Кейт Латимер

Тайна поместья Эбберли

© Margarita Fedorenko, Nosyrevy / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Латимер К., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

К счастью, по роду своих занятий я имею большой опыт чтения неразборчивых рукописей.

Диана Сеттерфилд

Пролог

7 сентября 1964 года

Она раздвинула шторы и невольно задержалась у окна. За окном был парк. Посыпанные белым гравием дорожки разбегались между деревьями и терялись в густой тени, а осенние цветы на клумбах пестрели жёлтым и винно-красным. Точно переговариваясь, посвистывали невидимые птицы, и любой бы подумал, как счастливы должны быть люди, живущие в подобном месте…

Айрис Бирн и раньше не была уверена, что Дэвид Вентворт, хозяин поместья Эбберли, так уж счастлив, но то, что произошло здесь вчера… Она не думала, что когда-либо станет свидетельницей подобных событий.

Наверняка во всём Эбберли никто ночью и глаз не сомкнул. Айрис уж точно, и никакие приготовленные миссис Пайк травяные чаи не помогли. Пока она не чувствовала себя невыспавшейся, – слишком взвинченной была, – но в висках уже ощущалась тяжесть, предвестница головной боли.

Айрис не знала, во сколько именно Уилсон ездил за газетами в деревню, но решила, что даже если сейчас ещё рано, она всё равно спустится в кухню и подождёт там, чтобы просмотреть газеты сразу, как только Уилсон их принесёт.

Уходя, Айрис закрыла дверь спальни на ключ – впервые за всё время, что провела в Эбберли. Вообще, большинство дверей в доме было заперто, потому что комнаты не использовались, но спальни хозяев, гостей и прислуги оставались открытыми. Свою Айрис закрыла не потому, что боялась, что кто-то прокрадётся в её комнату и что-то унесёт, она просто безотчётно боялась.

Когда она вошла в кухню, миссис Пайк сидела на стуле возле окна и – чрезвычайно редкое явление! – ничего не делала. Просто смотрела на розовые кусты за окном. Глаза у неё были заплаканные.

Айрис поздоровалась и хотела спросить, был ли уже Уилсон с почтой, как заметила, что в печи горит огонь. В кухне до сих пор стояла монструозно-огромная чугунная печь, которая появилась здесь, наверное, при строительстве дома, в восемнадцатом веке. Миссис Хендерсон, повариха, готовила на современной плите, но печь убирать не стали: с литьём в виде витых колонн и медальонов, с изящно выгнутой решеткой, она выглядела почти как украшение. Угля в печи, конечно же, не было, но сегодня в топке ярко полыхало пламя. Сквозь решётку Айрис рассмотрела, что это горят газеты.

Не прошло и десяти секунд, как пламя утихло, а бумага превратилась в горстку пепла.

– Да, это сегодняшние, – сказала миссис Пайк, не дожидаясь, когда Айрис её спросит. – Не хочу, чтобы сэр Дэвид читал ту дрянь, которую они понаписали!

Миссис Пайк поднялась со стула, взяла метёлку, стоявшую в углу, и подошла к печи. Громыхнула решёткой и вымела пепел в поддон.

– Вот так! – объявила она.

– Он всё равно прочитает, если захочет, – сказала Айрис.

– Да, но не сегодня утром! Сразу после… – миссис Пайк вернула веник в угол и пошла к мойке сполоснуть руки.

Её покатые плечи высоко поднялись, а потом медленно опустились. Миссис Пайк издала громкий вздох, похожий на стон.

– Бедные, бедные мальчики… – прошептала она. – Как тяжело им придётся.

– Надо перетерпеть первые несколько дней. – Айрис пыталась придумать что-то утешительное. – Потом всё утихнет.

Миссис Пайк бросила на неё гневный и порицающий взгляд исподлобья.

Айрис замолчала. В свои слова она и сама не верила. Утихнуть может разве что шум в газетах, а вот что будет происходить в поместье…

Но и Вентворты уже не мальчики. Обоим по двадцать пять лет, старше Айрис. Сэр Дэвид Вентворт уже два года как работал в компании, которую ему предстояло возглавить, а у Руперта Вентворта вообще были жена и ребёнок. И бедными они точно не были. Одно только поместье Эбберли чего стоило!..

