образом поменялось. Не стало привычного режима, согласно которому она прежде жила. Изо дня в день она делала практически одно и то же, а теперь на смену порядку пришел хаос, сорвав привычные якоря, которыми она цеплялась за реальность. Я тут же почувствовала укол вины за то, что позволила себе на нее сорваться – особенно сейчас, после того как мы совсем недавно снова встретились. Где-то через минуту я почувствовала, как Лейси вцепилась мне в платье. Больше ей держаться было не за что: руки-то у меня оставались заняты. Я почувствовала, как уголки моих губ расходятся в стороны в едва заметной улыбке.

Временно покончив с первостепенными делами, я решила снять бинты с ладоней. Боль немного утихла, поэтому я развернула тряпки и кинула их в огонь. Волдыри в центре ладоней давно уже полопались, а кожа слезла, оставив после себя влажные пятна-ранки, размером с четвертак каждая. Лейси уставилась на них, а потом протянула ко мне руку, взяла мою ладонь и провела по ране пальцем. Она заморгала. Я наклонилась, чтобы заглянуть ей в глаза. Ресницы показались мне влажными, словно на них застыли следы слез. Но дело в том, что Лейси никогда не плакала. Она никогда не улыбалась, не смеялась. Я отстранилась, гадая, что же это я только что увидела, и, немного подумав, догадалась – это просто вода. Лейси слишком близко сидела к воде на реке, вот пара капелек на нее и попало. Я наклонилась, набрала в пригоршню остатки воды и плеснула себе в лицо. Потом я повторила процедуру. Как же приятно было умыться, хотя бы чуть-чуть. Как оказалось, за время нашего отсутствия мама не сдвинулась с места.

– Ты не хочешь умыться, покуда я воду не вылила?

Она встала и медленно направилась к тому месту, где я стояла.

– Может, мне от этого и станет легче.

Она последовала моему примеру, после чего повернулась к Лейси.

– Давай, – сказала ей мама, – умой лицо.

Лейси не сдвинулась с места. Я дотронулась до ее ладони. Она выставила руки, но в лицо воду плескать не стала. Сестра закрыла глаза, и я повернулась к маме. Та пожала плечами и сказала:

– Ладно, руки вымыла, и то хорошо.

К подобным причудам Лейси мы уже привыкли. Где-то через минуту сестра вытерла руки, а я перевернула чайник вверх дном, чтобы вылить грязную воду. Вновь наполнив его из ведра, я взялась за костер. Я постучала по деревяшкам, подернувшимся пеплом, отчего в воздух взметнулся сноп искр. Выглядели он завораживающе. Я их всегда называла адским снегом, потому что искры переливались красным и ярко-желтым, при этом кружась в воздухе, словно снежинки. Подбросив дров, я снова отправилась за водой на реку. Сделала я две ходки.

Тем временем Лейси перебралась к буфету и забавлялась, открывая и закрывая дверцу. Вернувшись очередной раз с речки, я обнаружила, что мама стоит на коленях у плиты и смотрит в раскрытую духовку. Я-то собиралась присесть отдохнуть, да как тут отдохнешь, когда мама возится с плитой. Тем временем мама в отчаянии покачала головой.

– Что ты делаешь? – спросила я, подойдя к ней.

– Сама не понимаю.

– Ты ведь знаешь, что внутри ничего нет.

– Знаю.

– Хочешь я тебе пособлю?

– Нет. Мне просто надо чем-то себя занять. Без дела я сижу и слишком много думаю.

На маму это было очень непохоже.

– Можем пойти обшарить сарай. Вдруг я какой инструмент проглядела, когда осматривала его на днях. Вдруг там чего и есть? Не могло же все унести наводнение. Я и сама собиралась это сделать. Может, чего и найдем, а потом, когда папа вернется, мы ему это покажем, и он обрадуется.

Мама молчала почти целую минуту.

Наконец, она вздохнула и сказала:

– Да, наверное.

– Не наверное, а точно. Неужели мы ничего не найдем? Найдем, конечно. Я даже поспорить готова на что угодно.

Мама расправила плечи и посмотрела мне в лицо.

– Верно. Может, и найдем что-нибудь полезное. Давай, пойдем посмотрим.

Мы направились к сараю. Лейси прекратила мучить буфет и присоединилась к нам. Войдя внутрь, мы обвели сарай взглядами. Здесь царил полумрак. Я пошла налево, мама – направо. Я глянула туда, где папа обычно хранил инструменты, и кое-что заметила. Одиноко лежавший молоток.

Я наклонилась, схватила его и сказала:

– Смотри, я папин молоток нашла.

Рукоятка у него была гладкая – отполированная от частого использования. Я стала искать дальше. У папы еще имелись колун, топор, кувалда, ножовка, пила и много чего другого, но кроме молотка ничего найти не удалось. Мама нашла еще одну упряжь для Пита и Либерти. В завершение мы нашли седло для Либерти, оставленное папой на загоне для нашей лошади. Большую часть дня мы рыскали по сараю и двору, опасаясь, что просмотрели что-то важное.

Наконец, мама сказала:

– Скорее всего, мы больше ничего не найдем.

– Точно.

Судя по виду мамы, неудача ее расстроила, и мне захотелось ее приободрить.

– Слушай, но молоток мы ведь все-таки нашли.

– Знаешь, Уоллис Энн, мне кажется, ты способна видеть солнце даже в самый дождливый день.

Я не поняла, хорошо это или плохо. День уже начал клониться к вечеру, и я притащила еще хвороста, чтобы не ходить за ним посреди ночи. Мама испекла кукурузных лепешек, которые мы запили водой, решив оставить кофе на утро. Я села поближе к огню и дала мышцам отдых. Надеюсь, у папы все хорошо. Я буду рада, когда он вернется, – с ним я ощущала себя гораздо спокойнее. Лейси сунула руки под себя и начала клевать носом. Вскоре дремота навалилась и на меня. Наконец, мы легли спать.

* * *

На рассвете, несмотря на то что я спала у костра, на моей одежде выступила холодная роса. После завтрака, на который мама приготовила еще лепешек, мы попили кофе, и затем я предложила маме покопаться в раскисшем поле, что примыкало к нашему огороду – вдруг нам удастся найти картошку. Я была рада, что она согласилась. Мы встали на четвереньки и принялись разгребать мокрую землю руками, надеясь, что произойдет маленькое чудо и наши пальцы нащупают клубни. К нам присоединилась и Лейси. Всего за десять минут ей удалось добыть целых четыре картофелины.

Мы продолжили поиски. Поскольку мне не требовалось постоянно понукать сестру и твердить: «Давай, Лейси, копай!», я заключила, что, скорее всего, ей доставляло удовольствие копаться в земле.

Мама нашла две картофелины. Я отыскала две-три гнилых, а потом еще одну, которую, по всей видимости, проглядели в прошлом году. Она была твердой как камень и формой напоминала шишку. Гнилые клубни мы складывали в другую кучу, подальше от нас. Пахли они ужасно. Я сказала маме, что можем сжечь их, когда закончим. После того как мы закончили с одной грядкой, у нас имелось уже шесть картофелин. Что ж, это лучше, чем ничего. Нас дожидалась еще одна грядка. Мы снова принялись копаться в земле, медленно продвигаясь вперед. Время от времени я поглядывала на маму. Она была вся перемазана в грязи, въевшейся в ее кожу, отчего создавалось впечатление, что она старательно извалялась в старом кострище.

– Господи помилуй, – мама разогнулась и протянула руку, чтобы растереть поясницу.

Я решила сделать на минуту перерыв и последовала ее примеру. Размяв поясницу, я согнулась снова. Вышло солнце, но поднявшийся северный ветер наглым воришкой украл у нас часть тепла. Я не сомневалась, что где-то высоко в горах уже начали желтеть листья, однако сейчас предвкушение красот, что сулила нам осень, мешалось со страхом перед грядущими холодами.

Вдруг со стороны тропы раздался совиное уханье, а за ним и свист. Папин сигнал! Мы с мамой тут же вскочили, а Лейси осталась стоять на четвереньках, кидая комья земли через плечо, слово ищейка, разыскивающая закопанную кость. Я потыкала сестру в плечо. Она остановилась и, прищурившись, подняла на меня взгляд.

– Вставай, Лейси! Папа вернулся!

Даже не оглядываясь на нее, я припустила галопом в сторону тропы. Мне ужасно хотелось увидеть братика. Он сидел у папы на руках. Я становилась, чтобы посмотреть на выражение лица Сефа, когда он нас увидит. Он заерзал, желая слезть, и, когда папа опустил его на землю, малыш припустил что было духу. Я никогда не видел, чтобы ребенок бегал с такой скоростью или так широко улыбался. Сеф завопил и, хотя это казалось уже невозможно, помчался еще быстрее. Мама опустилась на колени, и он врезался прямо в нее.

Сеф был так рад, что вцепился черными от грязи ручонками ей в щеки и заголосил:

– Мама! Мама!

Мама принялась осыпать его лицо поцелуями. Она была настолько этим поглощена, что не обратила внимание на то, что еще папа держит в руках. Но я-то это увидела! Здоровенный окорок. Лицо папы расплывалось в широкой, от уха до уха улыбке. Он терпеливо дожидался, пока мама с Сефом не насытятся друг другом. Наконец, мама отпустила малыша и отерла слезы, выступившие у нее на глазах. Папа подошел к ней и так крепко сжал в объятиях, что у мамы перехватило дыхание.

Кивнув на Сефа, цеплявшегося за мамино платье, он сказал:

– Всю дорогу только и донимал меня вопросами: «А мама дома?», «А Уолли дома?», «А Лейси дома?». Снова и снова.

Возвращение Сефа стало своего рода последним мазком художника, завершающим картину. Наконец, вся наша семья была снова вместе.

– Овсянка с подливкой и ветчина! Как вам это нравится? – спросил папа, отсалютовав окороком.

Мама разинув рот уставилась на окорок, словно отродясь не видела ничего подобного.

– Уильям, ты что, ветчины купил? – спросила она.

– Ну да.

Мама, снова было присевшая перед Сефом, встала и пошла куда-то прочь. Папа со странным выражением лица продолжал неловко держать окорок в руках. Сеф последовал за мамой, протянув к ней ручки. Мы никогда не покупали ветчины, ни разу в жизни. Мы держали свиней и, в случае необходимости, просто забивали их.

Первый приступ восторга, охвативший меня, спал, пропав быстро и незаметно, словно лиса с добычей из курятника. Меня раздирали противоречивые чувства. Папа в раздражении опустил окорок на землю. Подойдя к костру, он присел возле него на корточки и принялся шевелить в нем дрова, покуда пламя не сделалось выше сантиметров на тридцать. Он взял окорок и принялся срезать с края подобие мешковины, в которую было завернуто мясо. Отделив несколько ломтиков, он кинул их в кастрюлю. Завернув окорок обратно в мешковину, папа направился к дереву, намереваясь повесить его на суку, чтобы до мяса никто не смог добраться. Вернувшись обратно к костру, он отгреб в сторону несколько крупных раскаленных углей и поставил на них кастрюлю.

Вскоре ветчина заскворчала, источая столь чарующий запах, что у меня потекли слюнки. Может, папа поступил и опрометчиво, потратив деньги на окорок, но я волей-неволей стала медленно, сантиметр за сантиметром приближаться к кастрюле.

Услышав за спиной шаги, я оглянулась и увидела, что это Лейси. Она принесла в подоле всю картошку, что нам удалось отыскать.

– Посмотри, пап, что мы нашли, – сказала я, показав пальцем на клубни. – На грядках за садом осталась картошка. И это мы пока только одну грядку раскопали. На второй, может, еще что-то есть.

Папа все еще раздраженно поджимал губы.

– Дай-ка мне парочку, – бросил он и достал из кармана нож.

Я стала выбирать, какие картофелины дать папе, как вдруг Лейси взяла и протянула мне два клубня. Именно два. Я внимательно на нее посмотрела, а потом протянула их папе. Он их помыл в ведре с водой, почистил и кинул в кастрюлю к ветчине. Ну как тут не приободриться. Покуда у нас есть еда, вода и огонь, значит будут и силы для работы. А если мы сможем работать, значит получится вернуть все как было. В точности так, как говорил папа. Ну, по крайней мере, я так думала. Я как можно ближе придвинулась к огню. Мама по-прежнему продолжала бродить у самой кромки леса. Сеф, который начал было хныкать, умолк. Он просто неотступно следовал за мамой, как цыпленок за курицей-наседкой.

– Уолли, пригляди за ветчиной и картохой, – нарушил молчание папа, вручив мне веточку, которой помешивал еду. Я присела на корточки возле кастрюли и принялась тыкать веточкой в картошку, одновременно краешком глаза поглядывая на папу. Он подошел к маме и стал ей что-то говорить. Та слушала, скрестив руки на груди. Через минуту она вернулась к костру. Продолжая хранить молчание, она села на маленькую скамейку, которую ей соорудил папа из обломка доски, положив его на два камня. Все очень устали. Ужасно сложно держать себя в руках, когда чувствуешь, что вымотан до предела.

Мы ели ветчину и картошку прямо из кастрюли, руками. В какой-то момент мама примирительно сказала:

– Очень вкусно.

Потом я легла у огня, и Лейси тоже – только головой в противоположную сторону. Ее ноги касались моих ног. Сеф сидел у мамы на коленях и клевал носом. Из-за света пламени мы все отбрасывали длинные пляшущие тени. Я наблюдала за этими призрачными вытянутыми движущимися силуэтами, пока, наконец, не заснула. Мой сон впервые за много дней был глубоким и крепким. Я, наконец, успокоилась – вся моя семья была в сборе и рядом со мной.

Глава 9

С самого раннего утра зарядил мелкий дождь, и мне подумалось, что с такой погодой вода в Стамперс-Крик и Такасиги никогда не спадет до прежнего уровня. Мне еще никогда не было так плохо. Ни разу прежде я не чувствовала себя настолько несчастной. От висевшей в воздухе влаги кожа на пальцах сморщилась, а от одежды постоянно исходил запах плесени. Кожа вообще сделалась грубой от пота и грязи. Я как можно чаще мыла лицо и руки, однако, сами понимаете, когда вам по нескольку раз приходится таскать воду с речки, чтобы ее вскипятить, желание тратить ее на всякую ерунду, вроде приведения себя в порядок, резко пропадает.

Мы молча собрались и поели каши с сыром, после чего стали хлебать горячий кофе, передавая его друг другу по кругу. Как всегда, после завтрака я почувствовала себя лучше. Папа отер рот и объявил:

– Сегодня я берусь за дело. Будем дом отстраивать.

Мама заметно просияла.

– Ну как, крошка Уолли, готова?

– Да, сэр!

Я обрадовалась не меньше мамы, хотя и не имела ни малейшего понятия, как папа собирается воплотить задуманное в жизнь без инструментов. Полагаю, он и сам этого не знал. Он отправился в сарай, посмотрел по углам, упер руки в бока и поковырял ботинком земляной пол.

– Хм… Молоток есть, а пил нет.

– Да, сэр.

Он окинул взглядом сарай, будто перед ним было поле, которое он определил под севооборот. Разглядывал его папа долго, покуда стена не издала громкий скрип от сильного порыва ветра. Мы поспешно вышли наружу, после чего папа воззрился на крышу.

– Жалко, что его так перекосило. Так бы у нас было где жить, покуда бы мы не закончили строить новый дом. Ну как тут поселишься? Он выглядит так, словно в любую минуту рухнет.

– Да, сэр.

Папа двинулся в направлении леса, а я пошла за ним. Мне так хотелось поскорее взяться за дело, что я едва не наступала ему на пятки.

Лейси было захотела увязаться с нами, но я ей сказала:

– Оставайся с мамой, Лейси.

Она замерла, а я вдруг заколебалась. Может, пусть пойдет с нами? Сестра стояла, понурив голову, и волосы закрывали ее лицо. Можно было не сомневаться, что ее не радовала перспектива остаться с мамой и братом.

Оставив ее стоять там, где она застыла, я переключила внимание на то, что говорил папа.

– Посмотрим, удастся ли нам найти поваленные деревья поприличней. Поскольку инструмента у нас нет, кору придется снимать гвоздодером от молотка.

– Да, сэр.

Мы принялись искать подходящие деревья. Поначалу выбор у нас был богатый. Папа осмотрел несколько стволов поменьше, после чего почесал подбородок.

– Пожалуй, вот эти три, – наконец, сказал он.

Вдруг, по непонятной для меня причине, мне захотелось потолковать с Джо. Интересно, что бы он стал делать в подобном положении? Папа прервал ход моих мыслей.

– Ладно, давай приниматься за дело. Какой толк попусту здесь стоять.

Я была рада, что ему хочется нас занять. Работа – лучшее лекарство от дурных мыслей, и я трудилась изо всех сил, несмотря на то что руки отчаянно болели.

Примерно через час папа остановил меня.

– А ну погодь, – сказал он.

Он заметил следы крови на коре одного из деревьев.

– Твоя кровь? – спросил он, показав пальцем. – У меня-то ран нет, это уж точно.

Я спрятала руки за спину. Мне не хотелось прерываться из-за каких-то пары капелек крови. Папа подался ко мне, схватил меня за запястье и вытащил мою руку из-за спины. Он силком разжал мне пальцы и уставился на рану. Молоденькая, только что образовавшаяся кожица на ладони была сорвана. Рана увеличилась и кровоточила.

– Все в порядке, это ерунда, – сказала я, силясь придать голосу уверенности.

– Уоллис Энн, если ты заработаешь заражение крови, то окажешь мне медвежью услугу.

– Да у меня ладони почти что зажили. Зря я сняла повязки. Если снова перевяжу, руки у меня будут снова как здоровые.

– Ладно, – кивнул папа. – Тогда иди и скажи маме, чтоб она тебе помогла.

Как только меня заприметила Лейси, сидевшая у костра, она тут же встала и пошла со мной к маме, которая ломала голову над тем, что делать с затопленным погребом.

– Я как раз собиралась принести вам воды попить, – сказала она. – А потом отвлеклась, когда занялась вот этим, – мама кивнула на погреб.

Я показала ей руки, и мама, зацокав языком, немедленно показала жестом, чтобы я шла к огню. Затем она оторвала нижнюю окантовку собственного платья.

Обмакнув ткань в ведро с водой, мама сказала:

– Будет немного больно.

– Не больнее, чем уже было.

На самом деле болело просто адски. Из-за того, что на раны постоянно попадала грязь, не говоря уже о том, что мне вечно приходилось таскать воду и собирать хворост, плоть на ладонях была очень нежной. Я закусила губу, пока мама промывала раны и прощупывала их пальцем. Наконец, она закончила меня перевязывать. Все это время она постоянно качала головой, видимо вспоминая о тех временах, когда у нас имелись и настоящие бинты, и перекись, и целебные мази, которые хранились на кухонной полке. Лично я думала именно о них. Как и о многих других вещах, благодаря которым наша прежняя жизнь теперь представлялась мне воистину роскошной.

Закончив, мама сказала:

– Ты крепкий орешек, Уоллис Энн, только не забывай об одной очень важной вещи. Ты уже почти женщина. В тяжких трудах нет никакого греха, но в женщине, пусть и для вида, должна оставаться какая-то нежность и хрупкость. Мужчинам не нравится, когда девушка совсем уж независимая.

Понятия не имею, отчего она именно сейчас решила завести об этом речь, поскольку ничего подобного прежде я от мамы не слышала. Кровь прилила к лицу, а потом волной жара обдало все тело от макушки до пяток.

– Да, мэм, – ответила я.

Я направилась обратно к тому месту, где оставила папу. Проходя мимо Лейси, я поманила ее рукой, приглашая пойти со мной. Во-первых, со мной ей веселее, а во-вторых, у мамы и так дел полон рот. Ей достаточно и Сефа. Я сразу же взялась за дело и вскоре обнаружила, что у меня, несмотря на перебинтованные руки, вполне получается выдерживать заданный папой темп. Если мы хотим вернуться к прежней жизни, придется работать не покладая рук, куда усерднее, чем до наводнения. Это касалось всех, в том числе и Лейси. Мы с папой отыскали еще два поваленных дерева. Я велела Лейси ошкуривать найденный нами клен подходящих размеров. Я вручила ей молоток и показала, как снимать кору гвоздодером. Сестра присела и принялась за дело. Судя по всему, работа пришлась ей по вкусу. По ходу дела она вообще могла легко увлечься любым ручным трудом.

Оставив ее трудиться, мы взялись за ствол, который я ошкурила до перерыва. Мы притащили его к нам на двор, где и бросили. Мама одарила нас короткой улыбкой. Мы снова вернулись в лес, и, покуда папа занимался поисками очередного дерева, я отправилась проведать Лейси. Мне очень хотелось узнать, как она справляется с заданием. Я обнаружила, что сестра пропала, практически не притронувшись к клену. Несколько минут я ее искала, чувствуя, как во мне закипает раздражение, как всегда, когда Лейси отказывалась делать то, что ей было велено. Я обошла лес широким кругом по опушке. В какой-то момент я уже подумывала позвать сестру, но остановила себя – мне не хотелось, чтобы папа узнал о ее пропаже. Решив не поднимать шума, я возобновила поиски. Мы отсутствовали совсем недолго, и потому Лейси просто не могла далеко уйти. Я пошла сперва в одну сторону, потом в другую, пока, наконец, не вернулась в исходную точку, сделав широкий круг. Появился папа. Я с ужасом подумала о том, что сейчас мне предстоит признаться в пропаже Лейси. Мало нам того, что мы пережили, а тут еще одна беда. Однако папа был поглощен тем, что ковырялся в упряжи, и не заметил отсутствие Лейси.

– Порвалась, – посетовал он, печально кивнув на упряжь. – Надо глянуть, смогу ли я ее починить.

– Ясно, – с облегчением выдохнула я.

Он направился к нашим, а я припустила бегом к реке. Если Лейси куда и отправилась, так точно на реку. Я мчалась, чувствуя, как меня одолевает раздражение, мешавшееся со страхом.

Ну да, конечно, именно там она и сидела. Устроившись на Камне желаний, сестра, словно загипнотизированная, таращилась на стремительно бегущую воду. Ну и напугала же она меня! После первой волны облегчения я почувствовала, как во мне закипает гнев. Уперев руки в боки, я направилась к ней, громко топая ногами. Лейси подняла на меня взгляд. Ее лицо и волосы были мокрее мокрого, словно сестра целиком сунула голову в воду. При этом меня потряс ее измученный, бледный вид.

Гнев мой тут же испарился без следа. Может, душевное состояние Лейси куда хуже, чем я предполагала? По всей видимости, невозможность соблюдать привычный распорядок провоцировала ее на столь необычные поступки. Вот так взять и без спросу уйти было совершенно нетипично для Лейси. Однако больше всего меня поразили ее глаза. В них я увидела нечто странное… Осмысленное выражение? Именно это и побудило меня наклониться к ней поближе и взять ее за руку.

– Лейси? – прошептала я вопросительным тоном, будто постучав в дверь и теперь дожидаясь, когда мне откроют.

На краткий миг наши взгляды встретились, и я буквально затаила дыхание, гадая, надолго ли в ее глазах сохранится это выражение осознанности. Стоило мне сосредоточить на этом свое внимание, как сестра переменилась. Она моргнула, соскользнула с камня, и, когда снова подняла на меня взгляд, передо мной стояла прежняя Лейси. То, что я заметила в ее глазах, пропало без следа, словно секундный всполох молнии. Я взяла ее холодную мокрую руку, и мы отправились обратно. Всю дорогу я разговаривала с сестрой.

– Лейси, ну что ты делаешь? Тебе нельзя никуда уходить одной. Ты можешь попасть в беду. Разве не знаешь?

Лейси снова принялась обдирать клен. Всякий раз, отделив кусок коры, она его рассматривала со всех сторон, после чего кидала на землю, где уже лежала куча таких же ошметков, которые мы собирали на растопку. Вечером, после того как мы с Лейси отправились спать, я услышала, как мама с папой переговариваются приглушенными голосами.

– Уильям, все куда тяжелее, чем я думала, – сказала мама. – Нам нужна крыша над головой, теплые постели и еда. Мы здесь всего несколько дней, и я уже не могу представить, как мы тут будем жить дальше, когда счет пойдет на недели. Особенно когда наступят холода.

Я и дальше притворялась, что сплю, при этом чуть-чуть приоткрыв глаза, чтобы видеть расплывчатые тени родителей, освещенные пламенем костра. Папа смотрел в огонь. Я надеялась, что сейчас он предложит блестящий план, ну или хотя бы скажет в ответ что-нибудь дельное, нечто такое, что развеет и мои сомнения, крошечным червяком снедавшие меня. Однако папа лишь мрачно смотрел на огонь и молчал.

– Скоро придет зима, – наконец, изрек он. – Может, имеет смысл перебраться к Харди и пожить у него.

Теперь уже настал мамин черед смотреть на пляшущие языки пламени. Часть дров прогорела, и они рассыпались угольями, извергнув к небу сноп искр. Папа подкинул в костер еще хвороста. Пламя разгорелось так жарко, что по краешку стало даже синеватым. Мне пришлось перестать притворяться, что я сплю, чтобы немного отодвинуться от костра. Лейси последовала моему примеру, после чего сразу закрыла глаза. Через несколько минут она снова уснула, мерно дыша, пребывая в неведении о нашем затруднительном положении. Мама молчала, всем своим видом демонстрируя, что предложение папы и в грош не ставит. Дядю Харди я едва помнила, его образ был до предела размыт. Он представлялся мне бородатым, громкоголосым и в комбинезоне.

Некоторое время помолчав, папа решил сменить тему.

– Надо бы мне грузовик вернуть.

Мама села прямо, явно приободрившись оттого, что папа заговорил о другом:

– А где он?

– Прибило к деревьям в нескольких километрах отсюда по направлению к Калоуи. Я не дам ему там ржаветь. Он наверняка нам еще пригодится. Надо бы узнать на лесопилке, какие у них там планы на жизнь. Да и вообще, есть ли у них какие-нибудь планы? Может быть, у них для нас, работяг, кое-что и найдется. Ну, чтоб деньги платили, чтоб мы могли купить себе еды.

– У тебя получится починить грузовик?

– Не знаю.

Я подумала, что будет здорово, если папе удастся вернуть грузовик, однако сейчас все наши планы и надежды больше всего напоминали молодой хрупкий ледок, который с наступлением первых холодов покрывает озера и реки. Я бы стала рассчитывать на грузовик, только увидев его своими глазами у нас во дворе. Мама и папа, закончив разговор, принялись готовиться ко сну. Ночью в какой-то момент я пробудилась и выпрямилась – обычно я спала калачиком, чтобы согреться. На западе, низко над горизонтом, висела огромной желтой кнопкой луна. Деревья на ее фоне казались черными как смоль, лишь их верхушки серебрил лунный свет. Я вытянулась, пытаясь нащупать ногами ноги Лейси. У меня ничего не получилось. Я озадаченно нахмурилась и села. Лейси пропала. Рядом с костром ее точно не было. Мама с папой спали в привычной для них позе: папа за мамой, обхватив ее рукой. Мама обнимала Сефа, прижимавшегося к ней спереди. Судя по их дыханию, они все крепко спали. Я стала всматриваться сквозь огонь, повернувшись в сторону леса, в том направлении, куда мы обычно ходили, чтобы справить нужду. Может, Лейси пошла до ветру? Я встала и отправилась к тому месту за сараем, где мы теперь устроили импровизированный туалет. Лейси там тоже не было.

Папа заворочался, фыркнул и вдруг раскашлялся. Я стала ждать, пока он утихнет, прекрасно понимая, что мне предстоит снова отправиться на поиски. Стоило мне отойти от костра, как холодный воздух окутал меня тяжелым мокрым саваном. Я обхватила себя руками, чтобы хоть как-то сдержать дрожь. С каждым шагом меня все больше наполнял ужас. Ощущение было таким, словно я наглоталась камней. Я понимала: с Лейси что-то происходит – нечто такое, что заставляет ее раз за разом куда-то уходить. Я ступала как можно тише. Мне отчаянно хотелось шепотом позвать сестру. Я отчего-то была уверена, что она непременно мне ответит. Я снова направилась к реке. При мысли о том, что сестра там совсем одна, я пошла быстрее. Острые камешки впивались мне в ноги, и я закусила губу, чтобы не закричать. Сердце бешено заходилось в груди, а дыхание заглушал шум листвы, которая еще осталась на деревьях, пощаженная бурей. Аккуратно ступая, я пробралась к Камню желаний в надежде на то, что Лейси именно там.

Ее там не было.

Я несколько раз повернулась вокруг своей оси, силясь понять, куда она еще могла пойти. Я направилась к Такасиги, шум от которой доносился даже до того места, где я сейчас находилась. Через несколько минут я замерла перед пенными потоками, бурно низвергавшимися вниз каскадом, благодаря водам, которые все еще обильно поступали с холмов. Там Лейси тоже не было. Я стала молиться. Господи, только бы она не свалилась в реку. Сестра попалась мне на глаза, когда я уже пошла обратно к Стамперс-Крик. Она стояла неподалеку от одной из ив, посаженных мамой. Вода, так и не успевшая до конца спасть после наводнения, почти доходила Лейси до пальцев ног. Меня аж затрясло от облегчения. Лейси была совершенно неподвижна, и лишь ветер трепал ее волосы, столь сильно напоминавшие ветви ивы, которые доходили до самой воды. Несмотря на ветер, Лейси, казалось, совершенно не ощущала холода – в отличие от меня. Лично я тряслась так, что зуб на зуб не попадал. Я направилась к ней, при этом отметив, как же сестра хороша. Сейчас, в лунном свете она больше всего напоминала ангела без крыльев.

Поскольку о нынешнем душевном состоянии сестры оставалось лишь строить догадки, я ступала медленно и очень осторожно.

– Лейси? – позвала я.

Сестра стояла с закрытыми глазами, и в какой-то момент мне показалось, что ее губы шевелятся. Я придвинулась так близко, что почувствовала мягкое прикосновение ее дыхания.

– Лейси? – снова повторила я.

На этот раз она меня услышала. Сестра широко распахнула глаза, в которых я не заметила и тени страха. Она спокойно повернулась ко мне, взяла меня за руку и выжидающе замерла – совсем как будто мы были на самой обычной прогулке. Надо признать, что ее странное поведение в последнее время не на шутку меня нервировало.

– Ты заблудилась? Тебе захотелось по нужде и ты не могла отыскать дорогу назад? А может, ты спала? Ты ходила во сне? Ты лунатик?

Я выпалила все эти вопросы, прекрасно понимая, что никогда не получу на них ответ. Я повела сестру обратно к костру. Я прекрасно понимала, что ей очень холодно. У нее посинели губы, руки и ноги. Под глазами залегли темные круги, совсем как у очень уставшего человека. Внезапно Лейси села, протянула руку, словно желая взять скрипку, и, не найдя ее, сникла. Однажды я увидела, как с ветки замертво упала маленькая птичка. Не знаю, что с ней случилось, видать болезнь какая. Так вот, сейчас Лейси напоминала мне эту несчастную птаху. Словно ее руки были мертвы и бесполезны без скрипки. Вот! Точно! Я поняла! Наверное, Лейси бродит в поисках скрипки.

– Давай, вставай скорее, – сказала я. – Пошли спать. Давай ты ляжешь, а я тебе спою, чтоб ты уснула.

Я выбрала песню, которую Лейси очень любила играть, – «Алабамскую колыбельную». Я пела тихо, мой голос был едва различим на фоне потрескивания дров в костре. Я внимательно следила за сестрой, опасаясь, что она сейчас встанет и снова куда-нибудь пойдет. К счастью, этого не произошло. Я пела куплет за куплетом, покуда у меня не появилась уверенность в том, что Лейси крепко спит. Вместо того чтобы лечь самой, я решила караулить сестру. Маме с папой лучше ничего не говорить. У них и без того куча поводов для беспокойства. После того как Лейси уснула, я села спиной к костру, развернувшись лицом к лесу. Так я и сидела, покуда не начала разгораться заря. Когда дрова прогорели до углей, я подбросила еще хвороста. Потом, взяв ведро, направилась к реке. Набрав воду, я вернулась и поставила чайник, чтоб к завтраку был готов кипяток для кофе. Когда все заворочались и начали просыпаться, я уже жарила ветчину и успела смешать муку с водой на лепешки.

Настроение у папы улучшилось по сравнению со вчерашним днем.

– Ну и ну, крошка Уолли, – промолвил он. – Если б я тебя не знал, то подумал бы, что тебе по вкусу жизнь под открытым небом.

Я так ужасно устала, что в ответ лишь вяло улыбнулась и зевнула.

– Ты умница, Уоллис Энн, – сказала мама.

В ответ я снова слабо улыбнулась. Поднялась Лейси. Лицо – румяное, а глаза яснее воды в роднике. Закончив готовить кукурузные лепешки, я обдала кувшин кипятком и заварила кофе. Теперь все было готово для завтрака.

– Пап, ты произнесешь молитву, чтоб мы могли уже есть?

Он произнес слова молитвы, после чего мы принялись за еду. Я внимательно следила за тем, как Лейси уминает за обе щеки завтрак. По всей видимости, ночные блуждания никак не повлияли на состояние ее здоровья. Поклевав лепешку, я протянула свою порцию ветчины Сефу. Раньше он был пухлощеким, а сейчас заметно схуднул. Чтобы его развеселить, я пощекотала ему живот, и он расплылся в улыбке. Высунув язык, малыш слизнул жир с подбородка. От хихиканья Сефа мне стало легче.

– А ты что не ешь, Уоллис Энн? – спросила мама. – Не голодная?

– Да что-то не хочется, мэм.

– Это, наверное, потому, что ты слишком много работаешь, – предположил папа, кинув на меня взгляд.

– А я ведь ей говорила, – сказала мама. – Нет ничего плохого в том, чтобы трудиться в поте лица, но при этом и о себе забывать нельзя.

Подобное проявление заботы со стороны родителей вызвало у меня глухое раздражение, вроде зудящего места на теле, которое никак не можешь почесать. Со мной все было в порядке. Точнее, было бы в порядке, если б мне не пришлось посреди ночи блуждать по округе в поисках сестры.

– Крошка Уолли, я не слишком тебя загонял? – спросил папа.

– Пошли, – я встала, чтобы доказать всем, и в том числе себе, что готова приступить к работе.

На этот раз мы трудились в новом месте. Мы собрали все поваленные деревья, которые смогли найти, но папа все равно остался недоволен нашей добычей.

– Слишком много стволов унесло наводнение, – качал он головой.

Мы стали прочесывать то место, где я отыскала мамину духовку, а потом зашли еще дальше. Все поваленные деревья, что нам попадались, были либо слишком большими, либо сломанными пополам. Папа в досаде пнул ногой землю, покачал головой и остановился.

– Дело почти нереальное. Мне нужна пила. Если бы сейчас у меня была моя двуручная, мы бы спилили те деревья, что нам нужно. Побольше, чем те, что мы уже притащили.

– Но если б мы стали валить деревья побольше, они были бы тяжелее. Мы бы их и с места не смогли сдвинуть, не говоря уже о том, чтобы положить в основание дома. Так? – возразила я.

Папа почесал бороду, а потом произнес фразу, которую часто любил повторять:

– Давай будем делать то, что можем, пока можем, и как можно быстрее.

В течение дня папино настроение то и дело менялось, и я поймала себя на том, что стараюсь как можно быстрее находить подходящие деревья, чтобы он не падал духом. К вечеру нам удалось отыскать всего четыре ствола в дополнение к уже имеющимся. С помощью Пита мы оттащили их во двор. Мы решили, что Лейси лучше всего ошкурить их там вместо того, чтобы таскаться с нами в лес. Впрочем, на эту работу у нее уходило еще больше времени, чем у нас на поиск деревьев. Я поняла, что папа в отчаянии, когда он бросил работу, наклонился, опершись руками о колени, и насупил брови, так что они слились в одну знакомую линию. К ужину папино настроение нисколько не улучшилось.

Когда мы собрались у огня, мама показала рукой на мешок с мукой и сказала папе:

– Осталось на день, самое большее на два. А ветчины на три-четыре дня.

Я заметила, как папа понурился, словно тяжесть бед, свалившихся на нас, вот-вот была готова сломить ему хребет. Стоило мне подумать об этом, как я поймала себя на том, что уже и не помню, когда в последний раз слышала папин смех.

– Ты, типа, хочешь спросить, что будет, когда у нас закончится еда? – прорычал он.

Я смотрела на огонь, делая вид, что погружена в свои мысли, но, услышав его слова, произнесла:

– Пап, ты же сам говорил, что у нас есть мы. И наше доброе имя.

– Этим сыт не будешь, – буркнул он.

Я поняла, что сейчас лучше промолчать. Нам до зарезу было нужно какое-нибудь чудо. Поздним вечером я услышала, как о нем тихонько молится мама. Я вслушивалась в звуки ее голоса, покуда она не умолкла, то ли иссякнув, то ли сдавшись.

Глава 10

Мы и прежде недоедали, но теперь чувство голода усилилось настолько, что его уже не получалось не замечать. В животе так и сводило от боли. Теперь на меня так часто находили приступы головокружения, что мне приходилось бросать все дела и стоять минуту, дожидаясь, когда эта напасть пройдет. Мысли в голове путались. Я стала делать насечки на одном из деревьев, что росло неподалеку от двора. Шел уже четвертый день с того момента, как мы толком поели в последний раз.

Чтобы отвлечься, я как-то стала напевать, пока мама не велела мне замолкнуть.

– Нет у нас повода для песен.

Желание петь и плясать пропало без следа, и вместо него образовалась зияющая пустота, совсем как у меня в желудке. Да, я пыталась переключиться и постоянно себя чем-то занимать, однако, когда в брюхе пусто, о голоде очень сложно забыть. Ночью, когда мы ложились спать на охапку листьев, от которых у меня была чесотка, я упиралась худыми бедрами в землю. Ребра четко проступали сквозь кожу. Да, я никогда не была такой стройной и хрупкой, как Лейси, но сейчас у меня возникло ощущение, что я таю, как ледышка на солнце. Прежде я могла похвастаться мускулистыми ногами, крепкими руками и мощной спиной. Силой я не уступала мужчине. Теперь же я ослабла настолько, что мне казалось: ткни меня пальцем, и я повалюсь на землю.

У Сефа начался насморк, который никак не хотел проходить. С его некогда пухлых щек исчез румянец. Лейси приходилось тяжелее всего. Она перестала играть на воображаемой скрипке. Ее странные блуждания тоже прекратились. Она больше не пыталась сбегать – ни на Камень желаний, ни куда бы то ни было еще. Все сидела у костра и отходила от него только для того, чтобы облегчиться, после чего спешно возвращалась обратно к огню. Однажды она придвинулась к нему так близко, что ей опалило волосы. Если бы я не учуяла запах паленого, вернувшись с очередной ходки за водой, была бы вся в ожогах. Я оборвала тлеющие концы волос, а Лейси принялась раскачиваться из стороны в сторону. С тех пор она так этого и не прекращала. Мы все пропитались запахом дыма, а глаза у нас вечно оставались красными. Прошлой ночью последнее, что я увидела, прежде чем провалиться в глубокий сон, была моя сестра, которая все раскачивалась и раскачивалась. Мы медленно угасали. Каждый из нас напоминал наш покосившийся сарай, готовый рухнуть в любую минуту.

Мы совершали вылазки в поисках еды. Несколько раз нам удавалось найти чернику, дикий виноград, лук-шалот и побеги одуванчиков. Чернику и виноград мы съедали сразу, чтобы вернуть хотя бы крохи сил. Мы, то есть папа, мама, Лейси и я, шли, выстроившись цепью, напоминая идущих в атаку солдат Мировой войны, чьи фотографии я видела в школе. Мы собирали все, что могли найти, даже если ягоды были еще зелеными, и непременно всегда делились друг с другом. Сладкий сок даже от трех-четырех ягод казался мне сущей амброзией. Рот тут же наполнялся слюной – организм требовал добавки. Впрочем, ягодами лакомились не только мы, но и белки, еноты и птицы. Доставалось нам мало – и это совсем не окупало усилий, которые мы прикладывали для поиска и сбора ягод.

Мы с папой и дальше таскали деревья для будущего дома. Я одновременно собирала ягоды сумаха. То немногое, что мне удалось отыскать, я отдала маме, и она сварила из них нечто вроде компота. Вкус у него получился не такой уж ужасный. Он отдавал лимоном, хотя я вполне допускаю, что это просто было плодом моего измученного голодом воображения. Однажды, наткнувшись на побеги одуванчиков и дикого лука, я собрала свою добычу и отнесла маме, которая сварила из них суп. От него мне захотелось есть еще больше.

– Так живот от голода будет меньше болеть, – сказала мама.

Я не стала ей говорить, что этот фокус не сработал.

* * *

На следующее утро после того, как мы поели щей из одуванчиков, я отправилась на реку за водой. Эту свою обязанность я начала уже тихо ненавидеть. С собой я взяла Сефа, надеясь, что прогулка на время отвлечет его от голода. Чувствовала я себя паршиво. В иных обстоятельствах я бы предложила братику во что-нибудь поиграть, но выглядел он так, что прямо слезы на глаза наворачивались. Я взяла его за руку, и он, даже не думая упрямиться, послушно пошел со мной. Шла я медленней обычного, переступая дрожащими ногами через поваленные стволы и гниющие сучья, что принесло сюда наводнение.

Когда мы находились уже неподалеку от реки, я отпустила руку брата и строго наказала ему:

– К воде близко не подходи, а то упадешь и утонешь. Понял меня?

Сеф поднял на меня взгляд. Из его носа текли сопли. Малыш решительно кивнул головой. Я выставила указательный палец и вытерла ему нос.

– Вот и молодец. Стой здесь. И смотри у меня, не бедокурь.

– Уолли, я пить хотю. Отень-отень хотю.

Для наглядности Сеф тихонько почмокал иссохшимися, потрескавшимися губами.

– Я знаю. Мы ведь как раз за водой и пришли. Жди меня здесь. Договорились?

Со всей осторожностью я принялась спускаться к реке, тщательно выбирая, куда мне ставить ногу. Вымыв руку, перемазанную в соплях Сефа, я где-то с минуту разглядывала реку, прикидывая, насколько в ней спала вода. Сантиметров на тридцать, а то и полметра. Все равно река еще оставалась очень полноводной. Папа сказал, что из-за того, что постоянно моросит дождь, вода спадать будет долго. Мы вернулись домой около двух недель назад, и за это время дождь шел через день. Я наклонилась и, зачерпнув ведром воды, наполнила его почти что доверху. Вот было бы здорово, будь у меня не одно ведро, а два. Так бы мне реже пришлось мотаться к речке. Я вспомнила о прозрачной, ледяной воде из нашего колодца. Папа сказал, что придумал, как починить колодец, но сперва нам нужна крыша над головой. Поскольку пока мы могли кипятить воду из речки, чрезвычайной необходимости в колодце не было, хотя вода из колодца была бы вкуснее, да и я бы оказалась избавлена от лишних трудов.

Я поставила наполненное водой ведро. Сеф сидел на корточках у камня и ковырялся веточкой в земле. Увидев, что он занят делом, я стала искать корень цикория. Его синие цветы давным-давно показывала мне мама. Из-за зазубренной формы лепестков она называла их щербаками. Я заприметила заросли цикория неподалеку от берега и принялась его рвать. Через несколько минут я решила глянуть, чем занимается Сеф. Подняв взгляд, я не могла поверить своим глазам. Он стоял на четвереньках и, словно пес, хлюпая, пил воду из грязной лужи. Сколько образов за краткий миг промелькнуло перед моим мысленным взором: и трупы животных, и смытые наводнением сортиры, и Бог знает какая еще дрянь, которая могла оказаться в воде, которую сейчас пил мой брат. Я представила, как яд разливается по его желудку.

Я бросила корни цикория и завопила:

– Сеф, нельзя!

Он поднял голову. Перемазанные в грязи губы неуверенно кривились, а красные глаза уже наполнились слезами. Бросившись к нему, я рывком поставила его на ноги и хорошенько тряхнула.

– Что ты наделал, дурень!

Трясущейся рукой я вытерла ему рот, словно это как-то могло спасти его от той дряни, что он уже выпил. Я несколько раз хорошенько дала ему по попе, словно силясь выбить из него яд, который он проглотил. Сеф заревел и весь затрясся. Он замахал ручками, силясь вырваться, страшась новых шлепков. Сейчас он напоминал мне маленькую птичку, машущую крыльями, которая пытается взлететь.

«Идиотка! – в ужасе обругала я себя. – Нельзя было оставлять его одного!» Сеф был ни в чем не виноват, и я тут же устыдилась, что наорала и отшлепала его. Заключив его в объятия, я крепко прижала брата к себе.

– Прости, Сеф. Прости меня. Все хорошо, все хорошо, тебе просто хотелось пить, правда? Это плохая вода, Сеф. Плохая! Ты забыл? Я же говорила, что она грязная, там много микробов, и ты из-за них можешь заболеть. Ну зачем же ты стал ее пить?!

Сеф плакал так сильно, что в какой-то момент стал задыхаться. Он заходился от крика, распахнув рот, не в состоянии сделать хотя бы глоток воздуха. Меня охватил страх. Решив, что братика надо привести в чувство, я снова его шлепнула. Его лицо сделалось лиловым, как баклажан.

Я схватила его за руки и принялась трясти, одновременно крича:

– Сеф! Сеф! Дыши!

Немного придя в себя, он набрал в грудь побольше воздуха и заорал так громко, что его, наверное, было слышно в соседнем округе. Чувствовала я себя паршивей некуда. Само собой, ему было не объяснить, за что я его ударила. Я никогда его прежде не шлепала. Я стала гладить его по плечам, чувствуя, что и сама начинаю плакать. Оставалось удивляться, как еще мама с папой не прибежали на шум.

– Сеф, как же ты меня напугал… Как ты? Сеф?

– Я… я… я… хотел пии-и-и-ить!

– Я знаю. Знаю. Ну все, все. Успокойся. Знаешь что? Давай поиграем. Ты ведь хочешь поиграть?

Сеф еще немного поплакал, а я все пыталась его успокоить и отвлечь. Я несла всякую ерунду о том, что я на него совсем не сержусь, что очень перепугалась, что не хочу, чтобы он заболел. Наконец он шмыгнул носом и как-то обмяк в моих объятиях. Потом он поднял на меня взгляд. Смотрел он серьезно, совсем как взрослый. Мне очень хотелось загладить свою вину и снова увидеть его улыбку.

– Уолли, ты ишпугалась?

– Само собой. Знаешь, какого страху ты на меня навел? Посмотри, – я показала на корни цикория, которые бросила на землю. – Сможешь еще такие найти? Нам надо отыскать, где прячутся эти корешки. Знаешь, что тебе надо искать? Вот это, – я показала на зеленые листья. – Отыщешь, хватайся и тяни изо всех сил. Ты ведь у нас большой и сильный. Ты точно с этим справишься! Верно я говорю?

Сеф икнул и тут же согласно кивнул. Я поставила его на землю. Затем он нагнулся и принялся за дело. Я смотрела, как трудится мой братик, как он время от времени поднимает на меня взгляд в поисках одобрения. Я ему улыбалась, и он вновь возвращался к работе. Меня одолевали смешанные чувства. Я внимательно за ним следила. Сеф то и дело облизывал губы. Его все еще мучила жажда. Я представила, как зараза постепенно проникает в клеточки его организма.

Время от времени он поворачивался ко мне и спрашивал:

– Вот такой корефок? Вот такой?

– Да, такой, такой. Умничка, Сеф. Ты у нас такой взрослый, – говорила я. Мне было дурно от переживаний.

Мы насобирали всего ничего. Сердце у меня было не на месте, и в какой-то момент я принялась помогать брату. Через несколько минут я повела его обратно домой, позволив ему вручить маме все корни, которые нам удалось добыть.

Она улыбнулась и сказала ему:

– Ты мой маленький помощник!

Обняв его, она взяла корни, отошла в сторону и разложила их в ряд на просушку. Сеф, казалось, напрочь позабыл о том, что приключилось на речке. Заметив, как папа возится с какими-то гибкими прутиками, мальчик поспешил к нему. Папа пытался сделать силки для белок, которые в изобилии сновали верх-вниз по стволам деревьев прямо у нас под носом. Было бы здорово, если б у него получилось их изловить. Беличье мясо показалось бы нам настоящим райским лакомством. Даже поимка одного-единственного крошечного зверька сумела бы нас приободрить. Пока мы не могли похвастаться особыми успехами.

Я очень переживала из-за того, что мне предстояло рассказать маме о том, что Сеф пил грязную воду. В последнее время мама кардинальным образом переменилась. Я видела, какой напряженной она сейчас выглядит. Прежде ее волосы всегда были идеальным образом расчесаны. Она всегда носила чистые платья и передники. От нее неизменно исходил запах мяты, которую она выращивала в саду и любила жевать. Мама славилась своей рассудительностью. Что бы ни случилось, она всегда знала, что делать и что предпринять. Памятуя именно об этом, я набралась смелости и подошла к ней в тот самый момент, когда она возилась с корнями цикория.

– Мама, – позвала ее я.

Она остановилась и выпрямилась. Видимо, в интонации моего голоса было нечто такое, отчего мама спешно подошла ко мне и выпалила:

– Что случилось?

Желудок у меня завязался узлом.

– Я видела, как Сеф пьет из лужи. Рядом с речкой.

Она обернулась и посмотрела на малыша, который носился кругами вокруг папы.

Первым делом мама задала вопрос, который мучил и меня.

– Он много выпил?

Вместо того чтобы прямо ответить на этот вопрос, я захотела объясниться.

– Я уже набрала воды и тут подумала, что не худо бы поискать цикория. Когда я на него посмотрела, он уже пил, так что я сама толком не знаю.

Во взгляде мамы было столько растерянности и тревоги, что внутри у меня все сжалось. Лучше бы она на меня наорала.

– Скорее всего, он выпил совсем мало, – решила я приободрить себя и ее.

По мере того как до мамы доходила суть случившегося, она нервничала все больше.

– Почему ты оставила его одного? Ему может стать плохо от одного глотка.

– Он был недалеко. Я могла его видеть. Он играл с палочкой, и я отвернулась буквально на одну секунду.

Мамин характер в последнее время испортился. Мы все стали куда менее терпимы к глупым ошибкам. Поджав губы, она снова посмотрела на Сефа. Наконец, тяжело вздохнув, она произнесла:

– Будем надеяться, что все обойдется. Тебе надо лучше за ним приглядывать, Уоллис Энн.

– Да, мэм, – у меня и без того было мерзко на душе, а из-за резкого тона матери, столь несвойственного ей, стало еще поганей. Несколько позже, работая рука об руку с папой, я раздумывала о том, что было бы здорово перемотать время назад и все изменить. Сеф, следовавший за мамой по пятам, начал плакать и цепляться ей за платье. Почему он плачет? Ему хочется есть? Но нас всех мучает голод. Может, есть еще какая-то причина? Мама остановилась и, взяв на руки, принялась качать.

– Ты что, устал? – спросила она озабоченным голосом. – Мы устали, да? Устали?

Сеф в ответ только захныкал и ткнулся лбом ей в плечо. Затем он посмотрел на меня с папой. Я аж обмерла от этого взгляда голубых глаз. На меня словно взирал глубокий старик. Пришло время трапезы. Каждому полагалось по горсти орехов, которые папа нашел, когда расставлял силки, немного побегов одуванчика и жуткий «кофе», который мама сварила из корней цикория. Когда мама протянула Сефу пару орехов, тот оттолкнул ее руку. Малыш и дальше вел себя раздраженно и капризно. Мы практически не разговаривали. Папа произнес короткую молитву, после чего мы, прикончив нашу скудную трапезу, запили ее едким на вкус отваром цикория. Вскоре после захода солнца мы улеглись спать. Мы с Лейси свернулись калачиком как можно ближе к огню, как обычно, прижав ступни ног друг к другу. Я задремала. В последнее время я с нетерпением ждала вечера, чтобы унестись в страну грез, где еда была в избытке и ее подавали на стол в теплом доме с мягкими кроватями.

В мой сон ворвался чей-то голос.

– Сеф?

Я распахнула глаза. Сладкий сон слетел, будто его и не было. Я заморгала, поняв, что проснулась от голоса мамы. Я села. Спина ныла. Она захрустела, словно старый, видавший виды стул. В эту ночь впервые подморозило, отчего все покрылось инеем. Я даже удивилась, как мне удалось столь крепко спать на таком холоде. С губ срывались маленькие, молочного цвета облачка пара. Лейси, свернувшись калачиком, лежала у почти прогоревшего костра. Она согнула ноги и, подтянув к груди, обхватила их руками. Моя сестра дрожала во сне. На меня накатила волна дурноты. Я словно смотрела на мир через запотевшее стекло. В груди сперло дыхание. Я закашлялась, а потом сделала несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с дурнотой.

Трясясь как осиновый лист, я подкинула дров в костер. Когда он разгорелся по новой, я увидела маму с Сефом на руках. Малыш не шевелился. В утреннем воздухе расплывалась вонь, навевавшая воспоминания о переполненной выгребной яме в нужнике. Я встала на колени и увидела, что у мамы что-то стекает по руке, которая поддерживала Сефа за пятую точку. Голова Сефа мотнулась в мою сторону. Глаза и рот братика были полуоткрыты. Я так перепугалась, что тут же забыла о том, насколько мне самой плохо.

Я вскочила и затараторила дурацкие вопросы, ответ на которые был мне очевиден самой.

– Что случилось? Что-то с Сефом?

Мама со страхом посмотрела на меня:

– Он весь так и горит. Его несколько раз стошнило. Я надеялась, у него выйдет вся дрянь и ему полегчает, а теперь… теперь я не могу его добудиться.

Папа застыл рядом с мамой. Он смотрел на Сефа и выглядел так, словно ему отчаянно хочется что-то предпринять, но он не знает, что именно.

Кивнув маме, он сказал:

– Энн, он обмарался.

Мама опустила Сефа на землю у огня и принялась стягивать с него штаны.

– Мам, у нас сменки нет. Нам нечего на него надеть.

– Я знаю, но не оставлять же его в грязных штанах. Это все вода. Это он от нее заболел.

Я не знала, что делать, что сказать в ответ. Папа чуть в отдалении начал складывать из дров новый костер.

– Разведу огонь еще и здесь, – бросил он. – Так Сефу будет теплее.

Я подошла к маме взяла одежду и спросила:

– Что мне делать? Попробовать их отстирать?

Сеф проснулся и захныкал. Вдруг он стал вырываться и закричал:

– Пусти! Мне надо!

Мама принялась гладить его по руке, силясь успокоить. Мне же она ничего не ответила. Стоило ей опустить Сефа на землю, как он тут же кинулся в сторону леса. Я увидела, как по его ногам течет коричневое. Замерев, братик присел прямо там, где остановился. Мама поспешила к нему. Нагнувшись, она подхватила его за живот и что-то стала ему говорить. Сеф принялся опорожняться, и мама побледнела как смерть, будто из нее вдруг высосали всю кровь. Она посмотрела на нас взглядом, полным тревоги и страха за Сефа. Братик закричал. Он что есть сил забился у мамы в руках, вырвался, отполз на четвереньках чуть в сторону, после чего его скрутило в приступе рвоты, и он изверг то немногое, что осталось у него в желудке. От этого зрелища мое сердце рвалось на части. Сефа рвало снова и снова.

Когда приступы сошли на нет, мама прижала его к себе, невзирая на то что он был перемазан с ног до головы.

– Надо что-то делать, – сказала она папе. – Ему надо дать лекарство.

– Я поеду, – бросила я. – Это я во всем виновата. Я найду доктора Стюарта.

Рядом со мной, откуда ни возьмись, объявилась Лейси, и я тут же отодвинулась от нее. Мысль о том, что она сейчас, в такой момент, станет по привычке цепляться за меня, была совершенно невыносима. Только не сейчас. Сефа опять рвало: так, словно он пытался выблевать свой желудок.

– Тебе нельзя одной, Уоллис Энн, – отрезал папа. – Я сам поеду.

– Когда меня смыло во время наводнения, я блуждала почти неделю одна. Я сама заботилась о себе. Я меньше вешу, мне проще ехать на Пите. Я знаю, где живет доктор Стюарт.

Папа молчал. Он явно колебался, но тут Сефа снова начало рвать, и малыш заскулил от боли.

– Ладно, – кивнул папа. – Поглядим, может, у тебя и получится его найти. Расскажешь ему, что случилось. На дорогу туда-обратно у тебя уйдут сутки, не меньше. Дуй что есть духу. И смотри, не давай Питу воли.

Он отправился к тому месту, где привязал мула на ночь. Папа помог мне на него взобраться и вручил поводья.

– Погоди-ка, – вдруг сказал он, после чего отправился к костру. Мама сидела у огня, держа на руках Сефа. Она качала его, пела ему и даже не смотрела в мою сторону. Папа вернулся с горстью орехов. Кроме них, он вручил мне кувшин воды.

– Пей сколько хочешь, – сказал он. – Эх, жаль, пистолета нет, так бы я тебе его дал.

– Не беспокойся за меня, пап, – сказала я. Я съела орехи, после чего, глядя папе в лицо, вволю напилась воды. Кожа на папином лице напоминала истертую сыромятную шкуру, а под его глазами появились мешки, которых раньше не было.

– Береги себя, Уоллис Энн, – он погладил меня по колену. – Возвращайся поскорее.

– Да, сэр.

Он отошел в сторону, после чего шлепнул ладонью Пита по крупу. Я оглянулась через плечо лишь один раз. Мама все так же сидела у костра, черные волосы Сефа резко выделялись на фоне ее белых рук. Лейси смотрела мне вслед. Когда наши глаза встретились, она подалась вслед за мной, и я резко отвернулась. Я не могла сейчас переживать еще и за нее.

Глава 11

Мои ноги обхватили теплые ребристые бока Пита. Я направлялась на северо-запад. Порой из-за разлившейся Такасиги мне приходилось разворачиваться и ехать назад, чтобы искать новую дорогу. Именно поэтому прошел добрый час, прежде чем показались горы Калоуи и Черри-Гэп. На несколько секунд мне показалось, что я вижу лица старых добрых друзей, с которыми судьба разлучила меня много лет назад. В другой раз я бы остановилась полюбоваться красотами природы, но сейчас, из-за того, что Сеф захворал, медлить было нельзя. Я ткнула пятками в бока Питу, когда он замедлил шаг, будто бы намереваясь остановиться и пощипать травку. Я потянула за поводья, не позволяя ему опустить голову. Он ей протестующе замотал, но все же потом сдался. Я очень надеялась, что он не станет сердиться на меня и показывать свой горячий нрав, как это уже случалось в прошлом. Опасалась, что сейчас у меня просто не хватит сил и я просто свалюсь.

Добравшись до речки Милл-Крик, я оказалась в окружении дубов, кленов и ясеней, устоявших во время наводнения. В воздухе разносился легкий терпкий аромат елей и пихт. Корни деревьев местами торчали из-под земли, напоминая скрюченные артритом пальцы. Я проехала участок Пауэллов и снова стукнула пятками Питу в бока, чтобы он шел быстрее, поскольку не могла взирать на столь ужасную картину разорения.

Поскольку сюда так никто и не вернулся, я решила, что с соседями случилось самое худшее. Я останавливалась и спрыгивала с Пита только для того, чтобы справить нужду. Зияющую пустоту в желудке, само собой, не получилось заполнить горстью орехов, ну а кроме того, мне ужасно хотелось пить. Всякий раз, когда мне становилось невмоготу, я вспоминала о том, как сейчас страдает Сеф. Это мне помогало – как я могу сейчас думать о себе?!

Примерно к полудню я добралась до того места, где повстречалась с жутковатым Леландом Тью и Джо Кэлхуном. Солнце стояло почти что в зените, и я поняла, что мне надо поторопиться, если я хочу добраться до темноты до Кейни-Форк. Сверни я сейчас налево, я бы оказалась у Джо Кэлхуна. Кто знает, может, когда-нибудь мне и удастся выяснить, как сложилась дальнейшая судьба Джо и его малышей. Я переключила внимание на Пита, который со всей осторожностью пробирался по заваленной всякой дрянью земле. То тут, то там виднелись разрушенные дома. Я так сосредоточилась на копытах мула, которые он аккуратно ставил на землю, огибая камни и скользкие участки жидкой грязи, что не сразу услышала поскрипывание фургона, донесшееся до меня сзади.

– Здрасьте, – раздался чей-то голос.

Я кинула взгляд через плечо. Как говорится, легок на помине. Я потянула поводья, чтобы остановить Пита. Джо Кэлхун, Лайл и Джози сидели на облучке дощатого фургона. Подавшись вперед, Джо внимательно на меня посмотрел.

– Ну здравствуй, Уоллис Энн Стампер.

– Здравствуйте, мистер Кэлхун, – отозвалась я. – Как поживаете?

– Можешь звать меня Джо, – он сдвинул шляпу на затылок. – Спасибо, что спрашиваешь, поживаем мы неплохо. Вот домой едем. А ты куда направляешься?

– В Кейни-Форк, к доктору Стюарту. Мой младший брат выпил грязной воды и отравился.

Остановив фургон позади меня, Джо решительно произнес:

– Я тебя отвезу. Место у нас есть. Лайл, а ну полезай с Джози назад.

– Это лишнее. Я сама доеду.

Джо глянул в ту сторону, куда я направлялась.

– Я так думаю, что из-за всех этих событий ты не слышала последних новостей. Городу крепко досталось. Сильно сомневаюсь, что ты отыщешь там врача. Через несколько часов стемнеет. И что ты будешь делать? Ехать по такой глуши? Одна? Ночью? Кроме того, ты мне помогла, так что я у тебя в долгу.

Его слова показались мне достаточно убедительными. Рассудительностью Джо напомнил мне папу.

– Давай я твоего мула привяжу к фургону, а ты сама ко мне сядешь. Все увидишь своими глазами.

Он спрыгнул с облучка. Я начала отнекиваться. Он подошел к мулу, протянул ко мне руки и помог слезть. При мысли о том, что Джо стоит так близко, видит, какая я грязная, и чувствует, как от меня воняет, я тут же замолчала и перестала перечить. Затем Джо помог мне забраться на облучок его фургона. Я вся съежилась, обхватив себя руками и спрятав чумазые ноги под сиденье.

Сама не знаю, чего я так стеснялась и почему так переживала за свои нечесаные грязные волосы и что целую вечность не мылась. Джо, казалось, совершенно не обратил на все это внимания. По всей видимости, он был несказанно тактичен. Привязав Пита позади фургона, он залез на облучок и свистнул своему мулу. Фургон качнуло, и он тронулся с места. Джо хлопнул поводьями, щелкнул языком, и его мул припустил быстрее.

Достаточно долго мы с Джо не разговаривали. Он пытался беседовать со своими детьми, но они сидели тихо, смущенные тем, что с ними едет чужой для них человек. Джо кинул на меня взгляд, и я отвернулась, опустив глаза на мчащуюся мимо нас землю. Да, верхом на Пите я бы ехала гораздо медленней. Мне захотелось завести волосы за уши, но я не стала этого делать. Пусть так и висят спутанными клоками, скрывая мое обеспокоенное лицо, которое мне не хотелось показывать Джо.

– Так когда твои родители вернулись? – наконец, спросил он.

Я представила, как они сейчас сидят, сгрудившись у костра. Я подумала о Сефе, и сердце заныло с новой силой. Мне не терпелось поскорей вернуться и привести помощь, и потому у меня совершенно не было настроения разговаривать.

– Пару недель назад, – коротко ответила я.

– У вас там все в порядке? Ну, кроме твоего заболевшего братика? – спросил Джо.

– Делаем, что можем.

Я стиснула зубы. Только бы он больше не лез с расспросами. Он и не стал лезть.

– Очень вам сочувствую, – промолвил Джо. Несколько минут помолчав, он изрек: – Дамбу в Калоуи прорвало. Ну а тут еще Такасиги разлилась… Сама понимаешь. От наводнения пострадали почти все – от Кейни-Форк до Литл-Кэнада. Хуже всего пришлось тем, кто жил рядом с рекой или с дамбой.

– Ага.

Я сама на многое успела наглядеться и почувствовать ярость стихии на собственной шкуре. Даже сейчас я не могла толком объяснить, каким чудесным образом меня угораздило остаться в живых.

Время от времени Джо перебрасывался с детьми парой фраз. Я же раскрывала рот, только когда ко мне обращались. День тянулся ужасающе медленно. Когда мы добрались до Кейни-Форк, все оказалось в точности так, как говорил Джо. Там, где некогда находились дома, не осталось ничего, кроме нескольких бревен. Те здания, которым удалось выстоять, казалось, вот-вот рухнут. Один дом пробил насквозь ствол тополя. Он вонзился прямо в середину здания, словно жердь, воткнутая в землю. Кое-где виднелись люди. Некоторые из них уже начали приводить свое хозяйство в порядок. Я прикусила губу. Надо было заранее подумать о том, что я стану делать, если не найду доктора. Я сосредоточила все свои силы на том, чтобы добраться сюда, прикидывая, как бы половчее убедить доктора отправиться со мной, и потому даже представить не могла, что его тут не будет. Я не допускала мысли, что вернусь с пустыми руками. Осознание того, что теперь помощи ждать некуда, потрясло меня ничуть не меньше, чем представшая передо мной картина разоренного города.

– Может, стоит людей поспрашивать, – предложил Джо. – Вдруг доктор тут где-нибудь неподалеку?

Он спрыгнул с облучка и быстрым шагом направился к мужчине, стоявшему посредине пустыря. Мужчина уставился на приближающегося Джо. Я не сводила с него взгляда, и, когда незнакомец в ответ на вопрос Джо покачал головой, мне захотелось со всей силы треснуть кулаком по облучку. Я почувствовала, как по щекам покатились слезы. Вдруг кто-то еле заметно коснулся моей руки.

– Мисс?

Я сглотнула, вытерла слезы и, кинув взгляд через плечо, увидела Лайла. Мальчуган со всей серьезностью смотрел на меня.

– Есть хотите?

Его вопрос на миг выбил меня из колеи. Джо все еще с мрачным видом разговаривал с мужчиной. Лучше подождать и послушать, что он расскажет, чем строить догадки, так что пока я сосредоточила свое внимание на Лайле. В руке он держал продолговатый кусок вяленого мяса. Мальчуган протягивал его мне, не сводя с меня взгляда. Из-за его спины мне озорно улыбалась Джози.

Я трясущейся рукой взяла мясо. Я держала его так, словно не знала, что с ним делать.

– Хотите попробовать?

– Да… Конечно. Да. Спасибо. Это… это очень мило с твоей стороны…

Он покраснел и сел рядом с сестрой. Я уставилась на вяленое мясо. Это была первая настоящая еда, которую я увидела за несколько дней. От запаха у меня потекли слюнки. Я впилась в мясо зубами и принялась его грызть, покуда не откусила кусок приличных размеров. Несколько секунд я держала его во рту. Я колебалась. Я не знала, стоит ли его глотать, опасаясь, что от этого мне станет плохо. Смежив веки, я принялась жевать. Живот громко урчал, словно требовал скорее проглотить мясо, что я и сделала.

Вернувшись, Джо устроился на облучке. У меня в животе снова заурчало – желудок уже успел отвыкнуть от пищи.

– Извиняй, но ничем тебя порадовать не могу, – развел руками Джо. – Тот мужик сказал, что доктор здесь был день-два назад – по своим делам. Уехал, как только с ними покончил, и сказал, что вернется нескоро. Пока, мол, поживет у своей родни в Эшвилле.

Я слушала Джо и чувствовала, как мои надежды гаснут быстрее света дня – солнце как раз опускалось за горную гряду. Значит, у меня не получится добыть доктора для Сефа. И что же это означает?

– Не может быть, – сказала я. – Коли так, значит мне надо попытаться добраться до Эшвилла. У меня просто нет другого выхода.

На меня накатила очередная волна дурноты. Меня пробил холодный пот.

– Да ты и сама так себе выглядишь, – промолвил Джо.

– Все со мной нормально. – Я опустила голову. – Мне нужно как можно скорее вернуться домой.

– Не волнуйся. Заедем ко мне. Мулов надо напоить и накормить. Это займет не так уж много времени. Как только мы с этим покончим, то сразу отправимся в путь.

Как же было здорово, что рядом есть человек, который мог принимать решения за меня. Я вцепилась руками в вяленое мясо. Мне очень хотелось его проглотить. Я понимала, мне нужна пища, однако желудок был готов в любой момент взбунтоваться. Дождавшись, когда он успокоится, я откусила маленький кусочек и тщательно его пережевала. На этот раз я не торопилась и не стала его так быстро глотать. После того как я несколько минут клевала подобным образом мясо, Джо протянул мне флягу, которую достал из-под сиденья. Сама не знаю, что мне показалось вкуснее: чистая как слеза вода или ароматное вяленое мясо. Продолжая откусывать говядину по маленькому кусочку, я стала прихлебывать из фляги. Постепенно я начала приходить в себя, и мне стало немного легче.

Джо внимательно следил за своим мулом, чтобы тот не сбавлял ход. Мы добрались до его дома, когда луна стояла уже в зените, заливая округу молочным светом. Теперь, оглядываясь назад, я была рада, что в столь поздний час у меня есть попутчики. Было бы крайне неприятно после захода солнца оказаться одной в этой глуши. В свете луны я разглядела, что ремонт дома, на который упало дерево, идет полным ходом. В отдалении на краю поляны возле деревьев виднелся силуэт креста, по всей видимости, выкрашенного белой краской. Могила Салли. Я задрожала, но дело было не только в вечерней прохладе.

– Погоди-ка здесь, – сказал Джо. – Захвачу кое-что с собой, и мы сразу же поедем.

Спрыгнув на землю, он первым делом напоил своего мула и Пита. Пита, по всей видимости, не на шутку мучила жажда, поскольку он все пил, пил и никак не мог остановиться. Дав мулам зерна, Джо вошел в дом. Когда он вышел через несколько минут, в его руках была фляга, большой узел с какими-то вещами, а еще он нес куртки для Лайла и Джози. Только при виде этих курток мне пришло в голову, что было бы здорово привезти Сефу и Лейси что-нибудь теплое. Пока Джо надевал курточку на дочь, Лайл споро надел на себя верхнюю одежду, после чего спрыгнул на землю и отправился наполнять водой флягу, которую вынес отец. Джо убрал большой узел в заднюю часть фургона. Затем, подойдя ко мне, он протянул мне стеганое одеяло. Удивленная этим жестом, я помотала головой. Да, само собой, мне очень хотелось закутаться в это одеяло, и все же я от него отказалась. Скорее всего, его сшила Салли своими руками, и оно показалось мне таким красивым, что мне стало жалко им накрываться.

Джо опустил руку с одеялом и сказал:

– К чему эта гордыня? Чего плохого в том, что ты это возьмешь? Сейчас куча народу попала в беду. И вообще, я уже сказал, что у тебя в долгу.

Он снова протянул мне одеяло, и на этот раз я его взяла. Я устала трястись от холода, и все же это простое заурядное проявление человечности согрело меня больше, чем само одеяло. Никогда не могла представить, что окажусь в такой ситуации, что буду страдать от такой нужды. Я накинула одеяло на плечи, зарылась подбородком в мягкую ткань. Мне подумалось, что Джо сейчас даже и представить не может, насколько я ему благодарна. От одеяла пахло так же, как от Джо, – я ощущала еле заметный аромат дыма и свежего воздуха. Убрав ведра в сарай, Джо проверил сбрую Пита, чтобы убедиться в том, что она держит крепко и он не вырвется, после чего, осмотрев своего мула, полез на облучок. Лайл тоже забрался в фургон и протянул флягу Джо.

Он взял ее, кивком поблагодарив сына. Все, что я увидела, произвело на меня сильное впечатление. Джо Кэлхун был рассудительным, обстоятельным мужчиной. Сын, по всей видимости, пошел в отца.

– Ну что, – повернулся ко мне Джо. – Готова?

– Да.

Он дернул поводьями, фургон тронулся и медленно покатился по направлению к моему дому. Мне очень хотелось, чтоб он ехал быстрее, но дорога была опасной, и я не смела лезть к моему благодетелю с просьбами. Он и так уже сделал куда больше, чем я могла мечтать.

Через некоторое время Джо снова повернулся ко мне.

– Знаешь, когда я был пацаном, носил один и тот же комбинезон почти пять лет. Мама все его штопала и штопала, все нашивала заплаты. А первая обувь у меня появилась вроде как лет в двенадцать. Мы все знаем, каково это – ходить босиком. Мы все в свое время успели хлебнуть лиха.

Я ничего не ответила, хотя и поняла, на что он намекает. Он знал, что такое лишения, что такое голод. Ему было знакомо желание ни от кого не зависеть. Через некоторое время от мерного покачивания фургона меня начало клонить в сон. В этом нет ничего удивительного, ведь я согрелась и меня перестали терзать муки голода. Однако со вздохом, усилием воли я заставила себя раскрыть глаза. Как я могу сейчас спать?

– Думаешь о своем братике?

Удивительное дело, каким образом Джо удавалось угадать, что происходит у меня в голове?

– Мне следовало лучше за ним смотреть.

– Слушай, раз ему уже три года, у него должна быть и своя голова на плечах. Не будь к себе столь строга. Мы уже скоро приедем.

Он щелкнул поводьями. Весь остаток пути мы говорили о папиных планах отстроить хозяйство и о том, как ловчее их осуществить. Я рассказала Джо о том, что случилось с нашим домом, что у нас практически не осталось никаких инструментов, о том, что наш колодец теперь отравлен и как получилось, что Сеф выпил грязную воду. Я не стала говорить о том, что у нас нет еды, решив, что Джо и сам догадался об этом по тому, как я ела, как выглядела, да и вообще по всему остальному. Когда мы добрались до двух тополей, я сказала:

– Здесь надо свернуть.

Мы почти уже доехали, и я села прямо. Мысли в голове налезали одна на другую. Я попыталась представить, что сейчас увижу. Мы добрались до дома в предрассветный час, и мной овладел ужас, который я до сей поры всеми силами пыталась сдерживать. В горле все пересохло. Меня страшило то, что я сейчас узнаю, то, что могло случиться за время моего отсутствия. У меня никак не получалось избавиться от дурного предчувствия. Я отсутствовала весь день, всю ночь, и сейчас вот-вот должно было наступить новое утро. Джо сбавил ход, чтобы объехать большой поваленный дуб, после чего мы оказались у зарослей сосен и елей, обрамлявших участок, на котором раньше стоял наш дом. Сквозь ветви деревьев я разглядела пляшущее пламя костра. Стояла тишина, но я приободрила себя тем, что в столь ранний час мои домочадцы все еще могут спать. Автоматически я положила ладонь на руку Джо. Он потянул поводья и остановил фургон.

– Если откуда ни возьмись выедет целый фургон, для моих это будет слишком большой неожиданностью. Дай я сперва одна схожу.

– Ладно.

Джо начал было мне помогать, но я покачала головой.

– Не надо, я сама.

Он снова сел на облучок и принялся ждать. Его дети уснули, и я почувствовала укол совести. Из-за меня им пришлось ночевать в фургоне, а не в собственных постелях. У меня затекло все тело, и я устала как собака. Придерживая на себе одеяло, я спустилась с облучка и принялась пробираться сквозь темень на свет костра.

Я решила, что лучше не подавать голос – вдруг мои еще спят, так зачем их зря будить? Может, это даже хорошо, что все тихо. Может, Сефу уже лучше. Я прошла по хорошо протоптанной тропинке, одной из тех, которые образовались нашими стараниями за долгие годы. Мама, понурившись, смотрела на огонь. Папа сидел рядом. Лейси не сидела и не спала. Она стояла чуть в стороне от родителей, словно боялась их. Мы с сестрой увидели друг друга практически одновременно. Ее вид потряс меня до глубины души. Ее волосы были спутаны и всклокочены, будто она их рвала на себе. Мама с папой оглянулись и увидели меня. Папа помог маме встать. Я ждала, что увижу у нее на руках Сефа, вот только ее руки оказались пусты. Я поискала глазами у костра. Затем обшарила взглядом освещенные огнем места. Глянула на стволы деревьев, которые мы приволокли во двор, на груду дров… Сефа нигде не было.

Где Сеф? Ответом мне была тишина, молчание родителей и отсутствие вопросов о докторе Стюарте. К горлу подкатила дурнота, и я чуть не извергла из себя съеденное мясо. Я сглотнула. Мама, ничего не сказав, лишь покачала головой, безнадежно махнула рукой, после чего поднесла ее ко рту. Она прислонилась к папе, а он обнял ее за плечо. «Только не Сеф!» – кричало все мое естество. Он возник перед моим мысленным взором. Мне вспомнилось, как он бегал, смеялся, кидал камни в реку прошлым летом. Как пытался удержать в руках бьющуюся скользкую форель, которую поймал папа. Голубоглазый, румяный мальчуган, с лица которого не сходила улыбка, который любил весь мир – просто так, за то, что он есть. Мне хотелось запустить пальцы в его черные мягкие локоны, услышать его хихиканье, почувствовать его объятия…

«Уолли?» – раздался тихонький голосок у меня в голове и тут же смолк.

Я больше никогда его не услышу.

Я вспомнила о последних мгновениях, проведенных с ним. О том, как утирала его грязный ротик, о том, как шлепала его, о волне дикого ужаса, накрывшей меня. В тот момент мне просто хотелось каким-то чудесным образом извлечь из него то, что он проглотил. Мне вспомнилось, как я крепко прижимала его к себе, после того как отшлепала. Как же быстро он оставил нас. Его жизнь была краткой как миг, а кончина ударила с силой бешеного урагана. Это я во всем виновата. Я.

Мама уже и так поняла, что никакого доктора Стюарта я с собой не привезла, но это сейчас не имело никакого значения. Ее тихий плач рвал мое сердце на части. Мне словно вбивали в грудь гвозди. Папа явно не знал, что делать, и потому он уставился себе под ноги. Мама подошла ко мне, схватила меня за руки, безвольно болтавшиеся вдоль тела, и притянула к себе. Обнял меня и папа. Я снова оказалась зажатой меж своих родителей, совсем как в тот день, когда они вернулись, правда на этот раз меня переполняли скорбь и черная тоска, которая, как я уже догадывалась, никогда меня полностью не отпустит. Подумалось, что сейчас-то мне точно станет дурно. Меня обдала волна жара. Я почувствовала, что задыхаюсь, и вдруг жар сменился холодом. Я ничего не слышала, лишь собственное дыхание. Я зачем-то пыталась сдержать слезы.

Мама что-то начала мне говорить. До меня доходили лишь некоторые ее слова. Она рассказывала о случившемся. Что-то об ужасе. Что-то про то, что Господь забрал Сефа всего несколько часов назад. Это были всего лишь слова, но они били с силой тяжеленных булыжников. Слова, которые я хотела слышать не больше, чем видеть перед собой мысленный образ Сефа, пьющего эту проклятую воду. Я отстранилась от родителей, страшась причинить им еще большую боль, но меня все равно будто сдавливало со всех сторон. Чувство вины затягивало меня в тягучий черный омут, и мне хотелось скорее погрузиться в него с головой.

– Где? Где он? – прошептала я.

Сперва мама не ответила, а потом умоляюще произнесла:

– Уоллис Энн, ступай… ты позаботься о нем, ладно? Ты ведь это сможешь сделать? Сможешь? Я просто сама не могу. Не могу, не могу, и все!

Я кинула взгляд на сарай, но мама, обхватив мое лицо руками, развернула меня обратно. Сейчас она выглядела хрупкой, как яичная скорлупа, которую достаточно тронуть, чтобы смять и разбить. Она замотала головой, словно силясь отогнать терзавшие ее мысли. При этом мама все гладила и гладила меня по волосам. Я остановила ее, взяв за запястья. Вдруг хрустнула ветка, отчего мы все повернулись в сторону окутанных мраком деревьев, обрамлявших тропинку, по которой я только что сюда пришла. Метрах в семи от нас стоял Джо Кэлхун. Он снял с себя шляпу и теперь держал ее перед собой, как обычно делают на похоронах. Он перевел взгляд с меня на маму, а потом на папу. Джо терпеливо ждал, когда мы возьмем себя в руки.

– А вы кто такой? – наконец, поинтересовалась мама.

Когда я заговорила, то не узнала собственного голоса. Он был низким. Я чувствовала себя словно стеклянной и была готова сорваться в любой момент.

– Это Джо Кэлхун. Помните, я рассказывала о нем? Мы познакомились, когда я скиталась после наводнения. Он живет километрах в тридцати от нас. Он помог мне добраться до Кейни-Форк, а потом отвез сюда.

Папа сурово воззрился на Джо.

– Виски-Джо Кэлхун – ваш папаша? – осведомился он.

Я раскрыла от удивления рот и посмотрела сперва на Джо, а потом на папу.

– Он самый, – вскинул подбородок Джо.

– Так я и думал. Спасибо, что помогли нашей дочке. А сейчас будет лучше, если вы нас оставите.

– Я – не отец, – на тон ниже произнес Джо.

– Ну да, ну да, – покивал папа. – Легко сказать. Вот только вы Кэлхун, верно я говорю?

– Пап, он мне помог, – подала голос я.

– И я его за это поблагодарил, а теперь пусть ступает своей дорогой.

Джо выставил перед собой ладони в знак того, что не имеет никаких дурных намерений.

– Хорошо-хорошо. Без проблем.

– Уильям… – умоляющим ломающимся голосом обратилась к папе мама.

Папа не собирался уступать. Несколько громче обычного он промолвил:

– Виски-Джо Кэлхун был самим дьяволом во плоти. Я слышал как минимум от двух людей, что он прикончил человека, с которым играл в карты. В карты! Я не стану привечать у себя Кэлхунов. Кэлхун – Кэлхун и есть, яблоко от яблони недалеко падает.

Я остолбенела от поведения папы. Джо не сделал мне ничего дурного. Он мне помог – только и всего.

– Пап, не надо с ним так разговаривать. Он был очень добр ко мне.

Папа развернулся на каблуках ко мне. Его лицо покраснело, сделавшись цветом совсем как хохолок у дятла.

– Не смей говорить о вещах, о которых ничего не соображаешь. А не то, если придется, я прям здесь и сейчас задам тебе жару!

Лицо у меня сделалось горячим-прегорячим, словно кто-то взял и со всего маху сунул мою голову в огонь.

Я кинула взгляд на маму в поисках поддержки. Может, хоть она его урезонит? Я отказывалась верить своим глазам! Мама отвернулась. Мои родители никогда никому не грубили. Они ни разу меня не ударили. Наверное, все дело в случившемся. Это они так себя ведут из-за смерти Сефа.

Джо кивнул на меня и сказал:

– Ни к чему себя так с ней вести.

В иных обстоятельствах его слова заставили бы папу задуматься, но, впрочем, Джо не стал дожидаться его реакции.

– Повторяю еще раз, – продолжил он, – я не мой отец. Я никогда таким не был и никогда таким не стану.

Он резко надел на себя шляпу и скрылся по той же тропе, что сюда и пришел. Меньше чем через минуту он вернулся снова, держа в руках тюк, который захватил с собой из дому. Проигнорировав бурчание папы, бубнившего что-то о жалких Кэлхунах, Джо вручил мне тюк, а заодно с ним и флягу чистой воды.

– Не надо нам твоих подачек.

Джо даже не посмотрел в папину сторону. Не сводя с меня взгляда, он произнес:

– Это тебе, Уоллис Энн. Считай, что теперь это твое, так что делай с этим, что хочешь.

Затем, подавшись ко мне, он прошептал мне на ухо:

– Если захочешь как-нибудь навестить меня и моих детей, мы будем очень рады. Ты окажешь нам большую честь.

Коснувшись пальцами шляпы в знак прощания с мамой, он пошел прочь. Я схватилась обеими руками за узел, все еще хранивший тепло его тела. Проводив Джо взглядом, я подошла к костру и поставила тюк на землю. Когда я присела, Лейси тут же придвинулась поближе и прижалась ко мне. Ее колотило от холода. Я принялась развязывать веревку. Все это время папа ходил взад-вперед за моей спиной. Он и не думал уступать.

– Я не собираюсь принимать от него никаких подачек, – сплюнул папа в огонь. – Я сам обеспечиваю свою семью. Мне не требуется помощь другого мужчины, особенно Кэлхуна.

У мамы не было сил с ним спорить, и потому она просто отвернулась. Папа тут же перестал возмущаться. Увидев, сколь сильно его поведение тревожит маму, он попытался справиться с одолевавшим его раздражением. Мама присела рядом со мной.

– Давай, Уоллис Энн, продолжай, – промолвила она.

Я сосредоточила все свое внимание на перехватывавшей тюк веревке. Внутри оказалось два одеяла. Под ними – два толстых шерстяных платья с длинными рукавами, которые, скорее всего, принадлежали жене Джо. Еще в узле оказалась жестянка с кофе, мешочек с овсянкой, мешочек с кукурузной мукой и сухие бобы. Еще мы обнаружили здоровенный кусок вяленого мяса, завернутый в белую ткань. Нашлись оловянные кастрюли и кружки, и даже ложки. Джо заодно уложил и пару детских штанов, видимо для Сефа, которые, скорее всего, некогда принадлежали его сыну Лайлу.

Столь щедрые подарки потрясли меня до глубины души. Еда, платье мне и Лейси и три одеяла – одно стеганое и два обычных. Если б меня не огорошила смерть Сефа и неожиданная вспышка гнева папы, я бы обратила внимание на то, как сестра еле заметно сжала мне руку, когда я накинула на ее плечи одеяло. Лейси обхватила его за края, закутываясь в него поплотнее.

Мама забрала у меня еду и отложила ее в сторону. Я взяла то платье, что поменьше – темно-синее с рыжим воротником. Не обронив ни слова, я встала и направилась за сарай. Дрожа, я стянула с себя превратившееся в рубище тряпье, после чего натянула чистое шерстяное платье, пахнувшее кедром – по всей видимости, его хранили в деревянном сундуке. Наконец-то, впервые за много дней, я почувствовала себя человеком. Теперь я была нормально одета. Руки мои оказались по большей части прикрыты, а окантовка платья доходила почти до щиколоток. Мне стало гораздо теплее. Я обратила внимание, как тщательно сшит наряд – нитки стежков были идеально подобраны под цвет платья.

Выйдя из-за сарая, я обратила внимание на вытянутый предмет, прислоненный к дереву, что росло возле тропинки. Подойдя поближе, я увидела, что это лопата, на черенке которой были вырезаны инициалы «Д. К.». Взяв лопату, я направилась с ней к папе.

– Он и это оставил.

Папа посмотрел на лопату, а потом на мое новое платье. Он не выказал ни малейшей радости, но при этом ничего худого мне не сказал.

Взяв второе платье, я поманила сестру.

– Пойдем, Лейси.

Мы снова отправились за сарай. Стоило мне надеть на нее платье, как Лейси тут же принялась ощупывать мягкую ткань. Теперь, когда мы заполучили все это добро, можно было подумать, что дела пойдут на лад, однако со смертью Сефа все это сейчас не имело особого значения.

Глава 12

Первым делом следовало похоронить Сефа. Об этом меня попросила мама, и, как только я оделась сама и помогла это сделать Лейси, мать схватила штанишки Лайла и сунула их мне в руки, обратившись со все той же мольбой.

– Уоллис Энн, ты ведь сделаешь все как надо? Сделаешь?

– Само собой, мам. Я все сделаю.

Папа отвел ее чуть в сторону по тропинке, словно расстояние могло хоть как-то облегчить мамину боль. Родители забрали Лейси с собой, и я осталась одна. Я поплелась к сараю. Сефа я обнаружила практически сразу за дверью. Папа положил его на несколько досок, которые, судя по всему, сорвал со стены. Я подошла поближе и опустила взгляд на тело братика. Передо мной лежал вроде Сеф, а вроде и не он. Его личико заострилось, а рот был оскален, словно в момент смерти он испытывал сильную боль. Для меня горше всего было осознание, что он так страдал по моей вине.

Он был совершенно неподвижен, что казалось мне чем-то непривычным, чужим. Сеф всегда оставался комком бьющей через край энергии, хрупким сосудом, наполненным бурлящей жизнью… Румянец со щек сошел без следа, и кожа стала серой. В прохладном чистом воздухе от него исходил легкий запах погубившей его хвори. Запах смерти. Надо торопиться. Я встала на колени и натянула штанину сперва на одну ступню, потом на другую. Я вся съежилась, когда мои пальцы коснулись ледяной кожи – некогда нежной и мягкой. Это я во всем виновата. Стиснув зубы, я натянула штанишки на его маленькие худенькие бедра. Затем я застегнула на нем кофточку. Мне очень захотелось накрыть Сефа, чтоб его согреть, хотя я понимала всю нелепость моего порыва. К горлу подкатила дурнота. Я прижала ладонь ко рту и бегом кинулась прочь из сарая, радуясь тому, что меня сейчас никто не видит.

Через несколько минут рвотные позывы сошли на нет, и дышать стало легче. На ватных ногах я подошла к костру и взяла одно из одеял – подарок Джо. Отдадим его Сефу. Я снова зашла в сарай, завернула тельце в одеяло, погладила братика в последний раз, после чего пошла к своим.

Мы двинулись вверх по склону холма за сараем. Наш путь лежал на семейное кладбище Стамперов. Обычно добраться туда не составляло никакого труда, но пронесшийся ураган сильно усложнил эту задачу. Папа нес Сефа, я – лопату, а вслед за мной шли Лейси с мамой. Несколько раз я подавала маме руку, чтобы помочь ей перебраться через поваленные деревья. Мы миновали груду покрытых мхом валунов, свидетельствовавших о том, что в незапамятные времена тут когда-то были горы. Я слышала, как мама тяжело дышит. Она очень ослабла от жизненных тягот и боли потери. Когда мама подавала мне руку, то она у нее тряслась, как у паралитика. Пока мы шли, ее лицо и губы побелели еще больше. Казалось, ее силы таяли с каждым шагом.

Мы добрались до нависавшего над Такасиги выступа, где весной и летом бурно цвели рододендроны. Слышались крики птиц, перепрыгивавших с ветки на ветку в кронах деревьев. Солнце играло в прятки с облаками. Некоторое время мы переводили дыхание, разглядывая могильные камни, притаившиеся за старой кованой оградой. Некоторые из них были повалены. Я помогла папе поставить некоторые из них на место, а потом, оставив его одного, пошла к маме и Лейси. Казалось, все страшатся того, что нам предстоит, и по возможности оттягивают этот момент. Наконец, папа выбрал место рядом с надгробьем дедушки Стампера и принялся за работу.

Шло время. Папа раз за разом все яростней вбивал лопату в грунт, будто сражаясь с терзавшими его демонами. Бешенство, с которым он терзал землю, разительно контрастировало с поведением мамы. Она устроилась рядом с Лейси на камешке на солнце и закрыла глаза. Мама была так неподвижна, что, если бы не папа, который вел себя так, словно в него вселился сам дьявол, на нее бы запросто могли опуститься птицы, приняв по ошибке за статую. Папа положил Сефа в тени. Мама даже туда не смотрела, а я только и могла, что таращиться на очертания его тельца, угадывавшиеся под одеялом. Наконец папа отер рукавом рубахи пот со лба и отбросил лопату в сторону.

Мне очень захотелось найти в себе хоть какие-то отголоски светлых эмоций, но у меня ничего не получилось. Я не видела никакого очарования в молитвенных гимнах, что мы впервые за долгое время хором запели, встав в кружок у влажной, дышащей холодом могилы. Чего хорошего могло быть в том, что нам предстояло похоронить маленького ребенка? Его смерть казалась чуждой самой природе вещей, и потому мне хотелось поскорее закончить с погребением. После того как мы пропели последний гимн и наши дрожащие голоса стихли, папа прочитал по памяти пару псалмов.

Когда мы уходили, казалось, сам лес затих, а крики птиц смолкли. Не хотелось бы в этом признаваться, но я торопилась поскорее убраться с кладбища. Я все никак не могла смириться с мыслью, что самый младшенький в нашей семье, тот, кто объединял нас всех и душами и сердцами, теперь оставил нас. Там, на холме, когда папа кинул на могилу последний ком земли, внутри каждого из нас что-то сломалось, и мы все, отдалившись друг от друга, ушли в себя.

Вернувшись к костру, я села как можно ближе к огню. Мне казалось, что сегодня самый студеный день в году. Уют и тепло от пламени таяли, снедаемые чувством терзавшей меня вины, словно я была их недостойна. Лейси попыталась взять меня за руку, но я отстранилась и сунула руки туда, где сестре их было не достать. Тогда Лейси опустила голову мне на плечо. Мне казалось, что я вся насквозь промерзла. Я подавила в себе порыв дернуть плечом, чтобы стряхнуть с себя Лейси. Я сдержала себя, чувствуя, как внутри все сводит от тоски. Мне нет прощения.

Мама сидела совершенно неподвижно, совсем как на холме, а вот папа, наоборот, не находил себе места. Он отправился в лес, и через некоторое время до нас донеслись отзвуки ударов по дереву. В обычных обстоятельствах я бы пошла и предложила свою помощь, но сегодня у меня совершенно не было настроения работать.

* * *

День шел за днем – одинаковые, словно близнецы. В каком-то смысле я ждала, когда, наконец, мама на меня сорвется, когда обвинит во всем меня и скажет, что ничего бы этого не случилось, если б я не была столь небрежна. Может, если б она выговорилась, мне бы стало легче. Гораздо лучше, когда расставлены все точки над «и». Но мама молчала. То, что она держала в себе, напоминало мне медленно растущую язву, или гадкое гнилое яблоко, которое мама поедала кусочек за кусочком.

Как-то вечером папа некоторое время ходил взад-вперед, сунув руки в карманы, и, наконец, остановившись перед мамой, сказал:

– Энн.

Я увидела, как мама тяжело вздохнула.

– Что? – спросила она, не поднимая на него взгляд. Мама говорила ставшим для нее уже привычным ровным, ничего не выражающим тоном.

– Вероятнее всего, скоро выпадет первый снег. Я к чему… Даже при самом лучшем раскладе… даже если б у меня имелись все необходимые инструменты… Мне требуется время. Я так считаю, что у нас нет выбора. Пока снова не встанем на ноги, придется переехать к Харди.

Мама прикрылась рукой от заходящего солнца и посмотрела на папу.

– Переехать к Харди? Что ты такое говоришь?

– Не навсегда. На время.

Мама поглядела на папу так, словно он рехнулся.

– Да вы же с братом друг друга на дух не переносите. Минуты вместе в одной комнате высидеть не можете.

– Да, мы с ним не то чтобы хорошо ладим, но ведь надо что-то делать, – он провел пятерней по волосам, чтобы привести их в порядок, но вместо этого растрепал еще больше. – До него всего полдня пути. Сейчас это лучший вариант.

Мама сцепила руки и стала обеспокоенно вращать большими пальцами вокруг друг друга. При этом она переводила взгляд с папы на садящееся солнце и обратно.

Папа стоял, уперев руки в боки. События последних нескольких недель сказались на его облике: лицо серое, шевелюра и борода всклокочены, комбинезон грязный и поношенный, а на коленях еще и драный. Папина рубаха давно превратилась в лохмотья. Ботинки, особенно спереди, были настолько сбиты, что я не сомневалась – стоит чуть-чуть подождать, и из носков покажутся папины пальцы. Однако особенно меня тревожили ссадины на его руках, грязные ногти и худоба, свидетельствовавшие о нашем отчаянном положении. Папа всегда отличался редким трудолюбием, однако тяжкий труд полезен для души, только когда он приносит плоды. Когда же этого не происходит, человек просто тает, словно свечка. Именно такой, почти догоревшей свечкой и представлялся мне сейчас папа.

– Куда же я поеду? – покачала головой мама. – Мы только что схоронили нашего сыночка, и теперь ты хочешь, чтобы я его бросила? Я так не могу. Даже не проси меня.

Папа тут же примирительно выставил перед собой ладони.

– Ладно-ладно.

Он присел рядом с ней. Достаточно долгое время они пребывали в молчании. Наконец, я решила, что пора готовить ужин.

Мама зашевелилась, будто бы собираясь прийти мне на помощь, но я ей сказала:

– Не надо, мам, я справлюсь. Если что, мне поможет Лейси.

Мама снова опустилась рядом с папой. Родители в молчании смотрел на костер.

– Лейси, давай, помешивай бобы, а я пока сделаю кукурузные лепешки.

Сестра послушно присела у кастрюли, взяла ложку и принялась ждать, когда бобы закипят. Продукты, которые нам дал Джо Кэлхун, подходили к концу. Впрочем, я не торопилась об этом сообщать. На нас медленно наваливалась апатия. Изо дня в день мы делали одно и то же, с неизменно нулевым результатом. Силы были на исходе. Никто больше не заводил разговоров о переезде, и потому исчерпание запасов провизии стало лишь вопросом времени. Первым закончилось вяленое мясо. Овсянку, муку, бобы и кофе тщательно отмеряла мне мама. Мы ели очень мало, достаточно лишь для того, чтобы не умереть с голоду. Первые заморозки ударили, когда в небе висел молоденький месяц, напоминавший чью-то жестокую кривую ухмылку. Я не спала. Отчасти от холода, отчасти по еще одной причине. Становилось все студеней. Наступала пора, когда уже неважно, сколь близко ты сидишь к костру – он тебе все равно не помогает. Так вот, я не спала не только от холода, но и потому, что мне показалось, что я услышала странный звук – шуршащий, скребущий, который оборвался, и вновь воцарилась тишина.

Я пошарила глазами возле костра в поисках знакомых силуэтов. Мама лежала, свернувшись калачиком у костра, но рядом с ней я не увидела папы. Оставив лучащийся теплом костер, я двинулась на разведку – выяснять, что происходит. Из-за кромешной тьмы ничего не было видно, лишь очертания скованного холодом леса. Вскоре стужа заставила меня вернуться обратно к пламени и переливающимся углям. Я села, подобрав ноги к подбородку и натянув платье до пят. Я стала ждать, когда папа появится из леса. Я все ждала и ждала, пока темное небо не стало бледнеть. На востоке залегла золотая полоса разгорающейся зари. Казалось, само солнце, страшась холода, не торопилось показаться над горизонтом. Траву, сорняки и деревья покрывал толстый слой инея, который поблескивал так, словно склоны холмов по мановению волшебной палочки сделались стеклянными. Папа все не появлялся. Видать, он отправился за грузовиком. Мне все же пришлось встать – по нужде. Я поднялась на непослушных ногах, прогнулась в пояснице, чтобы растянуть спину, после чего наклонилась перед собой и, коснувшись ладонями коленей, принялась ждать, когда пройдет накативший на меня приступ слабости.

Я двинулась по тропинке. Вдруг я резко остановилась и обхватила себя руками. Из палочек на земле кое-как была сложена буква «К». Наверняка это папина работа. Что значит эта буква? Может, папа отправился в сторону Калоуи, где он в последний раз видел грузовик? Я вернулась обратно, подбросила дров в огонь и принялась готовить воду для кофе и завтрака. Через некоторое время встала и Лейси, мертвой хваткой вцепившаяся в стеганое одеяло. Я вручила ей одну из оловянных кружек с горячим кофе. Когда она взяла ее, руки сестры дрожали. Пальцы оплели кружку, чтобы хотя бы чуть-чуть согреться. Ее внешний вид вызывал у меня нешуточное беспокойство. Я всмотрелась в ее худенькое личико, отметив лиловый оттенок кожи. Да, мы все отощали, но Лейси и вовсе превратилась в тростиночку. Если б я ее не знала, то сейчас бы ее облик меня напугал. Больше всего Лейси напоминала безумную. Когда мама заворочалась и села, мы сидели под одним стеганым одеялом с Лейси и потягивали кофе. Мы встретились с мамой глазами поверх языков пламени, и она сразу поняла, что папа ушел – несмотря на то что я не проронила ни слова.

Я протянула ей ее кружку кофе:

– Вот, мам. Пей.

Она взяла кружку и медленно поднесла ее к губам. Когда я покончила со своим кофе, мне захотелось добавки. Я подумала, а не сварить ли еще кофейник, но сочла это неэкономным. Вздохнув, я протянула маме с Лейси их порции каши, а что осталось в кастрюле – взяла себе. Мама провела ложкой по ободку тарелки, собирая кашу по краешку, и, наконец, произнесла:

– Ушел и даже слова не сказал. Как был упрямцем, так им и остался. Девочки, мне что-то кушать не хочется. Берите мою порцию, коли вам надо.

– Мам, ты уверена? – спросила я. – Тебе ведь надо есть.

Вместо ответа мама подалась вперед и протянула мне свою тарелку, а сама встала и направилась в лес по нужде. Я проводила ее взглядом. Затем я повернулась к Лейси и переложила ей большую часть маминой порции. Сестра накинулась на еду. Она набивала кашей рот, едва успевая глотать. Я восприняла это как добрый знак. Если она еще ест, значит не все так плохо. Когда мама вернулась, я заметила, что она двигается скованно, будто из последних сил. Ее лицо обрамляли спутанные волосы. Мама вела себя так, словно ей ровным счетом на все наплевать.

– Мам, – сказала я, – а давай так. Дождемся, когда солнце взойдет повыше и станет чуток теплее. Тогда я постираю тебе платье и помогу вымыть голову. А пока волосы сохнут, ты можешь завернуть голову в одеяло.

– Мне этого не надо, – ничего не выражающим голосом ответила мама. – Это лишнее. И так нормально.

– Ладно, – пожала плечами я, решив не настаивать.

Когда солнце взошло и повисло над деревьями, я налила в ведро кипящую воду из чайника и дала ей немного остудиться. Затем я сняла с себя платье с исподним и сунула их в ведро. Глаза Лейси расширились от удивления. Я предстала перед ней совершенно нагой. Мама, не говоря ни слова, просто легла, будто бы намереваясь отойти ко сну. Мыла у меня не было, но я изо всех сил принялась тереть лицо, силясь избавиться от глубоко въевшейся грязи и сажи. Затем я проделала то же самое с руками, ногами и всем тем, что находится меж ними. Сунув голову в ведро, я намочила волосы. Меня так и колотила дрожь, но отступать я не собиралась. Я терла и скребла голову, покуда у меня не начало щипать кожу. Потом я в последний раз намочила голову, силясь по возможности смыть всю оставшуюся грязь.

Я взяла стеганое одеяло, завернулась в него, а потом, вооружившись палкой, повесила с помощью нее на сук одежду – сушиться. Все это время Лейси безмолвно наблюдала за мной. Я чувствовала на себе ее взгляд, и когда я повернулась к ней, то увидела, что она уже стянула с себя одежду и наливает в ведро чистую горячую воду. Первым делом она, как и я, начала умывать лицо.

Я принялась ее разглядывать. Мой взгляд скользнул по ее грудям, ногам. В Лейси в силу ее уникальности таилась загадка, которая завораживала многих – в том числе и меня. Мама всегда говорила, что зависть – это грех, поэтому я никогда не переходила границ и следила за ходом своих мыслей, не позволяя себе ничего лишнего. Я ограничивалась тем, что отмечала наши различия. Когда сестра принялась мыть свое сокровенное, я отвернулась.

Мне доводилось слышать, как народ время от времени говорил про Лейси такое: «Господь лишил ее дара речи и сделал немой, и все же на ней он явил свою Божью милость».

Казалось, что Лейси время от времени открывалось нечто такое, что было непостижимо для нас. Именно эта особенность моей сестры и занимала меня больше всего. Я видела, как меняется выражение ее лица. Эти изменения были едва заметны, словно листья, что по осени вдруг меняют зеленый цвет на желтый, и все же я достаточно хорошо знала сестру, чтобы вовремя обращать внимание на эти перемены. «А что, если она не глупее нас?» – порой думала я. А еще я знала, что Лейси нравится народу. До меня это дошло лет в девять. Осенило, да так, что никаких сомнений не осталось. Нас пригласили в церковь попеть, и я заметила, как люди, скользнув по мне взглядом, вежливо кивали, а потом видели Лейси, после чего в мою сторону уже не смотрели, ну если только я к ним не обращалась. Впрочем, даже если я с ними заговаривала, на меня кидали быстрый взгляд, и затем снова все внимание возвращалось к моей сестре. Я им была ничуть не более интересна, чем старый сухой кусок ветчины.

Впрочем, разве людей можно было за такое винить? Лейси напоминала одну из фарфоровых кукол, которые я однажды под Рождество увидела в магазине. Мне еще подумалось: вот повезет какой-нибудь девочке, получившей столь дорогой подарок. Я думаю, по большей части все дело в колдовских глазах Лейси – зеленых, как панцирь молодого кузнечика. В них сиял такой ум, что народу казалось: в любой момент случится чудо и она заговорит. Именно такое выражение лица было у моей сестры – будто она вот-вот готова нарушить неведомо кому данный обет молчания, который чтила много лет.

Этого так никогда и не случилось.

Я никогда не заводила речь о том, что творилось у меня на душе, когда я чувствовала себя человеком второго сорта, обойденным вниманием, которое все доставалось сестре – она была особенной и потому куда более интересной. Ровно такое же отношение ко мне было и в моей семье. Нет-нет, меня любили, в этом я не сомневалась, но только речь не об этом. Но разве я дура, чтоб не замечать, что мама и папа не только любят Лейси, но и уделяют ей куда больше внимания – отчасти из соображений долга, но в первую очередь потому, что моя сестра – не от мира сего. Но что мне было делать? Жаловаться на то, что меня игнорируют? С одной стороны, это показалось бы эгоизмом, а с другой – моих претензий просто никто бы не понял. Мне бы просто сказали, что я должна радоваться, раз родилась нормальной. Именно поэтому страх оказаться непонятой вынуждал меня держать язык за зубами и молчать о своих переживаниях, из-за чего я себя чувствовала такой же немой, как и Лейси.

Я вздохнула и крикнула маме:

– Хочешь, я тебе голову помою?

В этот момент мы услышали странный звук, напоминавший кашель, который донесся откуда-то со стороны сарая. Я резко повернулась, чтобы заметить, как за дверным проемом что-то промелькнуло в полусумраке. Меня охватил страх. Я кинулась к дереву, где на суку висело мое мокрое платье, скинула с себя одеяло и натянула одежду через голову. Подхватив одеяло с земли, я кинула его Лейси, чтобы та могла им прикрыться. Взгляд сестры заметался. Она смотрела то на маму, то на меня.

Мама поманила меня к себе и прошептала:

– Уоллис Энн, не смей туда ходить.

Я не стала ее слушать. В сарае точно кто-то прятался, и я была преисполнена решимости выяснить, кто это и зачем чужак туда забрался. Я поспешила к двери сарая и заглянула внутрь, дав привыкнуть глазам к полумраку. Раздался металлический звук, словно кто-то уронил жестяную банку. Я так и подпрыгнула на месте.

– Уоллис Энн! – громче чем прежде прошептала мама.

– Кто здесь? – заорала я на весь сарай. – А ну выходи! Живо!

Ко мне устремилась чья-то фигура. Для меня ее появление стало совершенной неожиданностью. Я узнала человека за секунду до того, как меня сшибли с ног. Я с такой силой грохнулась спиной и затылком о скованную морозом землю, что у меня брызнули из глаз искры. Я услышала, как закричала мама. В глазах у меня помутилась. На секунду я ощутила четкий, странно знакомый запах. Несмотря на боль в голове, я встала и, полыхнув взглядом, посмотрела на Леланда Тью, который схватил лопату – папа ее оставил, прислонив к сараю. Грязные пальцы Леланда отчасти скрывали инициалы «Д. К.» на черенке. Я увидела на краю лопаты следы земли, оставшиеся после того, как папа копал могилу для Сефа, и почувствовала, как меня накрывает волна ярости. Я четко для себя решила – я скорее прикончу Леланда, чем позволю забрать у нас лопату. Тью перевел взгляд на маму, которая направлялась к нам, а потом снова посмотрел на меня. Затем он угрожающе взмахнул лопатой.

– Это я беру себе, – деловым тоном сообщил он.

– Как бы не так, – ответила я. – Это не твоя лопата. А ну-ка отдай.

– Не разговаривай с ним, Уоллис Энн! – приказала мама. – Вы кто такой?

Оказалось, что Леланд умеет двигаться быстро. Он взмахнул лопатой, которая со свистом рассекла воздух и едва не заехала мне по коленям.

Я отпрыгнула в сторону, а мама заорала:

– Псих ненормальный! Оставь ее в покое!

Тью не обратил на нее внимания. Вдруг, застенчиво мне улыбнувшись, он протянул:

– Ну и ну. Да мы ж с тобой уже встречались. Кожа нежная-нежная, белая, как парное молоко. Чистые сливки. Да и у твоей сестренки кожа что надо. И сиськи у нее тоже имеются.

Волосы у Леланда Тью были сальные и длинные, а один глаз время от времени начинал косить и вращаться. Он смерил этим глазом меня с ног для головы, отчего я разъярилась еще больше. Его слова были что дрова, которые только распаляли бушующее во мне пламя гнева.

– Уоллис Энн, не надо, – тихим дрожащим голосом произнесла мама. – Пусть он забирает эту лопату.

Я устала от усталости. Устала от голода. Сейчас мне казалось, что нет ничего важнее раз и навсегда избавиться от Леланда Тью.

– Отдай лопату, – обратилась я к нему, пропустив слова мамы мимо ушей.

Тью оперся на черенок, склонил голову набок и поинтересовался:

– А ты мне что взамен?

– Я не собираюсь тут с тобой торг устраивать. Начнем с того, что лопата вообще не твоя.

Он посмотрел на инициалы, вырезанные на черенке, и с деланым изумлением произнес:

– «Д. К.»? Джо Кэлхун? Так ты знаешь Джо Кэлхуна? Может, ты раздвигала перед ним ножки? Было такое, а?

Я услышала, как мама от такой вульгарности резко втянула в себя воздух. Тью высунул язык и принялся водить им взад-вперед по губам. Это было настолько мерзко, что я не выдержала и, выставив руки, кинулась на него. Мой тычок стал для него полнейшей неожиданностью. Леланд, издав вопль, отлетел в сторону и выронил лопату. Я тут же подхватила ее и взмахнула ей, словно битой. Лопата врезалась ему в бок, отчего Тью снова издал крик. Он плюнул в меня, и я врезала ему снова. Тогда Леланд заверещал, словно я его убиваю. Впрочем, я и вправду была готова его убить. Я вскинула лопату, занеся ее над головой. Он понял, что еще секунда, и я разобью его грязную немытую башку. По всей видимости, мое лицо было искажено в такой гримасе ярости, что он поджал хвост и, продолжая визжать словно свинья, кинулся к тропинке. Я помчалась вслед за ним – все так же замахнувшись лопатой. Мне хотелось убедиться, что он и в самом деле убежал и больше не вернется.

– Уоллис Энн! Стой! – закричала мне мама вслед. – Он убьет тебя!

Это меня нисколько не остановило. Я гналась за Леландом Тью, будто сама собиралась его прикончить. Обернувшись и увидев, что я уже почти его нагнала, он завыл от страха. Мама даже не подозревала, насколько он на самом деле труслив. Оказалось, Леланд – словно пес, который только лает, но не кусает.

– Прочь! Отстань! – завопил он и скрылся за поворотом.

Я гналась за ним еще несколько секунд, а потом остановилась и прокричала вслед:

– Чтоб духу твоего здесь больше не было!

Развернувшись, я пошла назад к маме с сестрой. Бросив лопату на землю, я наклонилась, уперев руки в колени. Я все еще тяжело дышала и вся клокотала от ярости. Когда я перевела дыхание и подняла лопату, то увидела, что мама смотрит на меня во все глаза, прикрыв рукой рот. Она глядела так, будто не знала, что теперь обо мне и думать после всего того, что случилось. По правде говоря, я и сама толком не смогла бы ей это объяснить.

Глава 13

Вечером того дня, когда я прогнала Леланда Тью, с севера подул студеный ветер, суливший скорый приход зимы. Он усиливал чувство безнадеги, которое я ощутила особенно остро после того, как один из его порывов чуть не загасил костер. Над нашими головами пронесся сноп искр – мы как раз сели ужинать. Нам оставалось полагаться на одеяла, в которых искры побольше успели прожечь крошечные дырки. В бобы, которые я приготовила, попал пепел, отчего со стороны казалось, что они присыпаны перцем. Принявшись за ужин, я старалась не думать о саже, которая неминуемо должна была попасть в мой желудок. Провизии у нас оставалось так мало, что раскидываться едой было нельзя.

На следующий день ветер сделался еще сильнее. Я принюхалась. Воздух, казалось, стал хрустальным от холода, пробиравшего нас до костей. Пахнуло снегом. Сарай скрипел – эти звуки напоминали мне стоны страдающей от ревматизма старухи. Дым, что ел нам глаза, засел в горле и легких, отчего мы все теперь постоянно кашляли. Я, как могла, пыталась обработать притащенные папой бревна, однако все чаще ловила себя на том, что мне просто хочется сесть и посидеть. Глаза слезились, из носа текло. Я все гадала, что будет с нами через неделю? А через месяц? Через год? Даже в самых смелых своих фантазиях я не могла помыслить, что нам под силу пережить надвигающуюся зиму. Это было просто невозможно, и все. Точка. Воображение рисовало картины столь жуткие, что я начала понимать: папа, скорее всего, прав, и наш отъезд – единственный выход из положения.

Я села, поджав ноги. Платье было не в состоянии уберечь меня от ветра. В голове крутились мрачные мысли – одна хуже другой. Внезапно я услышала странный скрипучий звук, заставивший меня вскинуть голову. Стояла тишина, но вдруг звук раздался снова, и вместе с ним сарай покачнулся, словно живое существо. Ветер усилился, и тут сарай, наконец, сдался и, застонав, рухнул, взметнув в небо тучу пыли. Ветер подхватил ее и понес на меня, но потом, закрутив вокруг своей оси, зашвырнул высоко в небо. Когда сарай развалился, бедный Пит стоял всего метрах в шести от него. От грохота мул вздрогнул. Громко крича и стуча копытами, он кинулся к лесу. Остановившись посреди деревьев, он обернулся и обнажил зубы, будто бы ухмыляясь.

Мама и Лейси тоже повскакали со своих мест, словно пробудившись от дремоты. Я не сомневалась, что сарай рано или поздно развалится, и теперь, когда это в итоге произошло, я испытывала лишь чувство удовлетворения. Перед моим мысленным взором то и дело представало тело Сефа, лежащее на досках в сарае. Более того, казалось, мы все с первого дня воссоединения только и ждали, когда он рухнет. Я встала, отряхнулась и направилась к груде развалин. Там имелись и хорошие доски. Я не сомневалась, что папа будет рад, если я их приберегу для него. Мама стояла, уперев руки в бока, и беспомощно смотрела на руины. Все шло не так, как надо, и она ничего не могла с этим поделать.

– Я погляжу, может, мне удастся вытащить кое-что из досок. Попробую соорудить из них шалаш. Прислоню их к той большой сосне, что лежит у костра.

Мама уже опустилась на землю. Она махнула рукой, мол, делай что хочешь, а мне все равно.

– Лейси, иди сюда. Будешь мне помогать.

– Уоллис Энн, она гораздо слабее тебя, а сейчас и подавно, – мама одернула меня резким, несвойственным ей тоном.

Я очень удивилась и сказала в ответ:

– Я не собираюсь заставлять ее делать что-то тяжелое. Просто пусть мне поможет разобрать эту кучу, чтоб я смогла отобрать доски, которые мы потом можем пустить в дело. Сломанные она может складывать в отдельную кучу – они пойдут на дрова.

– Я не хочу, чтоб она окончательно измоталась.

Лейси стояла с таким видом, будто она готова мне помочь, даже несмотря на возражения мамы. Мама же показала пальцем на то место, с которого встала моя сестра, и приказала:

– Лейси, сядь.

Лейси села. Мама прежде очень редко выказывала предпочтение кому-то из нас. Да, порой она баловала Сефа, потому что он был младшенький, ну и чуть больше внимания доставалось Лейси, поскольку она считалась особенной, но при этом все это меня не особо задевало.

Может, мама боялась, что Лейси заболеет, как Сеф, но я не собиралась отступать.

– А что, если работа пойдет ей на пользу? Она подвигается и согреется. Лично мне гораздо лучше, когда я чем-то занята. Она выглядела так, словно была готова мне помочь. Между прочим, ест она за обе щеки.

Мама села прямо и впилась в Лейси взглядом.

Несколько секунд помолчав, она покачала головой.

– Нет. Пусть останется здесь. Со мной.

Я пожала плечами – мол, пускай, это не мое дело. Я решила, что сейчас не самое лучшее время устраивать сцены ревности, тем более что повод был, во-первых, ерундовый, а во-вторых, ничего особенно нового не произошло – мама и прежде отдавала предпочтение моей сестре.

Я направилась к развалинам сарая и принялась их разбирать. Взявшись за край одной из досок, я резко дернула. «Так и растащу их одну за другой», – подумала я. Начала я с самых длинных, а сломанные складывала в отдельную кучу – будет что подбрасывать в костер. Я трудилась в точности так же, как в те дни, когда была одна. Работа придавала мне сил. Я все вкалывала, вкалывала и вкалывала, потому что, когда я была чем-то занята, у меня почти получалось поверить, что мне тепло. Через некоторое время я услышала, как мама скребет по кастрюле, готовя обед. Так и не обернувшись к ней с сестрой, я продолжала трудиться. Когда мама ко мне подошла, я поняла, что день давно перевалил за середину.

Я как раз стояла согнувшись. Она мягко положила мне руку на спину и тихо спросила:

– Разве ты не проголодалась, Уоллис Энн?

К этому моменту я уже набрала достаточно досок на шалаш и потому работала ради самого процесса, складывая в кучу доски, чтоб папа потом смог пустить их в дело. И да, я была очень голодна.

– Уоллис Энн?

Я выпрямилась и вытерла рукой взмокший лоб.

– Да, я проголодалась. Я вечно хочу есть. И я от этого устала.

Мама заломила руки:

– Я знаю. Пойдем, поешь. Может, на сегодня уже хватит?

Мама вела себя так, словно чувствовала себя неловко и хотела искупить вину за то, что она решила взять Лейси под свое крылышко. Как будто ее муки совести могли что-то изменить. Именно поэтому я выпалила первое, что пришло мне на ум.

– А кто это будет делать, кроме меня? Кто, мам?

– Может, сейчас это уже и неважно, Уоллис Энн? Может, это уже не играет никакой роли?