Айрис, когда только прибыла сюда, подумала, что попала в сказку. Разумеется, она понимала, что едет в Эбберли работать, а не гулять вдоль цветников или посещать званые ужины, но поместье было великолепное и не могло не восхищать… Трёхэтажный главный дом, оранжерея, четыре коттеджа, – два для слуг, два для гостей, – парадный парк со статуями и малый парк, который перетекал в знаменитый Ковенхэмский лес. Не такой знаменитый, как Шервудский или лес Дин, но Айрис слышала о нём ещё до приезда сюда.

Позавтракав, Айрис посмотрела на часы. Они с сэром Дэвидом договорились, что она будет начинать работу в восемь тридцать, а сейчас было только семь двадцать. И, если на то пошло, её сегодня точно никто не хватится… Сэр Дэвид после вчерашнего вообще вряд ли вспомнит о существовании в его доме библиотеки, а мисс Причард точно будет крутиться подле него и не пойдёт проверять, занимается ли Айрис Бирн своей исключительно важной работой.

А значит, она успеет съездить до Тэддингтон-Грин и купить газеты.

Возле дверей в кухню стояли велосипеды. Когда Айрис только приехала в Эбберли, ей сказали, что велосипеды принадлежали Уилсону и садовникам, – вроде бы, – но пользовались ими все, кому было нужно.

До деревушки Тэддингтон-Грин было чуть меньше двадцати минут езды: пять минут по парку Эбберли до ворот, сбоку от которых открывалась небольшая калитка, а потом ещё десять с хвостиком минут по дороге. На одном из её поворотов Айрис и заметила полицейскую машину – голубой с белым «Форд-Англия». Констебль из Тэддингтон-Грин ездил на велосипеде, значит, прислали кого-то рангом повыше из Стоктона, а может, даже из Луиса.

Расследование будет громким, в этом никто не сомневался.

«Форд» пронёсся мимо Айрис. За рулём сидел молодой полицейский в форме, а на пассажирском сиденье – мужчина в коричневом костюме, Айрис не успела рассмотреть его лицо.

Тэддингтон-Грин был достаточно большой деревней со своим почтовым отделением, но Айрис пошла не туда, а в магазинчик мистера Дента. Магазинчик был пуст, но свежие газеты уже лежали на стойке у входа.

Айрис мельком взглянула на «Таймс» и «Дэйли мейл», чтобы проверить даты, – разумеется, вчерашние. В этих краях свежими были только местные газеты. Айрис взяла «Литтлхэмптон газетт» и «Аргус». «Аргус» не надо было даже разворачивать. На первой странице огромными буквами было набрано:

НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА ТРАГЕДИИ В ЭББЕРЛИ

– Мистер Дент! – громко позвала Айрис.

Над головой Айрис заскрипели половицы – мистер Дент жил в комнатушке над магазином, – а потом послышался грохот шагов на лестнице.

– Доброе утро, мисс Бирн, – поздоровался Дент.

– Доброе утро, мистер Дент. Я взяла у вас две газеты, деньги на подносе.

Мистер Дент понимающе закивал головой, однако же не задал ни одного вопроса про Эбберли: тактичность, на которую Айрис не могла бы рассчитывать, если бы пошла на почту.

– И, мистер Дент, насчет той газеты, про которую мы говорили раньше…

– Да-да, я помню… – Дент медленно побрёл к стойке, заставленной коробками со сладостями и школьными принадлежностями. – Приготовил её для вас.

Мистер Дент выложил на стойку пожелтевшую, но нисколько не помятую газету. Её даже не разворачивали. У Айрис заколотилось сердце, в груди смешивались радость и страх, и ещё неясное чувство, как будто она делает что-то запретное.

– Один фунт, – объявил мистер Дент.

Всю радость как волной смыло.

– Фунт? – переспросила Айрис. – Вы шутите?

Она получала двенадцать фунтов в неделю, и отдать почти что десятую часть недельного заработка за какую-то старую газету было просто глупо!

– Я же сказал: этот номер с годами приобретает всё большую ценность. Как вино, – безжалостно пояснил мистер Дент.

Айрис стиснула зубы от обиды, но всё равно открыла сумку и достала кошелёк.

Когда она ехала назад в Эбберли, то на разные лады пыталась убедить себя, что это была разумная трата. Ей всё равно была нужна эта газета. Нужна. Если бы мистер Дент просто дал её прочитать (что вряд ли, то ей бы пришлось конспектировать статью, а может, и переписывать слово в слово. То же самое с библиотекой в Стоктоне – Айрис очень сомневалась, что там есть аппарат для копирования. Даже в оксфордском Сомервиль-колледже[1], из которого Айрис только что выпустилась, новенький «Халоид-Ксерокс» появился не так уж давно.