Честно говоря, я не поняла, что она хочет этим сказать, однако ее тон меня не на шутку напугал. Мама будто оставила все надежды на лучшее. Это, наверное, потому что она постоянно сидела и слишком много думала.

– Ну как это неважно, мам? Мы ведь не можем сложить ручки и сдаться, так?

Мама обвела взглядом наш двор. Скользнула глазами по деревьям, сулящим уединение, потом перевела их на то место, где некогда стоял наш дом. Потом она посмотрела на развалины сарая, на разоренный сад с огородом, на прибитую водой траву на поле за деревьями, после чего уставилась на меня.

– Не знаю. Я вообще уже больше ничего не знаю. Просто пытаюсь дожить до конца дня. Пойдем. Поешь. А то еще заболеешь, а кому это надо?

Я кинула доску к другим и отправилась за мамой к костру, возле которого она приберегла для меня обед. Чтобы успокоить маму, я, старательно изобразив энтузиазм, принялась за еду. Мама переложила мне в миску жидкую бобовую похлебку и дала сверх того еще и кукурузную лепешку, которую Лейси проводила внимательным взглядом.

Закончив трапезничать, я сказала:

– Пойду проверю силки, которые расставил папа. Может, кто-то в них и попался.

Лейси тряслась, как новорожденный теленок. Сил у нее было примерно столько же. Я тут же ощутила, как меня охватывает сочувствие к ней. Мне было видно, сколь сильно сестра нуждается во мне.

Немного поколебавшись, я спросила:

– Мам, а можно Лейси пойдет со мной?

Мама как раз взяла ведро и посуду, намереваясь пойти их помыть в реке, а заодно и набрать воды на вечер. Она еще раз окинула Лейси пристальным взглядом. Занятное дело, когда мама стала ее осматривать, Лейси спрятала дрожащие руки за спиной, после чего устремила на маму умиротворенный взгляд, будто бы желая убедить в том, что ее можно со спокойной совестью отпустить со мной.

Мама вздохнула и сказала:

– Ладно. Думаю, что можно. Давай, ступай с Уоллис Энн. И смотрите у меня обе – особо не задерживайтесь.

– Хорошо, мэм. Мы только проверим силки, и сразу же назад.

Я поспешно двинулась к лесу, и вскоре мы скрылись за деревьями и кустарником. Мы быстро отыскали два силка, которые папа расставил достаточно близко от опушки. В качестве приманки он положил в них несколько орехов, и с того момента, как заболел Сеф, больше сюда не возвращался. Я думала, что в силках пусто. Я ошибалась. Маленькие, темные, формой напоминающие крошечный мозг орешки, которые папа очистил от скорлупы, приманили к себе две жертвы. Я увидела, что в ловушках болтаются большие серые белки – веревки перехватили их в области шеи. Я была вне себя от радости! Мы полакомимся беличьим мясом! Я спешно подошла к белкам и быстро спустила их низ.

Выпутав добычу из силков, я, приободрившись, сказала Лейси:

– Давай найдем еще какую-нибудь приманку и снова поставим ловушки.

Держа белок за хвосты, я углубилась в лес, ища глазами дуб, под которым рассчитывала обнаружить желуди. Мы заходили все дальше и дальше, покуда я не увидела то, что мне было нужно. Положив белок, я присела и раздвинула листья, покрывавшие землю у основания дерева. Зачерпнув пригоршню желудей, я показала их сестре. Она протянула руки, и я ссыпала их ей на ладони. Затем пришлось искать камень, чтоб расколоть добычу. Я решила, что если избавлюсь от скорлупы, то орех куда верней привлечет внимание белок. Найдя подходящий камень, я снова опустилась на корточки, чтобы выковырять его из земли.

Когда я справилась с этой задачей, я повернулась к Лейси со словами:

– Сейчас желудей наколем. Давай их мне.

Я протянула руку, но сестра отчего-то не торопилась давать мне желуди. Она вся застыла, будто остолбенев. Глаза ее были расширены, и смотрела она с таким выражением, что замерла и я. Желуди, которые Лейси держала в руках, выпали и рассыпались у наших ног. Сестра на что-то смотрела, причем так, что у меня волосы на загривке встали дыбом. Я резко развернулась – я торопилась, опасаясь, что неведомый источник угрозы набросится на нас прежде, чем мы успеем что-то предпринять. Не далее чем в десяти метрах от нас сидел крупный рыжий волк. Я стиснула камень. Волк не двигался с места. Мы тоже. Через несколько секунд из-за спины зверя показались еще две пары точно таких же глаз. Волчица с волчатами. Зверюга облизнулась и моргнула.

Один из волчат сунулся вперед и, выставив нос, принялся нюхать. Мать низко зарычала, будто бы в знак предупреждения. Непонятно, к кому было обращено это рычание – к волчатам или к нам. Волчата скрылись в кустах, росших позади матери. Сердце так и заходилось в груди. Я слышала, как часто-часто дышит Лейси. Я стала лихорадочно думать, что делать. Если волчица попытается на нас наброситься, я кинусь ей навстречу, громко крича и размахивая руками. Однако зверюга не двигалась с места. Я медленно перенесла вес с одной ноги на другую и запустила пальцы в опавшую листву, силясь нащупать один из беличьих хвостов. Каким-то чудом мне это удалось. Не сводя взгляда с волчицы, я потянула белку к себе, чтобы покрепче ее взять. Продолжая смотреть волчице прямо в глаза, я медленно встала.

Наклонившись вперед, я швырнула трупик белки, и он, пролетев примерно половину расстояния, отделявшего нас от волчицы, плюхнулся на землю. Господи Боже, только бы волчица не подумала, что я таким образом пытаюсь на нее напасть. Я застыла, а волчица склонила голову и принюхалась. Затем она сделала шаг, вскинула башку и зарычала, будто бы предупреждая нас, чтоб мы не двигались с места. Я понимала, передо мной злобная дикая тварь, но при этом некое шестое чувство подсказало мне, что зверь не станет на нас нападать. Волчица схватила зубами белку и скрылась в кустах – тех самых, куда убежали ее волчата. Мелькнул пышный хвост, и она исчезла. Я выдохнула и тут же почувствовала, как сестра положила руки мне на плечи.

– Пошли, Лейси, – сказала я. – Давай, живей.

Камень я выбрасывать не стала. А вдруг волчица решит пойти за нами следом? Зверюги больше не было ни видно, ни слышно, но о том, чтобы по новой расставить силки, следовало забыть – по крайней мере на время. Мы поспешили обратно к костру. Я не стала рассказывать маме о случившемся, иначе она бы нас больше никогда не отпустила в лес.

– Мам, погляди! – я торжествующе воздела оставшуюся у нас белку в воздух.

Мама улыбнулась – впервые после того, как умер Сеф:

– Слава Богу! Сегодня вечером у нас будет отменный ужин. Если у тебя получится ее выпотрошить, я ее потушу.

Я поспешила к реке. Там я сняла с белки шкуру, выпотрошила ее, после чего отнесла обратно к маме. Она положила ее в кастрюлю, налила воды и поставила на огонь. Мои мысли были только о еде. Оставалось лишь сожалеть, что дикий чеснок уже отошел – благодаря ему лакомство и вовсе получилось бы подлинным совершенством. Впрочем, я не собиралась сетовать на подобные мелочи.

Чтобы себя занять, я отправилась собирать валежник. Время от времени ветер доносил меня чарующий запах еды. В такие моменты в животе начинало урчать, но это меня не беспокоило столь сильно, как раньше. Мне придавала силы мысль о том, что скоро я поем. Ближе к вечеру ветер стих, ну а я принялась за строительство шалаша. Некоторое время мама за мной наблюдала, а потом, к моему изумлению, встала и принялась помогать.

– У меня по-прежнему такое ощущение, что скоро пойдет снег, – сказала ей я.

Она вскинула голову и посмотрела на небеса, затянутые бугрящимися свинцовыми тучами, напоминавшими набитые до отказа мешки, которые вот-вот готовы лопнуть.

К вечеру мы закончили работу, успев сделать все, что нужно. Я взяла стеганое одеяло и аккуратно растянула его по доскам, образовывавшим стену шалаша. Потом мы с Лейси набрали сосновых веток и соорудили из них лежанку. Поверх нее я расстелила одеяло. Теперь шалаш немного напоминал уютную небольшую пещеру. Я отправилась к костру. Мама помешивала в кастрюле веткой. Беличье мясо уже стало отходить от костей. Мама достала самые большие из них, и мы их старательно высосали.

Когда пришла пора есть, мы не торопились. Вместо того чтобы быстро умять ужин, мы старались его поглощать как можно медленнее. Мы смаковали каждый кусочек, а насыщенный вкус мяса показался мне столь чарующим, что едва слезы не навернулись на глаза. Покончив с едой, мы залезли в шалаш. Вскоре повалил снег, и окончательно стемнело. Снег шел густой, пышными хлопьями, и я испугалась, что все наши тяжкие труды пойдут прахом. Вскоре все оказалось укутано белым покрывалом. Поскольку я лежала ближе всех к выходу, в какой-то момент мне пришлось выбраться наружу, чтобы подбросить дров в костер. Я взяла сосновую ветку и попыталась стряхнуть снег с крыши нашего шалаша. Если снег подтает, то стеганое одеяло намокнет и станет таким тяжелым, что крыша может не выдержать. Шалаш, конечно же, был неплох, но только вряд ли бы выдержал толстый слой мокрого снега или сильный ветер.

Поскольку у меня никак не получалось уснуть, я стала следить за тем, как кружатся и падают снежинки. Снегопад кончился где-то около полуночи. Я снова выбралась наружу, снова подбросила дров, снова стряхнула снег с крыши. Когда я залезла обратно в шалаш, то уже не чувствовала от холода ног. Я придвинула их как можно ближе к пламени и держала ноги так, покуда не отогрелась. Если бы в тот момент откуда ни возьмись показался папа на грузовике, я бы ни секунды не задумываясь залезла к нему в кабину и сказала: «Поехали отсюда». Вечерний снегопад был лишь началом. Он только припорошил землю – выпало всего сантиметров шесть, не больше, и это притом, что зима еще толком не началась. Долго мы здесь не протянем. Теперь это представлялось очевидным даже мне.

Наконец, меня сморил сон. Наступило утро, и когда я открыла глаза, мне пришлось сощуриться – столь ослепительно сверкал снег под лучами солнца. Я почуяла запах кофе. Мама? Не может быть. Чтобы выбраться наружу, ей пришлось бы проползти по мне и Лейси. Я высунула голову наружу. У костра на корточках сидел папа и что-то готовил в сковородке. Пахнуло беконом. Судя по виду папы, ему пришлось несладко. Его одежда, совсем как наша, была вся в грязи. Завидев меня, он улыбнулся. Я выбралась наружу и подошла к нему, чтоб он смог меня обнять.

Папа кивнул на шалаш.

– Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

От этих слов мне стало теплее, чем от огня костра.

Я махнула рукой в сторону развалин сарая.

– Он просто взял и рухнул. Часть досок я пустила в дело, а остальное – сложила в кучу.

– Ясно.

– Дул сильный ветер. Наверное, поэтому сарай и упал.

– Он и так непонятно на чем держался. Рано или поздно это должно было случиться.

Он потыкал в бекон, перевернул его, после чего потянулся к мешку, что стоял рядом, и достал оттуда яйца. Я едва в обморок не грохнулась при мысли о том, какая сейчас вкуснятина получится. Я так давно не ела яиц, что сперва подумала, что они мне мерещатся. Я уставилась на них, чувствуя, как рот переполняется слюной. На краю леса стоял Пит и с деловитым видом лизал кусок соли. Его здоровенный язык то проходился по куску с боков, то скользил по самой его верхушке. Папа не забыл даже о старом муле.

Папа разбил яйцо о край сковородки.

– У тебя получилось починить грузовик?

– Получилось. Он на дороге, до него рукой подать.

– Пап, а откуда у тебя вся эта еда и соль?

– Заработал. Я из-за этого так задержался. После того как я починил грузовик, я помог одному мужику отвезти лес и кое-какие припасы в Черри-Гэп. Он со мной расплатился едой. А соль мне дал другой мужик. У него корова во время наводнения погибла, так что соль ему теперь без надобности. Видишь? Вот о чем я постоянно говорю. Безвыходных ситуаций не бывает.

Я уставилась на еду с тем же выражением, как вчерашняя волчица на белку. Живот без умолку урчал.

– А чем вообще занят народ? Много людей осталось без крова?

– Очень много. Кто-то уехал. Кто-то пытается отстроиться. С материалами напряженка. Сложно достать.

– И что мы будем делать? Мы уедем?

– Думаю, что да.

– А как же Пит? Как мы его тут бросим?

– Ничего с ним не случится. Мустанги на западе вполне себе переживают зимы. Ты о Пите не переживай зря, он сам о себе позаботится.

Услышав наш разговор, из шалаша показалась мама. Они с папой молча обнялись. Может, мама про себя и корила папу за то, что он ушел, но теперь, когда он вернулся, она его простила.

Разомкнув объятия, папа сказал:

– Значит, так, сейчас завтракаем, а потом собираем все, что может пригодиться, и уезжаем.

Отчасти я ожидала, что мама начнет возражать и говорить, что она никуда не поедет, но этого не случилось. Она казалась совершенно измотанной, словно все ее желание спорить сгинуло вместе с рухнувшим сараем. Впрочем, может, мама и была права, когда говорила, что сейчас уже совершенно неважно, что мы предпримем. Я забралась в шалаш и принялась расталкивать Лейси. Она лежала ко мне спиной, и потому я не видела ее лица. Когда она не пошевелилась, я склонилась над ней и положила руку на ее бок. Я чувствовала, что сестра еще дышит – медленно и размеренно, словно она все еще крепко спала.

Я снова ее потрясла.

– Лейси, вставай.

Она перевалилась на спину и принялась тереть лицо. Когда сестра на меня взглянула, я обмерла. Спутанные волосы, бледная как смерть, ни кровинки. Я поняла, надо торопиться, а то не ровен час мы и ее потеряем. Лейси очень мучилась, но в силу своей немоты не могла никому пожаловаться. Ее жалкий вид причинял мне буквально физические страдания. Все те далеко не самые лицеприятные чувства, которые я испытывала к ней накануне, исчезли без следа.

Я ласково погладила ее по руке и сказала:

– Папа вернулся. Он привез еды. Сейчас покушаем, и тебе станет легче. Пошли.

Она перекатилась и на четвереньках выбралась из шалаша. Я последовала за ней. Мы собрались вокруг костра и принялись завтракать. Мы ели молча – тишину нарушало лишь звяканье ложек о жестяные тарелки и потрескивание дров в костре. Я отдала Лейси часть яичницы, бекон и половину кукурузной лепешки. Я подумала о надвигающейся зиме. Если у меня и оставались сомнения в том, что нам надо уезжать, ответом на них было состояние сестры. Решение остаться станет для нее смертным приговором. Руки, в которых она держала тарелку, тряслись, а ложка, когда она отправляла в рот еду, ходила ходуном. Нет ничего худого в том, что мы ненадолго уедем. Мне очень хотелось спросить папу, когда мы вернемся, но я страшилась ответа, понимая, сколь непросто его дать.

Закончив завтракать, я сказала:

– Мам, я все приберу.

Она кивнула, и я принялась собирать грязную посуду. Мысль о том, что мне придется сунуть руки в ледяную воду, наводила на меня ужас, однако мне все же хотелось в последний раз взглянуть на Стамперс-Крик. Мне хотелось увидеть плакучие ивы, Камень желаний, излучину реки, все то, с чем я успела сродниться. Кто знает, когда я сюда снова вернусь? Я поспешила к берегу. Закончив мыть посуду, я обнаружила, что любование рекой совершенно не приносит мне удовольствия. Более того, я едва могла смотреть на то, ради чего сюда пришла. Вместо того чтобы задержаться на берегу, как изначально планировала, я поспешила прочь от того места, что некогда было мне милее всего на свете.

Глава 14

Внутри грузовика пахло сыростью – совсем как в нашем погребе. Сложив в кузов наш нехитрый скарб, мама села посередине, а рядом с ней устроилась Лейси. Решив, что ноги Лейси просто не выдержат моего веса, если я сяду сверху, я втиснулась рядом с сестрой, захлопнула дверь и привалилась к ней. Меня всю трясло, причем скорее от нервов, нежели от холода. В кабину залез папа и посмотрел на нас, набившихся, словно сельди в бочку. Мы все молчали, будто на службе в церкви, а изо ртов вырывались облачка пара. Папа повернул ключ в зажигании. Двигатель зашелестел, залопотал и смолк. Мама заерзала и принялась нервно поглаживать большим пальцем костяшки на другой руке. Мне подумалось, что, если папе не удастся завестись со следующей попытки, мама запросто может приказать мне открыть дверь и вылезать. Я уже рисовала в воображении, как она идет обратно к догорающему костру.

Папа снова крутанул ключ зажигания, раздался хлопок, и двигатель заработал. Мама расслабилась и закрыла глаза, словно читая про себя короткую молитву. Папа дал двигателю где-то минуту поработать на холостых оборотах, а потом переключил передачу и окинул нас взглядом. Из-за нашей скученности я сразу почувствовала, как дурно от нас пахнет. Поскольку мы находились не на улице, а внутри кабины, не заметить это было просто нельзя. Я стала дышать через рот, размышляя над тем, что наш нынешний отъезд очень напоминает предыдущий, когда нам пришлось бежать, спасаясь от наводнения. Мы словно заново переживали то, что уже случилось в прошлом. На этот раз я не стала оглядываться. Мне даже не хотелось думать, отчего я не стала это делать.

Мама наконец задала папе вопрос, который, судя по всему, ее очень тревожил.

– Куда мы держим путь, Уильям? У тебя есть план или мы просто едем куда глаза глядят?

– Поедем к Харди, – бросил папа. – Посмотрим, что из этого выйдет.

Мама издала подобие фыркающего звука, резко выдохнув через нос. На этом разговоры о дальнейших планах закончились. Мы добрались до двух высоких тополей и свернули на грунтовку. Вскоре сквозь просвет между деревьями мы увидели горы Калоуи и Черри-Гэп, склоны которых поросли лесом, местами хранившим на себе остатки желто-красной палитры осени. Вид этой чащи, хоть и сулящий скорое наступление зимы, был все равно завораживающе красив, и мне захотелось, чтобы папа хоть на минуту остановил грузовик. Вместо этого он прибавил ходу. Папа мчал так, словно опасался, что мама в любой момент передумает, и потому торопился побыстрей довезти нас до места.

Мама вздохнула и окинула нас с Лейси быстрым взглядом.

– Посмотри на нас. Жалкое зрелище, что ни говори. Хоть он тебе и брат, он вряд ли обрадуется таким, как мы.

– Ты уже забыла, что это за человек, – ответил папа.

Мама промолчала.

Папа настаивал на том, что все будет хорошо.

– Он будет рад нас видеть. Прошло столько лет. Может, он изменился. Ты помнишь дядю Харди, а, малышка Уолли?

– Да, сэр, – ответила я.

– Я очень удивлюсь, если твой братец-скупердяй и вправду переменился, – проворчала мама. – Уже не говорю о том, что вы с ним все равно как кошка с собакой.

– Мы ж как-никак родня, – возразил папа. – Он не станет нам давать от ворот поворот. Да, Харди всегда был моей противоположностью, но не станет же он отказывать нам в месте за своим столом.

Мы доехали до шоссе № 107, и папа повернул на юг. По пути нам попадалось немало брошенных машин. На некоторых из них лежали поваленные стволы деревьев и телеграфные столбы. Мы видели полуразрушенные наводнением здания и людей, все еще приводящих свои участки в порядок. У городка Кашьерс папа остановился и вылез из кабины. Я последовала его примеру. Оно того стоило. Мы уставились на то место, где некогда находился один из мостов, ведущих на север. Его смыло, равно как и несколько близлежащих зданий. Я еще раз поразилась мощи разбушевавшейся стихии. Когда мы залезли обратно в грузовик, мама сидела, выпрямив спину, будто одеревенев.

– Мы едем уже час, и повсюду царит разорение. А вы тут экскурсию себе устроили.

Папа тронул грузовик с места, и мама снова замолчала. Миновав Кашьерс, мы въехали в Южную Каролину и вскоре после этого свернули с шоссе № 107. Прошло не так уж и много времени, и папа снова повернул – на этот раз на узенькую грунтовку, очень напоминавшую нашу. Мы достаточно долго петляли по этой дороге, обрамленной могучими соснами, кленами и дубами, пока наконец не остановились у маленького дома на поляне. С одной стороны стена домика была наполовину скрыта плющом, а крыша была крыта ржавой жестью. Крыльцо в самой середине просело. На веранде поскрипывало на ветру пустое старое кресло-качалка. По двору были расставлены двухцветные кувшины: нижняя часть красновато-коричневая, верхняя – чуть светлее. Откуда-то из-под дома показался пес. Он отряхнулся и посмотрел на нас. Папа остановился возле грузовика, стоявшего у веранды – такого же ржавого, как и крыша дома. Папа окинул обитель своего брата взглядом и заглушил мотор.

Никто не вышел на шум. За маленьким окошком не было никаких признаков движения.

Папа замялся, а потом вышел из кабины.

– Ждите здесь. – бросил он.

Папа поднялся по лесенке из двух ступенек на крыльцо и постучал в дверь. Затем повернулся, желая кинуть на нас взгляд, и в этот момент дверь распахнулась. На пороге появился человек с дробовиком наготове. Насколько я могла судить, это и был дядя Харди. Увидев папу, он опустил оружие.

Как ни старалась, я не могла разглядеть ни малейшего сходства между папой и этим человеком. Дядя Харди был пузатый, а папа – худой как жердь. Дядя был в заляпанных спереди кальсонах, а на грудь ниспадала длинная седая борода. Поверх кальсон я увидела ботинки и поняла, что дядя постоянно ходит в таком виде. Он, нахмурившись, посмотрел на папу, а потом на нас в кабине грузовика.

Когда папа протянул Харди руку, тот сделал вид, что ее не заметил. Папа убрал руку и сунул ладони в карманы комбинезона. Затем папа с братом принялись о чем-то говорить. Дядя Харди больше не удостаивал папу и взглядом. Вместо этого он смотрел на нас, при этом склонив голову набок, будто раздумывая. Папа один раз показал на нас рукой и, наконец, замолчал.

– А я ведь говорила, зря мы сюда едем, – проворчала мама. – Харди не женат. У него вообще никогда не было жены. Само собой, на то есть причины.

Мне тоже не хотелось здесь оставаться. Мне все сильней казалось, что лучше уж зазимовать в Стамперс-Крик или попытать счастья в каком-нибудь другом месте – главное, убраться отсюда поскорее. Папа снова махнул в сторону грузовика. Дядя Харди развернулся и зашел в дом, а папа остался стоять на крыльце. Потом он тоже пошел внутрь и минуту спустя показался снова. Он шел, опустив голову, и потому у меня не получилось разглядеть выражение его лица.

Папа подошел к кабине со стороны водительского сиденья и сказал:

– Вылезайте. Мы останемся здесь на несколько дней.

Папа открыл дверь маме, после чего достал оставшиеся яйца и бекон. Я открыла дверь со своей стороны и вылезла. За мной последовала Лейси. Мы стояли как вкопанные. Папа двинулся к двери, но мы не двигались с места. Папа поднялся по ступенькам и оглянулся через плечо.

– Останемся здесь на несколько дней, – повторил он.

Мы медленно проследовали за ним в дом дяди Харди. Я сразу обратила внимание на три вещи. Внутри царил беспорядок. Я увидела очередные кувшины – такие же, как во дворе, и стопки газет. На дверной ручке висела еще одна пара заляпанных панталон. На кухне громоздились груды немытой посуды. Из-за обилия хлама царила жуткая теснота – ни сесть, ни встать. Дом оказался маленький и очень теплый. Мне подумалось, что хоть мы и воняем, но все же запах, исходящий от нас, лучше того, что стоит в хижине дяди. На глаза попался старый деревянный стол, возле которого стояло всего три стула. На одном из них уже восседал дядя Харди. Свою старую трость он прислонил к стене возле очага. Папа показал маме на один из свободных стульев, а на другой опустился сам. Я взяла Лейси за руку и отвела ее к очагу.

Впервые за много дней мне подумалось, что еще чуть-чуть, и у нас получится отогреться. Мы, наконец, перестанем дрожать. Увы, дядя Харди с недовольным видом произнес:

– Все тепло загородили. Вон туда встаньте.

Он показал на маленькое окошко, которое выходило на двор. Я пошла туда, куда мне было велено. Лейси последовала за мной. Мне показалось, что это самое холодное место во всей комнате. Из щелей тянуло холодом. Лейси стояла ссутулившись. Я замерла, стараясь вести себя тише воды ниже травы и привлекать к себе как можно меньше внимания.

Теперь дядя Харди сосредоточил свое внимание на папе.

– Еды у меня негусто. Не хватит, чтоб есть по три раза на дню.

Мама вспыхнула и бросила на папу обиженный взгляд.

Папа примирительно выставил перед собой ладони:

– Мы не собираемся тебя объедать. Мы кое-что привезли с собой. Мы всего на пару-тройку дней, а потом поедем дальше своей дорогой.

Дядя Харди захрипел и вдруг зашелся раскатистым кашлем. Он все перхал и перхал, и никак не мог остановиться. По всей видимости, состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Настроение – тоже.

Справившись с приступом кашля, он произнес:

– Эти, мелкие, пусть сходят за дровами. На полке над плитой есть овсянка и бобы. В погребе – репа и картоха. Если мы будем есть, еду надо готовить. Я сегодня не кухарил. Устал че-то.

Мама встала из-за стола, подошла к плите, стоявшей в углу комнаты, и принялась разводить огонь. Мне она сказала:

– Уоллис Энн, ступай на улицу и принеси дров. Потом сходи в погреб и принеси картошку с репой.

– Возьми три репы и три картохи, – уточнил дядя Харди. – В день будем есть по стольку. Еду надо растянуть на подольше. Давно у меня не было хорошего урожая.

Мама поджала губы. Прежде чем повернуться обратно к плите, она кинула на папу суровый взгляд.

– Слушаюсь, сэр, – сказала я.

Как только я вышла на крыльцо, пес, лежавший у дверей, тут же встал и обнюхал край моего платья, ноги, а потом и руки, которые я ему протянула. Я погладила его по лобастой голове. Странное дело. Харди уверял, что у него практически нет провизии, но при этом пес явно не умирал с голоду. Выглядел он отлично, и мяса у него на костях было больше, чем у меня. Он скрылся под домом, и я, проводив его взглядом, подумала, что дядя Харди не такой уж и плохой человек, если заботится о своей собаке. Подойдя к поленнице, расположенной во дворе, я набрала охапку дров, отнесла их на крыльцо и сложила у дверей. С боку дома у самой земли имелась видавшая виды деревянная дверь. Открыв ее, я спустилась по лесенке в маленький, пропитанный влагой погреб.

Я увидела деревянный ящик с картошкой, а рядом – еще один, с репой. Еще я заметила, что у дяди имеется пара горшков с бобами и персиками. Мне даже не пришло в голову, что дядя Харди мог нам лгать, и решила, что это с ним, наверное, поделился кто-то из соседей. Мне очень хотелось персиков, о которых дядя даже и не упомянул. Я страстно желала съесть хотя бы один, но я могла побиться об заклад, что дядя наверняка их пересчитал и потому заметит пропажу. Так и не притронувшись к персикам, я поднялась по ступенькам и закрыла дверь погреба. Несмотря на тесноту, царившую в погребе и наводившую на меня страх, на улице мне было еще хуже.

Я все отнесла маме, и она, не отрываясь от работы, молча покачала головой. Каким-то образом ей удалось отыскать в царящем беспорядке все необходимое. Она отправила меня за водой, вскипятила большую кастрюлю, вымыла сковородку и еще пару кастрюль и принялась кухарить. Когда все было готово, мама в первую очередь поставила тарелки с едой перед дядей Харди и папой. Я терпеливо ждала, когда мама отмерит нам наши порции.

Она поманила меня рукой.

– Уоллис Энн. Давай, возьми себе и Лейси.

Я взяла тарелки и села на пол у стены, возле которой стояла. Судя по виду Лейси, она боялась не то что есть, а даже пошевелиться. С тех пор как к нам обратился дядя Харди, она не сходила с места.

Папа произнес короткую молитву, заодно помянув в ней дядю Харди и его щедрость. Я посмотрела в тарелку и едва не расплакалась. Мне мучил дикий голод, а еды мне дали столько, что воробышек и тот не наелся бы. Два кусочка картофелины, несколько крошечных кусочков репы, ложка бобов и половина кукурузной лепешки – вот и вся моя порция. Лейси мама положила столько же.

Я кинула взгляд на маму. Ей досталось и того меньше. А тут еще дядя Харди, который коршуном наблюдал за каждой ложкой, что мы отправляли себе в рот. Когда папа зачерпнул бобы куском кукурузной лепешки, дядя Харди неодобрительно нахмурился, будто бы недовольный тем, что его брат получает столько удовольствия от еды. Когда трапеза подошла к концу, я была только рада, потому что дядя Харди, наконец, перестал за всеми следить. Только тогда он прикончил свою порцию. Ел дядя при этом неторопливо и громко чмокая губами.

Вскоре после того как зашло солнце, мы с Лейси улеглись спать. Мы устроились рядом с очагом, возле папы и мамы. У дяди не нашлось лишних одеял, у нас имелись лишь те, что мы привезли с собой, но накрыться ими мы не могли – они все еще были слишком влажными. Дядя Харди спал в углу комнаты, отгородившись от нас занавеской. Его кровать была вделана в стену, и на ней громоздились грязные стеганые одеяла. Даже если б он и предложил их нам, думаю, я бы побрезговала ими накрываться. Впрочем, дядя Харди, естественно, оказался несклонен к столь широким жестам. На его подушке, прямо посередине, темнело грязное пятно, на которое он и опустил голову. Дядя ужасно храпел. В ту ночь мы практически не спали.

* * *

На следующий день дядя Харди велел нам с Лейси отправиться на улицу.

– Коли вы едите мою еду, ее надо отрабатывать. Ступайте, для вас есть работенка.

Я даже и не думала возражать и перечить ему. Он здесь хозяин, он вправе нам указывать. Я направилась к двери, а Лейси двинулась за мной. Но тут подал голос папа.

– Уоллис Энн! Стой! Чего ты хочешь, Харди? О какой работе речь? Девочкам и так крепко досталось.

Дядя Харди харкнул в огонь.

– Дров надо наколоть. Пусть немного поработают. Ниче, руки-ноги не отвалятся.

– Если надо наколоть дрова, я это сделаю и сам. Только у тебя и так нарубленных дров столько, что на месяц хватит.

Дядя Харди смерил папу тяжелым взглядом:

– Вечно ты нос задираешь. Считаешь себя самым умным, да?

– Я наколю дров, – сказала я. – А Лейси пусть посидит на солнышке и посмотрит, как я работаю.

– Стой, Уоллис Энн, – сказал папа.

Я застыла. Дядя Харди нагнулся, сунул руку под стул, взял кувшин и поднес ко рту. Он глотнул, издав смешок. Мама, которая как раз мыла кастрюлю, выглядела так, словно была готова запустить ее в Харди.

– Если она сама того хочет, пусть отрабатывает кров и стол.

На лице папы заиграли желваки:

– Я сам буду решать, что ей делать, а что нет.

Папа поманил меня, и мы вышли. За нами последовала Лейси, а потом и мама. Ни у кого не возникло желания остаться в доме с Харди.

– Ты славная девочка, Уоллис Энн, – сказал мне папа. – Я понимаю, ты хочешь как лучше, и благодарен тебе за это, но пойми, сегодня дядя Харди отправит тебя рубить дрова, завтра – заставит делать еще что-то, и еще что-то. Это никогда не кончится. Я его хорошо знаю, ты уж мне поверь.

– Ты на него совсем не похож, пап. Он хуже змеи подколодной.

– Он всегда был такой, – отозвался папа, кинув взгляд на дорогу.

Он направился к куче дров, а я – вслед за ним. На протяжении следующего часа мы словно вернулись в старые добрые времена: мы с папой работали, мама сидела на крыльце в кресле-качалке, а Лейси устроилась на ступеньках и перебирала пальцами, играя на каком-то воображаемом инструменте. Когда солнце находилось в самом зените, мы решили сделать перерыв и попить воды. Признаться честно, пить мне хотелось столь же сильно, как и есть. Давно я не пила такой вкусной воды. Поскольку в воде нас никто не ограничивал, я пила ее и пила, словно стараясь залить бездонную дыру в своем желудке. Вечером, после скудного ужина, когда мы устроились на полу возле очага, я чувствовала себя уставшей как собака. До меня донеслось, как мама с папой перешептываются, но была слишком измотана, чтобы вслушиваться, о чем их разговор. Так под аккомпанемент их голосов я и уснула.

* * *

День сменялся днем, похожим на него как капли воды. Как-то раз ранним утром в воскресенье, когда мы гостили у дяди уже две недели, меня разбудил папа. Он прижал палец к губам и жестом велел мне разбудить Лейси. Мама уже стояла у дверей. Мне стало ясно, что мы уезжаем, и от осознания этой простой истины я почувствовала такое ликование, что даже забыла о голоде. Папа подошел к столу дяди Харди и положил на него монету в пятьдесят центов. У меня отвисла челюсть – я искренне полагала, что мы должны оставить эти деньги себе. Дядя Харди был скаредным, гадким стариком.

Папа знаком показал маме, чтобы та аккуратно открыла дверь. Занавеска задрожала от порыва холодного ветра, но дядя Харди за ней продолжил громко храпеть.

Мы вышли на свежий морозный воздух. Пес, кличку которого я так и не спросила у дяди, вылез из-под дома и отряхнулся. Завиляв хвостом, он нас обнюхал, после чего, подойдя ко мне, ткнулся носом в ладонь, будто спрашивая: «А куда это вы все собрались?» Пока папа с мамой и Лейси втискивались в кабину, я гладила и чесала пса. Направившись к грузовику, я оглянулась. Пес повилял хвостом, после чего полез обратно под дом. Не без горечи я подумала, что наша доля тяжелее, чем его.

После того как я забралась в кабину, папа сказал:

– Очень надеюсь, что он заведется.

Я снова затаила дыхание – наша судьба зависела от бедного старого грузовика. Он не подвел. Папа переключил передачу, и мы покатили по ухабистой дороге, которая вела вниз по склону холма. Я кинула взгляд через плечо. Дядя Харди стоял на крыльце и почесывал живот. Над трубой вился легкий, едва заметный дымок. Я подумала о том, что нам снова предстоит мерзнуть. Плевать. Неважно, какой нас ждет удел – нет ничего хуже жизни под одной крышей с Харди. Я отвернулась и села прямо, гадая, как можно быть таким человеком, как дядя. Мама сидела с легкой улыбкой на лице. Выглядела она почти что радостной.

Солнце подрумянило лучами склоны холмов, и к середине утра наш оптимизм слегка угас. У нас не было еды. Все, что мы взяли с собой из Стамперс-Крик, мы давно уже съели. Мне вспомнились запасы дяди Харди, которые он хранил у себя в погребе, и я пожалела, что мы их не забрали. Интересно, считалось бы это кражей или нет? Папа ведь оставил дяде монету в пятьдесят центов.

Рядом с дорогой раскинулось поле – судя по всему, некоторое время назад с него собрали урожай картофеля. Папа остановил грузовик у обочины.

– Посмотрим, может, что-то и осталось, – проговорил он.

Слова папы потрясли маму до глубины души.

– Уильям, ты что, серьезно? Ты хочешь, чтобы мы копались в чужом поле?

– Все равно никто не видит. Вокруг ни единой живой души. А что, если в земле остался картофан-другой? Есть-то нам что-то надо.

– Зря мы уехали из Стамперс-Крик, – сказала мама.

Папа вылез из кабины, громко хлопнув за собой дверью. Несколько мгновений я наблюдала за тем, как он роется в земле, согнувшись в три погибели – один, совсем один. На душе скребли кошки.

– Можно я ему помогу? – спросила я.

Мама пожала плечами. Когда я полезла из грузовика, за мной увязалась и Лейси. Как раз в такие моменты я жалела, что сестра не может проявить больше чуткости и здравомыслия. Сейчас маму нельзя оставлять одну. Маме тоже нужно, чтобы кто-нибудь находился рядом. Я остановила Лейси.

– Посиди лучше с мамой.

Она снова опустилась на сиденье и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Я уже знала – это верный признак страданий, что испытывала моя сестра. Я отправилась в поле к папе. Мы копались в земле где-то с час. За это время мы не проронили ни слова и не нашли ни одной, даже самой жалкой картофелины.

Наконец, папа сдался:

– Здесь ничего нет, пошли обратно в машину.

Я выпрямила ноющую спину. У меня кружилась голова, к горлу подкатывала дурнота. А еще меня одолевала ярость из-за того, что все наши усилия оказались безрезультатны. Я поплелась вслед за папой – тягостное молчание казалось столь же осязаемым, как и мучивший нас голод.

Глава 15

Мы все дальше и дальше удалялись на юг. Мы были словно семена одуванчика, подхваченные ветром. Кто может сказать, куда он их занесет?

В какой-то момент мы миновали указатель, извещавший о том, что мы въезжаем на территорию округа Окони, расположенного в Южной Каролине. Край был холмистым и ничем не примечательным. То тут, то там виднелись домики. Заметив маленькую белую церковь и пару человек, которые стояли возле нее и курили, папа свернул к ней и, подъехав, остановился.

– Может, попробовать попеть? – предложил папа. – Может, эти ребята расщедрятся, раз они только что вышли из церкви.

– Уильям, Господь с тобой, – покачала головой мама. – Да у них гроша ломаного за душой нет, а если у них и были деньги, они их отдали в церкви на пожертвования сегодня утром.

Затея папы не на шутку меня встревожила.

– Мы будем просить подаяние? – спросила я.

Папа недовольно заворчал, и мы проехали мимо церкви не останавливаясь. Давно уже перевалило за полдень. Мы добрались до пересечения дорог, на котором стоял маленький город под названием Перл-Спрингс. Увидев, что у магазинчика стоит небольшая кучка людей, папа дал по тормозам.

– А ну, девчат, приготовьтесь. Вот оно! Нутром чую, что выгорит. Давайте споем этим ребятам.

– Господи, это сущее безумие, – прошептала мама.

Вот-вот должно было произойти то, чего я так опасалась. Папа припарковал грузовичок. Незнакомцы с подозрением смотрели на нас. Само собой, они были во всем чистом, и с их точки зрения мы выглядели ужасно: худощавые, с всклокоченными сальными волосами, в грязной, провонявшей дымом одежде. Мама была бледной и тощей. Лейси – тоже. Я подняла чумазые руки и ощупала свои скулы. Затем я закрыла глаза, чувствуя лишь стыд – и это несмотря на то, что мы были совершенно не виноваты в наших несчастьях. Да, не виноваты, и что дальше? Что о нас подумают эти люди? Вылезти из машины и петь перед ними? Вот уж дудки!

– Папа…

Он уже выбирался из кабины, размахивая руками, чтобы привлечь внимание.

– Эй! Эй, ребята! Мы… мы тут с моей семьей… – он обернулся и помахал рукой, чтобы мы вылезали из грузовика. – Мы с моей семьей… Мы Стамперы! Мы певцы! Таких, как мы, вы никогда не слышали.

По всей видимости, папа вообразил себе, что слава о нас докатилась и до этих краев. Будто стоит сказать «Стамперы», и все понимающе закивают головами, будто речь идет о настоящих знаменитостях, вроде «Кун-Крик герлз». На самом деле, прозвучало это действительно так, словно мы выступали на мировой сцене.

Я выскользнула из кабины, вытащив за собой Лейси. Она попыталась укрыться за мной, что получилось у нее не лучше, чем у лошади, силящейся спрятаться за козой. Мы оказались словно на ладони, поскольку все повернулись и уставились на нас. Одна девушка примерно моего возраста что-то стала говорить своей подруге, показывая на нас пальцем. Потом они обе рассмеялись, прикрыв ладонями рты. Я опустила голову и уставилась на свое изношенное с торчащими ниточками платье и грязные исцарапанные ноги. Какой срам! У меня сперло в груди дыхание, а папа все расхваливал нас без умолку. Стыд ел мою душу поедом. Народ поутих. Некоторые с жалостью смотрели на нас.

Папа снял шляпу и поставил ее перед собой на землю. Если я вначале испытывала просто стыд, то теперь и вовсе была готова провалиться сквозь землю. Папа затянул «Блэк Джэк Дейви», притоптывая ботинками в такт. При этом он махал рукой маме, всем своим видом призывая подпевать.

Тихим голосом мама стала подтягивать ему, но при этом не стала танцевать, как она это обычно делала. Я подхватила второй куплет – исключительно потому, что не могла позволить маме срамиться одной. Поскольку у Лейси не было скрипки, ей оставалось просто стоять и смотреть на нас. Нам очень не хватало ее аккомпанемента. Мы старались изо всех сил. Две женщины, судя по их виду ровесницы мамы, прихлопывали руками в такт, пока мы не допели песню до конца.

Стоило нам закончить, как папа запел «Избушка у тропинки», а затем, будто не в состоянии остановиться, – «Бедовую жизнь», которая идеально подходила к данной ситуации. Народ начал по одному, по два человека расходиться, словно желая уберечь нас от еще большего унижения.

Когда перед нам осталось всего три человека, мы стихли. Перед нами стояли те самые две женщины, которые хлопали в такт, и мужчина, который всякий раз, как мы начинали новую песню, ободряюще улыбался. Более того, он несколько раз даже присвистнул, когда папа принимался притоптывать ногами. Заметив, что публика разошлась, папа взмахнул рукой и умолк.

– Вы славно поете, хотя, судя по вашему виду, в последнее время вам изрядно досталось.

– Так оно и есть, – тихо ответил папа.

– Что у вас случилось?

– С месяц назад по Северной Каролине прокатились шторма. Мы лишились дома, урожая, скотины. Погибло все, что у нас было. Но это все неважно. Ужаснее всего, что у нас умер сынок. Отравился, напившись грязной воды. Это, – папа кивнул на грузовик, – все, что у нас осталось.

Мама стояла отвернувшись, и две женщины, застывшие чуть в стороне, поспешили к ней.

Одна из них взяла маму за руку и сказала:

– Нет ничего страшнее, чем лишиться своего ребенка. Вы уж поверьте, я знаю это на собственном опыте.

– Это случилось так быстро, – дрожащим голосом ответила мама.

– Это очень тяжело, но раз уж так случилось, значит на то была Божья воля, – кивнула женщина. – Он в селениях райских, и это главное.

Мама молчала. Ей явно очень не хотелось расплакаться перед незнакомыми людьми.

– Вот что я вам скажу, – протянул мужчина. – Поете вы славно, а в иных обстоятельствах, подозреваю, пели бы даже еще лучше. Тут такое дело… В общем, этот магазин принадлежит мне. Вы окажете мне честь, если заглянете ко мне и позволите дать вам кое-что в дорогу.

– Мы не хотим доставлять вам неудобства, – промолвил папа.

– Да какие там неудобства, – отмахнулся мужчина. – Кстати, меня зовут Амон Джонсон. Это моя жена Харриет, а это ее сестра Хейзел Мур.

Женщины кивнули маме.

Папа пожал руку мистеру Джонсону и сказал:

– Меня зовут Уильям Стампер. Это моя жена Энн. А это мои дочери Лейси и Уоллис Энн.

– Рады познакомиться.

Мистер Джонсон повел нас в магазин, где показал на стойку с конфетами.

– Вы, девчат, возьмите себе леденцов. Можете еще ирисок взять, если они вам нравятся.

Я с Рождества не ела сластей. Тогда, на праздник, я обнаружила в носке упаковку жевательной резинки, мятный рожок и карамельки. Я взяла два леденца и несколько ирисок. Половину я отдала Лейси. Я с трудом преодолела порыв запихнуть все это лакомство одним махом в рот. Начав с ирисок, я решила как можно дольше растягивать удовольствие, а пока понаблюдать за папой. Мистер Джонсон дал ему хлеб, сыр, кофе, несколько банок свиной тушенки с бобами, банку персиков, длинную связку сосисок и апельсины.

Сложив все это в ящик, он поднял на папу взгляд, словно тот был настоящим покупателем, и спросил:

– Что-нибудь еще?

– Вы и так проявили безмерную щедрость. Мне нечем с вами рассчитаться. Но помяните мое слово, когда я встану на ноги, я обязательно к вам приеду и расплачусь за все продукты. Сколько с меня? Я дам вам расписку.

– Это лишнее, – отмахнулся мистер Джонсон. – Мы и сами в свое время хлебнули лиха, так что знаем, каково это.

Папа закрыл коробку и снова пожал мистеру Джонсону руку:

– Я этого никогда не забуду.

– Да перестаньте.

К нам подошла миссис Джонсон с сестрой. Они обняли маму, а потом меня. Когда они направились к Лейси, чтобы проделать то же самое, она попятилась, сцепив руки за спиной и вперив взгляд в пол. Правая щека сестры немного вздулась – за ней была тянучка.

Мама принялась объяснять, в чем причина странного поведения Лейси, отчего я немного смутилась.

– Лейси у нас не поет и даже не разговаривает. У нее есть талант к музыке, но она не может его вам показать, потому что наводнение унесло ее скрипку. Она не привыкла к незнакомым людям. Но она очень вам признательна.

– Так она играет на скрипке? – удивилась миссис Джонсон. – У нас их как раз две. Верно я говорю, сестрица?

– Само собой, – кивнула Хейзел Мур. – Вот только я на своей уже не играю. Не управиться мне с ней. Артрит, будь он неладен. Дай-ка я ее принесу сверху. Пусть возьмет себе. А то какой от скрипки прок, только лежит у меня в комнате да пыль собирает.

Она скрылась за дверью, и мы услышали приглушенные звуки шагов – женщина медленно поднималась по лестнице. Через некоторое время она вернулась со скрипкой и смычком в руках, на ходу вытирая их от пыли тряпкой. Хейзел подошла к Лейси, которая стояла, опустив голову и сложив руки, с таким видом, будто больше всего на свете сейчас хочет раствориться в воздухе. Она уже прикончила ириску и, скорее всего, хотела приняться за леденец, но не торопилась это делать, потому что на нее смотрела Хейзел. Та подошла к моей сестре поближе и положила скрипку так, чтоб Лейси могла ее видеть, практически у нее под носом. Лейси покраснела. Ее лицо сделалось цвета закатного неба. Она подняла голову, уставилась на Хейзел, чуть приоткрыв рот, после чего перевела взгляд на маму.

– Смелее, Лейси, бери скрипку, – подбодрила ее мама.

Лейси вручила мне леденец, а сама взяла инструмент – осторожно, словно у нее в руках оказалась бабочка. Как только в ее руках оказалось тот единственный предмет, с помощью которого она могла раскрыться и выразить то, что у нее на душе, сестра мгновенно преобразилась. Словно распахнули дверь старой комнаты, долго простоявшей взаперти, или после долгих месяцев дождливой погоды отдернули занавески, чтобы впустить долгожданные солнечные лучи. Сколько раз Лейси играла на воображаемой скрипке, а теперь в ее руках оказалась настоящая. Сестра провела смычком, подтянула струны, настраивая скрипку. Никто из нас не знал, как она научилась это делать. Склонив голову, она вслушивалась в звуки струн, по мере того как ее пальцы плясали по грифу, легонько их пощипывая. Затем сестра заиграла «О, Благодать», и магазин наполнился звуками скрипки, столь чистыми, словно свежий снег или аромат нарциссов, распустившихся после долгой студеной зимы.

Лейси закрыла глаза и все играла, слегка покачиваясь, полностью отдав себя музыке. Когда сестра закончила, она еще несколько секунд держала скрипку у подбородка, а ее горло все двигалось и двигалось, оттого что Лейси постоянно сглатывала. Наконец, сестра отняла от себя скрипку и опустила себе на руки, словно ребенка. Чета Джонсонов и Хейзел Мур не могли оторвать от Лейси потрясенных изумленных взглядов.

– Ну и ну. Пожалуй, я никогда прежде не слыхал, чтоб кто-нибудь так здорово играл «О, Благодать». Ну и талантище!

Папа и мама выглядели очень гордыми. Я уже давно не видела их такими счастливыми. Они снова поблагодарили чету Джонсонов и Хейзел Мур.

– Нам пора, – наконец, сказал папа.

– И куда вы поедете? – спросил мистер Джонсон.

– Думаю, дальше на юг, – ответил папа.

– Тогда желаю вам удачи. Будете в наших краях – заглядывайте. Всегда будем рады послушать мисс Лейси.

Папа, держа в руках набитую провизией коробку, направился к грузовику. Лейси протиснулась в кабину, прижимая к себе драгоценную скрипку. Когда мы тронулись в путь, мы еще некоторое время сидели обернувшись к заднему стеклу и махали руками нашим благодетелям. Папа воспринял случившееся как ошеломительный успех. Он несказанно приободрился и принялся рассуждать о том, что нам следует давать концерты при всякой возможности, мол, мы так талантливы, что все нас будут умолять выступить на бис. Его выбор слов показался мне не вполне уместным. Папа держал себя уверенно, как когда-то в Стамперс-Крик. Чего он только не принялся обещать маме.

– Теперь дело пойдет на лад. Сама увидишь, скоро у нас заведутся деньги. Я считаю, что первым делом надо будет купить девочкам какую-нибудь обувь. А потом вернемся с деньгами в Стамперс-Крик, и уж тогда отстроимся честь по чести.

Ну что на это могла ответить мама? Ей очень хотелось дать нам то, в чем мы нуждались, но папин план, судя по всему, показался ей не очень реалистичным. Лично мне – так уж точно. Ведь чем мы, по сути дела, занимались? Побирались как нищие. Всякий раз, когда мы останавливались и папа объявлял, что мы будем выступать, мамин голос, некогда такой сильный и прекрасный, звучал все слабее – бледное подобие того, что было раньше. Казалось, мамина душа блекнет и тает – совсем как наши запасы еды. Мы катались взад-вперед по одному и тому же участку шоссе. Папе всегда удавалось каким-то чудесным образом заполучить за наше пение достаточно денег, чтобы купить бензин. Мы побывали в таких городках, как Биг-Крик, Мерри-Маунтин, Такер-Бранч. Потом настал черед Стоуни-Крик, Бонниз-Пик и Литтл-Топ. Однажды мы остановились на ночлег возле хибары, напоминавшей заброшенный сарай для сушки табака, из которой вдруг вышел старик с дробовиком.

– А ну живо убирайтесь с моего участка! – Заорал на нас. – Бродяги вонючие!

Он пальнул в воздух, и мы услышали, как некоторые из дробинок попали в близлежащие деревья. Когда папа попытался с ним заговорить, дед снова пальнул, и нам пришлось уносить ноги. В тот вечер, когда мы улеглись спать, мама начала плакать и никак не могла остановиться. Мы держались из последних сил, и у меня создалось впечатление, что теперь у нас никогда не будет денег – ни на еду, ни на обувь, ни уж тем более на приличную одежду. Почему я так считала? Да потому, что мы оказались в порочном круге, который нам было никак не разорвать. Мы постоянно пели, а те гроши, которые за это получали, папа тут же тратил на бензин и скудную провизию. Такое впечатление, будто он не замечал, что люди порой избегают на нас смотреть. Он не обращал внимания на то, что мама угасала, а Лейси сделалась прилипчивой, как банный лист, и едва отпускала меня справить нужду.

Однажды мы добрались до перекрестка, который уже несколько раз до этого проезжали. Папа свернул и минут через десять остановился на обочине. Пришло время готовиться ко сну. Не говоря ни слова, я выбралась из тесной кабины. Несмотря на холод, снаружи мне стало легче. Здесь было свежее и легче дышать. Папа, выйдя из машины, принялся разминаться, а мама застыла, оглядываясь по сторонам, будто бы силясь сообразить, где ей будет удобнее расположиться. Лейси присела на ступеньку грузовика и принялась играть, словно наверстывая упущенное время. Папа остановил грузовик неподалеку от леса, куда я и направилась, чтобы набрать хвороста и воды. Меня все чаще и чаще посещала мысль, что такая жизнь мало чем отличается от той, что мы бы вели, оставшись в Стамперс-Крик.

После того как я принесла дрова и воду, я спросила маму:

– Можно я тут похожу поброжу? – Мне не хотелось упускать возможность некоторое время побыть одной.

– Только не уходи далеко. Уже темнеет.

Вскоре я потеряла родню с грузовиком из виду. Я держалась поближе к речке, решив, что она вполне может служить мне ориентиром. Чем дальше я заходила, тем тише становилось. Вдруг послышался какой-то шум – сперва негромкий, а потом, по мере того как я шла, он делался все громче и громче. Порой я останавливалась и начинала вслушиваться. Я не сомневалась – это водопад. Мне стало интересно, удастся ли мне его отыскать, прежде чем меня хватится мама. Я пошла быстрее, радуясь тому, что тут не было снега, а землю покрывал слой опавших листьев, отчего было мягко идти. Звук становился все громче, пока не превратился в знакомый рев, к которому я привыкла еще дома. Вскоре сквозь деревья я разглядела скалистые выступы. Через несколько секунд я оказалась на лужайке у пруда, в который низвергался водопад с высоты десяти-двенадцати метров.

Я не могла понять, что происходит. На краю скального выступа стоял человек. Он воздел над головой руки, словно потягиваясь, а потом сделал нечто такое, отчего у меня перехватило дыхание. Он прыгнул вниз. Я вскрикнула, закрыла лицо руками, ни на миг не сомневаясь, что незнакомец так поступил, чтобы покончить с собой. Человек с громким всплеском погрузился в воду пруда. Мне не хотелось отнимать руки от лица, но я все же это сделала – а вдруг человеку нужна помощь?

Я открыла глаза, отчасти ожидая, что увижу бездыханное тело, плавающее на поверхности. Из воды показалась макушка незнакомца. Он замотал ей, стряхивая воду, закрутил из стороны в сторону, будто вслушиваясь во что-то. По всей видимости, несмотря на рев водопада, ему удалось услышать мой вскрик. Попятившись, я спряталась за огромным валуном. Сердце заходилось в груди, словно хотело выпрыгнуть наружу. Незнакомец выбрался из воды и посмотрел по сторонам. Я не смела пошевелиться.

– Эй! – позвал он. – Здесь есть кто-нибудь? Эй!

Я высунула голову из-за валуна и увидела краешком глаза, что незнакомец направляется ко мне. Он был весь мокрый и дрожал. Я съежилась за камнем. До меня донесся шорох, который все приближался и приближался. Меня ищут! Набравшись смелости, я снова выглянула из-за камня и обнаружила, что чужак стоит прямо напротив валуна. Я вжалась в камень и затаила дыхание. Послышался хруст веточек и сухих листьев под ногами. Вдруг меня обдало запахом влаги и легким ароматом рыбы.

– Я стою прямо перед вами, – раздался голос.

Я покраснела, выдохнула и открыла глаза.

Парень, уперев руки в боки, с открытой улыбкой смотрел на меня. В его глазах я заметила любопытство. Он стоял, чуть склонив голову набок, – высокий и поджарый. Песчаного цвета волосы были подстрижены по бокам, притом что сзади оставались достаточно длинными.

Я несмело показала на водопад.

– Я видела, как вы прыгнули. Там метров десять. А то и все двенадцать. Я думала, вы хотели покончить с собой.

Парень откинул голову и расхохотался. Я почувствовала себя набитой дурой. Ощутив, что заливаюсь краской, я скрестила руки на груди и с вызовом произнесла:

– А что тут такого? Кто в здравом уме станет прыгать с такой высоты? Особенно в такое-то время, когда на дворе почти зима.

Парень перестал смеяться, но улыбка так и не сходила с его лица. Он протянул мне руку, чуть поклонился и представился:

– Клейтон Джонс. Прыжки с вышки в воду. С этим я выступаю в развлекательном шоу Купера. Считайте, что вам крупно повезло – вы увидели, как я совершенствую свое мастерство, причем совершенно бесплатно. Если честно, всякий раз, когда мы приезжаем в округ Окони, я всегда прихожу сюда тренироваться.

– Развлекательное шоу Купера? Это еще что?

– Бродячий цирк. Что, никогда в цирке не была?

– Нет.

– Как тебя зовут?

– Мне надо к своим.

– Само собой, но звать-то тебя как?

Я заколебалась, не зная, что делать. Мама бы посоветовала вести себя вежливо. Папа бы велел не разговаривать с незнакомыми парнями. Подумав, я решила, что незнакомцем собеседник больше не является. Он ведь представился, так? Более того, он даже кое-что о себе рассказал. Да и вообще, выглядел он вполне располагающе.

– Меня зовут Уоллис Энн Стампер.

– Уоллис Энн? Славное имя. Необычное.

Я не знала, что на это ответить. Разве что поблагодарить?

– Спасибо, – сказала я.

– На здоровье. Ты откуда?

– Из местечка под названием Стамперс-Крик. Это в Северной Каролине.

– Стамперс-Крик? В жизни не слыхал. Я здешний. Ну, точнее, не совсем отсюда, но из Южной Каролины. Я прибился к Джонни Куперу и его команде года с четыре назад, после того как мать померла от рака, а батя связался с новой бабой, которую и привел к нам в дом. Звали ее Дорин. Поначалу батя говорил, что она, мол, только будет помогать нам по дому. Держи карман шире! В общем, я решил, что мне пора. Заскочил в поезд, сошел в Гринвилле. Увидел цирковую афишу, ну и стал работать на Купера. На подхвате. То там ему помогу, то сям. И у них, короче, был номер. Прыжки в воду с высоты. Так случилось, что мужик, который выступал с этими прыжками, навернулся с лестницы, когда поднимался на платформу, и сломал ногу. Ну я и вызвался его заменить. С тех пор и ныряю. В каком-то смысле я всегда был таким… Ну, в общем, сорвиголова. Мне такая жизнь по душе. Это не то чтоб настоящая работа. Для меня это развлекуха.

Я внимательно слушала своего нового знакомого, силясь придумать интересную тему для разговора. Пока Клейтон рассказывал о себе, я внимательно следила за его лицом, за тем, как он машет руками, жестикулируя, как переступает с ноги на ногу. Сейчас я могла рассмотреть его глаза – они были светло-карими, как у старого пса дяди Харди. Добрыми. Я сама не заметила, как стала сравнивать Клейтона и Джо Кэлхуна. Высокий золотоволосый Джо. Клейтон был чуть повыше, и, если Джо отличался крепким телосложением, отчего напоминал могучий дуб, Клейтон казался куда грациознее и походил на кота, который когда-то жил у нас в сарае. Клейтон болтал со мной словно со старой приятельницей, а Джо, несмотря на всю свою вежливость, отличался молчаливостью и немногословностью.

Клейтон снова улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня.

– Было приятно с тобой поболтать, – сказала я. – Мне правда надо к своим. Я сказала маме, что отлучусь только на полчасика.

– Да ты же мне ничего о себе не рассказала.

Я видела, как он старается не смотреть на мою грязную одежду и босые ноги. Я завела давно немытые волосы за уши, прекрасно понимая, сколь жалко выгляжу.

Я робко махнула рукой в ту сторону, где мы встали на ночевку.

– Да чего тут рассказывать? – вздохнула я. – Я тут с мамой, папой и сестрой Лейси. Мы вроде как ездим с места на место. Поем тут.

– Поете? В смысле выступаете с песнями?

– Обычно мы этим не занимаемся. То есть я хочу сказать, мы поем, но только не ездим с места на место. У нас был свой дом, но потом начался ливень, наводнение. Мы потеряли все, что у нас было. Папа решил, что на некоторое время нам придется заняться вот этим. А что нам еще оставалось? Зима на носу, и вообще…

– И что вы поете?

– Народные песни. Церковные. Мне честно надо идти. Рада была с тобой познакомиться, Клейтон.

Я развернулась и двинулась вперед по тропинке, по которой сюда пришла, торопливо, но в то же время стараясь не производить впечатление, что хочу как можно быстрее смыться. Я догадывалась, что Клейтон, скорее всего, смотрит мне вслед, отчего ощущала дикую неловкость. Что он только обо мне может подумать?

– Эй! Погоди! – крикнул он мне вслед.

Немного поколебавшись, я все же остановилась и, оглянувшись, посмотрела на него.

Он подбежал ко мне и остановился. На его лице играла все та же улыбка, которая, надо признать, очень ему шла. Клейтон производил впечатление беззаботного веселого парня. Мне было приятно побыть в обществе столь счастливого человека. Я поймала себя на том, что мне хочется улыбнуться ему в ответ.

– Я тут тренируюсь почти что каждый день, – сказал он. – Мы встали лагерем у Такерс-Бранч. Будем выступать, покуда не кончится народ, готовый платить деньги. Если хочешь, в любое время можешь прийти на меня поглядеть. Водопад он ничейный, так что никто тебя не прогонит.

Это приглашение меня успокоило, и я расплылась в улыбке – впервые за очень долгое время. Кожу на лице всю стянуло, меня обдало жаром, а Клейтон все смотрел на меня. Мне-то что, пусть смотрит, хотя я и представить не могла, что он сейчас видит. И тут парень сам ответил на мой невысказанный вопрос.

– Ну и ну, Уоллис Энн, да у тебя такие ямочки на щеках, совсем как у моей бывшей ненаглядной – Дженни Мей.

Стоило мне услышать такое, как ноги мои сделались ватными, а коленки задрожали, как у новорожденного жеребенка.

Он двинулся прочь, время от времени подпрыгивая, чтобы хлопнуть рукой по ветке.

– Обещай, что придешь! – крикнул он.

Поколебавшись, я, сама не знаю почему, крикнула:

– Ладно, приду! – слова будто сами собой сорвались с моих уст.

Я помчалась по тропинке вдоль речки, стараясь бежать так быстро, насколько мне это позволяли босые ноги. Тени уже сделались длинными-длинными – солнце успело опуститься за горную гряду. Закатное небо стало красным, как раскаленная печка. Я не на шутку опасалась, что мама станет меня ругать на чем свет стоит, а папа воплотит в жизнь свою угрозу и выдерет меня. Я отсутствовала почти час. Вскоре я увидела дым костра и услышала пронзительные трели скрипки. Приблизившись к огню, я обнаружила, что мама с папой с жаром о чем-то спорят. Они даже не заметили, что меня так долго не было. Лейси отложила скрипку и поспешила ко мне, чтобы снова следовать за мной повсюду тенью. Когда я увидела, что мама с папой ругаются, мне захотелось развернуться и скрыться в лесу, где царили тишь и покой. Ужин так никто и не приготовил. Когда я подошла, мама в очередной раз повторила свой дежурный довод:

– У нас нет крыши над головой, а с едой дела обстоят лишь немногим лучше, чем прежде.

– Энн, послушай, все будет хорошо, – ответил папа. – Я не позволю тебе с девочками голодать. Если что, вернемся к Харди.

Мама фыркнула.

– Да я скорее буду голодать, чем жить с ним. Я к чему клоню. Мы нищие и бездомные.

На этом спор закончился. Я тихонько принялась готовить. Немного бобов, немного кукурузных лепешек. Тем вечером папа не стал молиться перед едой. Ни тебе обращений к Всевышнему за благословением, ни просьб о поддержке и защите.

Глава 16

Папа решил, что будет лучше, если мы каждый день будем забираться чуть дальше на юг. Мы проезжали через маленькие городки и раскиданные то тут, то там селения. Те из людей, кто все же удосуживались слушать нас, кучку оборванцев, которые пели, покуда не начинало саднить в горле, видимо, считали нас немного не в своем уме.

Всякий раз к концу дня я уговаривала папу вернуться к тому месту, где познакомилась с Клейтоном. Я говорила, что там удобно набирать воду, и вообще, никто нас не прогоняет оттуда. Мама по большей части оставалась погруженной в свои мысли, а когда она все же открывала рот, то говорила о том, что мы напрасно тратим деньги, мотаясь по округе. Обычно папа обрывал ее – словно радио выключал.

Всякий раз у водопада меня ждал Клейтон. Он постоянно меня веселил. Чувство уверенности у моего нового знакомого прекрасно сочеталось с чувством юмора. У меня никогда прежде не было такого друга. Даже в школе. Время, которое мы проводили вместе, казалось мне совершенно особенным, и чем больше я разговаривала с Клейтоном, тем сильнее мне хотелось увидеть его снова, чтобы забыть о наших горестях и бедах.

– Смотри, как я умею! – кричал он, после чего, кувыркаясь в воздухе, низвергался в пруд.

Он развлекал меня так, словно эта задача была для него важнее всего на свете. Потом он делался серьезен и тренировался молча, покуда у него не синели губы и пальцы на руках и ногах. В какой-то момент, всякий раз, когда наступала пора расставаться, мы затевали игру. Я пускалась бегом через лес, а он гнался за мной, то скрываясь за деревьями, то выпрыгивая из-за них, чтобы подхватить меня на руки и начать крутить вокруг себя.

Да, мы дурачились, но при этом я понимала, что он использует эту забаву как предлог для того, чтобы прикоснуться ко мне. Я с огромным удовольствием ему потакала, с визгом улепетывая от него. Однажды у меня так сильно закружилась голова, что пришлось остановиться. Я нагнулась, уперев руки в колени. Меня прошиб холодный пот, и я испугалось, что меня вот-вот стошнит.

– Уоллис Энн? Что с тобой? Ты в порядке?

– Все нормально.

– Тебе нехорошо? Может, мне позвать твоих?

– Нет! Говорю же, все нормально. Просто я сегодня мало ела.

– В каком смысле? Почему?

– По кочану, – я пожала плечами. – Ничего страшного, мне уже лучше.

– Ты плохо выглядишь. Белая, словно ломоть пшеничного хлеба.

Я небрежно отмахнулась рукой, мечтая о ломте хлеба, который упомянул Клейтон.

– Ты уверена? – спросил он.

– Мама говорит, что у меня в крови не хватает железа, – соврала я.

– Вот как? Тебе надо побольше есть.

Я бы и ела, если б могла.

Мне хотелось побыстрее перевести разговор на более приятную тему.

– Что будем делать? – спросила я.

Клейтон все еще пристально меня разглядывал.

– Давай присядем, – сказал он. – Расскажи мне о своей семье. Ты о ней почти не рассказывала. У тебя вроде есть сестра? Как там ее звать? Лейси?

– Да.

– Она тебя старше?

Замявшись, я провела рукой по коре поваленного дерева, на которое мы присели.

– Да, она старше, и она… не такая…

– В смысле?

Не хочу говорить о Лейси.

Однако во взгляде Клейтона я увидела лишь любопытство, и с облегчением выдохнула.

– Она не разговаривает. С самого рождения. Но при этом она может играть на любом инструменте. Только дай. Хоть на пианино, хоть на скрипке, хоть на банджо… Может, еще на каком… Кто знает?

– Да ладно! – Мои слова явно произвели на парня впечатление. – А ты, значит, поешь?

– Да.

– Спой что-нибудь.

– Что, прямо сейчас? С Лейси и ее скрипкой было бы лучше.

– Ну так возьми ее с собой в следующий раз.

Я тут же пожалела о своих словах. Мне не хотелось ни с кем делить Клейтона. Я не желала признавать эту простую истину даже себе. Будь на его месте кто-нибудь другой, я бы без всякой задней мысли привела с собой сестру. Однако мне нравилось, что Клейтон смотрит только на меня и хочет узнать меня поближе. Если он увидит Лейси, то неизбежно начнет нас сравнивать. И что будет дальше? Я снова отойду на задний план, точно так же, как это случалось сотни раз? Я не сомневалась, что, если приведу с собой сестру, произойдет именно это. Он обратит внимание на ее красоту. Станет думать: «Ну, Уоллис Энн на вид обычная простушка, особенно если поставить рядом с ней ее сестрицу». Я понимала, что эти мысли не доведут меня до добра, но при этом ничего не могла с собой поделать. Клейтон был моим другом. Его предложение взять с собой Лейси было совершенно невинным, ведь парень не мог знать, что творится у меня на душе. Однако я завелась и потому достаточно резко ответила:

– Ну, даже не знаю. Ничего не могу обещать.

Клейтон чуть наклонился назад, внимательно разглядывая мое лицо, что мне тоже не очень понравилось.

– Ладно, тогда спой.

Я затянула любимые куплеты из милой моему сердцу песни Бесси Клейтон «Безумная любовь». Эту песню я слышала пару раз по радио в магазине. Когда я закончила, Клейтон некоторое время молча сидел, разглядывая свои руки. Я понятия не имела, что у него в тот момент было на уме.

– Что, не понравилось? – спросила я.

– Понравилось. И даже очень. Тебе уже кто-нибудь говорил, что твое место на сцене?

– Нет.

– Ну, значит, я первый.

– Да ладно. Певица из меня так себе.

– Так себе? – возмущенно фыркнул Клейтон. – Да ты замечательно поешь! Честно. Неужели ты мне не веришь?

– Не знаю. Наверное.

Несколько минут мы сидели молча. Положа руку на сердце, его комплимент меня очень обрадовал. Да, мне и раньше говорили, что у меня приятный голос, но из уст Клейтона похвала звучала особенно приятно.

Клейтон первым нарушил молчание.

– Слушай, мне пора, – сказал он. – Вчера на представление пришла толпа народу. Если сегодня случится то же самое, мне нужно помочь покормить карликовых пони. Ну и вообще…

– Карликовых пони?

– Карликовых пони, двухголовую овцу, здоровенную змею… У нас много зверья.

Мир, в котором обретался Клейтон, явно отличался от моего, причем кардинально.

– Тебя послушать, так выходит, что ты работаешь в очень странном месте.

– Ну да, оно немного странное, только это цирк, ярмарочный балаган. Странное у нас считается нормальным, и наоборот. Слушай, завтра я притащу тебе сахарной ваты.

– Это еще что такое?

– Никогда не пробовала сахарной ваты?

– Никогда.

– Тогда жди до завтра. Будешь упрашивать таскать ее тебе каждый день. Придешь завтра?

– Постараюсь.

– Слушай, Уоллис Энн…

– Чего?

– Помнишь, что я тебе когда-то сказал?

Я покачала голову, не понимая, к чему он клонит. Клейтон улыбнулся:

– Значит, не помнишь?

– Ну, я даже не знаю. Ты много всего говорил.

– Я сказал, что ты похожа на Дженни Мей. Помнишь?

Вода срывалась с иззубренных скал по краям водопада и с грохотом разбивалась о камни внизу, устремляясь к центру пруда. Кровь в моих жилах сейчас очень напоминала эту воду. Она стремительно мчалась по моим жилам, устремляясь к сердцу, бешено заходившемуся в груди. Клейтон выжидающе посмотрел на меня, а я, в свою очередь, на него, лихорадочно соображая. Я не могла с уверенностью сказать, что он от меня хочет. Мы сидели рядом на поваленном дереве. Вдруг он подался ко мне и поцеловал в щеку. Этим Клейтон застал меня врасплох. Я ахнула и прикоснулась пальцами к щеке. Ее щекотало так, словно на нее только что опустилась стая бабочек. Я искоса посмотрела на него. Он скалился, и я поспешно отвела взгляд. Несмотря на октябрьскую прохладу, мне вдруг сделалось жарко.

– Понравилось? – кашлянув, спросил Клейтон.

– Я даже не знаю.

– Понравилось. Я же вижу, – со своей обычной уверенностью заявил он.

Я отрицательно покачала головой. Это его нисколько не смутило.

– Ну что ж, в следующий раз буду стараться получше.

– Если этот следующий раз вообще будет, – буркнула я.

Теперь Клейтон уже не выглядел столь уверенным. Это меня приободрило. Я поняла, что могу контролировать ситуацию в куда большей степени, чем полагала. Вдруг он снова подался ко мне и опять поцеловал, на этот раз прямо в губы. При этом он обхватил меня руками и прижал к себе, словно опасаясь, что я могу пуститься наутек. Может, я б и убежала, поскольку ужасно перепугалась. И тут кое-что произошло. Я ответила на его поцелуй. Я не только не стала его отталкивать, но и открыла рот, после чего стала делать то, о чем читала в журнале с историями про любовь, который хранила у себя втайне от мамы и который безвозвратно унесло наводнение. У меня закружилась голова, но на этот раз совсем не от голода. Я отстранилась и прикрыла рот обеими ладонями.

Джо Кэлхун. Его образ совершенно неожиданно возник в моей голове, столь же бесцеремонно, как и поцелуй Клейтона. С чего это мне думать о Джо? Особенно если папа не переваривает Кэлхунов, вне зависимости от их поведения и манер. Я отогнала от себя образ Джо. Клейтон снова припал к моим губам, словно предыдущий поцелуй был пробным, а теперь он хочет полностью им насладиться. Где-то через минуту он отстранился.

Потом провел пятерней по волосам и сказал:

– Это было нечто, Уоллис Энн. Пожалуй, следовало это сделать раньше. Ух ты, как у тебя скулы разрумянились-то.

Все мое тело охватило странное ощущение, проникнувшее в самые сокровенные мои места.

Клейтон встал.

– Эх, жаль, не могу остаться с тобой на подольше. Особенно сейчас.

Он наклонился и, взяв меня за руки, помог подняться. В голове все настолько перемешалось, что я не могла говорить.

С превеликим трудом овладев собой, я выдавила:

– Мне тоже пора.

– Тогда до встречи завтра? Договорились?

Я кивнула, как идиотка.

– С тобой точно все в порядке?

Я снова кивнула и, развернувшись, направилась к своим.

– Придешь завтра? Обещаешь? – крикнул он, как прежде.

Я остановилась и крикнула в ответ, помахав рукой:

– Обещаю!

Всю дорогу до своих я шла, прижав пальцы к губам. Перед моим мысленным взором раз за разом прокручивалась одна и та же сцена. Я прибавила шагу. Приблизившись, я почувствовала запах дыма, и ощутила тревогу. Интересно, в каком настроении сейчас мама. В последнее время оно менялось как погода. Стояла непривычная тишина. Ни звуков голосов, ни стонов скрипки. Выбравшись из зарослей деревьев, я увидела, что мама сидит в грузовике, а папа у костра. Лейси стояла чуть в стороне сама по себе, крепко прижав к груди скрипку. Она не играла, даже за струны не дергала.

Перейдя на шаг, я приблизилась к костру и присела возле огня рядом с папой. Затем я кинула взгляд через плечо на маму.

– Пап?

Он даже не поднял понуренной головы.

– Пап.

Никакой реакции. Тогда я направилась к маме. Увидев меня из окна грузовика, она покачала головой. Оставив родителей в покое, я подошла к огню и легла. В животе урчало, а перед глазами плавали странные черные точки. Лейси приблизилась ко мне и уселась напротив, придвинув свои ноги к моим. Затем она легла. Уснула она быстро, так и не выпустив из рук скрипку. Сон все не шел. Я переводила взгляд с папы на маму и обратно. По всей видимости, во время моего отсутствия что-то произошло, и я тут же ощутила укол вины, будто могла бы предотвратить размолвку между родителями. На ночь мама осталась в грузовике. Папа не стал возражать, притом что, наверное, маме было очень холодно. И все же ни папа, ни мама не желали друг другу уступать.

На следующее утро мама, присев у огня, сказала:

– Я устала от этой бесконечной, бессмысленной возни. Нам надо найти настоящую работу. И если ты не собираешься ее искать, этим займусь я.

Папа даже не смел смотреть в сторону мамы. Где-то через минуту он, тяжело ступая, направился к грузовику, сел в него и уехал. Я искренне верила, что он вернется не с пустыми руками – хотя бы просто для того, чтобы доказать, что может заботиться о нас.

Все утро я провела в своих привычных хлопотах – кипятила воду и собирала хворост. Покончив с делами, я присела у костра, чтобы погреться, стараясь не думать о том, как сильно мне хочется есть. Отъезд папы вселил в меня надежду на лучшее, что он нас не разочарует. Мы с мамой почти не разговаривали. Лейси сидела, прижавшись ко мне и положив голову на плечо. Иногда она брала меня за руку. Всякий раз, когда это происходило, у меня возникало странное ощущение тесноты и скученности, от которого хотелось поскорее избавиться. Я встала. Вскочила и Лейси.

– Оставайся с мамой, – велела ей я.

– Что ты задумала, Уоллис Энн? – резким тоном спросила мама.

– Пойду к водопаду.

– Каждый день туда бегаешь. Какой в этом смысл? Что там в лесу такого интересного?

Никогда прежде я не врала маме. Никогда от нее ничего не утаивала.

– Да ничего такого особенного, – ответила я. – Там просто красиво.

– Дома у нас тоже была куча красивых мест. Что-то я не замечала, что тебя они особо привлекали.

Мамины расспросы пробудили во мне чувство вины. Я испугалось, что меня может выдать выражение лица. Я придумала еще одно объяснение.

– Иногда мне хочется побыть одной.

– Одной? В лесу? Не самая лучшая мысль. Возьми с собой Лейси.

– Мам, ей там нечего делать.

– Уоллис Энн, стоило тебе тронуться с места, как она тут же вскочила. Я еще на днях хотела тебе сказать, чтоб ты ее взяла с собой, но ты слишком быстро убежала. Идите вместе. Мне не нравится, что ты бродишь по лесу в одиночку.

Из страха, что мама и вовсе запретит мне куда-либо идти, я кивнула и сказала Лейси:

– Ну что, пошли.

Как только мы скрылись из виду, я набросилась на сестру и стала говорить ей всякие гадости:

– Как же мне надоело, что ты вечно со мной повсюду таскаешься. Ты считаешь, что это справедливо? Ты меня старше, но я всегда тружусь больше тебя, с меня больше требуют… А все почему? Потому что ты не можешь… или не хочешь делать дела сама! Может, ты это нарочно!

Я, нахмурившись, посмотрела на сестру, желая понять, как на нее подействуют мои слова, да и подействуют ли вообще.

Лейси замедлила шаг. Теперь она шла так медленно, что мне захотелось подойти к ней сзади и хорошенько толкнуть. Я пошла быстрее, всем своим видом демонстрируя, что мне совершенно все равно, поспевает ли она за мной или нет. Где-то через минуту я уже стала жалеть о сказанных в запальчивости словах. Прежде я Лейси ни разу ни одного худого слова не сказала.

Да что же со мной такое творится? Я остановилась и развернулась.

– Прости меня, Лейси. Я погорячилась. Просто я есть хочу. Мне постоянно хочется есть. А тебе?

Мне показалось, что мои слова тяжелее камней, которые я с тем же успехом могла бы запустить в сестру. Лейси, будто бы не слыша меня, оглядывалась по сторонам, изучая новый для нее пейзаж. Тяжело вздохнув, я снова схватила ее за руку, и через несколько минут мы дошли до поваленного дерева, на котором накануне мы сидели с Клейтоном.

– Давай-ка, присядем, Лейси, – предложила я. – Мне нужно открыть тебе один секрет.

Продолжая держать ее за руку, я сидела и ждала ее реакции. Вскоре она приникла ко мне теплым, мокрым от пота телом. К горлу подкатила дурнота, и я откашлялась.

– Знаешь, что вчера случилось, а, Лейси? Это большой-большой секрет. Слушай, я тебе расскажу одну историю, которая со мной приключилась. Ты ведь любишь слушать разные истории?

Я в подробностях поведала ей о знакомстве с Клейтоном. Рассказала, кто он такой, как выглядит и с каким номером выступает в бродячем цирке. Показала на водопад и в красках описала, как он прыгает в пруд. Потом сказала, что сегодня он обещал принести сахарной ваты. Про поцелуй я и словом не обмолвилась. Во-первых, эта тайна была столь сокровенной, что я не собиралась открывать ее сестре, а во-вторых, какое ей вообще было дело до моей болтовни? Поцелуй казался мне секретом безмерной ценности. Ну, словно деньги, или вообще нечто дорогое, такое, что хочется спрятать.

Я снова заговорила о сахарной вате.

– Он сказал, что на вкус она как леденец. Мы ведь любим леденцы, правда, Лейси?

Не успела она ответить, как в лесу кто-то заухал филином. Это был условный знак Клейтона. Я заухала в ответ, и Лейси схватила меня за плечо, впившись пальцами в кожу.

– Все в порядке. Это Клейтон. Тот самый парень, о котором я тебе рассказывала. Мой новый друг.

В этот самый момент Клейтон как раз показался из-за поворота. Увидев Лейси, он замер как вкопанный, будто не зная, стоит ли ему подходить к нам или нет.

– Это Лейси, – крикнула ему я, помахав рукой.

Он приблизился, с интересом глядя на мою сестру. На почтительном расстоянии Клейтон замер. Сегодня он вел себя тише и скромнее, чем обычно. Почесав голову, паренек сунул руки в карманы:

– Рад с тобой познакомиться, Лейси.

Сестра отодвинулась в сторону – и это притом, что ее и Клейтона и без того разделяло приличное расстояние.

Клейтон протянул мне бумажный пакет:

– Вот, принес тебе сахарной ваты. Она маленько попримялась, но все равно вкусная.

Он подошел поближе, чтобы передать мне пакет. Открыв его, я заглянула внутрь. Оттуда пахнуло пирожными. Внутри лежало нечто, похожее на хлопок, который растет в полях, только розового цвета. Внешний вид ваты меня озадачил.

– Отщипни кусочек и попробуй, – сказал Клейтон. – Вот так.

Он сунул руку в пакет, оторвал клочок ваты, кинул в рот. Открыв его, он продемонстрировал, что вата за считаные секунды растаяла.

– Глазом не успеваешь моргнуть, как она тает, – пояснил он. – Совсем как снег, если его взять в руку.

Я оторвала маленький кусочек, сунула себе в рот и тут же вытаращила от изумления глаза. Я почувствовала на языке что-то пушистое, которое вмиг сгинуло без следа, оставив после себя лишь чарующий сладкий вкус. Следующий кусочек я оторвала уже побольше. Мой живот одобрительно заурчал.

– Ой, какая вкуснотища! Лейси, попробуй.

Я отщипнула еще кусочек и поднесла его ко рту сестры, намереваясь положить вату ей на язык. Клейтон с интересом за мной наблюдал.

– А она сама есть может?

Лейси схватила меня за кисть, выхватила вату из моих пальцев и сунула себе в рот. Губы ее чуть заметно шевельнулись. Затем сестра сунула руку в пакет за следующим кусочком.

Клейтон улыбнулся.

– Что, понравилось? Вкусно, правда? – обратился он к ней. Затем он присел на дерево рядом со мной, и Лейси тут же вскочила. Переступив через ствол, она повернулась к нам спиной, встав лицом по направлению к тому месту, где мы разбили лагерь с папой и мамой.

– По ходу дела, я ей не очень понравился, – заметил Клейтон.

– Да нет, все в порядке. Просто ты чужой, и ей нужно время, чтоб к тебе привыкнуть. Спасибо за сахарную вату. И правда очень вкусно, – я протянула ему пакет.

– Не надо, оставь себе. Я ж тебе принес.

– Спасибо.

Я вцепилась в пакет. Повисло неловкое молчание. Такого прежде у нас не случалось.

– Если хочешь, можешь пойти понырять. Я рассказала сестре, чем ты занимаешься. Так что все в порядке.

Клейтон кинул взгляд на водопад:

– То есть она все понимает? Просто не говорит?

– Да, нам так кажется.

Паренек выглядел каким-то подавленным. Я встала с поваленного дерева, собираясь последовать за ним.

– Лейси, я пойду постою у пруда. Буду смотреть, как Клейтон ныряет. Пойдешь со мной?

Она не сдвинулась с места. Я пожала плечами, чувствуя, как на меня снова накатывает былое раздражение. Я встала у пруда, откуда могла наблюдать за Клейтоном и одновременно посматривать на Лейси, поглядывая на нее через плечо. Увидев, что она присела на поваленное дерево и принялась раскачиваться из стороны в сторону, я сосредоточила все внимание на Клейтоне. Всякий раз, когда он нырял, я ужасно за него переживала.

– Лейси, – позвала я, – иди посмотри, как Клейтон ныряет.

Она повернула голову в другую сторону, будто прислушиваясь к чему-то. Решила не обращать на меня внимания? Ну и ладно. Я вздохнула и махнула на сестру рукой. Клейтон все нырял и нырял. Я хлопала в ладоши, ободряюще ему что-то кричала и постепенно позабыла о Лейси. У меня как-то вылетело головы, что она со мной. Чувствуя, как в груди заходится сердце, я размышляла о том, каково это – встать на кромку водопада и низринуться вниз. Как только у Клейтона хватило храбрости прыгнуть в первый раз?

Клейтон выставил один палец в знак того, что сейчас он сиганет в воду последний раз. Именно в этот момент я и вспомнила о Лейси. Пусть поглядит хотя бы на один прыжок! Я оглянулась, чтобы ее позвать. На поваленном стволе никого не было.

Кинувшись к нему, я завертелась вокруг своей оси, крича:

– Лейси! Лейси!

В ответ хрипло закаркал ворон. Звук был жутковатым. Его эхо принялось гулять меж деревьев, покуда не потонуло в тишине леса. Я кинулась обратно к пруду. Клейтон как раз вынырнул и недоуменно смотрел на то место, где я обычно стояла и наблюдала за его прыжками. Я нервно замахала ему руками. Дождавшись, когда он выберется из воды, я кинулась к краю леса, выкрикивая имя сестры. Через несколько секунд меня нагнал Клейтон.

– Она пропала! – выпалила я. – Она и раньше так делала, правда последний раз достаточно давно.

– Куда она могла пойти?

– Понятия не имею! До нашего лагеря минут десять ходу.

Заломив руки, я в отчаянии принялась оглядываться по сторонам.

– Значит, так. Ты иди туда, я пойду в противоположном направлении, – приказал Клейтон. – Каждые несколько минут будем возвращаться на это место, покуда ее не найдем.

– Ладно.

Я сорвалась с места. Он тоже. Я постоянно выкрикивала имя Лейси в надежде, что она появится. Сейчас я еще больше сожалела о том, что наговорила ей по дороге до пруда. Лейси вообще могла воспринять все происходящее как предательство. Сперва я обругала ее, а потом свела с незнакомым человеком. А может, все дело в том, что я хлопала в ладоши и ободряюще кричала Клейтону, пока он нырял. Лейси никогда прежде не видела меня такой.

Добравшись до зарослей кустарника, я развернулась в обратном направлении.

– Да где же ты?

По собственному голосу я понимала, что паникую. Прошло еще несколько минут, и я решила, что пора возвращаться. Вдруг Клейтон уже нашел Лейси? Впрочем, если это так, вряд ли моя сестра подпустит его к себе. А что, если она кинется от него наутек, упадет и сломает себе что-нибудь? Я выбежала к поваленному дереву, на котором мы совсем недавно сидели. Там никого не было.

– Клейтон! – заорала я что есть мочи.

Ни ответа ни привета. Я не стала ждать. Я снова бросилась в лес, решив на этот раз зайти чуть дальше. Я вышла к еще одному водопаду, который низвергался на груду иззубренных камней. Какие только опасности не поджидают в лесу!

При мысли об этом я кинулась в сторону пруда, всматриваясь в лес – вдруг средь деревьев мелькнет локон светлых волос. Воображение рисовало картины одну страшнее другой. Я прижала руку ко рту, представив, как сообщаю папе с мамой, что Лейси потерялась в лесу. В этот момент я услышала звуки шагов и хруст веток под ногами, словно кто-то ступал по костям. Поискав глазами, я увидела Клейтона, за которым следовала Лейси. Эта картина меня ошарашила. Сестра шла за Клейтоном, кроткая как ягненок. От облегчения ноги сделались ватными. Я уставилась на сестру.

При виде того, что Лейси цела и невредима, я набросилась на нее.

– Лейси! В чем дело? Почему ты так поступила? Почему сбежала?

Лейси, понурившись, пристроилась ко мне сзади и опустила руки на плечи. Я вывернулась, и она опустила руки перед собой, после чего сцепила пальцы в замок. Они у нее были красными от сока ягод, которые Клейтон держал у себя в горсти.

– Она их ела. Рвала и совала в рот. Это дикая малина. Ничего страшного, не отравится.

Взгляд Клейтона показался мне странным. Из-за смущения мой ответ прозвучал довольно резко.

– Я в курсе, что малина не ядовитая.

– Похоже, вам всем крепко досталось? – спросил он.

– Бывали времена и получше, – пожала я плечами.

– Слушай, я рассказал Джонни Куперу о твоей семье. Мол, вы поете. Он просил передать, что с радостью вас послушает. Кто знает, может, и предложит вам работу. Сейчас самая пора, он набирает новых людей в труппу.

– Папа даже думать об этом не захочет.

– Ты так говоришь, словно работа в цирке – это нечто недостойное.

– Это не так, – я почувствовала себя неловко.

– Ну так в чем дело?

– Просто он не согласится, вот и все.

– Условия не такие уж плохие. Вам достанется доля от выручки, плюс харчи, плюс крыша над головой. Членам труппы и обслуге предоставляются палатки.

– Я даже не знаю.

– А ты спроси отца. Большего от тебя и не требуется.

– Я подумаю. Папа у меня с характером.

– Я же сказал, Джонни нужны новые люди. Я считаю, это отличный шанс.

По сути дела, Клейтон был прав, но разве на такую судьбу мы рассчитывали? Работать в странствующем цирке? Это казалось странным, нелепым. Попрощавшись с Клейтоном, мы с сестрой двинулись назад, к маме. Я все думала над его предложением. Может, я погорячилась и папа не станет сразу отметать это предложение? Странствующий цирк – это, само собой, не предел мечтаний, но уж всяко лучше нашей нынешней доли.

Глава 17

Вернувшись к костру, я устроилась рядом с мамой так, чтобы она не могла заглянуть мне в глаза. Мне очень хотелось, чтобы она села прямо и расправила плечи, увидеть в ней хотя бы тень былой решимости. Все дело в тяжком бремени испытаний, обрушившихся в последнее время на нас. Мы молча сидели у огня, дожидаясь папу. Стояла тишина, казалось, вот-вот должно что-то случиться. Когда я услышала звук мотора, сердце затрепетало в моей груди, а я сама вся затряслась. Я стала лихорадочно соображать, как половчее уговорить папу познакомиться с Клейтоном. Чтоб папа согласился выступать в цирке? Да скорее сердце дяди Харди оттает и он станет добряком.

Показался грузовик. Он был весь покрыт грязью и ошметками кукурузных стеблей, словно папа гнал на всей скорости через поле. Папа вылез из кабины, и я вытянула шею, высматривая – вдруг он привез с собой хоть пару кукурузных початков или бобов. Да сошло бы все что угодно – не зря же он весь день пропадал!

Увы, папа вернулся с пустыми руками. Как говорится, с чем уехал, с тем и приехал. Весь день прошел впустую! Во второй раз с момента смерти Сефа мама прикрыла лицо руками и вся съежилась, словно хотела провалиться сквозь землю. Папа медленно подошел к костру. Я понимала, что у него сейчас сердце рвется на части при виде того, как страдает мама.

– Извините. Я делал все, что мог, – промолвил папа, сунув руки в карманы комбинезона.

На его унылом лице застыло отчаяние. Я чувствовала, что трещина, пробежавшая меж моими родителями, становится все шире и шире. Сочтя, что такой удачный момент нельзя упускать, я встала и, ломая руки, прочистила горло.

– Пап, – сказала я.

Он лишь смотрел на сникшую от отчаяния маму.

– Пап, – не сдавалась я.

– Чего тебе, Уоллис Энн? – он кинул на меня нетерпеливый взгляд.

Я глубоко вздохнула, еще раз прикидывая в голове, как лучше преподнести родителям новость. Запинаясь, тонким, не своим голосом я заговорила:

– Мне тебе надо кое-что рассказать. Ты ведь знаешь, что в последнее время я часто ходила к водопаду?

Мама подняла голову, и я вперила взгляд в дорожки, которые слезы проделали на ее щеках.

– Ну так вот… Там у водопада я познакомилась с одним парнем по имени Клейтон.

Мама поджала губы, и я заговорила быстрее:

– Он работает в бродячем цирке. «Развлекательное шоу Купера». Ныряет с вышки.

– К чему ты клонишь, Уоллис Энн? – резко спросил папа. – Какое это имеет отношение к делу?

Я не умею уговаривать. Вот работать у меня хорошо получается. Еще – петь. Делать, что мне велено. Искусство убеждать оказалось для меня в новинку, и папино нетерпение только мешало. А тут еще и мама, глядящая на меня с оскорбленным видом. Мало того, Лейси взяла скрипку и начала играть. Нашла время, спасибо. В расстроенных чувствах я подошла к сестре и вырвала инструмент у нее из рук.

– Уоллис Энн! – возмущенно воскликнула мама. – Да что на тебя нашло?

Стиснув в руках скрипку и крепко прижав ее к животу, я выпалила, покуда у меня еще оставалась возможность:

– Я пытаюсь вам сказать о работе. Для всех нас. Клейтон сказал, что Джонни Купер, это владелец бродячего цирка, в общем, он готов послушать, как мы поем. Сказал, что, если мы ему понравимся, он будет платить нам часть выручки, кормить и еще даст палатку, чтоб мы в ней жили. Вот и все. Понимаете? Если мы будем там петь, у нас может появиться постоянная работа.

Я затаила дыхание, глядя, как родители переваривают сказанное мной. Я стиснула скрипку так, что она едва не треснула в моих руках. Реакция папы меня ошарашила. Вместо того чтобы сразу отмести предложение, как я ожидала, он лишь провел рукой по лицу и вцепился в бороду.

– Хм, – промолвил он.

– Это нелепо, – сказала мама.

– Что именно? – спросил папа.

– Господи Боже! Ты что, серьезно обдумываешь это предложение? Хочешь, чтоб мы выступали в бродячем цирке?

– Господи Иисусе, Энн! – папа взметнул руки в воздух. – А что нам еще остается делать?

И тут папа выдал нечто такое, что удивило меня больше всего:

– А что, если Лейси или Уоллис Энн заболеют, как Сеф? Что мы тогда будем делать? Не пожалеем ли мы, что отказались от такой возможности? Других вариантов, получше, у нас нет.

Маму качнуло назад так, словно папа дал ей пощечину. Вскинув подбородок, она прищурилась и посмотрела на него.

– Давай не будем забывать о том, кто так торопился поскорее притащить Сефа домой.

– У нас нет другого выхода, – понурил голову папа. – Давай попробуем. Попытка не пытка. Не всю же нам жизнь в цирке работать. Это на время.

Мама взволнованно провела рукой по волосам.

– Даже не знаю. Мне кажется, это нам не подходит.

– На мой взгляд, у нас три варианта, – сказал папа, а мама кинула на меня хмурый взгляд, будто была недовольна тем, что я вообще затеяла этот разговор.

– Вернуться к Харди, – продолжил папа.

Мама сморщилась.

– Продолжить заниматься тем, что мы делаем сейчас.

Мама тяжело вздохнула и поникла.

– Либо устроиться ненадолго в цирк и заработать денег.

Мама лишь махнула рукой, мол, делайте что хотите. Думаю, она сдалась после того, как папа сказал, что мы с Лейси тоже можем заболеть. Мама явно за нас испугалась.

– Клейтон сказал, что Купер сейчас ищет новых артистов, но медлить нельзя, – сказала я.

– Что ж, тогда поедем к этому Куперу. Если не выгорит, вернемся к Харди. Все, точка, решено.

Слова папы вызвали у мамы отвращение, но она не стала спорить, а принялась собирать наш нехитрый скарб, пока папа закидывал костер землей. Я подошла к Лейси, чтобы вернуть ей скрипку. Сестра вырвала инструмент у меня из рук. Я с удивлением воззрилась на нее, но продолжения не последовало, и Лейси стала протирать скрипку краешком рукава. Пожав плечами, я отправилась помогать маме грузить в грузовик посуду. Через несколько минут мы закончили со сборами. Единственным свидетельством нашего пребывания здесь было лишь черное пятно на месте костра.

– Клейтон сказал, что отсюда совсем недалеко. Мол, они встали лагерем возле Такерс-Бранч.

– Я знаю, где они расположились. Я уже проезжал мимо них.

Мама не стала спрашивать, чем сегодня занимался папа и почему грузовик такой грязный. Главное, он приехал с пустыми руками, а остальное ее не интересовало.

Мы ехали по шоссе № 28, а окружавшие нас холмы словно безмолвно наблюдали за нами. Итак, нас ждет прослушивание у Джонни Купера, который и решит нашу дальнейшую судьбу. Я очень пожалела о том, что мы так паршиво выглядим. А что, если мы из-за этого не понравимся Куперу? Придется возвращаться к дяде Харди? Какой ужас.

Мы добрались до поворота, где холмы образовывали долину. Никогда в жизни не видела столько фургонов, автомобилей и шатров! Папа опустил стекло, и я почувствовала странный букет ароматов. Пахло животными, выхлопными газами и что самое важное – едой! Как только мне в ноздри ударил запах съестного, мне еще отчаянней захотелось, чтобы Купер взял нас к себе.

Папа свернул к свободному участку поля, куда уже успело проехать несколько машин. Повсюду ходили люди. Наш грузовичок катился по ухабам. До нас доносились крики зазывал: «Эй подходи, не грусти! Кинь пенни – покручу, погадаю, день рожденья угадаю!» К небольшому ипподрому вели свиней. Вращалась карусель, весело гомонили дети. Я пожирала глазами вывески, рекламировавшие разные развлечения и аттракционы. «Обезьяны из джунглей», «Заклинатели змей»… А вон вывеска побольше: «ВЫСТАВКА УРОДОВ! СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ!» Мы оказались в каком-то странном, нелепом мире, который отчасти пугал, но при этом отчасти и завораживал. Мама взглянула на нескольких артистов, стоявших чуть в стороне, где начинались аккуратные ряды кремового цвета шатров. Судя по всему, туда зевакам вход был заказан.

Мама повернулась к папе и спросила:

– И что мы будем делать? Просто выйдем и скажем, мол, здрасьте, вот и мы?

Папа остановил грузовик и кивнул:

– Думаю, вроде того. Пойду-ка поищу мистера Купера.

Он подошел к кучке работников и заговорил с одним из них – грубоватого вида типом, немного напомнившим мне Леланда Тью. Тот сплюнул себе под ноги и показал на один из шатров. Папа коснулся шляпы, кинул на нас взгляд через плечо и направился к шатру. Работники, потягивая сигареты, уставились на нас в грузовике с таким видом, будто мы были недопустимо скучны и обыденны для такого места.

– Зря мы сюда приехали, – вздохнула мама.

– Мам, не торопись. Может, дело и выгорит.

Мама в ответ лишь хмыкнула и пригладила волосы Лейси. Затем она лизнула пальцы и попыталась привести в порядок светлые локоны, ниспадавшие ей на лоб, но волосы мамы были такими спутанными и грязными, что у нее ничего из этого не получилось. Я свою шевелюру не трогала. Мои волосы настолько свалялись, что беспокоиться о них в данный момент казалось глупее некуда. Из шатра показался папа. За ним вышел седовласый вислоусый мужчина. Судя по внушительному выпирающему пузу, он очень любил покушать.

Завидев их, мама тут же сказала:

– Уоллис Энн, давай вылезай.

Я послушно выбралась из кабины, а за мной последовали мама и Лейси. Мы предстали перед седовласым мужчиной во всей своей красе: грязные, вонючие, отчаявшиеся и при этом с дикой надеждой в глазах.

– Извольте познакомиться, – с жаром проговорил папа. – Это моя супруга Энн Уоллис Стампер, моя старшая дочь Лейси, о которой я вам рассказывал, и наша младшенькая – Уоллис Энн. Поет она прям как соловушка.

– Угу, угу… – со скучающим видом покивал мистер Купер. – Ну что ж, показывайте, на что вы горазды.

Мы выстроились как обычно – Лейси слева от папы, а я справа от мамы. Всякий раз перед выступлением я волновалась. Вот и сейчас ощущение было такое, словно в животе стакан скисшего молока. Я попыталась успокоиться. Без всяких понуканий, скорее по привычке Лейси поднесла скрипку к подбородку и провела смычком по струнам. Раздался протяжный чарующий звук. Народ, что стоял поблизости и посмеивался над нашим скорбным видом, замолчал и внимательно уставился на нас. Лейси начала со всем знакомой песни: «Соберемся у реки». Первый куплет затянул папа, а мы с мамой подхватили. Казалось, наши голоса воспарили к самим небесам.

Я закрыла глаза, пытаясь не думать о том, как мы выглядим. Я вообще постаралась выкинуть из головы все мысли, отдавшись пению. Я прекрасно понимала, что сейчас нужно показать себя в самом выгодном свете. Нам была нужна еда и крыша над головой. Неожиданно я поняла, что вкладываю в пение всю свою душу, всю боль от пережитых испытаний, от гибели Сефа. Я редко плачу, но тут по моей грязной щеке покатилась слеза. Заметил ли это кто-нибудь или нет? В тот момент мне было на это плевать. Мой голос гармонично вливался в хор родителей. Мы пели и народные песни, и церковные гимны. Наконец, я открыла глаза и посмотрела по сторонам. Я отродясь не видала такую толпу народа. Зеваки стояли и таращились на нас будто завороженные. «Наверно, это оттого, что мы спели очень даже неплохо… или наоборот – совсем ужасно…» – подумала я.

Мистер Купер улыбался от уха до уха и кивал зрителям – мол, вон кого я отыскал. В какой-то момент к зрителям присоединился Клейтон. Он стоял в самой середине толпы и улыбался, с гордостью глядя на нас. Еще один мужчина, во фраке и блестящих туфлях, по всей видимости конферансье, стоял склонив голову набок, видимо воображая, как будет объявлять наш выход. Наконец, мистер Купер взмахнул рукой в знак того, что он вполне удовлетворен. Всего мы исполнили четыре песни, закончив на долгой протяжной ноте.

После того как публика вдоволь нахлопалась в ладоши, мистер Купер произнес:

– Ну как, народ? Понравилось? Это наш новый номер. Хотите их еще послушать? Приходите сегодня вечером! Ровно в семь! Это Стамперы, ребята! Запомните эту фамилию хорошенько! Вы ее услышите еще не раз!

Народ снова принялся аплодировать, и мне подумалось, что, наверное, у нас все получилось.

Мистер Купер подошел к папе, крепко пожал ему руку и сказал:

– Скоро вы будете в полном порядке. Это я вам обещаю. Пойдем, обговорим детали. Супругу тоже с собой прихватите.

Он повел папу с мамой к шатрам, и они скрылись в одном из них – том самом, откуда ранее Купер вышел.

Я переступила с ноги на ногу. Мне было неловко оттого, что на меня пялятся, и потому я с облегчением вздохнула, увидев, что ко мне спешит Клейтон. Народ принялся расходиться, чему я была несказанно рада. Я опасалась, что публика так и будет стоять, разглядывая нас с Лейси.

Клейтон выглядел не на шутку взволнованным.

– Слушай, теперь я и сам вижу – сестра у тебя играет на скрипке что надо! Ты тоже классно пела, даже лучше, чем вчера. Я и не ждал, что вы так быстро окажетесь у нас.

Я махнула рукой в сторону шатра.

– Я все рассказала папе, и он решил заглянуть сюда.

– Вот видишь, все обошлось. Я и не сомневался, что вы понравитесь Джонни!

Обычно я запросто могла поддерживать с Клейтоном разговор, а тут вдруг коса нашла на камень. Когда мы разговаривали у водопада, все было совершенно иначе. Сейчас мне ничего не шло на ум. Оно и понятно – я буквально вся выложилась во время выступления, ослабела от голода, а тут еще и Лейси ко мне жмется. Я чувствовала себя выжатой как лимон.

– Мы можем где-нибудь присесть?

– Конечно, само собой, – кивнул Клейтон. – Давай за мной.

– Я не могу далеко уходить от папы с мамой.

– Да здесь совсем рядом. Пошли вон туда. Видишь, там скамейки с лавками стоят? Там куча разных закусок. Тебе чего хочется?

Он повел меня с Лейси к вывеске, на которой значилось «Торговые лотки».

– А что тут есть?

– Да все что угодно. Только выбирай.

Я никогда не ела фабричных закусок. Мы все делали сами.

– Значит, так, посиди тут с Лейси. Я вам кое-что принесу. Что именно – не скажу, это сюрприз.

Мы присели, и Клейтон поспешил к мужчине за импровизированным прилавком. Вернулся он с целой грудой пестрых пакетиков.

– Погляди, что я вам добыл. Это чипсы, это бисквитные палочки с кремом, а это шоколадные батончики.

Мне доводилось видеть всю эту вкуснятину и раньше, но я ее ни разу не пробовала. Он открыл два пакета на которых значилось: «Чипсы Лейз» и протянул их мне. От потрясающего запаха, исходящего от них, у меня закружилась голова. Один пакет я вручила сестре, и она заглянула внутрь. Стоило нам запустить руки в пакеты, как они громко захрустели. Чипсы напоминали жареную картошку, которую мама иногда готовила по воскресеньям на ужин, вот только ломтики были гораздо тоньше. Я очень долго голодала и потому знала, что торопиться сейчас нельзя. Я отправила чипсину в рот и медленно начала жевать. Это оказалось такой вкуснятиной, что я потеряла над собой контроль и вскоре уже отправляла в рот чипсы пригоршню за пригоршней. Лейси последовала моему примеру. Мы грызли чипсы, словно голодные собаки кость.

В несколько секунд мой пакетик опустел. Я тут же принялась за бисквитные палочки. Разорвав упаковку, я отправила в рот сразу половину содержимого и закрыла глаза, наслаждаясь пышным мягким тестом и кремовой сливочной начинкой. Даже не посмотрев на Лейси, я прикончила палочки и взялась за батончик, сразу откусив половину.

Услышав шорох, я подняла глаза и увидела, что Клейтон ошарашенно смотрит на нас огромными печальными глазами. Неужели я увидела в них жалость? Положив недоеденный кусочек батончика на стол, я принялась жевать. Затем сглотнула. Ощущение было таким, словно батончик, не дойдя до желудка, застрял на полпути где-то в горле. Живот скрутило узлом, и я ощутила приступы колющей боли. Я изо всех сил боролась с приступом дурноты. Я не на шутку испугалась, что вот-вот все извергну обратно. Шутка ли – впервые за Бог знает сколько времени у меня в желудке очутилась нормальная еда.

– Черт… Уоллис Энн… – Клейтон провел рукой по волосам. – Чего же ты мне не говорила? Неужели ты не могла сказать, что вы голодаете?

Лейси все еще жевала батончик. Ее пальцы были перемазаны шоколадом. Прикончив его, она посмотрела по сторонам и впилась взглядом в мой недоеденный батончик, лежавший на столе. Я протянула его ей, и она тут же сунула его себе в рот. Я медленно вздохнула, силясь унять бунтующий желудок.

– Мы не из тех, кто жалуется. Сами со всем справляемся.

Клейтон смотрел на меня так, словно отродясь не видел более странного создания, чем я. И это притом, что мы находились посреди бродячего цирка, где чудачества и странности были обыденностью и нормой. Это показалось мне чрезвычайно забавным. Я захохотала так, что аж согнулась, обхватив себя руками за талию и ловя ртом воздух. Я все смеялась и никак не могла остановиться, как вдруг Лейси, которая сидела неподвижно, положила руку на живот. Лицо сестры приобрело обеспокоенное выражение. Я тут же замолчала. Приступ безумного смеха прекратился.

– Все в порядке, Лейси, – успокоила ее я. – Ты просто ела очень быстро и слопала слишком много за раз. Совсем как я.

– Хотите я еще за чипсами схожу? – предложил Клейтон.

– Нет, что ты, от этого будет только хуже.

– Может, вам попить чего-нибудь прохладительного? Я прямо сюда принесу.

Он показал на очередь, от которой отделялись люди со стаканами, орешками и попкорном.

– Давай, – согласилась я, наступив на горло собственной гордости.

Клейтон поспешил прочь и вскоре вернулся, весело размахивая тремя бутылочками. Еще он прихватил с собой попкорн. Попкорн пробудил во мне воспоминания о нашем последнем Рождестве. Мы нанизали попкорн на ниточки с помощью иголки, чтобы сделать гирлянды и украсить ими елку.

Я хлебнула лимонада, ощутив колючие пузырьки газировки, и мне вспомнилось, как мы с папой ездили в магазин за мукой, сахаром и кофе. Папа непременно брал нам что-нибудь на «подкрепиться» – как правило, пепси и орешков. Орешки мы кидали в бутылки и прихлебывали из них по дороге обратно, к маме. Как же переменилась с тех пор наша жизнь. Несмотря на веселье, царившее вокруг меня, мне ужасно захотелось домой.

– Спасибо. Давно я не пила газировки, – призналась я.

В этот самый момент из шатра вышли папа с мамой. Папа пожал руку мистера Купера, и я сочла это добрым знаком. Они направились к нам, и когда подошли достаточно близко, Клейтон встал и протянул папе руку.

– Здравствуйте, сэр. Клейтон Джонс.

Папа смерил его взглядом с ног до головы.

– Я так понимаю, ты и есть та самая знаменитость, которая ныряет с вышки.

– Да так себе знаменитость, сэр.

– Ну что ж, сынок. Выходит, ты самый храбрый парень из всех, кого нам доводилось встречать. Ну, или самый сумасшедший.

– Спасибо, сэр.

Клейтон отвечал папе очень официально, словно на светском рауте. Папа дернул щекой и снова смерил его взглядом, будто никак не мог решить, нравится ли ему мой друг или нет.

– Что ж, превосходно, – с жаром произнес мистер Купер, вступая в разговор. – Вы прекрасно впишетесь в коллектив, – он замолчал и обвел нас глазами. – Похоже, вам не мешало бы перекусить. Если чуток голодный, то вреда в этот особого нет, но приниматься за тяжелую работу на пустое брюхо – тоже никуда не годится. – Владелец цирка потер руки и добавил: – Ладно, ребята, вы тут пока располагайтесь. Клейтон вам здесь все покажет, и где вы будете жить, и где тут можно поесть…

Папа, кивнув, сунул руки в карманы. Мама с отсутствующим видом взирала на царящее вокруг нас веселье. С ее лица не сходило бесстрастное выражение.

Глава 18

– Пойдемте во двор, – сказал Клейтон, – покажу, где тут можно расположиться на ночлег.

Мы проследовали за ним. «Двор» оказался небольшой площадью в окружении палаток, располагавшихся за огромным колесом обозрения. Я такое видела только на картинке, а в реальной жизни оно оказалось еще более впечатляющим.

У шатров сидело несколько работников. Кто играл в карты, кто стирал белье, кто брился перед крошечными зеркальцами, висевшими на столбах, кто просто курил и разговаривал. Кто-то был в гриме, но при этом в обычной одежде. У кого-то на лицах были намалеваны гигантские клоунские улыбки, кто-то был в личине грустных клоунов. Подобное окружение казалось мне страннее некуда. Лейси так на них таращилась, что даже на меня налетела. Мимо прошла девушка – примерно моего возраста, в розовом сатиновом наряде, трико и смешных плоских туфлях. Она вела под уздцы зебру.

– Это Трикси и ее зебра Зиппити-Ду, – показал на девушку Клейтон. – У нее вся семья наездники. Трикси выступает с зеброй и крошечной обезьянкой по кличке мистер Эм. Представляешь, мистера Эм наряжают в красную курточку, и он едет верхом на собаке.

Я покачала головой. В жизни о таком не слыхала. Клейтон помахал Трикси, и она помахала ему в ответ, внимательно при этом нас разглядывая.

– Здоров! – крикнул кто-то. – Это и есть сорокамильники, о которых только и говорят?

Клейтон даже не обернулся.

– Сорокамильники? – переспросила я.

– Да, так у нас называют новичков и тех, кто, скорее всего, не проедет с нами и сорок миль.

– Да мы давно всю округу исколесили, – буркнул папа, – по каждой дороге проехали, даже самой глухой.

Мы шли по присыпанной опилками дорожке, и я чувствовала себя как на ладони, примерно так же, как много лет назад, когда мне пришлось впервые выступать перед публикой. Мне казалось, что на меня сейчас смотрят тысячи глаз. Само собой, вести о нас быстро разлетелись по цирку. Я обратила внимание, как многие задерживают взгляды на Лейси, с любопытством ее разглядывая. Может, все дело было в ее зеленых глазах и рыжих волосах. Так или иначе, я слышала обрывки фраз, явно не предназначавшиеся для наших ушей: «Дикая, как горная серна…», «Эта какая-то особенная… есть в ней что-то…»

Мама шла быстрым шагом, избегая смотреть по сторонам, тогда как папа приветливо кивал то одному, то другому, если кто-нибудь махал нам рукой. Мы остановились возле двух шатров на самом отшибе. Клейтон показал на шатры и сказал:

– Тут раньше жили жонглеры, но они передрались, избили друг друга до полусмерти, и Джонни Купер вышвырнул их вон. Такой дури он тут не терпит.

– Приятно слышать, – сказал папа, посмотрев на маму.

Мама ничего ему не ответила.

– Столовая у нас вон там, – показал Клейтон. – Да вы по запаху найдете, сперва почуете, а потом уж увидите. Ее организовали для нас специально, чтоб мы не ели то, что предназначено для зрителей. Они как-никак денежки за это платят.

– Ясно, – быстро кивнул папа.

– Два раза в день приезжает водовоз. Так что можете набрать воды – и на питье, и на помывку.

– Отлично, – папа потер глаза, как бы намекая, что сейчас слишком устал, чтобы все это запоминать.

Клейтон неловко переступил с ноги на ногу, не смея смотреть в мою сторону. Эх, как было хорошо вдвоем у водопада, как легко и просто! Куда это все делось?

– Ладно, тогда до встречи вечером на выступлении, – сказал он. – Мой номер ровно в восемь. Надеюсь, вы будете рядом, так что сможете посмотреть.

Не дожидаясь ответа, он вприпрыжку направился прочь, а я сделала вид, что мне совершенно все равно. Ну ушел и ладно, подумаешь! Я отвернулась, прежде чем он пропал из виду, заметив, что мама проводила его тяжелым взглядом.

Один шатер был побольше другого. Мама отвела полу в сторону. Внутри обнаружились две кровати-койки. Еще там имелся умывальник, сверху – фарфоровый тазик с кувшином, а рядом с каждой кроватью по раскладному походному стульчику. На койках лежали сложенные стопкой старые простыни и полотенца. Все это после наших испытаний показалось нам настоящей роскошью. Мама заметила что-то на земле, наклонилась, чтобы рассмотреть получше, после чего поманила к себе папу.

– Что это?

Папа зашел в шатер и вперил взгляд в два крошечных предмета, белевших посреди опилок. Он поковырял их носком ботинка.

– Похоже на зубы.

– О Господи, – ахнула мама и попятилась.

Папа наклонился, взял их в руку, вышел и кинул в сторону деревьев. Мама уставила руки в боки и снова замолчала. Я отправилась в шатер поменьше, располагавшийся позади первого. Лейси двинулась за мной следом. Как только мои глаза привыкли к полумраку, я разглядела две койки – как у папы с мамой, и такой же умывальник с тазиком и кувшином. Лейси плюхнулась на одну из коек. Поднялось облачко пыли, и моя сестра чихнула. Я вышла из шатра. Мама что-то шептала папе на ухо, и как только я показалась, она тут же умолкла. Я понимала – нам предстоит ко многому привыкнуть. По мере того как у меня начал проходить первый приступ восторга, я стала обращать внимание на разные мелочи. Здесь не хватало привычных звуков – шелестящих от ветра листьев и журчания реки. Пение птиц слышалось лишь от случая к случаю, доносясь откуда-то издалека. В воздухе стоял сильный запах навоза. Неподалеку от нас располагались загоны с лошадьми, мулами, парой коз, слонов и одним верблюдом.

Смущали и ошеломляли не только бывшие в нос запахи и хаос, царивший вокруг, но также и осознание, что теперь нам придется работать рука об руку с покрытым татуировками мужчиной, которого, как я слышала, называли Эдмондом, и огнеедом, который выступал под вывеской «Ла Дьябло».

Еще пока мы шли до наших палаток, я увидала бородатую женщину с надписью на шатре, гласившей «Люсиль», и фокусника по имени Морти. А еще я приметила шатер, где выставляли напоказ двухголовую овцу – ту самую, о которой рассказывал Клейтон. Все и вся казалось таким диковинным и чужим, что я просто не представляла, как мы сможем вписаться в этот мир.

– Пап, как ты думаешь, что станут дома говорить люди, если узнают, что мы выступали в цирке?

– Это совершенно не важно, – пожал он плечами. – Главное, мы зарабатываем себе на хлеб. Верно я говорю?

– Да, сэр.

– Нам повезло. Этот Купер сказал, что, покуда цирк здесь будет собирать народ, смысла в переезде нет. То есть во Флориде мы окажемся еще очень нескоро. Это славно.

Дальше чем сейчас я от дома никогда прежде не забиралась. С одной стороны, было интересно, как там живется во Флориде, а с другой стороны, мне, как и папе, не очень хотелось туда ехать. Я подошла к ведрам у палаток и заглянула внутрь. Оба ведра оказались наполнены чистой, прозрачной водой, причем поставили их на самое солнечное место. Я зашла в нашу с Лейси палатку, взяла кувшин и наполнила его водой из одного ведра. Второе ведро я переставила в тень, решив приберечь эту воду на питье.

– Мам, хочешь я тебе наберу воду в кувшин помыться?

– Ну да, – мрачным тоном ответила мама.

Мимо нас прошла, покачивая телесами, полная черноволосая женщина. Она была сильно накрашена и одета в пестрое платье всех цветов радуги.

– Так вы и есть новые певуны? – осведомилась она, остановившись перед нами.

Мама кинула на папу гневный взгляд, словно вопрошая: «Что мы тут забыли?», после чего ответила даме:

– Совершенно верно.

Дама помахала нам рукой. На пухлых пальцах поблескивали кольца.

– Ну здрасьте, коли так. Звать меня Нэнси Коул. Хотя вообще-то мое сценическое (это слово она произнесла как сническое) имя Большая Берта.

– И как вы предпочитаете, чтобы к вам обращались? – кашлянула мама.

Нэнси Коул рассмеялась, отчего ее тело затряслось, будто пошло волнами.

– Раз тут меня все кличут Большой Бертой, то и вы меня так зовите.

– Рада с вами познакомиться, Большая Берта, – со сдержанным радушием промолвила мама.

Большая Берта склонила голову набок:

– Знаешь че? У меня кой чего для вас есть. А ну погодь.

Удивительное дело для женщин ее габаритов, но Большая Берта, оказалось, могла весьма быстро двигаться. Она стремительно куда-то направилась, петляя меж шатров. Мама проводила ее обеспокоенным взглядом.

– Я и представить не могу, что она собирается нам принести, – промолвила мама.

Я тоже терялась в догадках, но должна признаться – меня снедало любопытство. Где-то через минуту Большая Берта показалась снова. Подойдя к маме, она сунула ей в руки два куска мыла.

– Сварено по французскому рецепту, – сообщила толстуха. – Это вам навроде подарка в честь первого рабочего дня.

Мама чуть улыбнулась краешком губ:

– Ох, спасибо вам большое. Это так мило с вашей стороны.

– Мой муж Уолтер в Джорджии держал небольшую мыловарню. У меня этого добра еще навалом. Из всех подарков только мыло мне и дарил, пока был жив, упокой Господи его душу.

– Я очень сочувствую вашей утрате, – промолвила мама.

Большая Берта в ответ лишь небрежно махнула пухлой рукой:

– Да ладно. Он же не вчера дал дуба, а пару месяцев назад. Взял да рухнул замертво, вот и весь сказ.

– Какой ужас.

– Может, гуляшом траванулся? Я его как раз гуляшом покормила. Да кто теперь уже разберет, царствие ему небесное!

– Отравился гуляшом? – мама выпучила глаза.

Большая Берта прикрыла рот ладошкой и хихикнула:

– Может, и гуляшом. На меня как глянешь, так думаешь – эта толстуха, видать, славно умеет кашеварить, но я в этом деле ни в зуб ногой.

Папа раздраженно кашлянул, видимо желая, чтобы Берта поскорее откланялась, но мама, неправильно его поняв, принялась нас представлять. Показав на нас рукой, она произнесла:

– Это моя семья. Мой муж Уильям, моя дочь Лейси, старшенькая, и Уоллис Энн. У меня был еще сын, но…

Протрубил рог, и Берта перебила маму:

– Рада знакомству и все дела, но мне надо бежать. Перерыв закончился. До встречи.

Мы проводили Берту взглядами. Двигалась она так, что дала бы фору любому человеку, уступающему ей размерами в два раза.

Когда она скрылась из виду, мама задумчиво произнесла:

– Что-то она не особо сильно переживала о кончине супруга. Или мне показалось?

– Твоя правда, – согласился папа.

Меня же больше всего интересовал подарок Берты.

– Можно мне кусок мыла?

– Интересно, зачем она рассказала про гуляш? – задумчиво спросила мама, отдавая мне мыло.

Папа пожал плечами, ну а я, взяв пахнувшее розами мыло, зашла в нашу с Лейси палатку. Наклонившись над тазом, я стала медленно лить из кувшина воду себе на волосы. Затем намылила голову и лицо, вдыхая аромат роз. Снова взяв кувшин, я опять стала лить на себя воду, только на этот раз медленнее, чтобы она медленно текла по волосам. Сбегая по ним, она собиралась в тазу – мутная и грязная. Мне вспомнился Клейтон. Мне стало интересно, что бы он обо мне подумал, если бы увидел в приличной одежде, умытой и с чистой головой. Поживем – увидим. Закончив, я выплеснула грязную воду. Теперь настал черед и Лейси помыться. Взяв табуретки, мы с мокрыми головами вышли из палатки. Сев у костра, который развел папа, мы принялись расчесывать пальцами наши блестящие мокрые локоны. К этому моменту папа с мамой тоже уже успели помыться, в результате чего мы все преобразились практически до неузнаваемости.

Через некоторое время папа сказал:

– Ну что ж, пойдем, посмотрим, где тут можно поесть.

Желудок давно уже переварил и чипсы, и другую вкуснятину, которой нас с Лейси угощал Клейтон. Мы пошли по лагерю, пока не наткнулись на длинный шатер, из которого тянуло чарующим ароматом еды. Я не знала, что именно нам собираются предложить, да это и не имело значения. Мы вошли внутрь и где-то с минуту просто стояли, чтобы прийти в себя. В середине шатра стояли столы и стулья. По краям они тоже имелись, только их было меньше. В дальнем конце шатра располагалось нечто вроде фургона. Перед ним громоздилось несколько чанов, в одном из которых что-то помешивал тощий коротышка. За столами сидело несколько работников, но они то ли устали, то ли их слишком занимала еда – одним словом, они не обратили на нас совершенно никакого внимания.

Мы подошли к повару-коротышке, одетому в грязный фартук. Одна из лямок была сдвинута с плеча. Увидев нас, он принялся доставать из-за стойки жестяные подносы и расставлять на них тарелки. На тарелки повар навалил бобов, странные вытянутые сосиски, булочки и отварные кукурузные початки. Затем он передал каждому из нас по подносу. Когда я протянула за своим подносам руки, потребовалось все мое самообладание, чтобы сдержать в них дрожь.

Повар подмигнул нам с Лейси и сказал:

– Слышь, девчонки, когда управитесь, я вам дам по пирожку с персиковой начинкой, договорились?

– Да, сэр!

Никогда в жизни я еще не чувствовала себя настолько счастливой. Даже угрюмая мама немного повеселела. Мы присели за один из столов, и папа произнес молитву – самую короткую из всех, которые я когда-либо от него слыхала. Я набросилась на еду, силясь поскорее заполнить зияющую пустоту в своем желудке. Лейси склонилась над своим подносом так, словно она опасалась, что его у нее кто-нибудь отберет. Я прекрасно понимала сестру. Казалось невероятным, что перед нами тарелки, полные еды, и при желании мы можем попросить добавки. Ни один из нас не смог доесть свою порцию до конца, хоть мы и старались. Я отнесла почти пустые подносы обратно к стойке. Повар отошел в сторону покурить и теперь стоял с сигаретой в зубах. Увидев меня, он вернулся обратно за стойку и забрал у меня подносы.

– Ну че, девчонка, наелась?

– Да, сэр, спасибо.

– Досталось вам, угадал?

– Да, сэр. Изрядно досталось.

– Здесь у нас еды навалом, – он выпустил облачко дыма. – Ешь сколько хочешь.

Видать, мы выглядели очень изголодавшимися.

– Спасибо, сэр.

Он кивнул.

– Меня Поли кличут. Зови меня Поли.

– Рада с вами познакомиться, Поли. Меня зовут Уоллис Энн Стампер.

Я махнула рукой через плечо в сторону Лейси, мамы и папы, которые стояли у выхода из шатра и дожидались меня.

– Это моя старшая сестра Лейси, моя мама Энн Уоллис Стампер и мой папа Уильям Стампер.

– Так ты из новеньких? Из певунов?

Меня удивило, что он уже знает о нас. Вскоре я узнала, сколь быстро разлетаются новости по цирку. Тут все про всех знали.

– Да, это мы и есть. Семейство Стамперов.

– Рад со всеми вами познакомиться, – кивнул Поли.

– И мы рады. Что ж… Спасибо за ужин, мистер Поли. Все было очень вкусно.

– Просто Поли.

– Ладно, Поли. Пока. До встречи.

– Эй, кроха. На, держи.

Он протянул мне несколько пакетиков промасленной бумаги. В каждом – по пирожку с персиковой начинкой. Они были мягкие, еще теплые, и посыпаны сахарной пудрой.

– Спасибо!

Мой рот наполнился слюной. Я поспешила к папе с мамой и принялась раздавать пирожки. Когда я впилась в свой пирожок зубами, то не смогла сдержать стона. На вкус он был совсем как мамин – мама делала начинку из персиков, которые росли у нас в саду. Мы двинулись обратно к нашим палаткам, чтобы взять скрипку. По телу разливалось блаженное ощущение сытости, отчего мы шли расслабленно и никуда не торопясь. Я снова увидела Трикси, которая теперь спешила в обратном направлении. Она помахала нам рукой и прокричала:

– Удачно вам сегодня выступить! Если получится, приду посмотреть!

Я помахала ей в ответ, но ничего не ответила, вспомнив одно из наставлений мамы: приличные девушки никогда не кричат. Забрав скрипку Лейси, мы направились к центру лагеря, туда, где царила суета и откуда доносились крики. Рядом с главным шатром, в котором нам предстояло выступать, я заприметила узкую вышку с платформой на самом верху, а под ней здоровенную деревянную емкость с водой, чем-то напоминавшую ванну, только гораздо больше. Наверное, именно в нее и ныряет Клейтон. В пруде у водопада воды было значительно больше, и мне стало интересно, как ему удается оставаться живым после прыжка. Мы вошли в главный шатер. Внутри обнаружилась маленькая деревянная сцена, а напротив нее ряды скамеек, расставленные полукругом. Взгляд Лейси заметался, словно сестра никак не могла охватить все одним махом.

Я подалась к ней и прошептала:

– Лейси, это все равно как если бы мы выступали в церкви или на свадьбе. Все будет в точности так же, просто народу соберется немного побольше, только и всего.

Такое впечатление, что мои слова не возымели никакого действия. Еще бы – тесный шатер принялся наполняться зрителями, которые громко смеялись. Некоторые перекрикивались друг с другом. Сделалось очень шумно. Лейси часто задышала и стала дрожать. Сестра попыталась спрятаться за мной, но у нее не получилось укрыться от пристальных взглядов, поскольку она была выше меня. Что я могла сделать? Ничего, просто надеяться, что Лейси как-нибудь справится, покуда мы не выйдем на сцену. Но что случится, когда это наконец произойдет? А вдруг моя сестрица что-нибудь выкинет? Лейси пыхтела как паровоз.

– Лейси очень волнуется, – прошептала я маме.

– Я слышу, как она дышит. Что тут поделать?

– А что, если она не станет играть?

– Уоллис Энн, что тут можно сделать? Ничего.

Мама растянула губы в неестественной улыбке. Народ, что сидел поближе, показывал на нас пальцами, словно мы были какими-то уродами, а не самыми обычными людьми. Меня охватило режущее чувство тревоги. Несмотря на ощущение сытости и чистые лица и волосы, мы по-прежнему выглядели достаточно убого в наших лохмотьях. Кроме того, мы с Лейси были босы, тогда как все присутствующие, включая детей, – обуты. Мне очень захотелось поскорее приступить к делу, чтобы всем показать, что нельзя судить по одежке и мы на самом деле приличные люди, просто попали в беду. Я принялась искать глазами человека в ливрее.

Один из работников прокричал: «Мистер Мейси!», оглашая появление конферансье, который вскоре показался на арене. Лейси прерывисто дышала мне в затылок. Я прижалась к ней в надежде, что так ей будет спокойнее, стараясь не обращать внимания на то, что ее всю так и колотит от дрожи. Мистер Мейси поискал глазами мистера Купера. Народ сильнее забил в ладоши. Будто бы откликаясь на гром аплодисментов, показался и сам владелец цирка. Он кивнул мистеру Мейси, который вышел на середину арены. «Пожалуйста, скажи что-нибудь, начни уже скорее говорить, чтобы толпа угомонилась!» – подумала я. Без всякого предупреждения Лейси вдруг толкнула меня в спину. Я громко вскрикнула и, едва удержавшись на ногах, вылетела вперед, чем привлекла к себе внимание Джонни Купера и мистера Мейси.

– Лейси! – в ужасе воскликнула я.

Мама подхватила меня под руку, рывком дернула назад и прошипела:

– Уоллис Энн, во имя всего святого, что ты творишь?

Толпа зашепталась, на меня стали показывать пальцами. Я представила, как выглядела со стороны в своем рубище. Я обвела публику взглядом. Мой взгляд выхватил Трикси в розовом наряде, который сильно выделялся на фоне серой, коричневой и синей одежды зрителей. Внезапно до меня дошло, что народ смотрит вовсе не на меня, а куда-то мне за спину, туда, где стояла Лейси. Я обернулась, желая узнать, что именно привлекло их внимание. Лейси выглядела так, словно у нее окончательно съехала крыша. Свою роскошную чистую рыжую шевелюру моя сестра сдвинула на лоб, словно силясь укрыться за волосами от внешнего мира как за занавеской. Локоны ее чуть колебались от дыхания, но лицо при этом было полностью скрыто.

Я подалась к маме, собираясь прошептать, что Лейси, по всей видимости, не выдержала напряжения и свихнулась, но не успела. Мама отвела волосы Лейси назад и поднесла скрипку к ее подбородку. Сестра провела смычком по струнам, исторгнув из инструмента громкий скрипучий звук – напоминавший кошачий мяв в ночи. Толпа недоуменно загудела.

– И за что я заплатил свои денежки? Они, промежду прочим, на деревьях не растут. Отродясь ничего гаже не слышал, – раздался чей-то голос. Кто-то тут же деятельно выразил согласие.

– Ужас какой… Да если она так играет, у меня башка разорвется на части.

– На афише было сказано: «невероятные таланты». По мне, так невероятно, что они это позорище вообще зовут талантом.

– Будем надеяться, что они так разминаются.

Вплоть до этого момента я ни разу в жизни не слышала, чтоб Лейси сфальшивила. От стона скрипки у меня звенело в ушах. Мне вспомнилось, как Сеф однажды добрался до скрипки Лейси, уселся на землю и принялся пилить смычком по струнам. Скрипка надрывалась, словно живое существо, которое режут по живому. Мистер Мейси кинул взгляд на мистера Купера.

– А ну-ка, гоните взад денежки за билеты! – заорал кто-то.

Папа шагнул к мистеру Куперу, явно собираясь перемолвиться с ним словечком, но тут Лейси снова поднесла смычок к струнам. Полилась быстрая, уверенная мелодия. Эту песню, «Отступление Бонапарта», она играла не часто. Музыка в ней отличалась быстрым темпом. Пальцы сестры так и летали по грифу. Играла она так же, как и дышала, – нервно. Локоны Лейси качались в такт движениям ее рук. Зрители, из тех, кто уже успел встать, сели обратно, и все завороженно замерли. Мистер Мейси с мистером Купером отступили назад. Закончив с «Отступлением Бонапарта», Лейси сыграла «Речушку в лесу» и «Малышку Лизу Джейн». Не успела она закончить, как Джонни Купер жестом велел мистеру Мейси подняться на сцену.

Конферансье забрался на сцену над Лейси, которая играла так, словно хотела выплеснуть все свои эмоции, и прокричал зрителям:

– А ну-ка, ребята, давайте похлопаем! Ну же, громче! Как видите, все как обещано! Это Стамперы! Вы будете без ума от них!

Мама и папа принялись подниматься на сцену, а я осталась с Лейси, которая продолжала играть.

– Лейси, пойдем, – прошептала я.

Лейси вывела последние две ноты «Малышки Лизы Джейн», после чего я схватила ее за рукав и поволокла за собой по лестнице на сцену. Толпа смущенно засмеялась, пока мы вставали на привычные места. Я подтащила Лейси к папе, поставив ее слева от него, а сама встала справа от мамы. Как только мы были готовы, зрители вежливо захлопали в ладоши, и у меня екнуло сердце – а что, если аплодисменты снова перепугают Лейси? Мистер Купер и мистер Мейси, сияя как начищенные сапоги, поклонились публике, делая вид, что все случившееся было задумано заранее. Лейси прижала скрипку к груди. Волосы снова ниспадали ей на лицо. С одной стороны, мне захотелось, чтоб папа поправил ей локоны, а с другой стороны, опасалась, что в этом случае Лейси увидит лица зрителей. Как она на них отреагирует – оставалось только гадать.

Папа наклонился к ней и едва слышно прошептал:

– «Полевые цветы».

Лейси, по всей видимости, все же очень хотелось играть. Она откинула волосы, поднесла скрипку к подбородку и взмахнула смычком. Наконец-то мы смогли с облегчением выдохнуть и заняться привычным делом. Мы пели в унисон, и очень скоро я пожалела, что босая. Лейси играла привычный набор песен, под которые я нередко пускалась в пляс. Я уже очень давно не танцевала, и сейчас мне захотелось именно этого. Я и не помнила, когда в последний раз меня переполняло столько сил, да и сцена для танцев подходила просто идеально. Она издавала раскатистое «Бам!», «Бам!», «Бам!», когда папа притоптывал ботинками в такт песням, которые мы пели. Зрители слушали нас не отрываясь, а некоторые даже встали с мест и начали приплясывать перед сценой, меся ногами покрывавшие землю опилки. Наше выступление явно пришлось народу по душе, отчего по телу растеклось удивительное тепло. Мне стало хорошо-хорошо, совсем как в старые добрые времена, когда мы веселились до упаду субботними вечерами.

Через некоторое время я приметила Клейтона, стоявшего рядом с Трикси. Меня внезапно обдало жаром. Он помахал мне. Вместо того чтобы помахать ему в ответ, я широко улыбнулась, гордо вскинула подбородок и запела еще громче. Наши голоса сплетались друг с другом, гуляя по шатру и эхом отражаясь от его сводов. Когда я снова посмотрела в его сторону, то ощутила укол разочарования – Клейтон куда-то делся.

Мы все пели и пели, покуда на сцену не вышел мистер Мейси.

– Ну, что скажете?! – обратился он к публике. – Вот это голоса! Я бы и сам слушал их и слушал. Ну как, еще одну напоследок?

– Еще одну! Еще! – заголосили зрители, громко топоча ногами.

Мы уже давно не испытывали такой радости и счастья. Доложу вам, я была готова петь хоть до утра. Казалось, что темная полоса в нашей жизни, наконец, подошла к концу и дела начинают идти на лад.

Глава 19

Несколько минут мы просто стояли, утопая в громе оваций и наслаждаясь свалившейся на нас славой.

– Ладно, ребята, – взмахнул руками мистер Мейси. – Надеюсь, вам понравилось выступление Стамперов. Лично мне – так очень! А теперь я бы попросил вас на выход – вас ждет еще одно увлекательное представление: прыжок с вышки. Проходите, проходите, не задерживайтесь!

Народ потянулся вон из шатра, а мама с папой впервые за очень долгое время улыбнулись друг другу. Они были очень рады, что, несмотря на заминку в самом начале, наше выступление обернулось ошеломляющим успехом.

Мистер Купер подошел к папе и вручил ему несколько купюр и монет. Конечно же, мне было очень приятно, что теперь мы можем заработать себе на жизнь, но сейчас мои мысли занимало другое. Мне страсть как хотелось посмотреть на Клейтона, которому предстояло прыгать с вышки. Да, я уже видела, как он прыгает в пруд, но сейчас мне сделалось очень за него тревожно – крошечная платформа располагалась куда выше водопада.

– Папа, можно мы пойдем посмотрим на Клейтона?

Папа, преисполненный радости от нашего успеха, да еще и с карманами, полными денег, пребывал в прекрасном расположении духа.

– Само собой. Пожалуй, стоит поглядеть, отчего об этом Клейтоне столько разговоров.

Однако мама покачала головой.

– Я очень устала. Я бы пошла в палатку.

Я очень расстроилась, решив, что мне придется идти с родителями. Папа замялся. Он переводил взгляд то на маму, то на меня.

– Ну пожалуйста… – протянула я. – Можно я пойду посмотрю…

Папа окинул взглядом народ, толпившийся у выхода:

– Знаешь что?

– Что, сэр?

– Каждый день, с тех пор как мы покинули дом, ты трудилась не покладая рук и потому заслужила отдых. Держи монету, малышка Уолли. Купи себе и Лейси сластей и лимонада. Ну и выступление посмотри.

Папа вручил мне целый четвертак. Я отродясь столько денег в руках не держала.

– Слушаюсь, сэр!

– Уильям, ты считаешь, что их можно отпускать бродить тут одних?

– Ничего с ними не случится, Энн. Тут все как одна семья, да и вообще, девочкам давно уже пора поразвлечься.

Папа забрал у Лейси скрипку, а свободной рукой взял маму под локоть.

– Ну же, Энн. Пойдем чуток прогуляемся. На звезды поглядим.

Мама одарила его быстрой улыбкой и произнесла:

– Вы только на него поглядите, о звездах заговорил. Мы славно сегодня выступили, верно я говорю?

Они под ручку удалились прочь, петляя меж палаток и воркуя что-то друг другу – совсем как в старые добрые времена, когда мы жили в Стамперс-Крик.

Стоило им скрыться из виду, как я повернулась к Лейси.

– Давай быстрее! – выпалила я. – Чего стоим? Еще опоздаем!

Я принялась пробираться через толпу, по возможности уберегая Лейси от давки и острых локтей зевак. У бака с водой, огороженного веревками, уже собралось немало народа. Я еще подумала, что тех, кто стоит совсем рядом с ограждением, запросто могут о него раздавить. Я подошла к ларьку и взяла нам с сестрой по бутылке пепси и пакетику арахиса. Вручив Лейси причитающуюся ей порцию лакомства, я повела ее влево, встав там, где почти никого не было. Я завертела головой из стороны в сторону, ища взглядом Клейтона. Мне удалось заприметить маленький шатер неподалеку от вышки, из которого где-то через минуту показался мой друг. При виде него толпа захлопала и засвистела. Оставалось надеяться, что Лейси уже попривыкла к этому шуму и потому не станет на него так бурно реагировать, как прежде. Впрочем, признаться честно, мне было трудно переживать за Лейси, поскольку именно в этот момент к вышке подошел Клейтон.

Я сразу заметила, сколь серьезно он относится к делу. На нем был плавательный костюм со странными бретельками через плечи – вроде нижнего белья, которое носят некоторые мужчины. Несмотря на всю свою стройность, Клейтон был хорошо сложен и мускулист. Сперва он меня не заметил, и мне очень захотелось привлечь его внимание, дать знать, что я тут, но я не стала его окликать и смолчала, увидев напряженное выражение его лица. Я почувствовала, как ко мне прижалась Лейси. Она выглядывала из-за моего плеча, сверля Клейтона взглядом. Он поднял руку, приветствуя зрителей, после чего принялся медленно подниматься по лестнице. В этот момент он заметил нас, быстро улыбнулся и подмигнул. Мне сделалось тепло-тепло, словно от солнечных лучей. Каждые двадцать шагов он останавливался, чтобы помахать рукой толпе и нам.

Чем выше он поднимался, тем громче слышались охи и ахи. Я хлебнула из бутылки и заработала челюстями, отчаянно жуя орешки. Клейтон поднимался все выше, а я никак не могла оторвать от него взгляда. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что думаю: «Куда же он лезет! Это ж слишком высоко!» Клейтон добрался уже почти до самого верха, и толпа стихла. Он остановился и потряс ногами, затем одной рукой, потом, перехватив поручень, другой. Наконец, он отпустил стальные поручни и забрался на платформу. Я перестала есть и пить. С такого расстояния Клейтон казался мне совсем крошечным.

– Дорогие друзья, тут пятнадцать метров высоты, – низким, преисполненным драматизма голосом промолвил мистер Мейси. – Этот молодой человек прыгает с вышки уже два года. Он не ведает страха, и все же, как вы понимаете, в любой момент может случиться что-нибудь непредвиденное. Смертельно опасный номер! Прыжок в воду!

Ну зачем мистер Мейси сказал, что может случиться что-нибудь непредвиденное! Я запрокинула голову. Лейси последовала моему примеру. Я поднесла руку к губам. Мне вспомнился тот день, когда я впервые увидела, как Клейтон прыгает в пруд с водопада, и как я вскрикнула от ужаса. Свело горло – меня так и подмывало закричать, и потому я плотно сжала губы, давя в себе вопль. Клейтон подошел к самому краю платформы. При этом он глядел почему-то вперед, а вовсе не вниз. Повисла гробовая тишина. Толпа замерла – никто не смел издать и звука. Лица всех людей были обращены к темному небу. Луч одного прожектора выхватывал из темноты Клейтона, а второй был направлен на деревянный бак с водой. Мой друг расставил руки в стороны и замер на несколько секунд. И тут он глянул вниз, и сразу же шагнул вперед и полетел вниз, по-прежнему держа руки расставленными – словно распятый на незримом кресте.

Удивительное дело, но прыжок Клейтона являл собой изумительной красоты зрелище. Мне почудилось, что сперва он падал медленно, а потом все быстрее – неуклонно набирая скорость. Толпа в один голос ахнула, притом что Клейтон оставался безмолвен, словно филин, который во мраке ночи обрушивается с небес на свою жертву. Кто-то вскрикнул, но остальные лишь молча в страхе и трепете взирали на происходящее. Лейси изо всех сил впилась пальцами мне в руку, будто желая выдавить из нее всю кровь, и в этот момент Клейтон долетел до чана с водой. Раздался громкий всплеск, эхо которого пошло гулять по цирку, отражаясь от стен шатров. При падении мой друг поднял целую тучу брызг, окатив тех, кто стоял ближе всего к веревочному ограждению, отчего бедолаги промокли до нитки. Толпа загудела, но кто-то вдруг зашикал, и зрители умолкли. Клейтон все не показывался.

Толпа встревоженно загудела. Посыпались вопросы:

– Где он? Нешто разбился в лепешку? Чего не выныривает? Убился насмерть?

Мистер Мейси, откашлявшись, произнес:

– Смертельный номер, дорогие друзья. Опаснейший трюк.

– Это точно, – крикнул кто-то. – Куда делся этот парень?

– Да ты погляди, высота-то какая. Тут запросто убиться можно. Вот тебе и смертельный номер.

Мне захотелось прикрикнуть на людей, велеть им замолчать. Кто-то в толпе хихикнул. Мне захотелось его убить. Тянулись секунды. Мне становилось все тревожней. Потом я услышала бульканье, фырканье, всплеск, и на поверхности воды показалась голова Клейтона. Его лицо расплывалось в привычной, знакомой улыбке. Мой друг вскинул руки в победном жесте. Взмахнув рукой, он окатил толпу брызгами, но люди, вместо того чтобы рассердиться, наоборот, заорали от восторга. Все хлопали в ладоши и никак не могли остановиться.

– Ну что ж, друзья, – провозгласил мистер Мейси. – Вот вы и посмотрели еще один головокружительный номер. Давайте поблагодарим этого сорвиголову и устроим ему овацию!

Клейтон уже выбрался из чана и, поднявшись по лестнице вышки на несколько ступенек, принялся махать рукой толпе. Он то и дело поглядывал на нас с Лейси, желая убедиться, что мы ликуем вместе с остальными зрителями. Я обратила внимание, что его грудь и ноги спереди заметно покраснели. Когда он спустился, публика уже начала расходиться, направляясь к другим аттракционам. Перебравшись через ограждение, он взял полотенце и, на ходу вытирая голову, подошел ко мне.

– Ну как? Что скажешь?

– Жуть какая! Я так перепугалась. Ты так здорово прыгнул! Я прям поверить не могу.

– То есть тебе понравилось?

– Ну да! Конечно! Само собой!

– А ты, Лейси, что думаешь?

Лейси не обратила на его вопрос ни малейшего внимания. Она пристально разглядывала нескольких клоунов, проходивших в этот момент мимо нас. Я по привычке ответила за нее:

– Наверное, ей тоже понравилось, но, даже если и так, она нам не скажет. Я ж говорю, Лейси не говорит.

– Да я помню. Я просто подумал, что раз она никогда в жизни ничего подобного не видела, то, может, хоть как-то отреагирует.

Я решила, что в интересе, который Клейтон проявлял к Лейси, не было ничего удивительного. Раз никто не понимал, что у нее происходит в голове, то все ее считали ужасно загадочной. Кроме того, она так изумительно играла на скрипке, да и не только на ней. Само собой, все это очень заинтриговывало людей.

– Может, она и отреагировала, – пожала плечами я, – просто я не обратила внимания. Я ведь на тебя смотрела, а не на нее.

Клейтон решил сменить тему:

– Слушайте, а хотите посмотреть номер Трикси? А потом мы можем пойти поглядеть на двухголовую овцу. Что скажете?

Я посмотрела на Лейси. Эх, как жаль, что мы не можем погулять с Клейтоном вдвоем, без сестры.

– Давай, – поколебавшись, кивнула я.

– Ладно, тогда ждите здесь.

Он скрылся в шатре, и через несколько минут вышел уже в сухом и с зачесанными назад волосами.

– Пошли. Я знаю короткий путь.

Мы двинулись к началу главной дороги, пролегавшей через лагерь. Каждый из работников цирка, попадавшихся нам на пути, в знак приветствия бросал Клейтону фразу-другую.

– Что, опять живой? – спрашивал один.

– Ты, я слышал, заключил сделку с дьяволом? – интересовался другой.

Кто-то просто улюлюкал или свистел. Клейтон и сам махал рукой зазывалам, распорядителям и лоточникам.

– А это еще что за красавицы с тобой? – крикнул кто-то.

Клейтон на ходу представил нас:

– Это Уоллис Энн, а это ее сестра Лейси. Они новенькие – певуны. Ты с ними поаккуратней, а не то придется иметь дело со мной.

Складывалось впечатление, что в цирке Клейтон пользовался немалой любовью и тут его знала каждая собака. Мы зашли в шатер, который оказался немного больше, чем тот, в котором мы выступали. Внутри мы увидели нечто вроде загона, а вокруг него рядами стояли деревянные скамейки. Тут стоял знакомый аромат лошадей, навоза и соломы, который я вдохнула полной грудью. Клейтон показал нам маму Трикси, одетую, как и папа девушки, в модный костюм для верховой езды. Они подошли к двум красивым черным лошадям – таких здоровенных я отродясь не видала, взяли их под уздцы и повели по кругу, разминая. Одна лошадь была где-то метр восемьдесят в холке, а вторая, принадлежавшая маме Трикси, – чуть пониже.

– Ты когда-нибудь видела таких лошадей? – спросил Клейтон.

– Не-а. Они очень красивые.

– Это фризская порода.

Они пускали лошадей то шагом, то бегом. Затем Трикси, красовавшаяся в пестром наряде, проделала все то же самое, что и ее родители, – только с зеброй, обезьянкой и собакой. Смотреть на них, с одной стороны, было забавно, а с другой – сердце так и замирало в груди. Трикси то вставала зебре на спину, то соскальзывала с одного бока, то вытворяла еще какой кунштюк. Обезьянка верхом на собаке в точности повторяла каждое движение девушки. Когда номер закончился, Трикси подошла к нам, и Клейтон честь по чести представил нас ей.

– Знакомьтесь – это Уоллис Энн, а это ее сестра Лейси. А это – Трикси.

– Приятно познакомиться, – сказали мы с Трикси хором, отчего тут же рассмеялись. Трикси посмотрела на Лейси, и впервые в жизни мне не понадобилось объяснять, почему моя сестра молчит. Трикси каким-то чудесным образом сразу поняла, что Лейси – не такая, как все.

– Она у тебя особенная, – сказала наездница. Не предпринимая ни малейшей попытки прикоснуться к ней, она произнесла: – Рада с тобой познакомиться, Лейси.

Помолчав с секунду, Трикси перевела взгляд на нас с Клейтоном:

– Что собираетесь делать? Клейтон, надеюсь, ты не собираешься показывать им гигантскую змею? Если что, не ходите с ним. Это не змея, а просто жуть какая-то.

– Он ни слова не говорил о змее, – сказала я.

– Трикси, ну че ты все испортила? – с оскорбленным видом воскликнул Клейтон.

– Мне надо идти переодеваться, скоро еще одно выступление, – махнула на него рукой Трикси. – Ну да ладно, может, еще сегодня свидимся.

Мы вышли из шатра и двинулись дальше. По мере нашего продвижения запах, на который я обратила внимание чуть раньше, становился все сильнее. Я приметила вывески, гласившие: «ГИГАНТСКАЯ АНАКОНДА! ДВУХГОЛОВАЯ ОВЦА!» Так вот о какой гигантской змее говорила Трикси. Интересно, неужели в ней и вправду метров шесть? Мне казалось невероятным, что какая-нибудь тварь способна вымахать даже на три метра, а уж шесть… Мы прошли мимо загонов со слонами, прикованными к колышкам. Работники мыли исполинов, обливая их из ведер водой. Я бы тут стояла и смотрела на них целую вечность, но меня отвлек Клейтон.

– Вот! Шеба и Шила – в этом шатре.

Мы обошли шатер кругом, и Клейтон приподнял полог, пропуская нас вперед. Внутри мы увидели небольшой загон, в котором стояла овца. Двух голов мы не увидели, потому что она, во-первых, была обращена к нам задом, а во-вторых, ела. Клейтон свистнул, и овца обернулась. Я застыла, разинув рот. Обе ее головы двигались независимо друг от друга, причем создавалось впечатление, что одной голове хочется вернуться к трапезе, а другой – смотреть на нас дальше.

– Можно ее… их… погладить?

– Само собой. Шеба с Шилой возражать не будут. Верно я говорю, девчонки?

Обе головы задвигались в разных направлениях. Я со всей осторожностью перегнулась через загон и погладила сперва одну лобастую голову, потом другую. Несмотря на все свое безобразие и уродство, овца показалась мне очень милой. Она прядала всеми четырьмя ушами, прихватывая мне пальцы мягкими губами. Мне стало интересно, что станет делать Лейси.

– Лейси, хочешь их погладить?

Лейси спрятала руки за спину, достаточно красноречиво дав мне понять, что думает насчет моего предложения.

Клейтон протянул к сестре ладонь и произнес:

– Да ладно тебе… Вот, хватай меня за руку.

– Клейтон, она не станет брать тебя за руку, – сказала я.

И тут сестра выставила меня полной дурой, поступив в точности наоборот.

– Лейси? – ошарашенно ахнула я.

Клейтон, быстро мне улыбнувшись, подвел Лейси к загону. Словно громом пораженная, я глядела, как она безропотно позволила Клейтону взять ее за запястье и медленно опустить ее ладонь на головы Шебы и Шилы. Улыбаясь, он принялся поглаживать ее рукой овечьи головы. Лейси не смотрела на парня, но сам факт того, что она позволила ему до нее дотронуться, был столь невероятным, что мне оставалось лишь наблюдать за ними, не зная, верить ли мне своим глазам или нет.

Где-то через минуту я ошеломленно произнесла:

– Я, конечно, всякое видела, но вот такое…

– Да ладно, это еще что… Посмотрим, что ты скажешь, когда змею увидишь. Она в соседнем шатре.

Это все, конечно, прекрасно, вот только я поразилась не двухголовой овце. Его рука на ее руке. Они вместе гладили овцу, а я пыталась понять, что происходит с Лейси. Я впилась взглядом в ее лицо. Ни страха, ни дискомфорта. Ее вполне устраивало происходящее. Клейтон кинул на меня взгляд, улыбнулся мне и продолжил водить рукой Лейси по овечьим головам. Судя по всему, он было очень доволен собой. Наконец, он отпустил ее руку, и дальше Лейси уже гладила овцу самостоятельно.

Пока она была этим занята, Клейтон подошел ко мне и сказал:

– Классно вы выступили. Просто потрясающе.

– Ты тоже здорово прыгнул.

– Испугалась?

– Ну да, еще бы! Я б так ни за что не смогла. Шутка ли – пятнадцать метров!

– Да ладно тебе. А петь перед толпой народа – это типа не страшно?

– Не знаю. Я, конечно, волновалась. А тут еще и Лейси вытолкнула меня вперед, когда мы еще толком не были готовы. А потом все начали на нее таращиться. Хорошо, что она им всем показала, как умеет владеть смычком.

– А почему она так себя вначале повела?

– Думаю, перепугалась толпы и шума. Она к такому непривычная. Как и все мы.

Клейтон кивнул, после чего снова подошел к Лейси и, вновь накрыв ее ладонь своей, принялся гладить овцу. Потом он наклонился к моей сестре и что-то прошептал ей на ухо, отчего у меня почему-то испортилось настроение. Признаться честно, я испытала облегчение, увидев, что выражение ее лица остается безмятежным, как гладь лесного озера. Где-то в глубине души мне захотелось, чтоб она стала раскачиваться из стороны в сторону, или вцепилась себе в волосы – такие красивые и блестящие. Лейси подняла взгляд на Клейтона и, несмотря на то что ее глаза оставались тусклыми и бесстрастными, я почувствовала в ее лице некое напряжение. Именно такое выражение лица я видела у сестры, когда отыскала ее у Такасиги. Что оно означало? Не угадывалась ли в нем осознанность? Тень понимания? Какой-то миг – и лицо ее сделалось обычным, ничего не выражающим. Совсем как в прошлый раз.

– Ну так что, пойдем смотреть на змею? – посмотрел на меня Клейтон.

– Ладно, только после этого нам, скорее всего, уже надо будет домой.

Он вывел нас наружу, и мы направились к соседнему шатру. Как и в случае с овцой, мы зашли в него не через главный ход, а через потайной лаз, сделанный специально для работников. Клейтон объяснил, что это очень удобно, когда дело доходит до кормежки животных или уборки помещения.

Внутри шатра пахло плесенью и затхлостью. Здесь царил полусумрак и было теплее, чем в других шатрах, которые нам уже довелось посетить. Клейтон показал на нагретые камни, разложенные по периметру. В центре палатки стоял стол, а на нем – здоровенный деревянный ящик. На столе чернело плотное покрывало. Клейтон взял меня за руку, и я поняла, что дрожу от осознания того, что сейчас увижу что-то диковинное и странное.

Я отшатнулась, и Клейтон, поддразнивая меня, улыбнулся:

– Что, испугалась? Да это же просто змея.

Лейси подошла к ящику и заглянула внутрь.

– Змея! – сказал Клейтон мне прямо в ухо, отчего я подпрыгнула от неожиданности. Он захихикал, как мальчишка, будто бы сочтя свою проделку донельзя забавной, но я его не поддержала.

– Очень смешно, – хмуро буркнула я.

Из ящика донесся шорох. Подобравшись к нему поближе, я встала рядом с Лейси. Туловище змеи протянулось от края до края коробки, причем тварь была вроде как сложена в два раза. Да, в ней и впрямь было метров шесть. Мне вспомнились змеи, которых доводилось встречать в лесу. По сравнению с ними эта змеюка была что опоссум против полевой мышки.

– И что это за змея такая?

– Питон.

– А что он ест?

– В основном мышей и крыс. В точности как любая другая змея в лесу.

Сквозь тайный лаз в шатер забрался мужчина.

– Привет, Даррен, – поздоровался с ним Клейтон. – Знакомьтесь, это Даррен, укротитель змей.

Поначалу я сочла Даррена молчуном. Он был приземистым и крепко сбитым мужчиной с длинными черными волосами и бакенбардами. Он подошел к ящику, и мы расступились в стороны. Сунув руку внутрь, он погладил питона. По телу змеи прошла дрожь. Зверюга чуть пошевелилась. Снова раздался шорох, который я уже слышала ранее.

Несмотря на то что Даррен выглядел не шибко дружелюбно, было видно, что змею он любит. Укротитель поднял на меня глаза, в его взгляде читался вопрос. Прежде чем он успел его озвучить, я решительно помотала головой:

– Нет.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Даррен. – По ощущениям, словно гладишь кожу. Не боись. Геркулес не кусается. Он душит.

– Все так и есть, – подал голос Клейтон.

Поколебавшись, я сунула руку в ящик.

– Вот так гладь, – показал Даррен, – в эту сторону. Будешь гладить в другую, почувствуешь чешую.

Я сделала в точности как он объяснил. Даррен оказался прав – шкура питона была совсем как обычная кожа, ну разве что чуть грубее. Я ощутила, как под ней переливаются мощные мышцы, и на ум пришел кот, который потягивается от удовольствия. Я прижала руку к спине питона чуть плотнее, и почувствовала его хребет. Где-то через минуту я убрала ладонь, и Даррен поманил к себе Лейси.

– Думаю, она не станет его гладить, – сказала я. – Одно дело овца, а тут – змея… Ты хочешь погладить Геркулеса, а, Лейси?

Сестра убрала руки за спину.

– Вот видите, – кивнула я. – Она не хочет.

Даррен поглядел на мою сестру. Как и все остальные, он не мог взять в толк, отчего она молчит и не в состоянии самостоятельно принимать решения.

– Моя сестра – немая. У нее дар к музыке, но при этом за всю свою жизнь она ни словечком не обмолвилась.

– Да ладно? – хмыкнул Даррен. – Что ж, я ее очень хорошо понимаю. У нас народ такой, что мне самому не особо охота с кем-нибудь разговаривать.

Клейтон встал рядом с Лейси. Он протянул к ней ладонь – совсем как в прошлый раз, у загона с овцой. На этот раз я не без удовлетворения отметила, что сестра отказалась дать ему руку. Клейтон пожал плечами, решив не настаивать. Я жестом показала ему, что мы насмотрелись на питона и можно уходить.

– Спасибо, – сказала я Даррену.

Он помахал рукой, отошел в сторону и вернулся с маленькой коробочкой.

– Ну да, ну да, – закивал Клейтон. – У Геркулеса ужин, так что нам самое время уходить.

Только когда мы вышли из шатра, до меня наконец дошло, как я на самом деле устала.

– Спасибо за экскурсию, – сказала я Клейтону. – Нам пора.

– Как насчет того, чтобы завтра прокатиться на колесе обозрения? – спроси Клейтон, наклонив голову набок.

– Да, конечно, было бы здорово.

Он сунул руки в карманы и чуть ссутулился.

– Клейтон?

– Что?

– Хочу поблагодарить тебя за то, что предложил нам сюда приехать. Спасибо. Папа тоже тебе очень признателен. Думаю, он сам тебе все скажет, когда увидит в следующий раз.

Клейтон смотрел не на меня, а куда-то мне за спину, туда, где стояла Лейси.

– Да ладно. Мне показалось, это логично. Джонни всегда готов взять под свое крылышко талантливых людей.

Я кивнула и пошла прочь, обрывая ногтями крошечные катышки с платья. Лейси шла за мной, отставая на шаг. Некая сила удерживала меня от того, чтобы обернуться и кинуть на Клейтона взгляд, чтобы узнать, смотрит ли он нам вслед или нет. Меня страшило то, что я могла увидеть.

Пройдя несколько шагов, я кинула косой взгляд на Лейси – на ее вздернутый носик, широкий рот, на переливающиеся огнем волосы в свете луны. Никогда прежде я не думала о том, что мы столь сильно отличаемся друг от друга. Я считала, что у меня есть свои сильные стороны, ну а Лейси… Лейси – это Лейси. А теперь я думала иначе. Всякий раз, когда Клейтон устремлял взгляд на мою сестру, у меня в голове проскакивала лишь одна мысль – все случилось ровно так, как я и опасалась. Я вбила себе в голову, что он считает Лейси красавицей, эдаким роскошным тортом с глазурью из дорогущей кондитерской, на фоне которого я была обычной яблочной шарлоткой. Она была розой, я сорняком. Ее присутствие – нежное дуновение ветерка, напоенного ароматами весны, мое – студеный порыв ветра с гор.

На меня нахлынули воспоминания. Я стала размышлять о подобных эпизодах, приключавшихся в прошлом, тех мелочах, которые, скорее всего, в глубине души все же беспокоили меня. Всякий раз я гнала тревогу прочь, снедаемая чувством вины. Вот, к примеру, где-то с год назад нас пригласили выступать на празднике яблочного урожая. Ну и там, короче, был один паренек. Я заметила, что он приехал на грузовичке с каким-то мужчиной, по всей видимости отцом. Они опоздали на наше выступление, и я помню, как почувствовала облегчение оттого, что мама с Лейси отлучились за сидром. Мы встретились с пареньком глазами и… Ну знаете, как это бывает у юнцов… В общем, он подошел ко мне с корзиной яблок и дал одно мне. Сказал, что оно из их сада.

Мы разговорились. Его звали Брайсом. Я впилась зубами в яблоко, и мне в рот брызнул сладкий сок, чарующий, как его улыбка. Я оглянулась через плечо и увидела, как мама машет мне рукой, мол, давай, иди скорее к нам. Сделав вид, что не заметила ее, я улыбнулась Брайсу в ответ. Он смотрел на меня, а я – на него. Потом мама замахала сильнее, игнорировать ее было уже нельзя. Тогда я сказала Брайсу, что сейчас вернусь, и поспешила к ней. А он взял и пошел со мной, держа в руках корзину с отборными, блестящими на солнце яблоками. С его лица не сходила все та же очаровательная улыбка. Лейси было достаточно бросить на него свой фирменный пронзительный взгляд, и все – дело в шляпе. Я словно растворилась в воздухе, меня для Брайса больше не существовало. Яблоко тут же сделалось кислым, я сплюнула в руку недожеванный кусок и ходила с ним, дожидаясь удачного момента, чтобы избавиться от него, а заодно и от дурацкой надежды, что кто-нибудь когда-нибудь по достоинству сможет меня оценить.

А был еще один случай, приключившийся относительно недавно, когда мы приехали в магазин за покупками – я, Лейси и папа. У печки, как обычно, сидели старики, жуя морщинистыми губами трубки. Над их головами туманом клубился табачный дым.

Они переговаривались друг с другом – негромко, но я все же услышала. «Жаль, что эта Лейси… ага… такой уродилась. Красивая ведь девка. А эта младшенькая, как ее… А, ну да, Уоллис Энн… Ей до Лейси далеко. Прям обидно. Когда Лейси рядом, сразу видно, Уоллис Энн ей и в подметки не годится…»

Меня обдало ледяным холодом, словно я студеной зимой сиганула в речку Такасиги, а потом накатила волна жаркого гнева. Мне страшно захотелось налететь на это сборище старых хрычей и сказать все, что я о них думаю. Однако в этот момент папа спросил меня, не хочу ли я мятного леденца, и я махнула рукой на обиду. Я уже привыкла, что к Лейси относятся пристрастно, даже папа с мамой. Этим никто не желал меня уязвить. Все считали, что Лейси страдает и не способна жить на полную катушку, как нормальный человек. Я так понимаю, что они ожидали от нас, остальных членов семьи, что мы должны это как-то восполнять.

Глава 20

Клейтон регулярно приходил на наши выступления. Каждый вечер, когда наш номер подходил к концу, папа давал мне денег и разрешал немного погулять с Лейси. Таких вольностей мне прежде не дозволялось. Мне очень хотелось побыть вместе с Клейтоном одной, но я прекрасно понимала, что папа этого ни за что не разрешит. Две девушки, прогуливающиеся с парнем, – это одно дело, а вот парень с одной девушкой – совсем другое.

В тот вечер, перед тем как мы впервые прокатились на колесе обозрения, Клейтон предложил:

– Давай Лейси сядет посередине.

От этого мне стало очень обидно. По всей видимости, на моем лице промелькнуло разочарование, поскольку Клейтон тут же поспешно добавил:

– Это на всякий случай, если она испугается, то мы будем по бокам.

Когда наша кабинка остановилась в самой верхней точке, Клейтон сказал:

– Вот примерно с такой высоты я и прыгаю.

Справа подо мной раскинулся цирк, мириадами огней напоминавший усыпанное звездами ночное небо над горами Черри-Гэп и Калоуи.

Отогнав мысли о доме, я повернулась к Клейтону.

– И какого тебе было прыгать в первый раз? Небось страшно?

– Я куда больше боялся, что мне не дадут работу. Если подумать, мне повезло, что все это время мне удавалось зарабатывать себе на жизнь. Если б меня сюда не взяли, пришлось бы стоять в очереди за бесплатным супом.

– Тебе хотя бы суп бесплатный давали.

Воспоминания о пережитых нами невзгодах оставались по-прежнему свежи. Я решила, что приложу все усилия, чтоб больше никогда не испытывать столь мучительного чувства голода. Здесь, в лагере, куда бы мы ни пошли, повсюду пахло пирожками, хот-догами и прочей снедью.

Но, странное дело, несмотря на то что теперь в провизии недостатка не наблюдалось, мне постоянно хотелось есть. После колеса обозрения мы обычно качались на качелях, а однажды забрались в хитрую штуковину, которая вращалась, описывая круги. Меня едва не стошнило. Когда, наконец, круговерть закончилась, вечно преследовавший меня голод исчез без следа. Я попыталась рассмеяться как ни в чем не бывало, однако мне все же пришлось присесть на скамейку, чтобы прийти в себя. Лейси хоть бы хны, а я оклемалась только через несколько минут. Клейтон кинулся мне за пепси. Я стала медленными глотками пить, и постепенно мой желудок, трепетавший, словно выброшенная на берег рыба, успокоился. С тех пор на том аттракционе мы больше не ездили.

Тем вечером на меня тяжким бременем навалилась тоска по дому – словно мешок с зерном на плечи положили. Впервые за долгое время мне вспомнился Джо Кэлхун. Интересно, что он сейчас делает? Как поживают осиротевший Лайл и его сестричка, малышка Джози? Они уже починили дом? Что они будут делать на День благодарения и Рождество? Кто им будет готовить, наряжать елку, дарить подарки? Мамы-то рядом больше нет. Тоска по дому обычно меня одолевала в свободное время, когда было нечем заняться, и потому я каждый день старалась загонять себя так, чтобы у меня и мысли о доме не было.

Обычно по вечерам мы ходили смотреть, как народ развлекается на разных аттракционах, как силач поднимает над головой штангу, которая, по уверениям мистера Мейси, весила сто килограмм, а под конец, как правило, лакомились сахарной ватой. Мне нравилось наблюдать, как она наматывается на палочку. Внутри аппарата виднелись прилипшие к стенкам волокнистые кусочки ваты, а стоявший вокруг сладкий запах напоминал мне аромат жимолости, что цвела в горах по весне. Клейтон вручал мне огромный пук ваты, похожий на гигантское осиное гнездо, и мы все принимались отщипывать от него по маленькому кусочку, наслаждаясь божественным вкусом.

Да, славные были времена.

Случались и неприятные моменты, когда Клейтон принимался расспрашивать о Лейси. Я пыталась гнать от себя странное чувство, которое вызывала во мне мысль о том, что сестра начинает ему нравиться, что он, возможно, считает ее лучше меня. Это чувство свербело, вгрызаясь все глубже, словно червяк в яблоко.

Я гнала от себя непонятную тревогу, напоминая себе, что Клейтон как-никак все же меня поцеловал, а раз так, ему просто интересно узнать о моей сестре, ведь именно с ней я провожу больше всего времени.

Клейтона по больше части интересовали музыкальные способности Лейси:

– И как же она научилась играть все эти песни?

Я рассказала ему, как мы много лет назад пошли в церковь, про то, как Лейси увидела женщину, игравшую на пианино, и про то, как сестра потом по памяти сыграла эту мелодию.

– Вот как-то у нее это получается. Послушает мелодию один-два раза, и все, после этого уже может сыграть ее сама.

Клейтона это очень заинтриговало, и он не без трепета воззрился на Лейси. Другим вечером он поднял еще одну тему:

– Так получается, Лейси ни разу не произнесла и слова? Вообще-вообще?

– Ну да.

– Вот прям с рождения?

– Именно.

– Как думаешь, а что с ней не так? Ну она ведь типа очень умная, раз может играть на разных инструментах, и вообще…

– Она действительно умная. Поумнее других. Кстати, Клейтон, если ты не заметил, она сидит вместе с нами. И она, между прочим, не глухая.

– А ну да, точно, – он наклонился ко мне и прошептал на ухо: – Как думаешь, отчего это у нее?

Я вздохнула:

– Повитуха сказала, что когда Лейси родилась, то была лиловая как черника.

– И типа от этого она такая и стала, да?

– Вроде того.

Одним вечером он предложил начать задавать Лейси вопросы.

– Зачем? – спросила я.

– Просто так. На всякий случай.

– Какой еще случай?

– Ну не знаю. Вдруг она что-нибудь ответит.

Подобные разговоры выбивали меня из колеи.

– С чего это она внезапно возьмет и заговорит? Да я разговариваю с ней сколько себя помню, а она мне ни разу даже полсловечка в ответ не сказала. И вообще, нечего над ней эксперименты устраивать. Она тебе не урод из ярмарочного балагана.

Он разинул рот, потом закрыл его и покраснел как свекла.

– Да я ничего такого и не имел в виду.

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, мне хотелось проводить все свое время с Клейтоном, а с другой – я мечтала о том, чтоб он перестал меня расспрашивать о Лейси, особенно когда она находилась рядом. Откуда нам было знать, что она думает и чувствует в этот момент? И почему Клейтон ни разу не попросил меня рассказать о себе, не интересовался, что я люблю, что мне нравится, чем я хотела бы заняться?

Как-то вечером, когда он снова принялся расспрашивать о Лейси, я вскочила и выпалила:

– Все, нам пора.

– Тогда до завтра? – спросил Клейтон.

Я пошла прочь, сделав вид, что не услышала его вопроса, держа прохладную сухую ладонь Лейси в своей мокрой ладошке.

– Уоллис Энн! Уоллис Энн! – закричал он мне вслед, но я даже не остановилась.

Тем вечером я вся буквально извертелась в койке, силясь уснуть. Мне не давали покоя мысли о том, что я слишком грубо обошлась с Клейтоном.

* * *

На следующее утро я собиралась пойти отыскать Клейтона и попросить у него прощения, но сразу после завтрака папа объявил:

– Сегодня мы поедем в город. Нам надо кое-что прикупить.

Когда мы пошли по лагерю к нашему грузовику, я все искала Клейтона взглядом. Мы прошли мимо его палатки у вышки. Полог был отведен в сторону, а Клейтона нигде не было видно.

Мы приехали в Такерс-Бранч, маленький городок, представлявший собой пригоршню домишек, расположившихся на склоне холма, с которого открывался вид на железную дорогу – она шла параллельно шоссе, столь узкому, что на нем едва могли разминуться две машины. В этом городке имелся магазинчик, вроде того, что был у нас – в котором можно купить буквально все что угодно: и комбикорм, и еду, и инструменты. Все это добро, по всей видимости, привозили сюда поездами. Папа достал деньги и отсчитал несколько купюр.

– Пора вам, девчата, обзавестись новыми платьями и ботинками.

У меня сразу поднялось настроение! Такое для меня было в новинку. Мне ни разу в жизни не покупали в магазине одежду.

Мама отрывистым от волнения голосом произнесла:

– Только чуток успели заработать деньги, и сразу кинулись их тратить. Зря ты так. Лучше б отложили, чтоб поскорее вернуться домой, – потом она перевела взгляд на наши с Лейси босые ноги, вздохнула и уже мягче добавила: – Но ботинки девочкам все же надо купить.

– Все в порядке, мамуль, – сказал папа. – Все будет хорошо. Мы еще заработаем.

В итоге мы обзавелись не только новыми ботинками. Папа нам с Лейси купил по два платья. Первое платье, которое я примерила, было в темно-синюю и зеленую клетку, а второе – ярко-красным с черным воротником. Я почувствовала себя совсем другим человеком, вроде змеи, которая сбрасывает старую кожу. Не буду врать, я в глубине души надеялась, что мой новый наряд привлечет внимание Клейтона. Когда я закончила с примеркой, настал черед Лейси. Одно платье, темно-зеленое с белым воротничком, подчеркивало ее глаза и волосы. В нем Лейси была настоящей красоткой. А вот когда она примерила второе, у меня и вовсе перехватило дух. Оно было лавандового цвета и не просто шло ей, но и великолепно подходило по фигуре. Мне еще подумалось – я никогда не буду так выглядеть в своих платьях. Радость от обновки тут же померкла.

Даже папа не смолчал.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Даже не знаю, стоит ли нам его брать или нет. Потом от Лейси парней палкой не отгонишь.

Мама поколебалась и сказала:

– Наша Лейси уже не девочка, а девушка. Когда как не сейчас ей наряжаться?

Мама выбрала два платья и себе – оба цветочной расцветки. Папа приобрел себе пару рубашек и новый комбинезон. Мама взяла себе пару туфель, а папа посмотрел на дробовик, взял в руки, приставил к плечу и прицелился. Окончательно все решив, он сграбастал все вещи вместе с дробовиком и пошел к прилавку за них расплачиваться, а мы вышли наружу и отправились дожидаться его в грузовике. День выдался погожим и на изумление теплым. Казалось невероятным, что уже скоро День благодарения. Воспоминания о стуже, от которой мы мучились в Стамперс-Крик, успели подернуться пеленой забвения. Папа вышел из магазина с бумажными свертками, перехваченными бечевкой.

– Я уж и не помню, когда мы в последний раз покупали одежду в магазине, – сказала мама, словно ее печалило то, что нам сейчас пришлось на это пойти.

– Кажись, это было в первый год, когда мы поженились, – ответил папа. – Перед тем как я тебе купил на Рождество швейную машинку.

Мама кивнула.

– Вроде да, – вздохнула она. – Поверить не могу, сколько мы всего потеряли из-за этого наводнения.

– Ну будет тебе, мамуля, будет тебе, – прогудел папа.

Когда он припарковался на пыльном пустыре за лагерными палатками, мне снова вспомнился Стамперс-Крик: высокие горы, долины, утренняя дымка в лощинах. У меня возникло такое же чувство, которое посещало меня, когда наша кабинка на колесе обозрения постепенно начинала опускаться к земле. Мы выбрались из грузовика и замерли, словно собираясь с духом. До меня доносились крики рабочих, удары молотка о железо и вопли зрителей. Мы медленно двинулись в сторону цирка, будто бы страшась того хаоса, что он нам сулил. Нам было непросто свыкнуться с новым бытом, поскольку вся наша прошлая жизнь прошла по аккомпанемент тихого журчания реки, пения птиц и блеянья овец в полях.

В тот вечер перед выступлением все тщательно помылись. Мама отыскала старую оцинкованную ванну, которую использовали для мытья слонов, и выпросила ее себе. Ванну оттащили в шатер к маме и папе, после чего мама наполнила ее теплой водой. Затем мы все по очереди помылись – как в старые добрые времена в субботу вечером. Потом мы нарядились в новенькую одежду и обувь. Выглядели мы как на параде, словно собрались в церковь. Некоторое время мы любовались друг другом, после чего направились в столовую. Я гордилась тем, что так хорошо выгляжу. Настроение стало еще лучше, когда Поли расплылся в улыбке, завидев меня.

Когда я потянулась за подносом, он покачал головой и сказал:

– Ну и ну. Ты только погляди! Решила принарядиться?

Я посмотрела на свое новое платье и сверкающие ботинки.

– Выходит, так, – я забрала у него поднос. – Спасибо.

Взяв подносы с едой, мы сели за наш обычный столик. Несмотря на то что никто ни словом не обмолвился о наших новеньких, с иголочки нарядах, некоторые из работников на нас все же поглядывали – особенно на Лейси, которая была полностью поглощена ужином и даже не подозревала, сколь пристальное внимание привлекает к себе своим лавандовым платьем. При этом было сложно не заметить, как тихо сделалось в столовой, когда мы встали и двинулись к выходу. Я позволила себе оглянуться и заметила, что все до единого мужчины провожали нас взглядами. Кое-кто, склонившись к приятелям, перешептывался и показывал на Лейси пальцем. Это не ускользнуло от папиного внимания.

– Довольно им пялиться, а то не ровен час еще и глаза себе сломают, – буркнул он, обращаясь к маме. – Рылом они не вышли для моих девочек.

– Теперь ты дважды подумаешь, прежде чем отпускать их шляться по лагерю одних, – отозвалась мама.

Я от всей души понадеялась, что он пропустит ее слова мимо ушей. В шатре вокруг арены уже начал собираться народ на наше выступление, которое должно было состояться в семь. Вскоре на скамейках уже не осталось ни единого свободного места. С момента нашего первого выступления народ всякий раз набивался в шатер битком.

Не став тратить понапрасну времени, мы приступили к делу. Папа велел Лейси сыграть нечто такое, подо что можно отбивать чечетку. На сцене было достаточно места, и потому, пока Лейси играла, а мама пела, мы с папой показали зрителям все то, на что были способны. Наши ноги в новеньких ботинках выстукивали ритм о деревянные доски сцены, идеально звуча в унисон музыке. Наши слаженные с папой действия через некоторое время уступили место импровизации. Мы будто состязались друг с другом – кто кого превзойдет. Зрители стали прихлопывать и притоптывать нам в такт.

В конце концов нам с папой все же пришлось остановиться. Мы уже задыхались, и, если бы продолжили бить чечетку в том же темпе, нам просто не хватило бы воздуха, чтобы петь. Мы выступали где-то с час. На восторженный гомон пришел мистер Купер, который, когда народ потянулся выходу, взял папу под локоть и отвел в сторону.

– Эта, – он показал на меня, – бьет чечетку что надо. Только вот что я тебе скажу, вот она… – он ткнул пальцев в Лейси, – она при желании может устроить настоящий фурор. Я видел, как на нее смотрит публика. В ней есть изюминка. На ней глаз останавливается, понимаешь?

Мне оставалось только радоваться, что рядом нет Клейтона и он не слышит, как нахваливают Лейси. Я все высматривала своего друга, но там, где он обычно сидел и смотрел наше выступление, никого не было. Да и мистер Мейси под занавес не объявил привычное: «А теперь, дорогие друзья, прошу на выход – вас ждет смертельный номер: прыжок с высоты в воду!» Это мне показалось очень странным, потому что Клейтон каждый вечер выступал сразу после нас.

– А сегодня Клейтон прыгать не будет? – спросила я мистера Купера, вмешавшись в его разговор с папой.

– Клейтон считает, что если станет выступать всего несколько раз в неделю, а не каждый день, то его номер будет собирать больше народу. Что ж, поглядим.

Мне очень хотелось спросить, где он сейчас, но я не рискнула это сделать в присутствии папы и мамы.

– Так, мне надо еще заглянуть в другие аттракционы, – промолвил мистер Купер, глянув на часы.

Он вручил деньги папе и удалился. Папа потряс монетами в кулаке и, будто вспомнив о том, что ему говорила мама, сунул их в карман. На этот раз он не дал мне ни гроша. Я попыталась убедить себя в том, что сегодня мне совсем не хочется гулять по лагерю, но у меня ничего не получилось. Планы на вечер надо было менять, и от этого у меня испортилось настроение. Меня с новой силой стала мучить совесть из-за того, что я так грубо поступила с Клейтоном. Теперь даже прощения у него не попросишь! Я вернулась в нашу с Лейси палатку и плюхнулась ничком на койку. Лейси пошла за мной. Присев на краешек своей койки, она прижала к себе скрипку и принялась дергать за струны. Я легла на бок, повернувшись к Лейси спиной. Я все гадала, куда подевался Клейтон. Интересно, что он сейчас делает?

Я даже не подозревала, насколько устала, и потому сразу же провалилась в сон. Проснулась я резко, словно меня кто-то толкнул. Снаружи царила тишина. Выступления заканчивались около десяти, тогда же закрывались и аттракционы, значит сейчас было сильно за десять. Кроме того, когда работал цирк, сквозь ткань палатки в темное время суток виднелся отблеск огней, но сейчас и они были погашены. Откуда-то издалека донесся смех и звуки какого-то музыкального инструмента. Я навострила уши и затаила дыхание. Вроде бы скрипка, а вроде – и нет. Кто бы это мог играть? Я протянула руку к кровати Лейси. Нащупала простыню, одеяло. И больше ничего. Я придвинулась поближе, стала шарить рукой, ожидая, что вот-вот мои пальцы ощутят тепло ее тела. Лейси пропала. Более того, кровать была холодной.

Сестра исчезла, а я лежала, будто бы ожидая каких-то дополнительных доказательств того, что ее в палатке нет. Лейси так давно никуда не сбегала! Резко выдохнув, я встала и высунула из нашего шатра голову. Посмотрела в сторону палатки папы и мамы. Полог на ней был опущен и плотно завязан. До меня донеслось храпение папы.

Я вернулась к своей койке и натянула ботинки. Хорошо, что я легла прямо в платье, потому что в противном случае сейчас мне пришлось бы зажечь лампу, чтобы одеться. Обувшись, я выскользнула из палатки и замерла на месте, прислушиваясь. Музыка вроде бы доносилась с другого конца лагеря, примерно оттуда, где жили Даррен, Ла Дьябло и Трикси со своей семьей. Я стала пробираться через лабиринт палаток, ориентируясь на странную мелодию.

Первым делом я увидала костер. Вокруг него сидели работники цирка – и мужчины, и женщины. Я стала подкрадываться поближе. Пока мне было не видно, кто играет музыку, которую я отродясь не слышала. Она так сильно отличалась от народных мотивчиков и церковных мелодий, что мне даже стало страшно. Неужели это Лейси? Не может быть. Но если это не она, то где в таком случае моя сестра? Я замерла, вслушиваясь в тревожную, тягучую, странную и при этом чарующую мелодию. Один из работников, увидев, что я стою в метре от него, сделал шаг назад, и я увидела краешком глаза Лейси – по-прежнему в лавандовом платье и босую. Ступни у нее стали черными-черными, из чего я заключила, что она достаточно долго ходила босой. Сестра оставалась по большей части скрытой от меня зрителями, которых столь заворожила музыка, которую она играла, что они даже не обратили на меня внимания. Лейси сейчас даже двигалась по-другому, совсем иначе, чем обычно, когда аккомпанировала нашим песням. Она медленно раскачивалась взад-вперед, а странная музыка лилась волнами – совсем как волосы Лейси, ниспадавшие ей на плечи. Я подошла еще ближе. Еще несколько человек оглянулись, ткнули локтями соседей и зашептались, показывая на меня. Народ расступился, освобождая мне проход.

И тут я увидела, кто сидит рядом с Лейси. Клейтон. Он улыбался, следя за каждым ее движением, время от времени поглядывая на лица окружавших его людей, будто гордился моей сестрой. Клейтон в очередной раз обвел взглядом толпу и вдруг увидел меня. Не скрою, мне было приятно увидеть, как он едва не вскочил. На его лице проступило смущенное, виноватое выражение. Я не то что не улыбнулась ему, но даже не удостоила его и кивком, и стала дожидаться, когда Лейси доиграет. Наконец, сестра опустила скрипку и смычок. Все стали аплодировать – кроме меня и Клейтона.

Он резко встал и восторженно показал на Лейси.

– Уоллис Энн! Да, да, я знаю! Прости, прости меня. Я понимаю, тебе хочется знать, как здесь оказалась Лейси. Это произошло совершенно случайно.

– Случайно, – хмуро повторила я.

Клейтон показал на огнееда Дьябло.

– Это он ее нашел. Она стояла возле его палатки. У него есть граммофон, и он постоянно ставит пластинки с классической музыкой. Он как раз слушал «Чакону» Баха. Скорей всего, она услышала музыку и пришла на нее. Когда я ее увидел, она стояла со скрипкой и еле-еле водила по ней смычком, будто тихо подыгрывала. Потом Дьябло выключил граммофон, и Лейси села, прям туда, где ты ее сейчас видишь, и стала играть «Чакону». Она играла ее снова и снова. Как думаешь, чего мы тут все собрались? Это ж невероятное дело!

Откуда ни возьмись появился мистер Купер.

– Он прав, – сказал он. – Я уже говорил твоему папе: твоя сестра невероятно талантлива. Я хочу дать ей сольный номер. Я уже давненько об этом подумывал, ну а уж теперь, после того, что я сейчас услышал и увидел… Да что я, рехнулся от такого отказываться?

Я решила, что папа ни за что на это не согласится, и не стала этого скрывать.

– Папа на это не пойдет, мистер Купер. Лейси… ей очень нужно, чтоб рядом были люди, которые ее понимают… Она привыкла выступать с нами и никогда этого не делала в одиночку. Для нее очень важно, кто находится рядом, кто дотрагивается до нее. Она никого к себе не подпустит.

– Мне так не кажется. По-моему, она прекрасно справляется. Да ты сама на нее погляди.

Я посмотрела на Лейси, которая продолжала сидеть, держа скрипку на коленях. Складывалось впечатление, что она молча слушала наш разговор. Позади нее сидел Клейтон и скалился. Я ощутила, как во мне медленно начинает закипать гнев. Внезапно, словно молния летней грозой, во мне полыхнула вспышка гнева.

– Папа ни за что не согласится.

– Переговоры оставь мне, – махнул рукой мистер Купер. – Все равно – не тебе решать. Ты и понятия не имеешь о том, что я могу предложить твоему папе.

– Но я хорошо знаю свою сестру.

Мистер Купер выгнул брови и с настойчивостью в голосе произнес:

– Новые впечатления могут пойти ей на пользу. Только подумать, сколько лет ее держали в горной глуши.

Его слова показались мне очень обидными. Ни меня, ни Лейси никто нигде не держал. Я протянула сестре руку, и она подняла на меня взгляд. Я ощутила, как меня охватывает непривычное чувство паники. Мне вспомнились случаи, когда на Лейси накатывали приступы упрямства. Моя рука повисла в воздухе. Пальцы едва заметно задрожали. Все переводили взгляды с меня на сестру и обратно.

– Вот видишь, она… – начал было мистер Купер.

Лейси встала и сунула мне в ладонь руку. От облегчения ноги у меня стали ватными. На меня накатила дикая слабость – как в тот момент, когда мне удалось выбраться из реки, вскарабкавшись на ветку дерева. Может, мне только показалось, что сестра колеблется, но в любом случае я была рада, что темнота, которую нарушало лишь пламя костра, удачно скрыла тревогу на моем лице. Я повела Лейси прочь, ни слова не сказав Клейтону или кому бы то ни было другому.

Я шла к нашей палатке и все никак не могла поверить в случившееся. Когда мы оказались внутри и Лейси легла, я опустилась на свою койку, повернувшись к сестре лицом. Я протянула к ней руку и дотронулась до плеча, гадая, коснется ли она меня пальцами или нет. Лейси даже не пошевелилась.

Я услышала, как дыхание сестры постепенно делается медленным и мерным, и поняла, что она погрузилась в глубокий сон. Только после этого я закрыла глаза, но у меня никак не получалось уснуть. Мысли гудели, как оводы в жаркий летний полдень. Внезапно я сделала неожиданное для себя открытие. Лейси и раньше привлекала внимание кучи народа, но я никогда не придавала этому значения, покуда не появился Клейтон.

Я считала, что Клейтон мой и больше ничей. Я изначально не собиралась ни с кем делить его внимание. Почему? Дело в том, что у водопада он красноречиво продемонстрировал, что я ему нравлюсь. Благодаря его поведению, у меня закралась мысль о том, что я, может быть, хороша собой и нравлюсь ему именно в этом плане, в том самом, в котором ему когда-то нравилась девушка, о которой он упоминал, – Дженни Мей. А как меня поцеловал! Я ничего не могла с собой поделать – и все думала о Клейтоне и нашей с ним дружбе. Да, мне нравились кое-какие мальчики и раньше, например в школе, но к Клейтону я испытывала нечто совершенно особенное. И тут до меня дошло, в сколь непростом положении я оказалась. Если рядом со мной вечно будет Лейси, могу ли я рассчитывать на то, что кто-нибудь когда-нибудь соизволит обратить на меня внимание?

Глава 21

Следующим утром я заспалась. Когда я открыла глаза, в палатке уже было необычно светло от солнца. Вспомнив о событиях прошлого вечера, выбралась из кровати и поспешно надела платье, которое подарил мне Джо Кэлхун, – обновки я решила приберечь для выступлений. Я вся дрожала от холода. Вода в тазике покрылась тонкой корочкой льда, которую мне пришлось разбить. Зима подбиралась все ближе и ближе. Я умылась и, наскоро вытершись, выбралась из палатки. Лейси сидела с мамой у костра. Рядом сидел и папа, с мрачным видом зажав коленями сложенные вместе ладони.

– Что случилось? – чуть поколебавшись, спросила я.

– Сегодня утром к нам приходил мистер Купер, – ответила мама.

То есть мистер Купер уже успел у нас побывать. Папа, полыхнув взглядом, посмотрел на меня, а Лейси принялась раскачиваться взад-вперед. В считаные секунды я поняла, что родители уже знают о случившемся.

Я заговорила, тщательно выбирая слова.

– Это все из-за огнеглотателя Дьябло. Он ставит на граммофоне пластинки. Музыка у него другая, непохожая на ту, к которой мы привыкли. Лейси ее услышала…

– То есть прошлой ночью вы пошли шляться. После того, как мы с мамой уснули. Я тебя правильно понял? – с хмурым видом осведомился папа.

– Мы вышли всего на пару минут, – с еще большей осторожностью промолвила я.

Папа недоверчиво посмотрел на маму. Она пожала плечами и сказала:

– Ну это ж ты, Уильям, хотел приучить их к независимости.

Я попыталась объясниться.

– Лейси услышала, как играет музыка, и запомнила ее – так же, как она выучила остальные мелодии.

Папа задумался, после чего повернулся к моей сестре.

– Лейси?

Та продолжала раскачиваться.

– Лейси, сыграй нам мелодию, которую ты разучила прошлым вечером, – попросил он.

Лейси отвернулась. Волосы упали ей на лицо, скрыв его от нас.

Я отправилась к нам в палатку. Вернувшись со скрипкой и смычком, я вручила их ей. Она положила инструмент себе на колени.

– Лейси сыграй папе и маме новую мелодию.

Сестра наклонилась, будто разглядывая на земле что-то интересное.

– Лучше оставить ее в покое. Полагаю, она сыграет ее, когда будет готова, – сказала мама.

– В таком случае пойдем в столовую, – буркнул папа. – Пора завтракать, а то уже поздно.

И тут Лейси взяла инструмент на изготовку и заиграла. Полилась изумительная незнакомая мелодия. Сестра играла несколько минут, после чего остановилась и понесла скрипку обратно в палатку.

Папа проводил ее ошеломленным взглядом:

– Да это просто нечто… Согласись, Энн?

Судя по виду мамы, она была удивлена ничуть не меньше.

– Это точно, – только и выдавила она.

– Придется мне еще раз переговорить с Купером. Если он хочет, чтоб она выступала дополнительно, он должен и платить побольше.

– Она не станет выступать в одиночку, – сказала я.

– Мистер Купер утверждает, что именно это она и желает. Если я ему откажу, он может велеть нам собирать вещи и выматываться.

– А что, если она не станет играть? Ее же нельзя заставить. Она делает только то, что ей хочется. И понимает она куда больше, чем мы думаем.

– С чего ты это взяла, Уоллис Энн? – выгнула мама бровь.

– Сперва она не собиралась играть, а потом сыграла – но только после того, как папа сказал, что нам пора идти завтракать.

– Она всю свою жизнь так себя вела.

Меня давно подмывало рассказать маме о Лейси много нового. Я раскрыла было рот, но тут из палатки показалась Лейси, и я решила ничего не говорить. В сестре что-то переменилось, в ней было что-то странное, отчего она показалась мне какой-то чужой.

– Пошли в столовую, – сказал папа.

Завидев нас, Поли покачал головой:

– Я уже собирался взяться за обед. С завтрака у меня осталось негусто – пара сосисок, булочки, кукурузная каша – и все.

– Ничего страшного, – ответил папа. – Поедим то, что есть.

Поли наполнил тарелки и сперва подал подносы маме с папой. Они отправились с ними за наш столик, и повар принялся обслуживать нас с Лейси. Как обычно, каши он нам навалил от души.

– Погодь, – сказал он, когда я протянула руки за подносом. – Дай-ка я еще вам с сестрицей кашу сверху маслицем полью. Так вы до обеда и дотянете.

С момента моего знакомства с Поли меня посещала мысль, что, будь он на двадцать лет помоложе, возможно, он бы решился приударить за мной. Он всегда мне подмигивал и угощал чем-то вкусненьким. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь и дело тут вовсе не во мне. Кинув на меня взгляд, Поли поманил меня рукой, чтоб я наклонилась к нему. Я так и сделала, всей душой надеясь, что он не поставит меня в неловкое положение признанием в любви. Я переживала совершенно напрасно.

Сунув руку в карман передника, он достал маленькую изящную серебристую губную гармошку. Кивнув на Лейси, Поли промолвил:

– Вот что у меня есть. Отдай своей сестричке-красавице. Я каждый вечер ходил на ваши выступления слушать, как она играет, и подумал, может, она и в губную гармошку дудеть научится?

У меня прям руки опустились. Даже Поли и тот оказался бессилен против чар Лейси. Взяв у него губную гармошку, я буркнула «спасибо» и отвернулась от него. После того как мы сели рядом с папой и мамой, я положила гармошку на столик и пододвинула ее к Лейси. Хоть я и не поднимала на повара взгляд, я чувствовала, что он сейчас на нас смотрит. Лейси покрутила в руках гармошку, положила ее обратно на стол и принялась за еду.

– Откуда это у тебя? – спросила мама, показав взглядом на гармошку.

– Поли дал, – буркнула я.

– Что-то не так? А, Уоллис Энн?

– Нет, мам. Я просто проголодалась, только и всего.

– Ну так ешь, раз проголодалась.

Я принялась за завтрак, одновременно посматривая по сторонам, ища взглядом Клейтона. Народ из столовой уже почти разошелся – готовиться к выступлениям и открывать аттракционы. В будни посетителей днем приходило не так чтобы очень много. Оно и понятно: местные работали – кто на фермах, кто в городе. После ужина дело принимало иной оборот: отовсюду неслись крики и смех, звенели колокольчики, знаменуя чей-то выигрыш в аттракционе. Покончив с завтраком, мы встали из-за стола. Лейси больше не притронулась к гармошке. Я взяла ее и поплелась за остальными к выходу. Мы с мамой и Лейси направились к нашим палаткам, а папа поспешил к мистеру Куперу поговорить с ним о моей сестре.

– Давай-ка постираемся, – сказала мама.

– Давай, – послушно отозвалась я.

Я снова дала Лейси гармошку, и она опять покрутила ее в руках и отложила в сторону. Пожав плечами, я отправилась за водой. Мне пришлось нагонять цистерну, чтобы добыть еще пару лишних ведер. Остаток утра и полдня мы занимались стиркой – исподнего, постельного белья и вообще всего того, что у нас было. Труд шел мне на пользу. Надо сказать, что я очень тосковала по физическому труду – в Стамперс-Крик всегда было столько дел, что переделать их за день никогда не получалось. При этом работа доставляла мне удовольствие, меня радовали результаты моих усилий. После стирки я стала суетиться у нас в палатке, передвигая наши с Лейси койки. Я не находила себе места. Мне не давал покоя Клейтон. Мне очень хотелось увидеть его хотя бы одним глазком. В какой-то момент я услышала за стенкой палатки знакомый голос.

Выглянув наружу, я увидела Большую Берту – она любила нежданно-негаданно к нам заглянуть. Мама, всегда слывшая радушной хозяйкой, достала из закромов кофейник, оставшийся у нас еще со Стамперс-Крик, и сварила кофе. Я решила не выходить из палатки и предоставить все маме. Взяв в руки гармошку, я дунула в нее. Она издала протяжный звук, похожий на гусиный крик. И о чем только думал Поли, когда решил подарить это Лейси? Снаружи доносился зычный голос Берты, вполне соответствовавший ее габаритам. Говорила она обо всем и ни о чем – видимо, просто решила лясы поточить от скуки. Мама ее терпеливо слушала. Под конец Берта, как обычно, завела речь о своем муже. Мама вежливо поддакивала гостье, и, наконец, Берта встала, по всей видимости, собираясь откланяться.

– Я вот думаю, а не уволиться ли мне? – изрекла она.

– Да что вы? Отчего же? – спросила мама.

Берта фыркнула.

Я выглянула из палатки и увидела, как толстуха возмущенно тряхнула золотистыми локонами.

– Отчего? А вам бы понравилось, если б на вас таращились люди, показывали б на вас пальцами, словно вы и не человек? Вам бы понравилось, если б о вас говорили всякие гадости, говорили, зная, что вы прекрасно все слышите? Вроде: «Господи боже, да она жирнее самой жирной свиньи, которую я когда-либо видел. Интересно, она что, за ужином съедает целую корову?»

– Нет, думаю, мне бы это совсем не понравилось, – покачала головой мама. – И давно вы тут выступаете?

– Даже не знаю, – Берта вся поникла. – На самом деле, лет десять, но такое впечатление, что всю свою жизнь. Понимаете, пока был жив Уолтер, мне было все равно, чего там про меня говорят. А теперь его нет, и всем на меня плевать. В том числе и на мои чувства.

– Попробуйте думать о том счастливом времени, когда он был с вами рядом, – мама погладила Берту по руке. – Что же до вашего увольнения… Может, оно и правильно, что вы так решили. Вы несчастны?

Берта вытащила откуда-то из складок своего платья платок и промокнула им глаза. Махнув рукой, она произнесла:

– А куда мне податься? Близких-то у меня не осталось. Да и народ тут в цирке мне совсем как родня. Лучшего места мне не сыскать. А такого, как Уолтер, я себе уже не найду. Вы ведь понимаете, это я так дурака валяла с байками про гуляш, которым его траванула. Я б никогда ему ничего худого не сделала. Я ж его любила.

– Я и не думала, что вы в самом деле травили своего мужа. Кроме того, вы правы, место тут миленькое, у вас тут друзья. Ну, то есть я хочу сказать, люди тут хорошо друг к другу относятся.

– Поживите тут подольше, и сами все увидите, – ответила на это Берта.

По большому счету это могло означать все что угодно. Берта меня нередко ставила в тупик, настроение ее менялось столь же часто, как погода весной. Мама кивнула и улыбнулась ей, но по глазам я поняла, что она очень хочет ей сказать: «Да у тебя, голубушка, не все дома».

– Засиделась я тут у вас, – вздохнула Берта. – Спасибо, что выслушали мои жалобы с нытьем. Зря я на вас вывалила все свои беды. Я ведь едва вас знаю.

– Не переживайте, все в полном порядке, – улыбнулась ей мама.

Большая Берта, переваливаясь с ноги на ногу, направилась прочь. Мы слышали, как она бубнит себе что-то под нос, разговаривая сама с собой.

– Эта Берта – что-то с чем-то, – сказала я, выбираясь из палатки.

– Очень тяжело потерять человека, который тебя любит. Любовь – лучшее лекарство, оно помогает забыть о бедах и горестях. Когда ты любишь и любима, то смотришь на мир совершенно иначе.

Услышав слова матери, я крепко задумалась о Клейтоне. Он будил во мне чувства, которые я никогда прежде не испытывала. Когда он находился рядом с Лейси, меня охватывала странная тревога. Неужели это и есть любовь? Я не могла с уверенностью дать ответ на этот вопрос. Доверься я папе, он бы сказал, что я еще маленькая думать о таких вещах, и это притом, что некоторые мои одноклассницы бросили учебу, потому что вышли замуж. Подняв взгляд, я увидела, как к нам быстрым шагом направляется папа. Лицо у него было напряженное, словно его мучила головная боль. Подойдя к нам, он плюхнулся на раскладной стульчик, на котором только что сидела Большая Берта.

– Что тебе сказал мистер Купер? – спросила мама.

– Он тут главный. Я попытался ему втолковать, что если Лейси будет выступать сверхурочно, то за это было бы неплохо немного приплатить. И как ты думаешь, что он сказал в ответ? Нет. Если мне хочется получать больше денег – пусть, мол, я прибираю за зверями после выступлений. А если она будет просто дольше играть, то за это он приплачивать не станет. И при этом он хочет, чтоб она разучила новые мотивчики.

Мама скептически посмотрела на папу:

– Но это ведь совершенно несправедливо. И как ей эти мотивчики учить? Не может же она сама ходить по незнакомым людям.

– Этот юнец… Клейтон, присутствовал при нашем разговоре. Сказал, что он может взять это на себя. Мол, он поставит граммофон рядом со своей палаткой, а Лейси будет приходить и слушать музыку. Так она и разучит новые мелодии. Еще Купер сказал, чтоб к этому делу приставили и Уоллис Энн. Мол, он видел, как они везде ходят втроем и потому с этим сложностей не возникнет. Мы не можем отказаться, иначе мы потеряем работу. И вообще – он и так скоро придет.

– Кто? – я посмотрела на папу, чувствуя, как сердце замерло в груди.

– Сама-то как думаешь? – буркнул папа.

Мне оставалось только догадываться. Через несколько мгновений я услышала, как кто-то насвистывает. Еще миг, и показался улыбающийся Клейтон. При виде его у меня что-то дрогнуло в груди. Я никого никогда не любила – мои домочадцы не в счет. Сколько же всего нового привнес в мою жизнь этот Клейтон. Вкус сладкой ваты. Поездку на колесе обозрения. Кучу новых знакомых, разномастных чудаков, обитавших в соседних с нами палатках. Увидев выражение папиного лица, Клейтон прекратил насвистывать. Мама, демонстративно проигнорировав появление моего друга, удалилась в палатку и закрыла полог за собой.

Не проронив ни звука, я отправилась за Лейси, которая по-прежнему сидела на койке, словно была очень уставшей.

– Пошли, Лейси.

Выйдя из палатки, мы обнаружили, что Клейтон стоит, неловко переминаясь с ноги на ногу. Смотрел он куда угодно, но только не на папу и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Чтоб через час вернулись, – прорычал папа.

Клейтон, поколебавшись, все же спросил:

– А если ей будет недостаточно часа, чтобы разучить новую мелодию? Мистер Купер…

– Я сказал, один час, – отчеканил папа.

– Слушаюсь, сэр.

Так и не перемолвившись с Клейтоном ни словечком, мы направились к его палатке. Сейчас все было не так, как в былые времена, когда мы наслаждались обществом друг друга, а на душе было легко-легко. Мне было горько, и не давало покоя чувство обиды. Я шла быстро, торопливым шагом. Клейтон шагал рядом – ему не доставляло особого труда за мной поспевать. На мое молчание он никак не реагировал.

Когда мы подошли к его палатке, он прочистил горло и произнес:

– Что-то случилось, а, Уоллис Энн? Мне кажется ты… ты очень сердита…

– И вовсе я не сердита.

– Ты уверена?

– Да.

– Ладно. Граммофон я уже притащил… вместе с пластинкой. Другой – не той, что играла прошлым вечером. Посмотрим, на что способна Лейси.

– Как скажешь.

Клейтон принялся возиться с граммофоном, стоявшим на точно таком же деревянном столике, как и давеча вечером. Я не удостоила Клейтона взглядом. Лейси подошла к столу поближе и села – будто прекрасно понимала, зачем ее сюда привели.

Я уже открыла было рот, чтобы объяснить сестре, что от нее требуется, но Клейтон меня опередил.

– Лейси, послушай новую мелодию. Посмотрим, сможешь ли ты ее сыграть.

Клейтон запустил граммофон. Я присела на табурет, стоявший рядом, и сделала вид, что смотрю в сторону. На самом деле я тайком то и дело поглядывала на сестру. Сама не знаю, что именно я ожидала увидеть. Что Лейси вдруг преобразится? Что у нее изменится взгляд? Лейси редко когда смотрела кому-нибудь в глаза, ну разве что мне, папе с мамой и Сефу, когда он был еще жив. Склонив голову набок, сестра внимательно слушала мелодию.

– Это еще одно сочинение Баха, – пояснил Клейтон, повернувшись ко мне. – Соната номер два ля минор. Оно достаточно длинное.

Я кивнула. Я сидела, снедая себя, размышляя о том, как было бы здорово просто взять и исчезнуть, растворившись в воздухе. Постепенно все мое внимание оказалось сосредоточено на музыке и Лейси, которая пыталась ее запомнить. Клейтон взирал на мою сестру словно зачарованный, полностью позабыв о моем существовании. Что ж, мое желание исполнилось. Я ведь хотела исчезнуть?

Вот я и растворилась в воздухе.

Я была все равно как пустое место.

Глава 22

Как и следовало ожидать, Лейси быстро запомнила новую мелодию. Клейтон дал прослушать запись два раза, после чего Лейси исполнила ее по частям, причем всякий раз она играла, словно проделывала это уже сотню раз. С лица Клейтона не сходило изумление. Он проигрывал маленький кусочек записи, останавливал граммофон, после чего Лейси подносила к подбородку инструмент, в точности воспроизводя то, что прозвучало. Затем сестра опускала скрипку, дожидаясь, когда Клейтон поставит следующий отрывок. Потом Клейтон стал включать запись вразнобой, и всякий раз Лейси уверенно подхватывала мотив. Она это проделывала, прослушав сонату всего два раза! Разинув рот, Клейтон посмотрел на меня и показал на Лейси пальцем:

– В жизни ничего подобного не видывал.

– Да уж я думаю, – фыркнула я. – Лейси у нас особенная.

– Это точно. Она у вас что-то с чем-то.

Мое сердце заныло, словно его вырвали из груди и сунули в сугроб. Дело не в том, что сказал Клейтон, а то, как прозвучали его слова. Мы возвращались в молчании. Мы и шли вроде бы рядом, а на самом деле нас словно разделяли многие километры. Клейтон пару раз кинул на меня взгляд. Я не хотела смотреть в его сторону. Я была не в настроении отвечать на докучливые вопросы. Отведенный нам час пролетел совершенно незаметно. Когда мы были уже рядом с нашими палатками, Клейтон замедлил шаг, будто бы желая поговорить со мной, но я, даже не думая под него подстраиваться, шла в прежнем темпе.

– Уоллис Энн, – обратился он ко мне.

– Чего тебе? – я остановилась и с тяжким вздохом обернулась к нему.

– Ты уверена, что все в порядке? Ты ведешь себя как-то странно. Ты изменилась.

Я уставилась в его карие глаза, силясь отыскать в них то, что видела прежде. Сейчас я не могла разглядеть в них ничего, кроме пристального внимания. Теперь Клейтон искусно скрывал свои чувства. Совсем как Лейси.

– Ты тоже, Клейтон.

– В каком это смысле я изменился?

Я не знала, как ловчее на это ответить. Не могла же я сказать: «Ты слишком сюсюкаешься с моей сестрой». Сперва я думала, что его внимание к Лейси – это так, ерунда, побочный эффект от общения со мной, однако со временем поняла, что заблуждаюсь. Мне вспомнилось, как он меня поцеловал, а потом, познакомившись с моей сестрой, переключил все внимание на нее.

– Зачем ты ко мне с поцелуями лез, а, Клейтон? – выпалила я.

Лейси дернула за струну. Это нас отвлекло, и мы посмотрели в ее сторону, обнаружив, что папа стоит рядом с мамой и они оба глядят на нас. Даже с такого расстоянии я чувствовала неодобрение, исходившее от папы.

Клейтон обеспокоенно кинул взгляд на моих родителей и произнес:

– Давай поговорим сегодня вечером. После вашего выступления. Договорились?

– Ладно.

Я двинулась прочь, не дожидаясь, скажет ли мне Клейтон что-нибудь еще. Сестра осталась стоять и пошла за мной, только когда я обернулась и строго сказала:

– Лейси!

Когда мы подошли к папе достаточно близко, он процедил:

– Очень надеюсь, что она все разучила.

– Разучила, пап.

Мама, проводив Клейтона взглядом, повернулась ко мне.

– Ты выглядишь какой-то расстроенной, Уоллис Энн.

– Да не расстроенная я!

Мама покачала головой, будто недоумевая, что это вдруг на меня нашло.

В столовой я ела мало и в основном ковырялась ложкой в порции. Я была только рада, когда мы оттуда наконец ушли – поскольку мне надоело притворяться, что ем. К назначенному времени мы, как полагается, пришли выступать. У входа в шатер установили новую вывеску, которая тут же бросилась мне в глаза: «СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ! НЕМАЯ С ГОР ИСПОЛНЯЕТ КЛАССИЧЕСКУЮ МУЗЫКУ!» Немая с гор. Все раздражение, которое я испытывала в адрес Лейси, тут же испарилось без следа. От возмущения я разинула рот. Я указала пальцем на вывеску, и папа замер как вкопанный.

– Нет, только не это! – мама ухватила его за рукав.

Папа рывком высвободил руку, широким шагом направился к вывеске и резким движением ее сорвал. Чили Мак, собиравший деньги со зрителей, выстроившихся в длинную очередь, оторвался от дела и заорал:

– Э-э-э-э! Ты че творишь, а? Куда вывеску отодрал?!

– Куда надо, черт подери! Где этот Джонни Купер?

Чили Мак показал на шатер, тогда как народ, стоявший в очереди, принялся тыкать в нас пальцами. До нас донеслись приглушенные голоса: «Эта та самая немая с гор и есть», «Да она это, она, вишь прям там стоит. Я уже видел, как она выступала», «Как считаешь, че с ней не так?»

– А ну за мной! – скомандовал папа и решительно зашел в шатер. – Купер! – рявкнул он.

– О Господи, – пролепетала мама, и мы двинулись следом. У папы с мистером Купером завязался оживленный спор. И тот и другой отчаянно жестикулировали. Папа, раскрасневшись как помидор, размахивал вывеской перед лицом владельца цирка. Я никогда раньше не слышала, чтобы папа с кем-нибудь говорил в подобном тоне.

– Тут речь идет о моей дочери! – в его голосе слышалась скрытая угроза.

– А что такого? Здесь хоть слово неправды есть? Она ведь действительно не разговаривает, и родом из горного края. Все так!

– Вы хотите выставить ее каким-то уродом? Я вам не позволю этого сделать! Да, нам нужны деньги, но не до такой степени!

Я никогда не видела папу столь разъяренным. Он воздел руки над головой вместе с вывеской и резко опустил их вниз, разломав ее об колено. Обломки папа швырнул себе под ноги. Народ в шатре все прибывал, и мистер Купер выдавил из себя улыбку. Пригладив волосы, он закивал зрителям, мол, все в порядке, проходите, располагайтесь. Все скамейки уже были заняты, остались только стоячие места.

Выставив перед собой ладони, мистер Купер тихим, но вместе с тем напряженным голосом произнес:

– Хорошо, хорошо. Прошу вас, мистер Стампер, не надо себя накручивать.

Народ с интересом смотрел на папу и хозяина цирка. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять – творится что-то неладное.

– Обещаю, такой вывески больше не появится… Тем более что эту вы разломали, – в голосе мистера Купера послышались едва заметные плаксивые нотки.

– И еще я хочу, чтоб мне увеличили долю с продажи билетов. Хочу получать не семь процентов, а десять.

Мистер Купер поджал губы и весь скривился, как от боли:

– Ладно, ладно, будь по-вашему.

– Так мы договорились? – уточнил папа.

– Договорились.

Они пожали руки, а я стояла красная как свекла. Из-за чего папа устроил скандал? Лейси ведь и вправду была немой.

– Зачем он затеял этот торг? – дернула я маму за рукав. – Это ведь неправильно. Чем он тогда лучше мистера Купера?

На лице мамы застыло каменное выражение, совсем как в тот день, когда врач, светило медицины, назвал Лейси «дефективной». Несмотря на это, она не предприняла ни малейшей попытки остановить папу.

Покачав головой, она ответила мне:

– Пойми, Уоллис Энн, мы в отчаянном положении. Нам позарез нужны эти деньги. Не переживай, он никому не позволит унижать Лейси.

Как не позволит? Разве это уже не случилось? Впрочем, думаю, папа был рассержен и возмущен не меньше моего. Когда он подошел к нам, могу поклясться – я ощутила исходивший от него жар.

– Поверить не могу, что у него хватило наглости так поступить.

– Успокойся, все уже разрешилось, – промолвила мама.

Клейтон, завидев нас у сцены, подошел и встал рядом со мной.

– Ничего не хочешь рассказать про вывеску на входе? – резко спросила я.

– Какую еще вывеску? – удивился Клейтон. Его изумление выглядело вполне искренним.

– Никакую, – я отвернулась от него.

В шатре появился мистер Мейси. Спешно прошествовав к арене, он, не переговорив с мистером Купером, начал объявлять наш номер.

– Дамы и господа! Сегодня мы приготовили вам кое-что особенное.

Мистер Мейси дал знак Клейтону, и он, взяв Лейси под локоть, повел ее прочь от нас на сцену, где в самом центре стоял стул. Пока она на него усаживалась, Клейтон держал скрипку. Казалось удивительным, сколь покорной становилась моя сестра, когда ею верховодил он. Схожую безропотность Лейси демонстрировала и раньше, когда Клейтон, например, уговорил ее погладить двухголовую овцу.

– Полюбуйтесь на эту девушку. Это не…

– Стой, погоди! – вскричал мистер Купер и кинулся к нему.

Народ загудел и принялся шушукаться. Мистер Купер принялся что-то втолковывать мистеру Мейси, то и дело показывая на папу. Конферансье посмотрел в нашу сторону. Его лицо ничего не выражало. Мистер Купер, кивнув, отошел в сторону, кинув на папу виноватый взгляд. Клейтон наклонился к Лейси и зашептал ей что-то на ухо.

– Дамы и господа! – проорал мистер Мейси. – Давайте послушаем нашу горную красавицу! Лейси Стампер!

Клейтон ушел с середины сцены, но при этом остался на ней, встав так, чтоб Лейси могла его видеть. Она сидела неподвижно в своем лавандовом платье, крепко-накрепко вцепившись в скрипку. Затем сестра посмотрела налево сквозь локон волос. Потом – направо. До нее дошло, что выступать ей предстоит одной, без нас. Вдруг меня охватило волнение за Лейси. Мне дико захотелось, чтоб у нее все получилось, чтоб она доказала всем присутствующим, что она и в самом деле особенная. Я затаила дыхание, и выдохнула с облегчением, только когда Лейси поднесла скрипку к подбородку и склонила голову набок. Воцарилась тишина, люди в предвкушении аж подались вперед.

Лейси провела смычком по струнам. Скрипка издала протяжный, чарующий звук. Сестра стала играть разученные мелодии, которые лились, словно теплый дождь на измученную засухой землю. Я была бы рада сказать, что ее выступление было безупречным, но, к сожалению, недостаточно хорошо знала музыку, которую она исполняла. По мне, так придраться было совершенно не к чему. Когда она закончила, я могла с уверенностью сказать – публика в нее просто влюбилась. Лейси опустила скрипку, а потом и голову, будто не смея смотреть на зрителей. Все тут же повскакали с мест, затопали ногами и принялись бить в ладоши. Лейси продолжала сидеть, словно в ступоре. Лицо ее было бледным – ни кровинки.

Мы поспешили на сцену. Папа протянул Лейси руку. Она встала со стула и застыла рядом. Я поспешно убрала стул, чтоб освободить место. Папа, не дожидаясь объявления мистера Мейси, запел «Черноглазую Сьюзи». Лейси заиграла снова, причем с такой энергией, которую я в ней никогда прежде не замечала. После того как мы исполнили несколько песен, папа принялся бить чечетку. Я присоединилась к нему, изо всех сил выстукивая ритм по доскам сцены, выплескивая свою ярость. При этом я громко пела, силясь избавиться от переполнявших меня эмоций, бурливших, словно горячий источник. Один раз я кинула взгляд на зрительный зал, желая узнать, смотрит ли на наше выступление Клейтон. Его нигде не было видно, и настроение у меня тут же испортилось. Все мое естество низринулась в бездну уныния, совсем как Клейтон, прыгнувший в пруд с утеса.

Наконец, наше выступление подошло к концу, и народ начал расходиться. Внутри шатра было душно и жарко, и потому всем хотелось побыстрей выбраться наружу, где царила вечерняя прохлада. Я мечтала лишь об одном – добраться до своей палатки, кинуться на койку и уснуть. Забыть обо всем. Меня уже совершенно не волновало, чего там собирался мне сказать Клейтон. Мистер Купер, кинув взгляд на людей, тянувшихся к выходу, подошел к отцу, дал ему деньги и, не сказав ни слова, удалился.

Папа сунул выручку в карман.

– А пересчитать? – удивленно посмотрела на него мама.

– Даже знать не хочу, сколько там.

– В каком смысле? Народу было битком. Он же говорил, что тут может уместиться целая сотня человек. С каждого он берет по четвертаку, так что нам причитается два доллара пятьдесят центов.

– Энн, я и сам умею считать. Я в курсе, сколько нам причитается, но устал уже ругаться.

– Если он нам недоплатил, лучше это выяснить сейчас, а то потом уже ничего не докажешь.

– Я сказал, что на сегодня мне ругани хватит.

Мама расстроенно вздохнула. Мы вышли из шатра, обогнув толпу, собравшуюся у палатки Клейтона. Меня охватила надежда, что он станет искать меня взглядом, высматривая в том месте, где мы обычно стояли во время его выступления. Как же было бы здорово, если б его охватило волнение из-за того, что меня там нет. По дороге до наших палаток мама с папой вежливо здоровались со встречными работниками.

То и дело нам кто-нибудь кричал: «Говорят, ваша старшенькая это просто что-то!» или вопрошал: «А что это была за музыка?»

Я глубоко вдохнула. Несмотря на холод, букет ароматов, стоявший на территории лагеря, ощущался по-прежнему сильно. Чтобы подышать свежим воздухом, требовалось выйти за его пределы. Я поднесла к носу рукав платья и принюхалась. Даже ткань пропахла цирком. Забравшись в палатку, я сняла с себя платье в сине-зеленую клетку и повесила его на веревку, которую нам специально для этого натянул папа. Лейси тоже сняла свое лавандовое платье. Я легла на койку и закрыла глаза, силясь выкинуть из головы все мысли. Лейси прикоснулась пальцами к моей руке и водила ими туда-сюда, покуда мы обе не уснули.

* * *

На следующее утро, когда я проснулась, воспоминания о выступлении Лейси и том внимании, в котором она купалась, ныли, словно незаживающая рана. Да, несмотря на то что мы тоже выступали, мы с тем же успехом могли уйти со сцены, оставив мою сестру в одиночестве. Маме с папой, само собой, все равно, поскольку они гордятся нами обеими, дело не в этом. Я никак не могла выкинуть из головы мысль о том, что мое пение и танцы, на самом деле, никому не нужны. Мне вспомнилось, как мы с парой моих одноклассников участвовали в конкурсе чечеточников, который проводился несколько лет назад в Калоуи. На выступление пришли родители с Лейси. Они даже взяли с собой Сефа, который тогда был совсем маленьким. Я никогда не забуду, какая гордость меня переполняла оттого, что мне предстоит показать им, над чем я так долго втайне трудилась. Какие только танцы мы не отплясывали, какую чечетку только не били. Приз достался нам. Пожалуй, это и был тот самый единственный раз, когда меня никто не сравнивал с Лейси, когда она не стояла истуканом рядом со мной. Как же хорошо мне было! Как мне хотелось, чтоб это чувство триумфа длилось вечно.

Я вышла из палатки, не обратив внимания на Лейси, которая протянула ко мне руку. Интересно, а каково это жить, заботясь лишь о себе и не думая вечно о сестре? Я занялась делами так, словно Лейси не было. Я постаралась выкинуть все мысли о ней из головы. Что ж, так и буду вести себя впредь. Сестра снова подошла ко мне, и я снова проигнорировала ее. Я отвела взгляд, не позволяя ей заглянуть мне в глаза. Ощущения были странные. Какие-то неестественные. Словно я совершаю какую-то подлость. Я поняла, что из моей затеи ничего путного не выйдет. Уж слишком долгое время мы были неразрывно связаны друг с другом, и я не мыслила свое существование без Лейси. К обеду я сдалась окончательно, и Лейси, спешно подойдя ко мне, прижалась так крепко, словно старалась наверстать упущенное.

Я никогда не допускала мысли о том, что Лейси когда-нибудь начнет самостоятельную жизнь, и потому считала, что нам суждено всегда быть вместе. Я попыталась представить свою жизнь через пять лет. Через десять. В ней неизменно присутствовала Лейси – моя извечная спутница, которая вне зависимости от моих поступков и решений всегда будет в той или иной степени связана со мной. Я никогда не стану просто Уоллис Энн – самостоятельной, не зависящей от сестры и ее причуд. Именно в тот момент до меня впервые дошла одна важная вещь – плевать, чего я там хочу от этой жизни. Это совершенно не имеет никакого значения. Я замотала головой, силясь отогнать от себя эту мысль, прекрасно понимая, что она породила во мне крошечное зернышко обиды, которое, дай я ему волю, станет расти и крепнуть.

Два последующих выступления Лейси собрали настоящие аншлаги. Вести о моей сестре разлетелись по окрестностям. Народ съезжался послушать Лейси из Валгаллы, Сенеки и Лонг-Крика. Я почти не видела Клейтона, но в этом не было ничего удивительного, особенно если учесть настроение папы и то, что он думал обо всей этой затее с разучиванием Лейси новых мелодий. Надо сказать, что я и сама перестала ходить на выступления Клейтона. Я надеялась, что он станет меня искать, но, когда этого не случилось, отправилась к себе в палатку. Я думала, что он придет на следующий день. Воображала, как он возьмет меня за руку и начнет рассказывать, как по мне скучал.

На третий вечер Клейтон снова не пришел посмотреть на нас. В тот день он выступал и сам. Я вновь вместе с мамой и папой отправилась к себе, забралась в палатку и в отчаянии кинулась на койку. Лейси улеглась прямо в одежде. Я стала пихать ее, веля снять парадное платье, и вдруг меня накрыло: «Да пусть делает что хочет. Желает спать в одежде? Ну и ладно. Плевать». С этой мыслью я провалилась в глубокий сон.

Я проснулась от звуков шагов, доносившихся откуда-то снаружи. Я сразу почувствовала: дело неладно. Стиснув зубы, я повернулась. Лейси пропала. Расстроенная и при этом разозленная, я спешно натянула платье, даже не посмотрев, чье оно. Надев ботинки, я вышла, походя захлопнув полог палатки, который сестра оставила открытым. Снаружи было холодно, с моих губ срывались облачка пара. Я посмотрела на палатку родителей. Мама с папой, естественно, спали. Тут я снова услышала звуки шагов, раздавшиеся где-то рядом. В ярком лунном свете я увидела две фигуры, шедшие рука об руку. Я узнала их, столь же быстро, как и свое отражение в зеркале.

Сердце так и колотилось, словно желая выпрыгнуть из груди. Прячась в уголках, где потемней, я тайком двинулась следом. Они шли медленно, так, словно у них в распоряжении имелась целая вечность. Клейтон время от времени кидал взгляды через плечо, будто опасаясь, что его застигнут с поличным. Я толком не знала, что делать. При мысли о том, что Лейси куда-то по своей воле отправилась с ним, мне стало не по себе. Аккуратно ступая, они пробирались мимо палаток. Наконец, они миновали столовую. Я пряталась то за одним шатром, то за другим, при этом стараясь не упускать их из виду. Они прошли мимо палатки Дьябло, потом мимо шатра, где жила семья Трикси, оставили позади вышку для прыжков в воду и палатку Клейтона.

Куда это он ее ведет?

Наконец, они вышли к огороженному веревками и поросшему травой загону, в котором держали лошадей и мулов. Я притаилась за здоровенным деревом. В горле свербело: оно сделалось сухим – совсем как опилки, по которым я только что ступала. Клейтон тихо свистнул, и к ограждению подошла лошадь. Он сунул руку в карман и достал яблоко.

Яблоко он дал Лейси. Я услышала его голос:

– Это мой конь. Самородок. Видишь, ты ему нравишься. Я такое сразу замечаю. Погляди, как он у тебя выпрашивает яблоко.

Он обхватил руку Лейси, повернув ее так, чтобы яблоко лежало у нее на раскрытой ладони. Именно так нам когда-то показывал папа, объясняя, как кормить лошадей. Конь обхватил губами яблоко и аккуратно вобрал его в рот. Я услышала, как Самородок принялся жевать. А потом Клейтон сделал нечто совершенно неожиданное, нечто такое, от чего я едва сдержала вскрик. Он подался к Лейси, наклонил к ней голову и, немного поколебавшись, поцеловал ее – в точности так же, как когда-то меня. Она отстранилась от него, упершись руками в его грудь, так, словно его поступок ее напугал. Мне захотелось подбежать к сестре, но я вся остолбенела. Ноги отказывались слушаться.

То, что случилось дальше, потрясло меня не меньше, чем зрелище Сефа, пьющего воду из лужи.

Лейси придвинулась к нему. Лейси! Девушка, которая позволяла прикасаться к себе лишь узкому кругу людей. Теперь ее грудь касалась его груди. Клейтон обхватил мою сестру, в точности так же, как когда-то меня. У меня возникло ощущение, что я стою у края пропасти и меня кто-то толкает в спину. Еще секунда, и я низринусь в бездну. Я прижалась к дереву, чувствуя, как кора впивается в руки. Затем я попятилась, не в силах оторвать взгляда от Клейтона, который целовал мою сестру, снова и снова. Удивительное дело, но Лейси вроде бы отвечала на его поцелуи. Она положила руки ему на плечи, а он, обхватив ее за талию, еще сильнее прижал к себе. В животе у меня все скрутило. Примерно то же самое я ощущала, когда мы только приехали сюда и первый раз я налопалась до отвала.

Я все пятилась и пятилась назад, стараясь держаться поближе к зарослям деревьев и мраку, что они сулили. Ну и дура же я была! Как я только смела надеяться, что понравлюсь Клейтону? Ноги налились свинцовой тяжестью. У меня едва хватало сил их переставлять. Мысли в голове сделались колючими, как иголки. Поначалу я думала, что расплачусь, но слезы куда-то делись, а глаза оставались сухими, словно колодец, из которого вычерпали всю воду. Не помню, как я добралась до палатки. Вроде пару раз я оступилась и едва не упала. Меня мотало, словно пьяную. Так или иначе, я более-менее пришла в себя, когда уже снова стояла возле своей койки. С трудом, двигаясь механически, как кукла, я разделась.

Я легла, чувствуя, как у меня заходится сердце. Я никуда не могла деться от этого бесконечного стука. Вскоре я услышала череду тихих шорохов. Раздался шепот. Мужской голос. Я окоченела в ужасе от того, что сейчас, возможно, снова увижу. Прошло несколько минут. Наконец, в палатку забралась Лейси. Медленно ступая, она прокралась к своей койке. Даже несмотря на полумрак, я могла разглядеть смутные очертания ее лица. В предутреннем свете я увидела очертания ее рта и ощутила, как по спине расползается леденящий душу холод. Я отродясь такого не видала и потому была потрясена, растеряна и ошеломлена. Я не могла поверить своим глазам.

Лейси улыбалась.

Впервые за всю свою жизнь.

Глава 23

На следующий день наступила настоящая зима. Она нагрянула честь по чести – с пронизывающим студеным ветром и морозом. Была суббота, канун Дня благодарения. Обычно по субботам к нам стекался люд со всей округи, бойко торговавший капустой, сладким картофелем и патокой. Сегодня же я слабо могла представить, кто в такую погоду по доброй воле высунет нос из дому. На меня снова накатила тоска. Я опять чувствовала себя несчастной, но мои страдания были особого рода, сильно отличаясь от терзаний, мучивших меня, когда умер Сеф. Такой боли, как сейчас, я никогда прежде не испытывала. Перед глазами то и дело представал образ Клейтона – как он склоняет голову к Лейси и целует ее. Ощущения были такими, словно меня выставили голой на мороз. Мне хотелось свернуться калачиком, поплотнее закутаться в одеяло и никогда из него не вылезать. Мне было плевать и на дела, и на еду. При мысли о том, что сегодня придется с кем-то разговаривать, накатывала дурнота. Особенно если этот «кто-то» окажется Клейтоном.

Лейси встала. Я тайком наблюдала за ней. Я уже давно не обращала на свою сестру внимания, и вот теперь смотрела на нее во все свои глаза, люто ненавидя все то, что отличало ее от меня, – ее лучащиеся светом волосы, ее белую, цвета сливок кожу, мягкие влажные глаза, длинные ноги, изящные руки. Ее груди. Сейчас я словно смотрела на нее глазами Клейтона. Я ощутила внутри себя смятение, которое вдруг сменилось яростью, столь жаркой, что аж зубы скрипнули. Лейси достала свое старое платье, натянула его на себя, после чего уселась на кровать и принялась ждать, когда я проснусь и помогу ей застегнуться. Я перевернулась на другой бок и притворилась, что сплю. Ну почему она ничего не понимает? Как же мне хотелось, чтоб она почувствовала, что у меня сейчас на душе! При этом я ощущала, как во мне начинает шевелиться червячок сомнения. Сейчас в свете дня я видела, что Лейси совершенно не изменилась, она вела себя как прежде. Не может же быть, что мне все померещилось? А улыбка на ее лице? Вдруг это плод моего воображения?

Через несколько минут я услышала шорох и почувствовала, как потянуло холодом. Раздался мамин голос.

– Уоллис Энн не застегнула тебе платье? Иди сюда, я тебе помогу.

Я привстала и глянула на лицо Лейси. Оно было совершенно обычным, бесстрастным, словно ночью ничего не случилось. Я снова плюхнулась обратно на койку и принялась изучать стенку палатки. Я заметила водяной потек в форме сердца. Я все смотрела на него, как вдруг опять потянуло холодом, на этот раз посильнее, и вошла мама. Хлопнул полог палатки.

– Ты заболела? – спросила она.

Да.

– Нет, мэм.

– Ну тогда вставай и одевайся, да поживее, если хочешь успеть с нами на завтрак.

– Мама, мне не не хочется есть.

– Тогда точно заболела, – она приложила теплую ладонь к моему лбу. – Жара нет. Живот болит? Может, у тебя начались критические…

Я помотала головой, схватила ее руку и прижала к лицу.

– Да что с тобой, Уоллис Энн? – удивленно спросила мама.

И тут я чуть не разревелась.

– Мама, живот тут совершенно ни при чем.

– Тогда в чем дело? Ты сама на себя не похожа. Чтоб так лежать и бездельничать… Голова болит?

Сердце.

– Да, мам. Просто раскалывается…

– Пойду, поспрашиваю, может у кого есть аспирин. Получается, есть ты с нами не пойдешь?

– Нет, мэм.

– Тебе что-нибудь принести?

– Нет, мэм.

– Ладно. Мы тогда скоро вернемся.

Убедившись, что все мои ушли, я встала, оделась, обулась и села на койку. Я слово потерялась в дремучем лесу. Я не знала, что делать. Если заблудился, надо держать ушки на макушке и оставаться на месте. В противном случае только ухудшишь свое положение. Чем дольше я сидела, тем сильнее меня охватывало беспокойство. Меня будто кололи тысячи иголок. Я не привыкла бездельничать. Я встала. Вышла из палатки, взяла ведра и наполнила водой все кувшины и тазы. Сняв со всех кроватей постельное белье, я подтащила его к корыту возле огня и замочила, закипятив предварительно воду. Да, мы и так все только что стирали, плевать! Тщательно все выстирав по новой, я вылила воду, вскипятила еще, прополоскала белье и повесила его сушиться. Затем я отыскала папину майку, грязный комбинезон, наше исподнее – и проделала со всем этим ту же самую процедуру. Покончив с этим, я осмотрелась по сторонам, прикидывая, чем еще заняться. Отыскав обломанную пышную сосновую ветку, я принялась ей подметать, словно веником.

К тому моменту, когда я со всем закончила, я ощутила нечто похожее на чувство голода и потому поставила вариться кофе. Пока я его прихлебывала, мне пришло в голову, что было бы не худо наколоть еще дров, как тут мои вернулись из столовой. Мама протянула мне аспирин и булочку с ветчиной, завернутую в промасленную бумагу. Я взяла лекарство, но от еды отказалась.

– Уоллис Энн, тебе надо есть, а то ты заболеешь.

Силком всучив мне булочку, мама огляделась по сторонам.

– Вот это да, – покачала она головой. – Ты ж сказала, что у тебя голова болит. Ты это все переделала, пока мы завтракали?

– Да, мэм.

Обычно мне было очень приятно, когда мама замечала мои старания, однако сегодня все было иначе. Я с трудом запихала в себя половину булочки, после чего приняла аспирин.

– Она у нас всегда была трудяжкой. Верно я говорю, малышка Уолли?

– Пап, пожалуйста, перестань меня так называть, – выпалила я.

Мама с удивлением посмотрела на папу, у которого аж челюсть отвисла.

– Тебе не нравится, когда я так тебя называю? – немного обиженно спросил он. – Да это ж так, милое прозвище…

– Мне не пять лет! Мне уже четырнадцать! А ты как будто обращаешься к маленькой девочке.

– Ясно.

Я и не знаю, с чего это я вдруг взъелась на папу из-за «малышки Уолли». Для меня самой это стало неожиданностью.

– К Лейси ты обращаешься только по имени, – продолжила я.

– Ну да… Так оно и есть…

Я удалилась в палатку и снова плюхнулась на койку. Как назло, Лейси увязалась за мной. Полог палатки остался отвернутым, и я увидела, как папа с мамой допивают оставшийся кофе, переговариваются между собой, хмурятся и качают головами. Я услышала обрывок маминой фразы: «…уже девушка, совсем как Лейси».

Лейси достала скрипку, села на койку, а инструмент положила себе на колени. Она не предприняла ни малейшей попытки поиграть. Вместо этого сестра принялась протирать инструмент краешком платья.

– Лейси…

Лейси, не отрывая взгляд от скрипки, все терла и терла одно и то же место.

– Лейси, ты прошлой ночью куда-нибудь ходила?

Она продолжала натирать скрипку круговыми движениями. Мне дико захотелось вырвать инструмент у нее из рук и запулить его в дальний угол палатки. Желание было столь сильным, что аж челюсти свело, а пальцы сжались в кулаки.

– Куда ты ходила? Ты с кем-то встречалась? А, Лейси? – мой голос звучал как-то странно, в нем слышалась настойчивость.

Я едва сдержала раздраженный вопль. Лейси склонила голову в другую сторону и продолжила натирать свою дурацкую скрипку.

Может, пойти и откровенно поговорить с Клейтоном? Но в этом случае придется признать, что я следила за ним и Лейси, а как это сделать? Стыдно. Может, это случилось первый и последний раз? Может, Клейтон поцеловал ее просто так, из любопытства? «Сделанного не воротишь», – бывало, говорила мама. Верно. Что я теперь могла поделать? Остается только попытаться обо всем забыть и вести себя так, словно ничего не случилось. Что прошло, то прошло. Как только я приняла это решение, мне стало чуточку легче. Будто у меня имелся какой-то выбор. Ощущение было такое, словно я несла тяжкую ношу, и вот я ее опустила на землю, чтобы перевести дыхание и дать чуток роздыху ноющему от усталости телу.

– Лейси, ты ведь и сама не знала, что делала?

Лейси была спокойна и безмятежна.

– Лейси, я говорю о прошлой ночи. О тебе и Клейтоне. Ты ведь не ведала, что творила?

Я придвинулась поближе и заглянула ей в глаза. Чистые, ясно-зеленые, словно горные озера. Невинная, непорочная Лейси. К чему требовать от нее ответа, который она не может дать?

Когда мы вышли из палатки, мама сказала мне:

– Идите сюда. Посидите у костра.

– Я думала походить погулять с Лейси. Подышать свежим воздухом.

– Так ведь холод собачий.

– Ничего страшного. Мы же будем ходить, так что не замерзнем.

Мы направились к палатке Трикси. Холод окутал нас, словно туман. Несмотря на студеную погоду, сегодня явилось немало народу. Кое-кто прихватил с собой на продажу желе, варенье и разную выпечку. Я увидела, как Трикси дрессирует Зиппити-Ду и мистера Эм. Обезьянка была одета в теплую маленькую курточку. Завидев меня, она оскалилась, слезла с зебры и вскарабкалась на плечо Трикси. Я сунула руку в карман платья, достала орешек и протянула ему. Мистер Эм проворно его схватил, запихал в рот и заработал челюстями, поблескивая карими глазами. Затем он перебрался ко мне на плечо. Цепляясь за платье, обезьянка спустилась вниз и сунула лапку мне в карман – вдруг там еще завалялось чего-нибудь вкусненькое. В жизни не видела более очаровательного создания.

Наконец он сдался и перебрался с моего плеча на плечо Лейси. Она не возражала против того, чтобы обезьянка сидела на ней. Мистер Эм обожал ее волосы. Вот и сейчас он принялся их перебирать прядь за прядью, внимательно каждую осматривая. Лейси неподвижно застыла. Казалось, она едва дышала.

– Привет, Уоллис Энн, – сказала Трикси. – Ты выглядишь так, словно тебя что-то снедает.

– Правда?

– Ага. В такие моменты у тебя морщинка появляется между бровей.

– Просто у меня болит голова.

– Видать, сильно.

– Трикси? – кашлянула я.

– Что?

Я подалась к ней и спросила тихим голосом:

– Трикси, ты хорошо знаешь Клейтона?

Трикси хохотнула и, кривляясь, громким шепотом ответила:

– Думаю, неплохо. А чего ты шепчешь?

Все так же, едва слышно, я произнесла:

– Мне интересно, какие девушки ему нравятся.

Трикси окинула меня оценивающим взглядом:

– Так вот почему ты выглядишь как побитая собака.

– Что, правда?

– Ну да, сходство есть. Сама не знаю, какие ему девушки нравятся. Я ни разу его с девушкой толком и не видела.

– Правда?

– Ну да. Только с вами, после того как вы у нас тут объявились. А к чему эти вопросы? Он что, тебе нравится?

С Трикси я была мало знакома и потому не знала, стоит ли ей доверять.

– Мне? Да ты что!

– А кому? Лейси?

– Да нет же, нет. Я просто так из интереса спросила. То есть я хочу сказать, он к нам так хорошо относится, и вообще…

Трикси с сомнением на меня поглядела. Неужели она обо все догадалась, несмотря на мои отнекивания? Я повернула голову к сестре и некоторое время молча наблюдала, как мистер Эм перебирает ей волосы. Наконец, я решила, что лучше сменить тему.

– Где ты взяла мистера Эм?

Трикси тоже смотрела на обезьянку.

– Этого мелкого хулигана нам отдали другие артисты. Они ужасно с ним обращались. Если честно, я просто забрала его у них, и все. Сперла. Прокралась как-то ночью к клетке и уволокла. Чтоб мистер Эм не верещал, я заняла его бананами и апельсинами. Бедняжку недокармливали, и он был вечно голодный.

– Он такой лапочка! Я даже представить не могу, как с таким крохой можно дурно обращаться.

– Вот и я тоже, – отозвалась Трикси, – но что было, то было. Хочешь помочь мне с этими увальнями? – она кивнула на коней.

– С удовольствием.

Мне и вправду нравилось расчесывать гривы этих здоровенных скакунов. Лейси последовала за нами. Мистер Эм по-прежнему сидел у нее на плече. Я протянула ей щетку на тот случай, если она захочет к нам присоединиться, но Лейси, по всей видимости, не горела желанием подходить близко к лошадям. Она стояла метрах в пяти от нас. То есть у Клейтона получилось заставить ее подойти к лошади, а у меня нет? Я никак не могла с этим смириться. Я то и дело принималась уламывать ее погладить одного из черных исполинов, но Лейси отказывалась наотрез. Где-то через час я сказала Трикси, что нам уже пора.

– Спасибо за помощь, – кивнула она, а потом, наклонившись ко мне, проговорила: – Слушай, а хочешь я поговорю с Клейтоном?

– Что? Нет! Ни в коем случае!

– Ну и ну… – захихикала Трикси. – Да успокойся. Не переживай. Не хочешь, не надо.

– Не хочу. Я просто так спросила, из интереса.

Я пересадила мистера Эм обратно на плечо Трикси, и мы пошли прочь. В какой-то момент я обернулась и увидела, что Трикси все еще смотрит нам вслед, а на ее губах играет легкая понимающая улыбка, увидев которую я тут же пожалела, что завела речь о Клейтоне. Домой мы пошли в обход – я выбрала этот путь специально, чтобы случайно на него не наткнуться, – и я заметила, что в лагере народ появляется словно из-под земли. Издалека нам скалился Дьябло, который мгновение спустя повернулся к двум зевакам, чтобы извергнуть изо рта трехметровый сноп пламени. Те потрясенно ахнули и отшатнулись. Судя по застарелым шрамам от ожогов на щеках и ушах, фокусы с огнем далеко не всегда проходили у Дьябло гладко.

Когда мы вернулись, папа как раз рассказывал маме о том, что сегодня выступления не будет. Ни у кого. Заходил мистер Купер и сказал, что народу мало и оно того не стоит.

– Не понимаю я этого, – покачал головой папа. – Хоть сколько-нибудь да заработали бы, а так вообще – ничего. А еще народ в лагере поговаривает, что пора сниматься и перебираться во Флориду.

– Мы и так уже забрались далеко от дома. Никуда я не поеду, Уильям. Говорю тебе как на духу.

Папа пустил в ход старый, испытанный довод:

– Я все понимаю, Энн, но как же зима? А холода? Если мы с ними не поедем, какой у нас останется выбор? Ровно тот, который у нас был и раньше. Либо мы снова разъезжаем по округе и поем песни, либо едем к Харди, либо возвращаемся домой.

Мама погрузилась в молчание. Первый восторг, нахлынувший на нас после того, как мы присоединились к цирку, уже прошел. Бодриться с каждым днем становилось все сложнее. Мы отправились ужинать. Поли спросил, как моя голова. Я ответила, что мне уже гораздо легче. При этом я старалась не смотреть на повара, чтобы он не лез ко мне с дальнейшими расспросами. Клейтон сидел и ел в компании других работников. Завидев нас, он вскинул обе руки, будто вопрошая: «Ну и где же вас всех носило?» Я пожала плечами и отправилась за своей порцией. Мне потребовалось совершить над собой чудовищное усилие, чтобы не смотреть в его сторону. Когда мы после трапезы направились к выходу, я все же позволила себе кинуть взгляд в его сторону, и, о разочарование, – на его месте уже сидел кто-то другой.

Поскольку выступление отменили, мы рано легли спать. Посетителей в лагере не было, и потому царила непривычная тишина. По идее – надо радоваться, спи – не хочу! Увы, сон все не шел. Я лежала на койке и таращила глаза в темноту. Меня снедала какая-то смутная тревога. Мне вспомнилась наша уютная теплая комната в Стамперс-Крик, наш сад, мама, возящаяся с цветами, папа, возвращающийся с лесопилки, Сеф, который, хохоча, носится за семенами одуванчиков. Откуда ни возьмись передо мной предстал Джо Кэлхун. Странное дело, но я никак не могла вспомнить черт его лица. Его образ в моей памяти выцвел, словно выгоревшая на солнце фотография. Я посмотрела на Лейси. Она повернулась на другой бок и теперь лежала лицом ко мне. Насколько я могла судить, она спала. Вот и мне бы так! На меня накатило раздражение.

Вдруг послышался шорох. Хрустнула ветка. Лейси резко села – для меня это стало такой неожиданностью, что я аж вздрогнула. Сестра завертела головой из стороны в сторону, прислушиваясь. Шестым чувством я поняла: сейчас лучше притвориться спящей. Она взяла с койки одеяло, завернулась в него и подошла к выходу из палатки. Развязав тесемки, Лейси выглянула наружу, повернувшись лицом к источнику звука. В следующую секунду она выскользнула наружу, так и не завязав за собой тесемки. Ну вот, опять все по новой! До меня донесся шепот и шорохи. Я выскользнула из кровати и чуть приоткрыла полог, чтобы посмотреть, что происходит, самой при этой оставаясь незамеченной.

Лейси сидела у догорающего костра, а Клейтон устроился рядом с ней на корточках. У меня душа рвалась на части. Отчасти мне хотелось подойти к нему и спросить, что он тут делает, отчасти – посмотреть, что будет дальше. Он тихо что-то втолковывал Лейси, но что именно – я не могла расслышать. Потом он встал и протянул ей руку. Сестра ее взяла. Затем он нагнулся и взял керосиновую лампу с одеялом. Меня охватило беспокойство. Зачем ему это? Я схватила одеяло, закуталась в него, а когда выглянула снова, Клейтон уже вел Лейси прочь.

В отличие от предыдущей ночи они пошли в другом направлении, двинувшись к лесу по широкой дороге, по которой обычно ездили фургоны. Я вскользнула из палатки – босая. Под одеялом, в которое я куталась, было лишь исподнее. Лейси с Клейтоном удалялись все дальше, а на душе становилось все поганее. Во мне росло чувство вины, осознание того, что я обязана встать на защиту сестры. Я двинулась следом. Углубившись в лес, Клейтон через несколько минут остановился на небольшой поляне. Он опустил лампу на землю, после чего зажег ее. Отрегулировав уровень пламени, Клейтон повернулся к ней и распростер объятия. Лейси не сдвинулась с места. Тогда Клейтон подошел к ней и нежно обнял – примерно так же, как папа порой обнимал нас. Лейси опустила голову ему на плечо. Я взирала на это, чувствуя, как внутри меня словно образовалась ледышка, которая начала расти-расти и, наконец, заняла все мое естество. Я будто вся насквозь промерзла.

Он разомкнул объятия, взял одеяло, развернул его и расстелил на земле. Я чувствовала себя непрошеной гостьей. Мне казалось, что я совершаю что-то гадкое, предосудительное. Клейтон увлек Лейси на одеяло. При этом все это время он не затыкался и постоянно ей что-то говорил. Теперь они лежали рядом. Может, они просто будут любоваться на звезды? Я намертво вцепилась в эту мысль, но при этом в глубине души прекрасно понимала, сколь наивно на это рассчитывать. Где-то через минуту он подался к ней и принялся целовать Лейси, покуда она не обхватила его руками. В глазах у меня все поплыло. Я отерла слезы и тут же зажала рот рукой, чтобы не закричать. Он стянул с Лейси покрывало. Под ночнушкой виднелись ее груди, и Клейтон прикоснулся к ним. Это было совершенно невыносимо, и все же я не могла оторвать взгляда от происходящего. У меня возникло ощущение, что я – это не я и на самом деле нахожусь в каком-то другом месте, а наблюдает за происходящим кто-то другой. «Его надо остановить!» – мелькнула мысль, но я стояла словно вкопанная.

Лейси скинула лямки своей ночнушки и заерзала, стряхивая ее с себя. Обнажившись, она легла снова, а я все силилась сообразить, откуда она знает, что делать. Тем временем Клейтон разделся, и я увидела темные волосы его сокровенного и его достоинство. Клейтон снова принялся целовать Лейси и трогать везде. Его рука то скользила по ее грудям, то касалась ее лона. Потом без всякого сопротивления она позволила ему взгромоздиться на нее. Он качнулся, выгнулся и замер. Потом все повторилось. Лейси мотнула головой влево, а потом вправо. Ее лицо сморщилось, словно от боли. Я опустила голову, борясь с желанием выбежать на поляну и наорать на Клейтона, наброситься на него, потребовать объясниться со мной.

Я услышала, как Клейтон застонал. Я подняла голову и увидела, как он ритмично заработал бедрами. Лицо Лейси расслабилось. Она оторвала ноги от одеяла и оплела ими Клейтона, который все двигался, двигался, двигался. Все это происходило в полнейшем молчании – разве что Клейтон порой кидал слово-другое. Я могла поклясться, что в какой-то момент он произнес: «Я тебя люблю». Я попыталась внушить себе, что это никакая не любовь, что я отродясь не видела ничего омерзительней. Чем они были лучше двух животных? У меня свело судорогой горло. Как Клейтон мог так поступить? Я чувствовала себя отверженной и обманутой, а главное – набитой дурой. Меня охватила ревность, которая полностью поглотила мой разум, и была она кристально чистой, как слеза.

Глава 24

Теперь Клейтон вечно крутился рядом. Он появлялся по любому поводу. Всякий раз во мне теплилась робкая надежда, что он снова обратит на меня внимание, а его страсть к Лейси растает, словно облако в жаркий день. Всякий раз, заявившись к нам, Клейтон сперва разговаривал с папой, который рассказывал то о наших угодьях дома, то об урожае, то рассуждал о цирке… Теперь папа вел себя с Клейтоном дружелюбно, отчего я еще сильнее злилась и чувствовала себя еще несчастней.

Через несколько дней после той злосчастной ночи Клейтон в очередной раз появился у наших палаток. На этот раз у него хватило наглости обратиться ко мне.

– Привет, Уоллис Энн, что-то давно не виделись. Ты где была?

– Тут.

– Да ладно тебе, ты же понимаешь, что я имею в виду. Ты больше не ходишь на мои выступления. И вообще особо со мной не общаешься.

Я ему ответила ровно так, как говорила в последнее время маме:

– Я просто устаю.

Судя по лицу Клейтона, он остался разочарован моим ответом, но я в тот момент пребывала в таком состоянии, что мне было совершенно наплевать. Да, само собой, я была измотана до предела из-за того, что всякий раз, когда Лейси уходила ночью из палатки, я неизменно отправлялась за ней.

Я ничего не могла с собой поделать. Сестра в обществе Клейтона чудесным образом преображалась, становясь совершенно другим человеком. Наверняка секрет крылся в их тайной связи, тайна которой была известна лишь мне, отчего я еще сильней ощущала себя преступницей, без спросу явившейся туда, куда ее никто не звал. Во мне зрело дурное предчувствие. Знаете, в некоторых церквях нам встречались заклинатели змей, и всякий раз у меня возникало ощущение, что рано или поздно эти змеи кого-нибудь укусят. Это лишь вопрос времени – только и всего. Когда я поделилась своими ощущениями с родителями, мне сказали, что я просто слаба в своей вере, но это ничуть мне не помогло.

– В последнее время ты ведешь себя странно, – промолвил Клейтон. – Я тебя чем-то обидел?

– Можно и так сказать.

– Ну так скажи. В чем дело? Чего молчишь? Так нельзя.

– Нельзя? Сам должен обо всем догадаться!

Он странно на меня посмотрел. А вдруг он что-то заподозрит? Я поспешно удалилась, сказав, что мне нужно помогать маме. Думаю, он понял, что сейчас из меня так себе собеседница. Я была мрачнее грозовой тучи.

Лейси сидела на раскладном стульчике и порой принималась наигрывать на скрипке то один, то другой мотивчик. Клейтон заговорил с папой, ну а я принялась наблюдать за ним с Лейси. Не было ни малейшего намека на то, что прошлой ночью они занимались чем-то предосудительным – за исключением одной мелкой детали.

Прежде чем уйти, Клейтон украдкой кинул на Лейси быстрый взгляд. Этот взгляд был столь мимолетным, что в иных обстоятельствах, не знай я, что между ними уже произошло, я бы не придала ему никакого значения. Из-за этого брошенного тайком взгляда весь остаток вечера я не находила себе места от негодования.

Именно это чувство негодования и вынуждало меня следить за ними. При этом мне становилось все тяжелее наблюдать за Лейси и Клейтоном, потому что я все чаще воображала себя на месте сестры. Я представляла, что он именно меня осыпает поцелуями, с меня стягивает платье, меня ласкает, касаясь влажного сокровенного, а я дарю ему то, что дарит сестра. Меня уже не волновало, осознает ли Лейси то, что делает, или нет. Я все чаще задавалась вопросом: а что будет, если обо всем узнает папа? Что случится, если он выяснит, что Лейси тайком бегает в лес, где позволяет себя раздеть, а порой даже активно помогает Клейтону стянуть с себя одежду. Я всегда считала, что Лейси воспринимает окружающий мир совершенно иначе, чем обычные люди. И тут вдруг выяснилось, что она в этом смысле абсолютно ничем не отличается от нас. Она на уровне интуиции, природным чутьем поняла, что связывает мужчину и женщину.

Я все думала и думала о том, свидетельницей чего я стала. Откуда Лейси узнала, что нужно делать? Может, это снизошло на нее неким чудесным образом, так же как и способность играть на любых музыкальных инструментах? Может, за ее действиями скрывался лишь инстинкт? Ведь детеныши некоторых животных сразу же, от рождения обладают определенными навыками, которым их никто не обучал. А может, она полностью подчинилась воле Клейтона и повторяла за ним – как когда-то повторяла определенные действия за мной. Мысли о Клейтоне и Лейси доставляли мне невыносимые страдания, и при этом я никак не могла взять себя в руки. Я словно в исступлении раз за разом била себе молотком по пальцам – терзаясь и мучаясь.

А что, если спросить обо всем у Лейси напрямую? Что, если просто рассказать, что творится у меня на душе? Способна ли она понять, что натворила? Уверенности в этом у меня не было, и от этого мне становилось еще хуже. Несмотря на все мое ужасное состояние, я понимала, что мои попытки достучаться до сестры будут не более осмысленны, чем действия мотылька, прилетевшего на свет и безрезультатно бьющегося в оконное стекло. Какой смысл с ней разговаривать? Она все равно не сможет ответить ни на один из моих вопросов.

* * *

Наступил День благодарения. Я все так же пребывала в подавленном, мрачном настроении. Я словно спустилась в огромную окутанную тьмой яму – столь глубокую, что теперь уже не знала, как из нее выбраться.

Праздники всегда вызывали у меня чувство радости. Сейчас же мне хотелось уехать, даже если бы отъезд и означал возвращение к дяде Харди. Лучше уж сносить его мерзкий нрав, чем притворяться дальше, что все в порядке. Я вела себя тише воды ниже травы. Я бралась за любую работу.

Переделав все дела, я направилась к Трикси, помочь ей с лошадьми. Еще издалека я увидела, как она начищает щеткой одного из коней.

Кинув на меня взгляд, девушка покачала головой:

– Ну и ну. Выглядишь ты ничуть не лучше, чем в прошлый раз.

Я прижала ладонь к лошадиной шее, почувствовала, как под кожей исполина дернулась жилка.

– Что с тобой? – спросила Трикси.

Я пожала плечами, взяла из ящика еще одну щетку и принялась приводить в порядок другую лошадь.

– Это ты из-за Клейтона, что ли? – предположила Трикси и даже прервала работу, чтобы посмотреть на мою реакцию. – Да, похоже, из-за него. Что у вас происходит?

– Ничего!

– Да ладно тебе, Уоллис Энн. Ты б себя сейчас в зеркале увидела.

Рассказать ей все как на духу? Нет, это ж срам какой!

– Ничего у нас не происходит, – наконец, угрюмо ответила я. – Мне кажется, что ему нравится Лейси.

– Что, правда?

Я тут же пожалела о сказанном. Мне не понравились искорки в глазах Трикси. Ну все, теперь всем разболтает. Как пить дать разболтает!

– Ну, в общем, Клейтон часто к нам приходит, вроде как поболтать с папой, но при этом я заметила, что он на нее поглядывает. А может, я все себе напридумывала.

– А-а-а-а-а… – разочарованно протянула Трикси. – А он что, тебе типа нравится?

– Да не особо.

– А что ты тогда такая несчастная ходишь?

– Да я за Лейси беспокоюсь. Только и всего.

– А, ну да, – без особого доверия в голосе произнесла Трикси.

Удивительное дело, мы ведь познакомились совсем не давно, и при этом она каким-то удивительным образом читала все то, что творилось у меня на душе, как в книге. Я покрепче взялась за щетку и перевела разговор на другую тему. Сперва я рассказала, как мы праздновали День благодарения в Стамперс-Крик, а потом засыпала Трикси вопросами о ее семье. Я возилась с лошадью, покуда не закончила, но при этом Трикси явно почувствовала, что я быстро потеряла интерес к дальнейшему разговору. Когда я вернулась к своим, уже наступило время мыться, переодеваться и отправляться в столовую – Поли приготовил к празднику что-то особенное.

В шатре-столовой уже начал собираться народ – и артисты, и прочие работники. Вместо того чтобы, как обычно, есть посменно, сегодня все пришли одновременно, и потому в столовой было жарко и душно. Аромат еды мешался с запахами, исходившими от животных и человеческих тел.

Кое-кто из работников настрелял к сегодняшнему празднику диких индеек, которых Поли и приготовил вместе с кукурузой. Кушанье выглядело очень аппетитно, практически ничуть не хуже того, что нам обычно готовила мама. На гарнир можно было взять тушеные овощи, обжаренные со шпиком, картофельное пюре и булочки.

Еду я клевала как птичка, время от времени кидая мрачные взгляды на Клейтона, который, как обычно, сидел за столом с Дьябло, мистером Мейси и другими работниками. Лейси же, в отличие от меня, наворачивала так, словно у нее в животе образовалась дыра. Я столько раз ловила Клейтона на том, что он смотрит в сторону сестры, что едва не запулила в него свою тарелку через весь шатер.

Маме все не давало покоя отсутствие у меня аппетита. В итоге я уже практически прорычала:

– Я же сказала, что не хочу есть.

Мама отшатнулась, словно от пощечины, а папа отложил ложку в сторону. Ему тоже явно не понравился мой тон.

– Прости, пожалуйста… просто я…

– Да, знаю. Ты устала. Я это слышу от тебя уже неделю кряду. Сколько уже можно-то! Уоллис Энн, скажи мне честно, что с тобой происходит?

– Все со мной нормально.

Мама переглянулась с папой и снова принялась за еду. Лейси уставилась мне в тарелку. Я кинула косой взгляд, обнаружила, что сестра съела свою порцию, и догадалась, что теперь она претендует на мою, к которой я практически не притронулась. И тут я поступила очень гадко. Я встала, проигнорировав папино «Уоллис Энн?», взяла свою порцию и отнесла ее Поли.

Повар посмотрел на мою тарелку, после чего перевел взгляд на меня.

– Что, больше не хочешь? Да ты почти ничего не съела. Чего зря добро переводить? Может, отдашь Лейси?

– Нет.

Я развернулась на каблуках и вышла из шатра, даже не взглянув на маму с папой. Я вообще ни на кого не смотрела. Я шла по цирку, практически полностью погрузившемуся в безмолвие. Тишину время от времени нарушало лишь фырканье животных, которых сегодня накормили и напоили пораньше. Я себя чувствовала совершенно несчастной. Мысль о том, что роман Лейси и Клейтона будет тянуться дальше, казалась мне совершенно невыносимой. Может, обо все рассказать папе с мамой? Этому надо положить конец. Мне хотелось, чтобы кое-кто помучился и ощутил такие же страдания, как и я. Да, я не знала, как подступиться к делу, но гадкий голосок в моей голове все твердил и твердил: «Расскажи, расскажи, расскажи». Внезапно я ощутила голод, который, естественно, не могло унять то немногое, что я съела. Я стала думать, что мне делать.

Присев у костра возле наших палаток, я стала дожидаться своих. Вскоре раздались звуки шагов. Ладони сделались влажными и холодными. В горле образовался комок, который я тщетно силилась сглотнуть. Я поняла, что вот-вот сорвусь. Показались два силуэта. Мама с папой. Они подошли к огню и протянули к нему руки, чтобы согреться.

– А где Лейси?

Мама тяжело вздохнула и наклонилась, чтобы поворошить угли. Папа подбросил еще дров. Сердце затрепетало в груди, словно еще чуть-чуть, и остановится. Само собой, родители осерчали за мое поведение в столовой. Свет от костра заливал все вокруг оранжевым светом. Тени, что отбрасывали мои родители, вытянулись за их спинами далеко-далеко, словно они принадлежали великанам.

У меня все сжалось внутри. Лейси сейчас могла быть только с одним человеком, и я прекрасно знала, кто это. Именно это и помогло мне принять окончательное решение.

– Она с Клейтоном? – резко спросила я.

– Да что на тебя в последнее время нашло, а, Уоллис Энн? – раздраженным тоном спросила мама. – Да, с Клейтоном. Зря ты ушла. Он почти сразу подошел к нашему столику и сказал, что хотел бы прогуляться с вами. С тобой и с Лейси.

Когда во время потопа вода подхватила и понесла наш грузовик, мы не имели ни малейшего представления о нашей дальнейшей судьбе. Сейчас меня охватило схожее чувство – словно я полностью лишилась власти над собой.

У меня свело горло, и я с трудом проговорила – тихим, полным ненависти голосом:

– Он только и рад побыть с ней наедине.

Мама как-то странно на меня посмотрела.

– Что ты этим хочешь сказать? А, Уоллис Энн?

И тут меня прорвало. Теперь при всем желании я не могла остановиться.

Я говорила, задыхаясь, словно в меня вливали конскую дозу горького лекарства:

– Ты даже не знаешь, что в последнее время творится. Ни ты, ни папа. Если б вы знали, вы бы этого Клейтона на пушечный выстрел к Лейси не подпустили.

Мама кинула взгляд на папу, который как раз подошел к костру с очередным поленом.

Он кинул полено в костер, и оно, упав на уголья, взметнуло вверх сноп искр, осыпавших нас переливающимся огненным дождем. «Чудесная картина, – подумалось мне, – весьма соответствует моменту. Наверное, в аду примерно так же».

– Что это ты такое говоришь? А, Уоллис Энн? – осведомился папа, уперев руки в боки.

– Клейтон и Лейси… Они встречались по ночам… Они занимались… этим самым…

Папа отшатнулся, словно я его толкнула. Где-то с секунду он взирал на меня, после чего перевел взгляд на маму, которая в ужасе прикрыла рот рукой. Папа сурово поджал губы. Его глаза потемнели, словно им овладел некий злой дух, который теперь смотрел изнутри папы на нас.

– Что ты этим хочешь сказать? – тихим, страшным голосом спросил папа. – Говори толком, чем именно они занимались?

Сперва у меня затряслись колени, а потом дрожь овладела и всем остальным моим телом. Папа сжал руки в пудовые кулаки, потом разжал их. Казалось, сейчас он, не задумываясь, разорвал бы Клейтона на куски. Оборвал бы руки и ноги. У меня все сперло в груди, дыхание сделалось быстрым, как после бега, но при этом прерывистым и неглубоким. Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Как же я ненавижу плакать! Как же жалко звучал мой голос, когда я попыталась объясниться. У меня никак не получалось сложить слова в осмысленные предложения.

– Я… они… Клейтон с Лейси… Они были вместе… Голые…

– Что? Лейси? – ахнула мама. – Что ты такое говоришь, Уоллис Энн? А ну прекрати выдумывать!

Я резко повернулась к ней:

– Мам, ну с чего мне придумывать такое?!

– Я убью его! – выдохнул папа.

Мама попыталась ухватить его за рукав, но папа резко отдернул руку. Я не была готова к тому, что дело примет такой оборот. Я ведь даже не удосужилась прикинуть, как родители отреагируют на новость. Ярость папы, скорее всего, была даже сильнее, чем та боль, что я испытывала, потому что он весь потемнел лицом от гнева. Мне показалось, что в него вселился демон, а тот человек, которого мы знали и любили, пропал без следа. Он кинулся в палатку и мгновение спустя показался снова с дробовиком в руках. Мама молитвенно сложила руки и склонила голову к ладоням. Я вцепилась в папин рукав, но он рванул руку столь резко, что я едва не лишилась ногтей.

– Папочка! Не надо, пожалуйста! Не убивай его, папочка!

– А что ты хотела? – спросил он, даже не глядя на меня. – Думала, что я ничего не стану делать? Вот так спущу ему это с рук? – Папа повернулся к маме. – Молишься? Давай, молись, только это ему не поможет. Сколько этот сукин сын тут ошивался! И все ради чего? Бегал сюда, словно пес за сахарной костью!

Папа наклонился ко мне. Я словно оказалась у доменной печи – столь сильно от него веяло жаром ярости. Мне хотелось припустить наутек, бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от него.

– А ты, Уоллис Энн? Он и на тебя позарился? Отвечай, черт тебя подери!

– Что? Нет, папа, нет!

– Не ври мне! А ну живо признавайся, что он с тобой сотворил!

Я вся сжалась в ужасе и отчаянии. Может, сознаться и рассказать о поцелуе? Я устремила умоляющий взгляд на маму, которая в ужас взирала на меня.

– Он меня не трогал! – прорыдала я.

– И давно ты обо всем знаешь?

Я опустила взгляд. Смотреть на папу было выше моих сил.

– Черт бы тебя подрал, Уоллис Энн! Какого дьявола ты молчишь?

Спотыкаясь, я кинулась было к маме, но она выставила перед собой руку, мол, не приближайся ко мне. При этом она отвернулась, будто ей было тошно от одного моего вида.

– Мамочка, прости меня!

Мама смертельно побледнела. Она замотала головой, словно отказываясь меня простить. А потом она со злостью проговорила:

– Я-то думала, что хорошо тебя воспитала. Ты же должна была присматривать за ней. Господи Иисусе, да как ты такое допустить смогла, а? Поверить не могу!

С тем же успехом она могла добавить: «За Сефом ты тоже недоглядела». И тут меня прорвало. Все, что копилось за последние несколько месяцев, выплеснулось наружу – совсем как когда-то рвотные массы изо рта Сефа.

– Я вечно должна быть с Лейси! Ходить за ней как приколоченная! Я буквально ни минуты не могу побыть одна! Достало! Пристала ко мне, как репей!

Лицо мамы окаменело, сделавшись похожим на гранитную скалу. Она смотрела на меня так, словно видела перед собой впервые. Мне вспомнилось, что с таким лицом она смотрела однажды на саламандру, когда натолкнулась на нее неподалеку от Стамперс-Крик. Смесь удивления, отвращения, гадливости… Я тут же пожалела о сказанном. Надо мне было не с родителями говорить, а с Клейтоном ругаться. Увы, мною руководила лишь злоба.

– А ну пошли, – схватил меня за руку папа.

– Не пойду! – я рванулась, попытавшись высвободиться.

– Уоллис Энн. Ты идешь со мной. Живо.

– Мамочка!

Она отвернулась, а папа сжал мою руку еще сильнее. Мне еще подумалось, что потом останутся синяки. Папа поволок меня к шатру мистера Купера. Вдруг я увидела Лейси с Клейтоном. Они стояли всего метрах в шести от нас, неподалеку от колеса обозрения.

Заметил их и папа.

– Эй, а ну живо отошел от нее! – заорал он, отпустив мою руку.

При виде папы, который мчался к нему с ружьем наперевес, Клейтон преобразился. Улыбка исчезла с его лица, уступив место сперва изумлению, а потом – испугу. Он кинулся прочь, таща за собой Лейси. Она споткнулась, едва не упала, но Клейтон вовремя ее поддержал. Папа несся за ними что есть духу. Меня охватил ужас. Ох, что сейчас будет!

Я кинулась за ними следом, крича:

– Лейси! Лейси!

Мне показалось, что она попыталась обернуться на мой голос, но тут они с Клейтоном свернули за угол одной из палаток. Когда мы добежали до того места, их уже нигде не было видно. Народ при виде вооруженного папы разбегался, словно от дикого зверя.

– Держи его! – заорал папа, но все смотрели на него, не понимая, кого именно он имеет в виду, и гадая, что вообще происходит.

Наконец, папа перестал метаться. Через несколько секунд я его нагнала.

– А ну пошли, – бросил он мне и повел меня обратно.

Вскоре мы оказались в той части цирка, где никто не видел суматохи. При этом народ все равно шарахался от папы, поскольку он очень грозно выглядел. Ворвавшись в шатер к мистеру Куперу, он принялся поносить владельца цирка. Куда, мол, он смотрит! Отчего нанимает на работу таких сволочей и подонков!

– Тише, тише, мистер Стампер, успокойтесь, – мистер Купер выставил перед собой ладони. – Объясните, что случилось?

– Этот ваш сопляк, черт бы подрал, обесчестил мою дочь! Она была невинным созданием, покуда не оказалась в его грязных лапах. Она же совсем неразумная!

Я неловко переступила с ноги на ногу, не смея поднять взгляд на мистера Купера.

– Погодите, погодите, – промолвил мистер Купер, – я своими глазами видел, как не далее чем пять минут назад они проходили мимо, взявшись за руки. Оно и понятно, дело молодое… Или если парень держит девушку за руку, то это уже, по-вашему, бесчестье?

– Да я не про это говорю. Не про то, что они гуляют. Я говорю про кое-что другое… – папа в сердцах сплюнул.

Мистер Купер изучающим взглядом посмотрел на его дробовик.

– Что вы собираетесь делать с этим оружием? – осведомился он.

– Пристрелю его, вот что. Он надругался над моей дочкой и заплатит за это. Ее не в чем винить!

Я вспомнила, как Лейси раздевалась, и невольно покачала головой.

– Я так погляжу, ты не согласна со своим папой, – обратился ко мне мистер Купер.

Папа резко обернулся ко мне.

– У тебя есть что добавить, а, Уоллис Энн? – спросил он.

Голос его показался мне сейчас совершенно чужим. Услышь я его с закрытыми глазами – никогда бы не догадалась, что он принадлежит папе.

От его вопроса я вся затрепетала и изо всех сил замотала головой, словно это могло заставить его мне поверить. Я понимала, что папа вот-вот потеряет голову, так зачем еще сильней распалять его ярость? Папа смотрел на меня не отрывая взгляда, даже невзирая на то, что мистер Купер снова заговорил, обращаясь к нему.

– Клейтон играет в моем цирке немаловажную роль. Его выступления собирают много народа… Я не могу позволить вам вот так взять и палить по моим артистам. Может, имеет место некоторое недопонимание?

– Какое тут недопонимание? – Папа ткнул в меня пальцем. – Пусть она вам все расскажет.

В моей голове роилась туча несвязных мыслей, которые налезали одна на другую. Знаете, словно смотришь на свое отражение в разбитом зеркале и вместо одного-единого образа видишь перед собой лишь кучу фрагментов.

– Ну, Уоллис Энн, – произнес папа.

Я поджала губы.

– Уоллис Энн!

Я сглотнула и, глядя в сторону, прошептала…

– Они занимались… этим…

– Они, – с напором промолвил мистер Купер. – Похоже, мистер Стампер, все случилось по обоюдному согласию.

Папа наставил ружье на мистера Купера:

– Даже и думать не смейте! Мерзость какая! Лейси не отвечает за свои поступки. Она наивна как ребенок. Она тут не для того, чтоб ублажать его.

– Угу, – не без скепсиса в голосе отозвался хозяин цирка. – Что ж, ладно, пусть так. Пойдемте, поглядим, получится ли у нас их найти.

Он первым вышел из шатра и тут же принялся криком подзывать к себе работников. Папа тяжело дышал. Мистер Купер совершенно не испугался направленного на него дробовика, отчего, похоже, папа начал заводиться по новой.

– А ну, ребят, ко мне. Давай, живей! – послышался голос мистера Купера. – Надо кое-кого найти.

Вскоре собралась кучка людей, и мистер Купер, не вдаваясь в подробности, объявил, что надо отправиться на поиски Лейси. О Клейтоне он ни словом не обмолвился.

– Найдите девушку. Вам всем прекрасно известно, как она выглядит, – приказал он, после чего повернулся к папе. – Отыщем мы вашу дочь, не беспокойтесь. Только, может, оставите Клейтона в покое?

Папа кинул на него испепеляющий взгляд. Мистер Купер развел руками и отправился командовать поисковой партией. Народ построился цепочкой и двинулся вперед, выкрикивая имя моей сестры. Кое-кто сбегал за фонарями.

– Она любила лошадей, – сказала я папе. – Кормила их яблоками.

Он странно посмотрел на меня, будто раздумывая, стоит ли доверять моим словам. Наконец папа махнул рукой, мол, ступай за мной. Мы принялись обходить загоны с лошадьми. Оттуда виднелись перемигивающиеся огоньки в лесу, напоминавшие светлячков – это были фонари поисковой партии. Может, Лейси их заметит и пойдет на свет? На это очень хотелось надеяться. Мы вернулись к мистеру Куперу, который стоял у своего шатра и отдавал распоряжения тем, кто подходил и предлагал свою помощь. Теперь лес и прилегающую к нему округу обшаривало целых две, а то и три группы.

Набравшись смелости, я тихо сказала папе:

– Есть еще одно место, куда они часто ходили. Я могу показать. Может, они там.

К этому моменту папа уже немного успокоился. Он вперил взгляд в землю и, немного помолчав, кивнул.

– Нам нужно вернуться к палаткам, – промолвила я.

– Веди.

Стояла тишина, нарушаемая лишь звуками наших шагов и прерывистым дыханием. Добравшись до наших палаток, мы остановились, и папа рассказал маме, что произошло. Она плюхнулась на раскладной стульчик – словно ноги разом отказали ей. Я не могла проронить ни слова. Мне было нечего ей сказать. Оставив маму, я повела папу по тропинке – в лес, но в другую сторону, отличную от той, где сейчас находились поисковики.

Вскоре мы углубились в чащу. Мы шли, раздвигая ветки. Некоторые из них царапали мое лицо. Несколько раз я оступилась, споткнувшись о камни, которые не разглядела в темноте. Странное дело, но, когда я следила за Лейси с Клейтоном, прогулка через лес не доставляла мне такого труда. Из-за того, что папа молчал, мне было еще тягостней. Обычно он всегда стремился проявить обо мне заботу, но сейчас его переполнял гнев, затмевавший разум. Наконец мы выбрались на опушку.

– Вот это место, – выдохнула я.

Папа окинул взглядом лужайку, покрутил головой, обошел ее кругом. Лейси тут не было. Будь она неподалеку, мы бы ее непременно заметили. Несмотря на это, я все же закричала:

– Лейси! Это мы с папой! Лейси! Ты где?

Папа снова обошел поляну. Глянул на примятую траву, пнул лежавшую на земле ветку.

– Если что, я могу ее тут подождать, – предложила я.

Папа воззрился на окутанный мраком лес. Издалека доносились крики людей, звавших мою сестру.

Он сунул мне дробовик и отвернулся. Я думала, что он так и уйдет, не проронив ни слова. Папа помялся, потом обернулся ко мне и сунул руки в карманы.

– Тебе надо было обо всем нам рассказать. Ну как же так, Уоллис Энн! Ты меня очень разочаровала, – сказав это, папа не оглядываясь двинулся прочь.

Никогда в жизни я не слышала от него столь страшных слов. Это было даже хуже расспросов о случившемся. Лучше б он меня просто выпорол. Я ждала, покуда не стихли его шаги. Когда у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что папа удалился на достаточное расстояние, у меня на глаза навернулись слезы. Я поняла, еще чуть-чуть, и они покатятся по щекам. И все же я сдержалась, решив, что плакать нельзя. Чего себя жалеть? Это неправильно. Я запрокинула голову, уставилась на усыпанное звездами темное небо и попыталась выкинуть из головы все мысли, чтоб она сделалась пустой-пустой. Я запретила себе думать о том, где сейчас Лейси и что с ней могло случиться. Вся моя злоба и ревность куда-то делись. Пройдя несколько шагов, я прислонилась к дереву, поставив рядом дробовик. Стало еще холоднее. Интересно, а Лейси сейчас тоже мерзнет, совсем как я? Меня охватило беспокойство за сестру. Я присела на корточки. Я собиралась прождать тут всю ночь. В этом случае у меня будет в избытке времени поразмыслить о том, что я наделала и чего не сделала.

На рассвете я встала, еще раз окинула поляну взглядом, а потом позвала Лейси, вопреки здравому смыслу надеясь, что она появится. В ответ я услышала лишь щебетание птиц и шорох белок, сновавших по деревьям в поисках орехов. Я взяла дробовик и поплелась в лагерь. Хруст веточек под моими ногами казался мне оглушительным. Мама по-прежнему сидела у огня. Папа все еще не вернулся – он прочесывал с остальными округу. Увидев меня, мама ничего не сказала. Выражение ее лица было столь же холодным, как и утро. Она молча протянула мне кружку кофе – черного, совсем как ее потемневшие глаза. Присев у огня, я пригубила из кружки. Сделала глоток, решив, что буду сильной. Где-то через минуту мама потянулась ко мне и взяла меня за руку, а я в ответ вцепилась в ее руку. Нет, у меня не получилось быть сильной. Слезы заструились по моим щекам, капая в кружку с кофе. Я оплела ее пальцами и сделала большой глоток, будто силясь запить всю ту боль, что терзала меня.

Глава 25

Минул второй день. Отчаявшись, папа съездил в Такерс-Бранч, где встретился с шерифом по фамилии Бейкер, и написал заявление о пропаже Лейси. Шериф приехал к нам, походил по лагерю, делая пометки в блокноте, после чего уехал. Так повторилось несколько раз. Толку от него было, как сказал папа, что с козла молока.

Прошла неделя, а следов Лейси так и не нашли. Интенсивность поисков начала снижаться. Все будто бы упали духом. Если бы мы отыскали хоть клочок ткани, хоть ее ботинок, да хоть что-нибудь – это бы вдохновило народ и прибавило бы поисковикам сил. Все усилия были безрезультатны. Лейси с Клейтоном пропали – слово пара кроликов в цилиндре фокусника. Если бы не оставшаяся в палатке одежда сестры, ее любимая скрипка и смятое белье на ее кровати, я бы вообще усомнилась в ее существовании.

Впрочем, с другой стороны, стоило мне смежить веки, как она тут же представала перед моим мысленным образом. Я чувствовала, как ее пальцы касаются моей руки, слышала музыку, которую она играла, а в заходящем рыжем зимнем солнце видела отблеск ее волос.

Нет слов, чтобы описать, как я по ней скучала.

А как я обо всем сожалела!

Работники цирка постепенно вернулись к своим обязанностям, а артисты к репетициям и выступлениям.

Ранним солнечным утром, где-то через неделю после исчезновения Лейси, к нам зашел мистер Купер. Он мялся, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Нам пора собираться в дорогу. Народу вчера пришло ощутимо меньше. Оно и понятно – холода, да и праздники на носу.

Папа ничего на это не ответил.

– Мы отправляемся на юг, во Флориду. Встанем лагерем у местечка под названием Гибсонтон. Там и перезимуем.

Папа ничуть не переменился в лице. Оно у него оставалось все таким же каменным. Мистер Купер сунул руки в карманы. Ему явно было нечего добавить к сказанному. Он было двинулся прочь, но вдруг остановился и обернулся:

– Надеюсь, без обид?.. Ну, насчет всего того, что случилось…

Папа вскинул подбородок и сделал вид, что наблюдает за летящей в небе птицей.

– Знаете что я скажу… – мистер Купер прочистил горло. – Палатки можете оставить себе. Делайте с ними, что хотите.

– Спасибо, – папа отдал должное этому жесту.

– Да-а-а-а… в общем, так… – проговорил хозяин цирка, огляделся по сторонам и удалился.

Весь день до нас доносились крики людей, а с ними стук и звяканье инструментов – работники разбирали аттракционы. Некоторое время я наблюдала за этим издалека, но, когда они приступили к вышке для прыжков в воду, я поспешила обратно к нашим палаткам. Папа снова уехал к шерифу Бейкеру, а тем временем к нам решила заглянуть Берта. На прощание она подарила маме еще мыла.

– Я понимаю, это немного, но оно тебе вроде бы понравилось. Кроме того, все остальные вещи я уже уложила.

– Ну что вы… ну что вы… спасибо, – ответила мама. – Мы очень ценим вашу заботу.

– Ты не сомневайся, твоя дочка непременно найдется, – промолвила толстуха. – Даже представить не могу, каково тебе сейчас.

Мама с бледным лицом поджала губы. Она тискала в руках мыло, будто бы не зная, что сказать Берте. Гостья при этом не торопилась уходить. Она устроилась поудобнее и защебетала, будто нам было нечем заняться, кроме как отвечать на ее дурацкие расспросы.

– Твой муженек вроде бы собирался сказать шерифу, чтобы тот поискал Лейси в Валгалле? Пусть и в другие окрестные городишки заглянет. Как думаешь, она могла так далеко забраться? Ноги-то у нее длинные, так что я думаю, отчего бы и нет…

Мама посмотрела на Берту так, словно она говорила с ней на каком-то непонятном тарабарском наречии. Я придвинулась поближе, чтоб вмешаться и уберечь маму от докучливой толстухи.

– Еще раз большое спасибо, мисс Берта. Простите, но мы с мамой как раз хотели…

Берта с трудом встала:

– Да, давайте, давайте… засиделась я тут у вас, а время уже не детское. Я и сама еще до конца не собралась…

Стоило нам только избавиться от Берты, как заявилась Трикси с мистером Эм. Они пришли минут через пять после того, как толстуха ушла.

– Здрасьте, миссис Стампер, – сказала Трикси.

– Привет, Трикси. Ладно, девочки, вы болтайте, а я пойду пока прилягу.

Мистер Эм сидел у Трикси на плече. Я подошла поближе, чтобы он перебрался ко мне. Я протянула обезьянке кусочек булочки, которую припасла с завтрака. Она взяла ее крошечными лапками и принялась жевать, откусывая по чуть-чуть, совсем как человек. Мистер Эм сегодня вел себя беспокойней, чем обычно, то и дело перебираясь на плечо Трикси и обратно ко мне.

– Понимает, что мы уезжаем, – улыбнулась девушка. – Видит, что царит суета, слышит весь этот шум, вот и волнуется, прям места себе не находит.

– Знакомое ощущение.

– Все с твоей сестрой будет в порядке. Сейчас она может объявиться в любой момент – живая и невредимая. Ну, разве что, может, чуток голодная.

Я была очень признательна Трикси за ее слова, но беда была в том, что Лейси прежде всегда была с нами. Мы о ней заботились. А теперь она оказалась одна. Скорее всего, сейчас ей было страшно. А что, если ей плохо? Что, если она страдает? О вариантах похуже я старалась не думать.

– А у вас какие планы? Остаетесь? Будете искать ее дальше?

– Ну, папа планирует именно так.

Трикси подалась вперед, чтобы обнять меня, и мистер Эм протестующе заверещал.

– Надеюсь, когда-нибудь свидимся, Уоллис Энн.

– Я тоже надеюсь.

Трикси одарила меня короткой ободряющей улыбкой. Думаю, она понимала так же хорошо, как и я, что после расставания мы, скорее всего, больше никогда не встретимся. Ближе к вечеру, после того как папа вернулся от шерифа Бейкера, к нам заглянул Поли, который принес здоровенную коробку с продуктами, причем такими, которые могли долго лежать и не портиться. Чего только он для нас не припас: и солонину, и сухие бобы, и рис, и кукурузу, и овсянку, и картошку. Кофе! А еще муку, соль, сахар, спички. С глухим стуком повар опустил коробку на землю.

– Спасибо тебе, Поли, – сказала мама, заглянув в коробку.

Поли весь раскраснелся и запыхался. Шутка ли – ему пришлось тащить такую тяжесть через весь лагерь.

– Надеюсь, чуток протянете на этих припасах.

– Тут слишком много всякого добра. Тебе ж надо кормить целую кучу народа. Нам не хочется обжирать других.

Поли выставил перед собой широкие ладони. На поваре, как обычно, был его грязный фартук.

– Об этих шельмах не переживай. Будь уверен, с голоду они у меня не помрут. Главное, чтоб ты дочурку отыскал.

– Надеюсь, что отыщем.

– И надолго вы тут останетесь?

– Сложно сказать. Пока не найдем.

– Главное, не сдавайтесь. Не оставляйте надежду.

– Спасибо.

Когда Поли уже собрался уходить, он мне на прощание кивнул и подмигнул. Хоть кто-то ко мне по-доброму отнесся – впервые за последнюю неделю. Я поймала себя на мысли, что буду скучать по нашему повару. Как только он скрылся из виду, папа присел. Выглядел он как побитая собака. Мама посмотрела на него, ожидая, что он поделится с нами какими-нибудь новостями. Она ни о чем не спрашивала, опасаясь получить страшный ответ. Мне и самой было жутко.

Где-то через минуту папа тяжело вздохнул:

– Шериф Бейкер сказал, что чем больше времени проходит в безрезультатных поисках, тем меньше у нас шансов.

Мама побледнела еще больше. Когда она заговорила, ее голос дрожал.

– Ума не приложу, зачем ты это нам сказал. Мог бы подождать хоть день, хоть неделю, хоть месяц…

– Да если б я не сказал, ты сама бы полезла с расспросами, – в отчаянии ответил папа.

– Мог бы просто ответить, что поиски продолжаются… Зачем говорить такое! Мог бы пожалеть меня!

После этого мы не разговаривали. Мы вели себя друг с другом обособленно, словно чужие.

Подошло время ужина. Несмотря на то что есть мне не особенно хотелось, я спросила:

– Кто-нибудь голодный? Может, сходим в столовую?

Папа фыркнул. Мой вопрос его явно рассердил.

– Я не в настроении. Опять это толпа будет мне глаза мозолить. Вон сколько нам еды этот Поли притащил. Нам надо привыкать к тому, что скоро снова придется готовить самим.

Я достала из закромов сковородку и принялась кухарить на костре – как в добрые старые времена. Мне на помощь пришла мама. Мы трудились рука об руку в молчании. Она испекла лепешки, сварила бобы, а я поставила жариться свинину. Еды мы наготовили немного: специально, чтобы растянуть припасы на подольше. Как и говорила мама: мы вернулись к исходной точке, только сейчас все было даже хуже, чем раньше. Поев, мы отправились спать. Сон никак не шел – мне не давала покоя пустая койка Лейси. Я села на нее, потом легла, зарылась лицом в подушку, силясь уловить запах сестры. Так я и уснула.

* * *

Наступило утро, а с ним воцарилась и тишина, от которой я уже успела отвыкнуть, приспособившись к вечному шуму цирка. Я села, почувствовав – что-то переменилось. Выскользнув навстречу разгорающемуся рассвету, я увидела перед собой лишь голое поле с примятой травой. Где-то посреди ночи, пока мы спали, цирк тронулся в путь. Удивительное дело, но я не слышала ни грохота фургонов, ни криков животных, вообще ничего. И что осталось? Лишь истоптанный луг. Странное дело, но теперь я видела и горы, и поля, которые раньше скрывали шатры, фургоны и лавки.

Я чувствовала себя брошенной.

От представшего перед моим взором запустения настроение испортилось еще больше. Я неспешно направилась к тому месту, где некогда стоял шатер, в котором мы выступали. Все как везде – лишь примятая земля да ямки от вбитых колышков. Там, где располагалась вышка для прыжков, землю покрывала корка льда – оставшаяся от слитой из гигантского чана воды. Там, где находилась столовая, в грязи лежали объедки. Ими лакомилась стая ворон, которые, завидев меня, поднялись на деревья с недовольным карканьем. Потом я направилась к тому месту, где располагались аттракционы и колесо обозрения. Я шла, будто заблудившаяся маленькая девочка, словно я что-то искала и никак не могла найти. Я оглянулась и окинула взглядом луг. На его фоне наши одинокие палатки казались совсем крошечными и смотрелись здесь нелепо и чуждо.

Я направилась к тому месту, где Трикси со своей семьей держала коней. Кое-где трава была полностью выщипана. Я осмотрелась по сторонам. Мой взгляд скользнул по кустарнику возле леса, по серо-коричневым веткам… Внезапно я увидела пестрое пятнышко, которое тут смотрелось совершенно не к месту. У меня перехватило дыхание. Я поспешила к зарослям. Подойдя к ним поближе, я увидела клочок ткани цвета лаванды, который дрожал на ветру, зацепившись за нижнюю ветку пышного куста. Я наклонилась, взяла тряпицу в руки и принялась внимательно разглядывать. Я нисколько не сомневалась – это клочок от платья Лейси. На нем я увидела нечто такое, отчего сломя голову кинулась обратно к нашим палаткам.

– Смотрите… Смотрите, что я отыскала, – тяжело дыша, проговорила я, сунув клочок под нос родителям.

– Где ты это нашла? – прищурился папа, взяв его в руки.

– Рядом с лесом… Там, где пасли лошадей и зебру.

– Я к шерифу Бейкеру, – папа показал клочок маме.

Мама, разинув рот, уставилась на тряпицу и бурое пятно на ней.

Мне захотелось сказать что-то успокаивающее:

– Может, это просто грязь…

– Я знаю, как выглядит засохшая кровь, – покачала мама головой.

Я вышла из палатки, подкинула дров в огонь, поставила вариться кофе и стала дожидаться возвращения папы. Шериф Бейкер примчался с невиданной доселе скоростью. Следом за ним приехал папа. Выбравшись из грузовика, он помахал нам рукой, чтоб мы подошли поближе. Мы все забрались в машину к шерифу, и я показала, где нашла клочок ткани.

– Вон там, – махнула я рукой, – он за кустарник зацепился.

Сперва шериф Бейкер осмотрел куст, а потом медленно двинулся вдоль зарослей, пристально всматриваясь себе под ноги. При этом он раздвигал ботинком траву и опавшие листья. Обойдя кустарник, он подошел к машине.

– Больше ничего нет. Пойдем в другую сторону.

Мы остались в машине, а шериф углубился в лес и через некоторое время пропал из виду.

– Видимо, прикидывает, не вызвать ли ему бригаду с ищейками. Собаки смогут взять след.

Мама вглядывалась в лес со смесью страха и надежды на лице.

Шериф показался где-то через полчаса. В руках он держал еще один клочок ткани, меньше, чем первый. На нем тоже было кровавое пятно.

– Вы этих циркачей хорошо знаете? – осведомился Бейкер.

Мама с папой переглянулись.

– Вы полагаете, они могут иметь отношение к случившемуся?

– Что-то они больно быстро отсюда смылись, после того как ваша дочь пропала. Странно, не находите?

– Но ведь они помогали нам ее искать. Спрашивается, зачем, если она была у них в руках?

– Я всего лишь высказал предположение, – шериф Бейкер пожал плечами. – Я должен рассмотреть все версии. Если ее похитили, это не обязательно означает, что ей причинили вред. К чему им это? Она ведь приносила много денег. На земле следов крови нет. Значит, так, у меня во Флориде есть кое-какие связи. Попробую их задействовать.

Казалось бы, наша находка была сущей ерундой, но теперь у нас появилась надежда. Шериф Бейкер подвез нас до палаток и укатил. Мы принялись ждать. Потянулись бесконечные дни. Наконец, шериф приехал снова. Припарковав машину, он вышел с мрачным выражением лица. Поставил ногу на бампер, достал сигарету. Закурил, затянулся и выдохнул дым, облаком окутавший его голову.

– Я связался со своими во Флориде. Как только приехал цирк, тамошний шериф заявился к ним и провел… как его… самый тщательный досмотр. Он с ребятами все там прочесал, все вверх дном перевернул… Ничего. Никаких следов. Мне очень жаль.

С тем же успехом он мог сказать, что нашли труп Лейси. Вместе с его словами внутри меня вдруг сделалось пусто-пусто. Ощущение было такое, словно мне со всей силы двинули гигантским кулаком под дых. Мне показалось невероятным, что тихоня Лейси так много для меня значила. Для меня сестра была целой огромной вселенной. Мама с папой не проронили ни слова. Они восприняли слова Бейкера со смирением, словно приняв некое очень сложное решение. Шериф время от времени продолжал наведываться к нам, но никаких новых известий он так и не принес. Мама все глубже погружалась в бездну отчаяния. Я никогда прежде не видела ее в таком состоянии. Чувство неопределенности оказалось куда мучительнее, чем ужасный, но при этом недвусмысленный конец, как это было в случае с Сефом.

Уехать мы не могли. Мы застряли на этом проклятом поле, ожидая чуда, но оно все никак не могло произойти. Наконец папа дошел до такого состояния, что прямым текстом сказал Бейкеру: приезжайте, мол, только в том случае, если узнаете что-то новое, а так нечего к нам без толку мотаться. После этого мы Бейкера больше не видели. Дни напролет мы молча бродили по полю и вокруг палаток. Мы пребывали в растерянности, не зная, что делать. Издалека до нас доносился перезвон церковных колоколов, извещавших о том, что наступило и прошло Рождество.

* * *

Как-то утром в начале января папа в очередной раз окинул покрытое белым инеем поле и выдохнул облачко пара.

– Мы сделали все, что в наших силах, – произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Мы искали Лейси где только можно. Искал шериф, искали его знакомые… Мы больше никогда ее не увидим. Она не вернется.

– Не говори так! – вскричала мама в отчаянии. – Она вернется! Вернется! Вот увидишь!

Папа не стал отвечать, пропустив ее слова мимо ушей. Но примерно через час, когда мама вроде бы немного успокоилась, произнес:

– Энн, мы возвращаемся домой. Других вариантов у меня нет.

Мама молитвенно сложила руки и замотала головой.

– Если шериф Бейкер что-то узнает, он к нам приедет и все расскажет. Будем оставаться с ним на связи.

Мама принялась раскачиваться из стороны в сторону, совсем как Лейси. Я не могла ее утешить. Что мне было сказать? В тысячный раз попросить прощения? Папа принялся разбирать палатки, а я стала ему помогать. Мы работали бок о бок, как в старые добрые времена. Как обычно, работа спорилась. Раз уж решение принято, то чего резину тянуть? Мама перестала раскачиваться и застыла. Казалось, она даже перестала дышать. Я нарезала вокруг нее круги, собирая вещи. Сложив стульчики, я отнесла их в грузовик. Уложила свои вещи и вещи Лейси, завернула ее скрипку в одеяло. Отложив все это в сторону, помогла папе сложить палатки. К обеду, когда солнце стояло в зените, сборы подошли к концу. Мы были готовы отправиться в путь.

Папе даже не пришлось ничего говорить маме. Она сама встала и нетвердой походкой направилась к грузовику. С тяжким сердцем, тяжело ступая, мы оттащили с папой в кузов остатки вещей. Мама, как обычно, села посередине, поближе к папе, а потом в кабину залезла уже я. Внезапно меня поразила одна мысль. Все последние несколько месяцев мы провели дороге. И ради чего? Ради такого конца? Сделанного не воротишь, случившегося не изменишь. Грузовик медленно катился через луг, а я смотрела в окно и вспоминала все, что произошло в недавнем прошлом, каждую мельчайшую деталь, все то, что привело нас к нынешнему моменту. Как обрушился ливень, как мы бежали из дома, как я сидела на дереве, а потом вернулась домой и обнаружила, что его смыло наводнением. Как я радовалась, увидев своих родных живыми и невредимыми, как страдала, когда умер Сеф, как мы голодали, как я встретила Клейтона у водопада, как у меня шла кругом голова, когда я впервые оказалась среди цирковых шатров. Я вспоминала Лейси в новом наряде, как она играла на скрипке. Роман Лейси и Клейтона. Воспоминания повторялись, вспыхивая снова и снова, как молнии летней грозой. Как бы мне хотелось их отключить, повернув некий волшебный ключик, совсем как папа, когда глушил мотор грузовичка.

– Мы едем к твоему брату? – спросила мама.

– Нет, – ответил папа.

Мама ничего на это не сказала, лишь облегченно закрыла глаза. До Стамперс-Крик было полдня пути. Мне казалось невероятным, что мы окажемся дома еще до наступления темноты. Мы остановились только один раз – заправиться. Папа купил нам с мамой орешков и попить. В иных обстоятельствах я бы этому порадовалась, но сейчас мы ели не ради удовольствия, а просто чтобы утолить голод. Не доезжая до автострады № 28, мы снова остановились – на этот раз возле универсама.

– Мне надо купить кое-какие инструменты. Старые-то наводнением унесло. Я буквально на минуту, – бросил папа.

Вскоре он показался с долотом, бугельной пилой, скобелем и гвоздями. Через некоторое время мы вырулили на автостраду № 107 и увидели поваленные наводнением деревья, которые до сих пор никто не убрал. Нам повезло, что мост, который вел к дороге до дома, уцелел и его не смыло, в отличие от многих других.

Несмотря на видневшиеся повсюду следы буйствовавшей стихии, места были знакомыми, и вскоре показались милые сердцу два тополя. Папа сбавил скорость, чтобы мы могли бросить взгляд на видневшиеся в просветах меж деревьями вершины Черри-Гэп и Калоуи, а также раскинувшиеся в отдалении знакомые поля. Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Мы словно отсутствовали долгие годы, а не какие-то несколько месяцев.

Папа переключил передачу, и мы медленно поползли по извилистой дороге вверх по склону холма. Я подалась вперед и принялась крутить головой, поглядывая по сторонам. Все было блеклым, серым, ни пятнышка яркой краски, но каким же при этом родным! Да, сейчас стояло самое студеное время года, и потому оно было не самым подходящим для возвращения домой, но меня это уже совершенно не волновало. Вот последний поворот, и я увидела наш двор, остатки фундамента, рухнувший сарай… Не может быть! Я не могла поверить своим глазам! По двору ходил наш старый мул Пит. Он слегка похудел, но в целом выглядел отлично. Он повернул голову, а когда грузовик остановился – оскалил зубы. Выбравшись из кабины, я поспешила к мулу. Он попятился, но, когда я протянула руку, Пит ее обнюхал и громко протяжно закричал.

Он словно пытался сказать: «Добро пожаловать! С возвращением!»

Глава 26

Мы решили не ставить две палатки, ограничившись одной. Я придвинула свою койку поближе к папиной и маминой, чтоб было теплее. Помимо нашей печали, что становилась сильнее с каждым днем, напоминая лед на поверхности пруда, делающийся в стужу все толще и толще, мама все никак не могла согласиться с решением папы вернуться домой. Сам папа старался не затрагивать эту тему, но мама говорила о ней без умолку.

– Зря мы уехали, – как-то в слезах сказала мама. – А что, если появятся какие-нибудь новости? Если б мы остались, то сразу же их и узнали бы.

– Вода в реке спала, – угрюмо буркнул папа, попытавшись перевести разговор на другую тему. – Я могу удить рыбу.

– У нас пропала Лейси. Все остальное уже неважно.

– Теперь у меня есть дробовик, так что я могу и охотиться. Уоллис Энн может расставлять силки. Теперь, раз у нас есть инструменты, работа над новым домом пойдет быстрее. Глазом не успеешь моргнуть, как мы его поставим.

– Я тебе помогу, пап, – сказала я.

Он меня не удостоил даже взглядом. Папа сверлил взглядом маму в надежде, что она смирится с утратой.

– Нам надо ехать обратно. Чем быстрее, тем лучше. Мы в один миг туда домчим, – гнула свое мама.

Он покачал головой в ответ, не желая ничего слушать, ну а мне в тот момент хотелось лишь одного: чтобы кто-нибудь вспомнил о моем существовании, пусть даже и для того, чтобы в тысячный раз напомнить о моей вине в случившемся. Мама не собиралась отступать. В какой-то момент она даже пригрозила, что угонит ночью папин грузовик. На это папа ответил, что мама попросту сожжет сцепление и мы останемся без машины. Я старалась вести себя тише воды ниже травы. Я споро выполняла все свои обязанности. Не жаловалась на холод, усталость и печаль. Время от времени я брала в руки скрипку Лейси, лежавшую в углу палатки, в надежде, что это придаст мне сил. Вместо этого я лишь еще острее чувствовала одиночество. Все мои чувства, которые я испытывала к Клейтону, вытеснили душевные муки и бремя вины.

Меня никак не отпускало сожаление о содеянном. Оно словно скручивало нутро в узел, отчего мне было тяжело дышать. Я с ним просыпалась и с ним засыпала. Я не могла смотреть родителям в глаза. Особенно остро оно ощущалось по ночам, и тьма снаружи вполне была сравнима с кромешным мраком, царившим у меня внутри. Эти чувства властвовали надо мной столь же безраздельно, как когда-то ревность и злоба на Лейси. У меня постоянно ныло в груди, и мне казалось, что эта боль уже никогда больше меня не отпустит.

Я никогда прежде не подозревала, сколь сильно я люблю сестру. Моя любовь к ней была глубже самого глубокого из горных ущелий, и я никак не могла взять в толк, каким образом я могла так себя вести и почему эта любовь не смогла одолеть черную зависть и ревность, вспыхнувшую во мне – столь же неожиданно, сколь внезапным стало для нас исчезновение Лейси. Как такое могло приключиться? А ведь мама меня предупреждала о том, к каким жутким последствиям может привести зависть. Как же она была права! Я поняла это только сейчас, когда было уже поздно. Надо было слушать маму раньше, она ведь плохого не посоветует.

Воображение раз за разом рисовало одну и ту же картину. Лицо Лейси. Как она берет меня за руку, как я чувствую прикосновение ее пальцев. По ночам я обращалась с молитвами к Богу, упрашивая Всевышнего, чтобы тот дал мне еще один шанс. Пусть Лейси только вернется домой, и я докажу ей, сколь сильно я ее люблю! Для нее это не имеет никакого значения? Плевать, это важно для меня. Господи, дай мне эту возможность все исправить, чтобы меня оставили терзания и муки. Я обхватывала одной рукой другую и молча молилась. Мои сбивчивые молитвы напоминали дыхание на морозе. Они были словно облачка пара, которые, сорвавшись с губ, растворяются в считаные секунды. Мне казалось, что мои молитвы словно птенчики, которые изо всех сил бьют крыльями, но не могут взлететь. Я чуяла нутром, что Господь не слышит меня, но все равно продолжала молиться, клянясь, что больше никогда не подвергну Лейси опасности, никогда не стану на нее злиться, а буду только любить и заботиться о ней.

* * *

Каждый день папа удалялся с ружьем в лес и возвращался с парой застреленных белок. Мама молча забирала у него добычу, разделывала белок и тушила их. Мы ели их с булочками, которые тоже делала мама. Врать не буду, то, что готовил Поли, было вкусно, но к маминой стряпне я была куда более привычна, даже несмотря на то, что желудок порывался эту еду отвергнуть. В подобных случаях я принималась дышать полной грудью, вбирая в себя студеный воздух – он был таким морозным, что казался даже хрустящим. Запахов в нем было немного – лишь аромат деревьев, земли и дыма. Я дышала этим воздухом и все никак не могла им насытиться. Пока я кипятила воду, рубила дрова для костра и ошкуривала бревна, которые притаскивал папа, у меня была куча времени еще раз хорошо обдумать все случившееся. Папа вкалывал так, словно за ним гнался нечистый – черт, которым меня мама с папой пугали в детстве, когда я себя плохо вела.

Я тоже работала не покладая рук, впрочем, как обычно. Все это время я размышляла и о Клейтоне. Все его поступки, все его слова так сильно будоражили меня потому, что пробуждали во мне новые, доселе не испытанные чувства. Только сейчас, оставшись наедине сама с собой, я поняла, какие мы разные. Скорее всего, ему ни разу не доводилось строить дом. Сомневаюсь, чтоб он хоть раз голодал, разводил огонь с помощью кремня и огнива или слышал, как ухает филин. Я не могла представить, как он сворачивает курице голову или забивает свинью.

Больше всего меня тревожила мысль, что Клейтон может быть виновен в исчезновении Лейси. Отчасти именно поэтому все те чувства, которые я к нему питала, будто перемолола гигантским жерновом какая-то неведомая сила. Несмотря на то что голосок внутри меня еще тихо порой нашептывал, что Клейтон, возможно, и не является таким уж мерзавцем, как мы считаем, мне все сильнее казалось, что он замешан в похищении моей сестры. Мысли об этом ввергали меня в состояние шока – столь же сильного, какой я испытала, когда впервые узнала о его романе с моей сестрой.

Примерно с неделю после нашего возвращения домой, когда я сидела и отдыхала у груды ошкуренных бревен, до меня донесся крик:

– Э-э-э-й! Есть тут кто?

Папа вел в поводу Пита, тянувшего за собой очередное бревно. Он остановил мула, прикрыл глаза рукой от яркого зимнего солнца и вдруг хлопнул ладонями себе по коленкам.

– Да будь я неладен! – воскликнул он.

Пауэллы вернулись! На тропинке показались наши соседи, которых мы давно уже не чаяли увидеть в живых. Их лица расплывались в широких улыбках.

– Да это же Пауэллы! – ахнула я.

Мама в этот момент стояла у палатки. Она как раз закончила полоскать папину рубашку и его исподнее и теперь развешивала все это сушиться на веревке. Услышав наши крики, она обернулась. Увидев соседей, она бросила белье и поспешила к ним, крича:

– Господи Боже! Слава Богу, вы живы!

Все заговорили одновременно.

– Господь свидетель, как же я рад вас видеть, – сказал мистер Пауэлл.

Мама и миссис Пауэлл принялись обниматься, а папа с мистером Пауэллом хлопать друг друга по спинам.

Когда все немного успокоились, мистер Пауэлл пояснил:

– Мы просто увидели, что над вашим участком поднимается дым.

– Да мы всего неделю назад вернулись, – ответил папа.

– Здесь так долго никого не было, вот мы и решили заглянуть да посмотреть, кто сюда заявился, – продолжил мистер Пауэлл.

– Мы здесь провели несколько недель сразу после наводнения, – принялся рассказывать папа. – Уоллис Энн заглянула к вам и сказала нам, что вас нет, а все хозяйство смыло. Честно говоря, мы даже и думать не смели о том, что приключилось с вами.

– Да я видел, что она нацарапала свои инициалы и дату на столбе. Очень умно, особенно если учесть, что тут творилось после наводнения. Тут неподалеку живет Джо Кэлхун, так он нам сказал, что с вами вроде все в порядке. Он сам к нам заглянул пару недель назад, хотел узнать, не нужна ли нам помощь. Ну а еще он спрашивал нас, вдруг мы знаем, куда вы подевались. Мы, само собой, сказали, что об этом ни сном ни духом, но при этом очень обрадовались, что с вами все хорошо. Раз вы живы, то мы знали, что рано или поздно вы вернетесь.

– У нас есть кофе. Если у вас есть время, может, присядем и чуток поболтаем?

– Отчего же, с радостью, – кивнула миссис Пауэлл. – Нам пришлось затянуть пояса. Сейчас лучше экономить. В магазинах по большей части шаром покати, у владельцев проблемы с доставкой товара.

– Да мы тоже сейчас особо не шикуем, – ответила мама и умолкла, сосредоточившись на приготовлении кофе.

Еще стояло утро, но, несмотря на это, было здорово присесть у костра и пообщаться. Потягивая кофе, Пауэллы принялись рассказывать о себе. Оказалось, что наводнение вообще их не затронуло. Когда зарядили дожди, они гостили у сестры миссис Пауэлл в Шарлотте. Вернуться сразу у них не получилось из-за того, что смыло мосты. Когда же они добрались до дома, мы уже уехали. Миссис Пауэлл в некоторой растерянности окинула взглядом двор.

– Боюсь вас спрашивать… – тихо произнесла она, наклонившись к маме. – А где ваш младшенький?.. И где Лейси?

Мама понурилась, не в силах ответить. Миссис Пауэлл все поняла, взяла ее за руку, и надолго воцарилось молчание.

Наконец, папа, прочистив горло, максимально сжато поведал о том, что случилось.

– Через несколько дней после наводнения Сеф заболел. Отравился грязной водой. Мы отправили Уоллис Энн за доктором, но хворь взяла верх. Мы похоронили Сефа вон на том холме. Пытались отстроиться, но, как ни старались, ничего не получалось. Наконец, мы подумали, отчего бы не воспользоваться богоданными талантами и заработать немного денег пением. Это оказалось непросто. Потом мы присоединились к странствующему цирку. Несколько недель выступали в Южной Каролине. И все вроде бы шло гладко, пока… – тут папа замолчал.

Я окоченела. Я не смела поднять глаза и поглядеть – смотрит ли он на меня или нет. В тишине потрескивал огонь. Пауэллы терпеливо ждали.

Когда молчание затянулось, миссис Пауэлл, запнувшись, со всей осторожностью поинтересовалась:

– Что, она тоже заболела?

– Нет, – папа мотнул головой. – Мы думаем, ее забрали.

– Забрали? – мистер Пауэлл, судя по тону, не поверил своим ушам. – В каком смысле?

– Местный шериф вроде считает, что ее похитили эти циркачи. Больно им нравилось, как она играет. Мы собирали целые толпы. Нас приходила послушать куча народу. А потом Лейси разучила новые мотивчики. Мы такие отродясь не слыхали. С тех пор у хозяина цирка одни баксы в глазах и стояли. Вот мы и считаем, что Лейси у нас украли.

Папа снова умолк.

Мама тяжело вздохнула и закончила за него:

– Там еще был один юнец. Может, он имеет к этому отношение. Мы толком ничего не знаем.

Судя по лицам Пауэллов, рассказ потряс их до глубины души. Они сидели в изумлении, таращась на папу с мамой. Наконец, миссис Пауэлл цыкнула зубом и покачала головой.

– Я, конечно, после наводнения всякого наслушалась, но чтоб такое… Потерять двоих детей уже само по себе ужасно, но при этом не знать, что случилось с одним из них… Я даже представить не могу, каково это.

Обо мне мама с папой вообще почти не упомянули, что красноречиво свидетельствовало об одном – они считали, что я являлась главной виновницей случившегося. От унижения я едва могла дышать. Родители умолчали обо мне, словно боялись, что, рассказав всю правду, они осрамятся.

Тут папа решил сменить тему.

– Есть какие-нибудь новости о том, что происходит в округе? Как дела в районе Калоуи?

Мистер Пауэлл и сам был рад поговорить о чем-нибудь другом:

– Все постепенно устаканивается. Дороги чинят, мосты тоже – так что остается ждать. Поезда еще не пустили. Так что экономьте припасы. Нам приходится ходить на охоту. Без этого даже не знаю, как бы мы протянули.

Разговор шел своим чередом. К таким беседам я уже привыкла. Я задумалась о Джо Кэлхуне, о котором упомянул мистер Пауэлл. Я давно уже не обращалась в своих мыслях к Джо. Да, спросить о том, куда мы подевались, было вполне в его духе. Я снова вспомнила о том, как он нам помог. Как подарил мне с Лейси по платью. А одеяла! А еда! А как он меня подвез, когда я отправилась за доктором! Папа дал нашим соседям ясно понять, что он думает насчет Кэлхунов, но при этом Пауэллы не могли сказать о Джо ничего дурного, ну а у меня давно уже сложилось о нем свое собственное мнение.

Пауэллы уже встали, собираясь уходить, и тут мистер Пауэлл сказал папе:

– Если что, я могу прийти помочь. Тут главное начать, а дальше уже само все пойдет.

– Буду очень признателен, – ответил папа. – Уоллис Энн вкалывает как взрослая, но, когда дело дойдет до крыши, мне пригодится пара лишних рук.

– Если что, дайте знать, я мигом приду, – кивнул мистер Пауэлл.

– Большое спасибо.

После того как они ушли, мы снова принялись за работу, стараясь наверстать упущенное. У нас уже имелся привычный распорядок на день – от рассвета до заката. Притом что больше всего неудобств нам доставляла погода, мы прикладывали все усилия, чтобы она как можно меньше портила нам жизнь. Когда начинался снег, мы недосыпали, потому что, совсем как раньше, нам приходилось вставать посреди ночи и стряхивать его с палатки. Кроме того, требовалось постоянно поддерживать огонь.

Изо дня в день мы с папой ходили по холмам в поисках подходящих деревьев. Под вечер ноги нещадно ныли, а жжение в мышцах было такое, словно я стояла рядом с жарко натопленной печью. Какое бы задание мне ни давал папа, я все беспрекословно выполняла. Возилась с мулом, шкурила бревна, помогала папе их обтесывать и перекладывать.

Я помогала ему во всем. Когда из-за непогоды нам приходилось оставаться в палатке, то даже не знаю, кто пребывал в более мрачном настроении – он или я. Снаружи, когда было чем себя занять, я чувствовала себя гораздо лучше. Мама меня не корила за то, что я не щажу себя и столько работаю. Наверное, она понимала, что мне это необходимо столь же сильно, как ей – одиночество.

Несмотря на то что у нас на душе скребли кошки, а припасы снова начали подходить к концу, время летело куда быстрее, чем я думала. Как-то утром я проснулась, чувствуя, как все тело ноет оттого, что накануне опять трудилась не покладая рук. Вдруг я услышала трель малиновки. Я навострила уши, и ее голосок донесся до меня снова.

Мама уже проснулась и смотрела на меня.

– Мы и оглянуться не успеем, как наступит оттепель и все начнет таять, – сказала она.

– Да, мэм. Весна всегда приходит в начале марта.

Я старалась не обращать внимания на то, как один месяц сменяет другой. На мой взгляд, это было ни к чему. То ли дело восходы и закаты.

– Пойду поставлю кофе, – я села в кровати.

Поставив кофейник на огонь, я посмотрела на дом, оценивая наши успехи. Мы уже наполовину закончили стены, и с каждым днем мне становилось все сложнее помогать папе. С каждым новым венцом мне делалось все труднее поддерживать свой край бревна. При этом до крыши еще оставалось сантиметров шестьдесят, а то и больше.

– Олифы бы добыть, – походя бросил папа, выбравшись из палатки.

Я посмотрела на него. Он осунулся и сделался куда более суровым, чем прежде.

– Да, сэр.

– Хотя если подумать, нижний венец и без олифы долго простоит.

– Да, сэр.

Былая непринужденность наших разговоров исчезла без следа. Папа умолк, а я, наклонившись, принялась разливать кофе. В тот день папа отправился к мистеру Пауэллу, и тот пришел помочь в тех местах, до которых я не могла дотянуться. Они договорились, что папа тоже ему поможет, когда мистеру Пауэллу настанет пора делать крышу.

– Сделаю ее двухскатной, как раньше, – сказал мистер Пауэлл, – да наклон покруче, чтоб лучше вода стекала. До нее пока руки не дошли, но лучше заранее все прикинуть.

– Это точно. И с двускатной крышей дранка дольше проживет.

– Ты ее сам тесать будешь? – спросил мистер Пауэлл.

– Так красивее получится, хотя и придется повозиться.

Мистер Пауэлл с этим согласился, после чего сказал нечто такое, что привлекло мое внимание.

– Если что, могу тебе добыть еще одну пару рабочих рук. Тут есть один парень, я тебе про него уже говорил. Кэлхун. Уверен, он будет только рад помочь.

Папа, явно почувствовав себя не в своей тарелке, настороженно спросил:

– А ты его хорошо знаешь?

– Само собой. Папашу – так себе. Он был изрядным сукиным сыном, но юный Джо Кэлхун? Не, тут совсем другой коленкор. Самый приличный молодой человек, какого я когда-либо встречал.

– А как ты с ним познакомился?

Мистер Пауэлл достал кисет и не торопясь набил трубку табаком. Судя по его глазам, он обратился в своих воспоминаниях к делам давно минувших дней. Сунув трубку в рот, он чиркнул спичкой о подошву ботинка, поднес ее к табаку, и я увидела, как по верху вспыхнул и погас язычок пламени. Мистер Пауэлл принялся раскуривать трубку, а папа терпеливо ждал ответа.

– По большому счету мы его с женой и вырастили, – наконец изрек мистер Пауэлл, выдохнув облачко дыма. – Перед тем как сюда переехать, мы жили рядом с его папашей в Черри-Гэп. Этот молодой человек прошел через настоящий ад. Да и его мама тоже. Она умерла, когда он был еще совсем мальцом. Бьюсь об заклад, папаша Джо ее и убил.

– Да ладно, – сказал папа.

– Мы жили так близко, – продолжил мистер Пауэлл, – что порой по вечерам слышали, как он орет на жену или на сына. Ну а моя жена никак с этим смириться не могла. Как-то раз гвалт стоял такой, что она на следующий день мне и сказала, мол, сил больше нет, схожу к ним, гляну, что там происходит. Скажу, что пришла черничным вареньем угостить. Вернулась, а лицо у нее белее простыни. Сказал, что Джо сидел на крыльце. Ну она и спросила, а где папа. Тут Джо встал и попятился, не поворачиваясь к ней спиной, словно скрывал что-то. Тут показался папаша, полупьяный. А матери Джо нигде не было видно. Тут папаша толкнул Джо, и моя жена увидала, что спина у него была вся исполосована оттого, что батя его высек. Завидев мою жену, папаша стал сама любезность. Взял варенье, то да се. После того случая моя жена прям места себе не находила. Стала ходить к Кэлхунам. То одно принесет, то другое, причем старалась все отдавать пареньку, чтоб папаше ничего не доставалось. А потом попросила отпустить Джо к нам, пусть малец нам подсобит по хозяйству. Он стал каждое утро перед школой приходить к нам: коров доил, кур кормил, короче, помогал чем мог. Жена его кормила сытным завтраком, и еще еды давала с собой в школу. Потом мы стали звать его поработать и вечером, так что он по большей части ужинал с нами. Ну а когда учебный год подошел к концу, жена сходила к его папаше и попросила отпустить к нам Джо на целое лето. Ему было совершенно наплевать, где его сын станет ошиваться. Джо провел с нами лето, а когда ему было лет пятнадцать, то и вовсе перебрался к нам. Он славный малый.

По мере того как мистер Пауэлл рассказывал, менялось и выражение папиного лица – с неловкого до пристыженного.

– Хорошо, что вы с женой узнали, что творится, – наконец, сказал он, когда мистер Пауэлл закончил, – Я про этого Кэлхуна-старшего слова доброго не слышал, вот и решил, что и сынок в него пошел. Не зря ведь говорят, что яблоко от яблони недалеко падает.

– Именно так оно чаще всего и случается, – покивал мистер Пауэлл. – Но в случае с Джо он уродился совсем от другой яблони. Видать, в маму пошел. Говорят, она у него была добрая и ласковая.

– Лично я не имею ничего против того, чтоб он мне помог, – задумчиво промолвил папа. – Ты за него можешь поручиться?

– Само собой, могу, – ответил мистер Пауэлл.

* * *

Через несколько дней к нам заявился Джо Кэлхун. Стояло утро – на редкость морозное, но при этом солнечное. Местами все еще лежал снег, и я занималась тем, что расчищала то место, где мы работали. По большому счету это был сизифов труд, но мне хотелось чем-нибудь себя занять. С того момента, как мы последний раз виделись с Джо, прошло полгода, а то и больше, и я с трудом могла припомнить, как он выглядит. Я услышала цокот копыт, и вскоре на тропинке показался Джо верхом на коне. Перед собой он посадил малышку Джози, а сзади – Лайла. Я отложила веник из сосновых веток. Меня словно из шланга водой окатило приятное чувство светлой радости – словно передо мной предстали родные, с которыми я давно была в разлуке.

Поначалу Джо меня не заметил. Он поднял руку, приветствуя мистера Пауэлла и папу, которые стояли у недостроенного дома и обсуждали, что они теперь могут сделать в ближайшие несколько дней – когда у них образовалась лишняя пара рабочих рук. Дождавшись, когда Лайл спешится, Джо передал ему Джози, а потом слез с лошади сам. Мистер Пауэлл пожал Джо руку, после чего подхватил девчушку на руки. Он принялся ее подкидывать, отчего малышка захохотала, и смех ее был звонким, как щебетание птиц сегодня поутру. Мама уже вовсю торопилась встречать гостей. Она пожала руку Джо, после чего, наклонившись, сказала что-то на ухо Лайлу, отчего мальчуган покраснел как свекла. Затем мама присела на корточки возле Джози, и девчушка уставилась на нее – отчасти смущенно, отчасти заинтересованно.

Джози была практически ровесницей Сефу и вела себя с непосредственностью, присущей детям ее возраста. Маме явно очень хотелось взять ее на руки или просто приласкать. Она ужасно тосковала по Сефу и, скорее всего, сильно загрустила, увидев перед собой ребенка примерно такого же возраста, как и ее сын. На всякий случай я придвинулась поближе, и в этот момент меня увидел Джо, внимание которого до этого было сосредоточено на детях. Он воззрился на меня примерно таким же взглядом, как его дочь на мою маму. Сейчас волосы уже доходили мне до плеч. Несмотря на то что я не успела их заплести, я была в новом платье и новых ботинках, и это вселяло в меня надежду, что я выгляжу несколько лучше, чем в момент нашей предыдущей с ним встречи.

– И сколько малышке лет? – спросила мама, и Джо повернулся к ней. Она погладила девочку по волосам.

– Три, скоро четыре будет, – ответил Джо маме.

Папа толком еще не успел оттаять. Он неуклюже протянул пятерню Джо. Чтобы объяснить столь странную перемену, папа пояснил:

– Джим сказал, что ты некоторое время жил и работал у него.

– Все так и есть, сэр. Мистер и миссис Пауэлл мне словно родные, – кивнул Джо.

Вроде бы простые слова? И все же как-то сразу стало ясно, что он не держит на папу зла, поскольку тот признал, что был неправ, пусть и не на словах. И тут Джо повернулся ко мне:

– Рад тебя видеть. Лайл, ты помнишь мисс Уоллис Энн? Джози, иди поздоровайся.

Дети подошли ко мне, а я склонила голову и улыбнулась им. Джози тут же схватила меня за руку и принялась игриво ее раскачивать из стороны в сторону. Лайл застеснялся и вперил взгляд в землю, но когда я отвела глаза, то почувствовала, что он смотрит на меня. Более того, я почувствовала, что на меня глядит не только он. По всей видимости, Джо тоже меня пристально разглядывал, но только я не смела посмотреть ему в глаза. Уж слишком меня снедали печаль и чувство вины. Мне казалось, каждый встречный-поперечный без всяких слов может догадаться, что я натворила. Тоска затеняла мне взор, я словно плыла сквозь толщу мутной воды. На меня навалилась апатия. Я не сомневалась, что Джо воспринимает меня в точности так же, как и я сама. Кем я себя считала? Дурнушка, которая вкалывает наравне с мужчинами, не особенно любит всякие модные штучки… Так, ничего особенного, ерунда на постном масле. Одним словом – простушка.

Глава 27

Дольше всего вытесывали дранку. Над ней трудились мистер Пауэлл и Джо. Работа требовала большого терпения, и на крышу ушло несколько дубовых бревен. Джо сразу прикинул и сказал, что нам понадобится пара тысяч деревянных черепиц – по четыре сотни на каждые десять квадратных метров. Мама очень радовалась размеру нового дома – он был больше предыдущего на добрых восемь квадратных метров. Мне казалось, что дранку будут вытесывать целый век, но стоило мужчинам взяться за работу, как количество деревянной черепицы стало расти не по дням, а по часам. Папа выкладывал ее по мере готовности. Вскоре работа над крышей была закончена, и мистер Пауэлл позвал миссис Пауэлл, чтобы отметить это радостное событие. По такому случаю мы выпили домашнего вина и раскраснелись. Раньше в подобных обстоятельствах папа предложил бы попеть и поплясать, но сейчас это всем показалось бы совершенно неуместным. Какие уж там песни с танцами без Лейси.

Первого апреля папа с мистером Пауэллом и Джо приступили к полам. Они пилили бревна на доски, после чего укладывали их одна к одной, покуда полы цвета топленого масла не были закончены. В доме чарующе пахло свежеспиленным деревом, и мне показалось, что мама чуть-чуть приободрилась. Оно и понятно: уже скоро нам предстояло перебраться в новый дом. Так или иначе, мама стала немного больше похожа на саму себя. А уж на Джо Кэлхуна она прям нарадоваться не могла. Мама нисколько не сомневалась, что, если бы не он, мы бы еще и фундамент не закрыли. Работа спорилась благодаря ему. Он не только трудился не покладая рук, но еще умело руководил папой и мистером Пауэллом, давая им дельные советы.

То и дело мама бросала нечто вроде: «А этот Джо Кэлхун настоящий трудяга» или «А этот Джо сообразительный малый – вон как быстро смекнул, что делать, когда дом перекосило».

С перекосом действительно Джо ловко придумал. Дело в том, что фундамент с одного края просел, видимо из-за грунтовых вод, и Джо, чтобы выпрямить перекос, предложил завести в сруб пару дополнительных брусьев, обтесанных особенным образом. Я никогда не видела, чтоб мама кого-нибудь обнимала: ну разве что нас или подруг в церкви, но тут, когда Джо все закончил, она заключила его в крепкие объятия.

Я все размышляла о Лейси, хотя и пыталась не думать о ней. Мама и папа понимали, какая борьба происходит у меня внутри. Она была столь же отчаянная, как и у них, но только их не терзало чувство вины. Я корила себя не только за Лейси, но и за Сефа. С течением времени это чувство вины напитало каждую клеточку моего тела, проникнув глубоко под кожу, в мышцы и кости. Оно тянуло меня вниз, словно бурное течение Такасиги во время наводнения. Мама, заметив мою тоску, взяла в привычку по меньшей мере раз в день спрашивать, о чем я думаю, – особенно когда я вела себя тихо.

– Да ни о чем таком, мам, – неизменно отвечала я.

Если бы она только знала, что творилось у меня на душе. Мне словно вырвали из груди сердце, пропустили через мясорубку и затолкали обратно. Весь окружающий мир я теперь воспринимала исключительно через мутную призму содеянного. Осознание чудовищности своей ошибки неотступно следовало за мной – совсем как когда-то сама Лейси. Раз за разом я вспоминала свои дурацкие промашки. Почему я не обращала внимания на странное выражение, порой появлявшееся на лице сестры, да еще и в сочетании с ее странной привычкой периодически внезапно куда-то пропадать? Как я могла игнорировать все эти мелочи, имевшие столь большое значение! Лейси менялась – прямо на моих глазах, но я предпочитала не обращать на это внимания. Все дело в моем эгоизме – я думала лишь о себе, о своих желаниях, и это в тот самый момент, когда Лейси нуждалась во мне больше, чем когда бы то ни было.

Из-за моих постоянных терзаний меня уже больше ничего не радовало: ни еда, ни общество других людей, ни скорость, с которой мы строили новый дом, ни осознание того, что наконец наши усилия приносят плоды. В голове звучали слова мамы, которые она произнесла много месяцев назад. «Какая теперь разница?»

Папа каждую неделю ездил в магазин и звонил оттуда шерифу Бейкеру. Никаких новостей у шерифа не было, и я уже не сомневалась в том, что так будет и впредь. В середине апреля строительство дома дошло до той точки, когда уже можно было ставить окна. Мама ужасно рассердилась, когда папа с мистером Пауэллом отправились за покупками и папа совершил немыслимое. По сути дела, повторилась история с окороком. Не посовещавшись с мамой, папа купил оконные рамы со стеклами – и это принимая во внимание тот факт, что деньги, которые мы заработали в цирке, таяли со страшной скоростью.

Мама очень ругалась на папу, но потом он показал семена, которые купил ей для огорода.

– И дом новый поставили, и сад у нас снова будет краше прежнего.

Папа расчистил участок, на котором у нас когда-то находился сад с огородом, и мама тут же принялась за дело. Вскопав вместе со мной грядки, она принялась сажать крошечные семена в тучную черную землю. Как-то раз ближе к вечеру, когда мужчины закончили работу над окнами, мама пригласила Джо, Лайла, Джози и Пауэллов на праздничный ужин, отпраздновать новоселье. После того как мы поели, я собрала грязную посуду и понесла ее на речку мыть. К моему удивлению, за мной увязался Джо.

– Уоллис Энн?

– Чего?

Он взял у меня часть посуды, встал рядом на колени и принялся помогать ее мыть.

– Да не надо, – сказала я. – Сама справлюсь.

В ответ Джо улыбнулся и сказал:

– Да ладно. Мне просто хотелось с тобой поболтать. Когда еще подвернется такая возможность?

Я не знала, что на это сказать в ответ, и потому просто принялась насыпать песок в мамину сковородку. Затем я стала отскребать им остатки пищи, а Джо все говорил. Он принялся делиться со мной своими планами: что именно он собирается сделать у себя. Еще он сказал, что ему хочется помогать другим.

– Я вот тут подумал, а почему бы и дальше не заниматься тем, что делал у вас? Похожу по округе, погляжу, кому нужна помощь – наверняка есть те, кто не может сам отстроиться. Вот и подсоблю им. Что ты на этот счет думаешь?

– Отличная мысль. Это очень благородно.

– Ты и вправду так думаешь?

– Само собой. Отстраиваться заново – дело тяжелое. А с твоей помощью народ чуток побыстрее справится.

– Думаю, из этого может получиться что-нибудь толковое. Ну, типа бартера: ты мне, я – тебе. Может, ко мне присоединится твой папа. А еще и Джим Пауэлл. Как считаешь, это твоему папе будет интересно? Или вы снова будете петь?

Джо станет работать вместе с папой? Эта мысль меня удивила.

– Насчет пения – я не знаю, – ответила я. – В последнее время что-то у нас нет настроения петь. А насчет работы с папой, ты лучше его сам спроси.

– А ты? Что ты хочешь делать?

– В смысле?

– Ну какие у тебя планы на будущее? Чем ты займешься через год? Через пять лет?

Я перенесла вес на пятки и задумалась. Вопрос Джо поставил меня в тупик. Будущее лежало передо мной, подернутое туманной дымкой. Я не знала, что меня ждет в дальнейшем. Могла вообразить лишь бесконечно долгое лето. Мне вспомнилось, чем мы обычно занимались с Лейси. Вместе. Мы купались в речке, собирали чернику, помогали маме по огороду, рыбачили в Такасиги. Всякий раз, когда я приходила на речку, передо мной возникал мысленный образ сестры. Как она сидит со скрипкой на Камне желаний и, склонив голову, вслушивается в журчание воды, напоминающее музыку. Мне вспомнилось, как мы раскачивались на старых качелях – залитые солнцем, с грязными ногами, беззаботные, как сама юность. Надо мне за себя взяться. Может, снова пойти в школу, когда ее откроют. Ничего больше в голову не приходило. Мои перспективы на жизнь напоминали погруженный во мрак чахлый сад – унылый, лишенный солнечного света.

– Уоллис Энн? – обратился ко мне Джо.

Я снова принялась скрести сковородку – быстрыми движениями, в которые вкладывала все свои силы.

– Да я особо об этом как-то и не думаю. Просто живу, как могу, вот и все.

Некоторое время Джо молчал. Я посмотрела на его руки: крепкие, мозолистые. Это были руки человека, который, совсем как я, не боится работы.

– Наверное, сейчас было бы правильно тебе сказать, что твою сестру непременно найдут. Но я этого говорить не стану. Я лучше вот что тебе скажу. Надо просто надеяться, хотя бы чуть-чуть. Ну и о себе хотя бы иногда не забывать. Дом видишь?

Я повернулась в ту сторону, куда он указывал.

– Ну да.

– Если ты зайдешь внутрь и закроешь дверь, что ты увидишь?

Я на секунду оставила в покое сковородку, недоумевая, к чему клонит Джо.

– Стены, крышу, пол, – наконец, сказала я.

– А если тебе захочется увидеть то, что за пределами этих стен? Что, если тебе хочется увидеть леса, горы, реки, дали без конца и края?

– Для этого нужны окна.

– Вот именно. Ты видишь окружающий мир через окна. Без них никуда: ты просто таращишься в стенку, и все. Точно так же мы смотрим на мир из глубин своего естества.

Он встал и, прежде чем уйти, на краткий миг коснулся моего плеча. Я долго мыла посуду, размышляя над тем, что услышала от Джо, над тем, что он пытался до меня донести. Скорее всего, он хотел сказать, что я полностью ушла в себя, а это неправильно и надо вспомнить об окружающем мире. Меня это потрясло до глубины души: как же он все так тонко понимает! Солнце село, и лишь полоска неба на закате еще отливала малиновым. Я отправилась домой. Папа с мамой уже собирались ложиться спать, а Джо давно уже ушел.

Внутри дома стоял успокаивающий запах свежеспиленной древесины. Холода отступили, позади был тяжелый рабочий день, и, по идее, я должна была быстро уснуть. Мама с папой отправились в свою комнату, пожелав мне спокойной ночи. Они быстро затихли, я все лежала, таращилась на стены и думала о словах Джо. Какой он все-таки мудрый. Да, он все сказал правильно, но что мне сейчас остается делать? Как мне поступить с теми чувствами, что не дают мне покоя? Я повернулась на бок и представила, где могли бы стоять кровати Лейси и Сефа.

С каждым днем становилось все теплее. Апрель сменился маем. К этому моменту папа с Джо уже закончили с домом, построили сарай и занялись возведением стойла для Пита. Мы с мамой тщательно осмотрели буфет и плиту, которые наводнение отнесло к кромке леса. К величайшему сожалению, буфет было уже не починить, а вот мамина плита «Гленвуд-Си» выглядела очень даже неплохо, хотя ее чугунную поверхность во многих местах покрывала ржавчина. После того как я прогнала семейство мышей, обосновавшееся в плите, мы с мамой ее хорошенько намыли. Затем мама развела в ней огонь, и пламя справилось с тем, что не смогли одолеть вода и мыло. Ближе к вечеру, когда плита достаточно остыла, папа с Джо перетащили ее в дом.

Собравшись на кухне, мы принялись осматриваться по сторонам. Внутри становилось все уютнее. В кухне, служившей нам и столовой, имелось две двери: одна вела направо, в комнату мамы и папы, а другая – налево, в мою комнату. Одним словом, все примерно так, как и в прежнем доме, за исключением одной детали: теперь у нас не было чердака. В глубине души я этому только радовалась: мне не хотелось бы подниматься наверх одной. Мама снова развела в плите огонь, после чего стала раскатывать на столе тесто для булочек. Этот стол ей сколотил Джо из остатков досок. Поставив булочки в духовку, она заявила, что не отпустит Джо, Лайла и Джози, покуда они не поедят.

– Чем богаты, – развела мама руками, – булочки, бобы да ветчина.

– Большое вам спасибо, но нам лучше поскорей отправляться в дорогу. Хотелось бы добраться до дома до темноты.

Мама немного расстроилась, ну а я ощутила лишь облегчение. Я устала и была раздраженной.

Джо повернулся к папе и сказал:

– Надо подумать, что делать с водой. Не таскать же ее вечно из речки.

– Да ты будто мои мысли читаешь. Может, вместо того чтобы рыть колодец, сделаем большое деревянное корыто с насосом? А над ним на всякий случай навес построим.

– Хорошая мысль, – согласился Джо. – Я дома как раз пользуюсь корытом с насосом – очень удобно.

– Так будет гораздо лучше, – поддержала идею мама.

Джо сразу принялся за дело, и через несколько дней работа была закончена. Теперь воды у нас было хоть залейся. По идее, мне следовало радоваться, поскольку в основном ее таскала именно я, но настроение у меня почти не изменилось.

Как-то раз мама сказала:

– Уоллис Энн, ты что, слепая? Ты что, не видишь, как Джо на тебя смотрит всякий раз, когда заканчивает работу? Да он ходит за тобой словно щенок, который клянчит лакомство. Да он нам и амбар поставит, и дровяник, и забор, что угодно, лишь бы ты его похвалила.

Тут и папа подал голос, впервые за долгое время на миг став таким, как прежде.

– Так что ты это… Уоллис Энн… ты бы помягче с ним…

– Можете не переживать, – отозвалась я. – Просто я на такие вещи не обращаю внимания. Для меня даже что день, что ночь – все едино.

Мама с папой переглянулись.

– Да и вообще, какое мне до всего этого может быть дело? – добавила я, обведя рукой дом и показав на сад. – К чему все это? Без Лейси? Без Сефа?

– Ты не думай, что мы их забыли, Уоллис Энн, – ответила мама. – Ты всегда первым делом делала то, что нужно, даже когда в этом вроде бы и не было смысла. Всегда старалась находить во всем что-то радостное, что-то светлое… Мы просто следуем твоему примеру. Нам всем пришлось очень тяжело. И тебе, и мне, и папе. Но надо надеяться. До конца. Это всем нам под силу.

Я внимательно выслушала маму. Как же мне захотелось вобрать ее слова в себя, впитать их в свое естество, чтоб они возымели на меня хоть какое-то действие, как прежде. Но моя душа оказалась в каком-то коконе, плотной, совершенно непроницаемой скорлупе.

Я помолчала, дожидаясь, не скажет ли она что-нибудь еще, и, когда поняла, что маме нечего больше добавить, произнесла:

– Да, мам. Хорошо. Я пойду на реку. Посижу чуток на берегу.

Мама в отчаянии вздохнула, и я вышла, глядя перед собой. Я шла словно слепая, не в состоянии стряхнуть мучившую меня боль. Оказавшись на речке, я вздохнула. Торопиться было некуда. Я занялась тем, что уже неоднократно делала после возвращения: стала любоваться закатом. Некоторое время я ходила по берегу, сшибая ногами первые одуванчики, и заметила, что в воде стоят, борясь с течением, форели в ожидании добычи. Рыбины покрупнее располагались впереди. Чтобы их разглядеть, следовало знать, куда смотреть. Нужно было иметь наметанный глаз, поскольку рыбины сливались со скалистым дном и бурной водой. Наверное, я наблюдала за ними целый час – не меньше.

В какой-то момент я услышала крик, донесшийся со стороны дома. Наверное, Пит забрел в огород полакомиться рассадой, а папа на него орет. Склонив голову набок, я прислушалась. Снова все стихло. Я забралась на Камень желаний, опустилась на колени, склонилась к воде, подобрав волосы, чтобы они не намокли, и уставилась на водную гладь. Я разглядывала не свое отражение, а весь остальной мир, раскинувшийся за моей спиной. Порой по воде – синей-синей от неба над моей головой – пробегала еле заметная рябь, и в такие моменты мне казалось, что у меня мутнеет в глазах.

Внезапно я ахнула от неожиданности, когда увидела, что в воде отразился чей-то силуэт за моей спиной. Я окоченела, не зная, что и думать. Кто стоит за мной: призрак или живой человек? Я резко обернулась. Нет, мои глаза не лгали. Лейси. Нет, я не грежу. Живая Лейси!

– Лейси?

Я пожирала сестру глазами.

Я повторила ее имя, не в силах понять, что происходит:

– Лейси?

Ее чистые волосы были аккуратно заплетены в длинную косу. Моя сестра красовалась в новом платье. На ногах – ботинки, которые когда-то купил ей папа. Моя сестра подалась ко мне и взяла за руку с таким видом, словно отсутствовала всего несколько минут, а не целые полгода. А потом случилось нечто такое, отчего мои ноги сделались ватными, а по спине пробежал холодок, словно на миг вернулась зимняя стужа.

Лейси открыла рот, облизнула губы, после чего не без усилия произнесла:

– Уол-лис Энн.

Глава 28

Она снова повторила мое имя, на этот раз четче и уже не с таким трудом. Я расплылась в улыбке от уха до уха, чувствуя, как впервые за долгое время меня переполняет дикая, пьянящая радость. Лейси стояла, вцепившись мне в руку, а я все глядела на нее. Сестра изменилась, но в чем именно, я никак не могла понять.

И тут до меня наконец дошло. Выражение осознанности на ее лице, которое порой проступало и в прошлом, чтобы тут же исчезнуть, на этот раз никуда не девалось. Более того, оно стало куда более четким, словно где-то в глубинах души Лейси что-то прорвалось наружу и устремилось на поверхность, с каждой минутой становясь все крепче и набираясь сил.

– Как ты здесь оказалась? Ты одна?

Лейси повернулась к дому и потянула меня за руку. Она меня вела! Она меня, а не я ее! Сестра так крепко держала меня за руку, что, когда мы дошли до дома, у меня онемели пальцы. У крыльца стояли папа с мамой, шериф Бейкер и Клейтон, который тревожно поглядывал на моего папу, сверлившего его взглядом. Странное дело, но при виде Клейтона я не испытала никаких эмоций. Те чувства, что я испытывала к нему, пропали без следа. Знаете, как бывает, когда целый день болеешь и валяешься в горячечном бреду, а наутро просыпаешься совершенно здоровым. Я ощутила себя свободной, мне стало гораздо легче, словно гора с плеч свалилась.

Как же я была рада оттого, что теперь при виде Клейтона у меня не ноет сердце. Лейси отпустила мою руку и устремилась к маме, которая принялась ее нежно гладить по щеке. При этом мама качала головой, словно не веря своим глазам.

– Господи, доченька, я уж не думала, что снова тебя увижу.

Папа стоял с другой стороны и гладил Лейси по руке. Такое впечатление, что родителям было позарез необходимо касаться моей сестры, чтобы удостовериться, что перед ними живой человек, а не призрак.

– Я так понимаю, вы ждете объяснений, – кашлянул шериф. – Как будете готовы, я их дам.

– Прошу вас, заходите, – мама показала рукой на дом. – Мебели у нас пока не густо, зато я угощу вас кофе.

Мы столпились на кухне, встав вокруг камина. В доме было прохладней. Шаги шерифа гулко отдавались от свежеструганых досок пола.

– Я так погляжу, вы зря времени не теряли, – промолвил Бейкер, оглядевшись по сторонам, после чего показал на Клейтона: – Хотите верьте, хотите нет, но, если бы не он, вы бы свою дочку не увидели. Так что ему скажите спасибо. Ну, сынок, не хочешь рассказать, что случилось?

Клейтон выглядел так, словно из него выцедили всю кровь. Он побледнел – даже губы побелели. Он сглотнул и посмотрел на папу, который стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, всем своим видом будто говоря: «Ну-ну, давай рассказывай, поглядим, верить тебе или нет».

– Слушаюсь, сэр, – Клейтон кинул взгляд на шерифа, после чего снова перевел его на папу и заговорил. Парень смотрел папе в лицо, время от времени поглядывая на маму, будто бы в поисках поддержки. Подозрительное и недоверчивое выражение маминого лица отличалось от сурового, разгневанного папиного.

Клейтон переступил с ноги на ногу и начал:

– Во-первых, я хочу перед вами извиниться. Мне не следовало совершать… в общем, поступать так, как я поступил. Надеюсь, вы меня выслушаете и позволите мне объясниться. Я понимаю, ничего бы этого не случилось, если бы я не был с Лейси. Само собой, вы можете во всем винить меня. Да, она сбежала из-за меня, но в том, что случилось дальше, моей вины нет. Должен признаться, когда вы кинулись за мной с дробовиком, я испугался. Именно поэтому я и спрятался, ну и Лейси вместе со мной. Никаких особых планов у меня не было. Я лишь собирался укрыться где-нибудь в укромном месте и обождать, пока все уляжется. Мы укрылись в шатре с гигантским питоном. По всей видимости, Лейси перепугалась – ну, из-за того, как я себя вел. Мне же пришлось убегать, тянуть ее за руку. С ее точки зрения, я вел себя странно и необъяснимо. Я отпустил ее руку буквально на секунду, и она сбежала. Она быстро пропала из виду. Я отправился к Джонни Куперу и рассказал, что произошло. Он мне сказал сидеть тихо и не высовываться, ну а он организует поиски Лейси. Само собой, когда все принялись ее искать, я тоже хотел помочь, но не мог.

Клейтон сглотнул, посмотрел на папу и добавил:

– Он мне о своих планах не рассказывал. Клянусь!

– Каких еще планах? – резко спросил папа.

– Я навел кое-какие справки о цирке. Узнал, в каких штатах он гастролировал, – перебил Клейтона Бейкер. – Оказалось, что и раньше случалось, что они держали у себя людей против их воли. Например, безногую женщину из Вирджинии. Ну а раз ваша Лейси немая, то кому она сможет пожаловаться? Вот как этот Купер рассуждал.

– И что, тебе нравится на таких работать? – спросил папа у Клейтона.

– Я ни о чем таком не знал! Я больше на него не работаю, сэр. Я ушел от него.

– Ну и как это тебя обеляет? – с недоверием в голосе осведомился папа. – Откуда мне знать, что ты не был во всем этом замешан?

– Ну, во-первых, я никогда не видел, чтоб преступник обращался в полицию за помощью, – ответил за Клейтона Бейкер. – Он, наоборот, пускается в бега. Давай, сынок, рассказывай дальше.

Клейтон кивнул.

– На зиму цирк всегда переезжает во Флориду, – продолжал он, – однако меня удивило, что Купер решил сняться с места посреди ночи. Это натолкнуло меня на мысль, что здесь что-то не так. Кроме того, я решил, что если б Лейси могла, то непременно вернулась бы к своей семье. Несмотря на все усилия, ее никак не могли найти. Это мне показалось странным. Где-то с неделю после того, как мы отправились в путь, я заметил, что один из работников носит еду в фургон, в котором перевозили сложенные палатки с шатрами. Причем залезает внутрь с тарелкой, а вылезает уже без нее. Я подобрался поближе и навострил уши. И кое-что услышал. Изнутри доносилось какое-то ерзание. Я стал следить за работником и выяснил, куда он прячет ключ. Как-то ночью мне удалось выкрасть этот ключ и забраться внутрь. В фургоне, за палатками я обнаружил Лейси. Она сидела на цепи, словно собака. Я был вне себя от ярости. Никогда прежде я не испытывал такого сильного гнева, потому что… – тут Клейтон посмотрел на меня будто бы в надежде, что я его пойму, – потому что я ее люблю.

Я не выказала никаких эмоций – просто потому, что ничего не почувствовала, за исключением желания, чтобы он побыстрее продолжил рассказывать дальше.

– Мы вместе с Лейси сбежали, – Клейтон снова повернулся к папе, – но к этому моменту нас отделяли от здешних краев многие сотни километров. Я не знал, как все объяснить шерифу Бейкеру, чтобы тот не подумал, что я замешан в похищении Лейси. И тут ваша дочь мне и помогла.

– В каком это смысле? – папа подался к Клейтону.

– Всю дорогу я разговаривал с Лейси. Объяснял ей, что везу ее домой. Добирались мы достаточно долго. Я не знал, ищут нас или нет, но торопился как мог. Когда мы оказались в Южной Каролине, я сразу направился к шерифу Бейкеру. Рассказал ему все как есть. Он мне не поверил и собирался уже арестовать, но тут Лейси сказала: «Не надо».

Мама горько рассмеялась, а папа фыркнул:

– Вот в это я точно ни за что не поверю. Это невозможно. Лучше тебе не врать о таких вещах, паренек.

– Пап, Лейси только что назвала меня по имени. Там, у реки.

Мама положила руки на стол и оперлась на них всем своим весом, словно опасаясь, что ноги ее подведут.

– Вообразить себе такого не могу, – сказала она. – Да разве такое возможно?

– Да, мэм. Возможно.

Папа огладил бороду и посмотрел на маму, которая все качала головой, не в силах поверить в такое чудо.

– Если вы позволите, я бы еще хотел кое-что добавить.

Папа кивнул.

– Я бы хотел взять Лейси в жены.

Папа разинул рот, а мама покачала головой, скорее не отрицательно, а просто отказываясь верить своим ушам. Даже не знаю, что она испытала, услышав такое от Клейтона. Радость? Или, наоборот, печаль? Я же пока все еще не могла переварить другую новость, что Лейси у нас теперь разговаривает.

– Сынок, это, конечно, хорошо, но…

Неожиданно он умолк и посмотрел Лейси прямо в глаза. Лейси не стала отводить взгляд. Она глядела на папу спокойно и безмятежно. По ее виду никак нельзя было сказать, что она прошла через тяжкие испытания. Она выглядела почти что счастливой.

– Лейси, ты и вправду этого хочешь? – спросил папа.

После всего услышанного мы зачарованно уставились на нее. Мы ждали подтверждения случившегося чуда. И Лейси нам ответила. Она еле заметно улыбнулась и кивнула. Вроде бы сущая мелочь, но для нас это стало поворотным моментом. Словно гора сошла с места. Папа удовлетворенно кивнул, однако согласия Лейси для него было мало. Жизнь суровая штука. Папа снова повернулся к Клейтону.

– А на что ты ее будешь содержать? Где собираешься брать деньги? Ты ведь сейчас безработный.

– Если шериф за меня замолвит слово, – Клейтон кивнул на Бейкера, – я стану его заместителем в округе Джексон.

Папа в некоторой растерянности повернулся к маме, будто не зная, что теперь делать.

– Что ж, не будем торопиться. Поживем – увидим, как там все сложится. Со свадьбой надо обождать.

– Ничего страшного. Я никуда отсюда не денусь.

Вскоре шериф откланялся и уехал, а вот Клейтон остался. Мама соорудила ему импровизированную постель на кухне. Принимая во внимание предложение, которое он сделал Лейси, я была только рада, что не испытываю к Клейтону прежних чувств. Под занавес дня, насыщенного столь удивительными событиями, когда я уже лежала в постели, а рядом со мной, как в добрые старые времена, спала Лейси, мне вдруг пришло в голову, что по итогам всего случившегося моя сестра изменилась гораздо больше остальных. Мне это стало ясно, когда она взяла скрипку, лежавшую в углу комнаты, и стала играть. Музыка звучала иначе, чем прежде. Если раньше все внимание Лейси было сосредоточенно на ней, то теперь у моей сестры словно расширился кругозор, вобравший в себя новые горизонты, к которым она тянулась, выходя за пределы своего прежнего естества. Мне вспомнилось, как Джо рассуждал об окнах, когда уговаривал взглянуть на вещи иначе. Сколько же этих новых окон теперь открылось для моей сестры!

* * *

На следующий день я увидела озадаченное лицо Джо, когда тот обнаружил на кухне Лейси, и мне подумалось, что я испытываю схожие чувства. Всякий раз, когда мой взгляд выхватывал Лейси, сидящую возле очага рядом с мамой, меня словно обухом било по голове. Джо держал дистанцию с Клейтоном, кидая на него издалека оценивающие взгляды, однако Лайл, узнав, чем жених моей сестры занимался в прошлом, не отходил от него ни на шаг, донимая вопросами о прыжках в воду с вышки и с водопада. Джо с папой собирались строить новый амбар, а Клейтону поручили натянуть для мамы новую бельевую веревку. Лейси сидела на солнышке и присматривала за Джози, а я принялась помогать мужчинам. Остановившись, чтобы перевести дух, я огляделась по сторонам, и у меня аж голова закружилась от счастья. Господи, спасибо Тебе за все!

Я уже где-то с час ошкуривала бревна, когда ко мне подошел Джо. Некоторое время он наблюдал за тем, как я работаю, а потом сказал:

– Я вот тут чего подумал. Может, после того как закончим, сходим на речку порыбачить? Я сегодня с собой пару удочек прихватил. Бамбуковых. Да и Лайл мечтает поудить у вас в речке.

Я посмотрела на Джо, задержав на нем взгляд чуть дольше обычного, но при этом не торопясь с ответом. Он покраснел.

– Не, ну как хочешь, – сказал Джо. – Я понимаю, когда ты освободишься, то будешь очень усталая, но подумал…

– Нет-нет, – оборвала его я. – С удовольствием порыбачу.

Мне вдруг стала ясной одна вещь. Удивительное дело, что я ее так долго не замечала. Мы ведь очень похожи с Джо.

На исходе дня мы все собрались на кухне за столом, который сколотил из остатков материалов Джо. Я обвела взглядом счастливые лица, вспомнила Сефа и ощутила укол грусти.

– Давайте помолимся, – сказал папа, и я в благоговении склонила голову. Я всем своим сердцем верила, что испытания, через которые мы прошли, были ниспосланы нам не напрасно и мы с честью их выдержали, став сильнее, чем прежде.

Когда трапеза подошла к концу, Джо взял удочки, и мы с Лайлом и семенящей за нами Джози направились к берегу Стамперс-Крик, где и присели у воды. Я давно так не смеялась – Лайл из кожи вон лез, чтобы привлечь к себе мое внимание, а Джози доверчиво жалась ко мне. Время от времени она обхватывала мою руку крошечными пальчиками – совсем как Лейси. А когда мы в сумерках возвращались обратно, Джо взял меня за другую руку, и мне вдруг вспомнился один момент – когда мы во время наводнения перебрались в кузов грузовика и папа вдруг обхватил ладонями мамино лицо и смотрел на нее. Сколько же любви было в его взгляде!

Рука Джо в моей руке – наши пальцы сплетались воедино. И тут мое будущее предстало передо мной так ясно, словно я взглянула на мир сквозь кристально чистое прозрачное оконное стекло. Это будущее у нас с Джо было общим – стоило лишь только захотеть. Теперь мне все казалось новым и удивительным, и, когда я снова посмотрела на Джо, воспоминания о горестях и тяготах растаяли, словно утренний туман от солнечных лучей. Так мы и шли, взявшись за руки и никуда особенно не торопясь, слушая, как мерно журчит среди камней река, а где-то вдали заливается соловей.

Благодарности

Мне очень бы хотелось поблагодарить моих друзей и коллег за их помощь и поддержку в работе над книгой. Без них я бы ни за что не справилась.

Спасибо моему редактору Джону Сконьямильо, за энтузиазм, понимание и главное – за неослабевающую веру в мой писательский талант. Мне было очень приятно поработать с тобой.

Низкий поклон моему агенту Джону Талботу из агентства «Талбот Форчун» – за неизменную поддержку на протяжении столь долгого времени. Как же ты отчаянно отстаивал достоинства моей книги! Твои энергия и азарт придавали мне сил и продолжают вдохновлять на новые свершения.

Большое спасибо Виде Энгстранд, Лулу Мартинес, Кимберли Ричардсон, Лорен Джерниган, Поле Риди и многим другим работникам издательства «Кенсингтон». Каждый из вас по-своему уникален и неповторим, и я очень признательна вам за помощь. Я перед каждым из вас в неоплатном долгу!

Большое спасибо моим читателям и друзьям, которые меня поддерживали добрым словом. Спасибо Сьюзан Уолтерс Петерсон, Кристи Баррет, Деборе Мейси Хейнс, Сьюзан Робертс, Ните Джой Хаддад и многим-многим другим. Вы меня постоянно воодушевляли, и это имеет для меня огромное значение.

Большое спасибо владельцам и работникам независимых книжных магазинов, в которых я побывала. Я очень признательна вам за вашу поддержку.

Большое спасибо Джейми Адкинсу, владельцу гастронома «Броад стрит дэли энд маркет». Ты просто превзошел сам себя. У меня нет слов, чтобы выразить, насколько я тебе благодарна.

Большое спасибо всем членам кружков книголюбов, в особенности «Серздей афтенун бук клаб», в котором я сама состою. Я безмерно признательна за вашу поддержу и интерес к моей работе.

От всей души хочу сказать спасибо Джанет Рид, за поддержку, все те сообщения, что ты мне писала, и в первую очередь за твою дружбу.

Ну и, конечно же, я хочу поблагодарить своих родных и близких за помощь, терпение и любовь. Мы вместе делили радость побед, вы всегда подбадриваете меня и не даете опускать руки.

Спасибо моему дорогому, любящему, великодушному мужу Блейну, спасибо тебе за все, что ты делал и продолжаешь делать. Без тебя я бы точно не справилась.

Content

Донна Эверхарт
Дорога радости и слез

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Благодарности