А теперь у неё будет свой собственный экземпляр той самой статьи. Она внимательно ее прочитает и сможет вернуться к нужному отрывку в любой момент.

Несмотря на сентябрь и пока ещё раннее утро, солнце светило жарко, а дорога незаметно для глаза, но заметно для крутящих педали ног поднималась в гору, так что Айрис даже немного запыхалась, когда добралась до Эбберли. Ещё с середины подъездной аллеи она увидела, что у главного входа до сих пор стоит полицейская машина.

Полицейские всё это время говорили с Дэвидом Вентвортом? Или опять опрашивали прислугу? Миссис Пайк и горничные, должно быть, в ужасе.

Айрис отнесла газеты в свою комнату, переоделась, а потом спустилась вниз. Она проскользнула в узкий коридор, который вёл от кухни к столовым. Через главную столовую попасть в библиотеку было быстрее всего.

Айрис прожила в поместье уже пять недель и теперь прекрасно ориентировалась в этом лабиринте.

Из главной столовой она попала в зал для приёмов, где вся мебель стояла в чехлах, потом в малую гостиную и остановилась.

У двери в библиотеку на крошечном старинном диванчике сидела мисс Энид Причард, секретарь сэра Дэвида. В разговоре с Айрис или прислугой мисс Причард обычно называла его кузеном Дэвидом, но Айрис уже через неделю после прибытия в Эбберли узнала, что на самом деле кузеном он ей не был.

– Доброе утро, мисс Бирн, – холодно поздоровалась мисс Причард. – Почему вы позволяете себе опаздывать? Сейчас уже восемь тридцать шесть.

– Доброе утро, мисс Причард. – Айрис не знала, что ещё сказать. У неё не было никаких оправданий для отсутствия, она просто понадеялась, что никто не заметит. – У меня возникли важные дела. Вечером я поработаю подольше.

– Хорошо, – процедила мисс Причард, и губы у неё странно дёрнулись.

Вообще рот мисс Причард был единственной живой частью её лица. Так Айрис казалось. Энид Причард была красива как журнальная обложка. Во всех смыслах: она была очень хороша собой и, как напечатанная в типографии картинка, никогда не морщила лоб, не сводила и не приподнимала брови и всегда загадочно смотрела из-под полуопущенных век, которые, возможно, просто не поднимались – столько было туши на ресницах. И даже тушь никогда не осыпалась и не размазывалась. Макияж Энид Причард был неизменно безупречен, в какое бы время дня Айрис её ни встретила. Они с Айрис были примерно одного возраста, но Энид казалась старше: в её голосе, движениях, выражении лица читалась почти высокомерная солидность. Встретив её в городе, вы бы подумали, что это не она работает секретарём у сэра Дэвида, а ей прислуживают сразу пара секретарей.

Айрис не поняла, что на этот раз означали подёргивания этих покрытых блеском, точно лакированных, губ, на всякий случай кивнула мисс Причард и сделала шаг в сторону двери.

– Пока туда нельзя, – остановила её мисс Причард. – Дэвид разговаривает с… полицией.

На последнем слове голос мисс Причард дрогнул.

Только теперь Айрис поняла, почему у Энид Причард было такое необычно напряжённое лицо. Она приняла это странное выражение за злость из-за опоздания, но на самом деле мисс Причард переживала.

– Мне подойти позже? – спросила Айрис, не зная, что делать.

Университетское образование, к сожалению, отстояло слишком далеко от реальной жизни, и ни оно, ни весь предыдущий опыт Айрис не давали никаких подсказок на тот счёт, что следует делать, когда ты не можешь попасть на своё рабочее место, потому что твоего работодателя допрашивает полиция.

Айрис сразу предупредили, что сэр Дэвид приглашает в кабинет только самых близких знакомых, всех же прочих принимает в библиотеке или в одной из гостиных. Но за пять недель Айрис ни разу не пришлось уступать ему библиотеку. В поместье вообще редко приезжали гости.

– Подойдите через полчаса, – ответила мисс Причард.

За дверью послышались шаги и голоса, а потом правая створка распахнулась. Из библиотеки вышел сэр Дэвид, а вслед за ним выглянул тот молодой незнакомый констебль, которого Айрис видела за рулём полицейской машины.

– Мисс Причард, можно вас пригласить для короткой беседы?

– Меня? Зачем? – Глаза мисс Причард, к невероятному изумлению Айрис, широко открылись.

– Вы ведь были здесь.

– Но я же не…

– Мисс Причард, произошло убийство, – констебль, несмотря на юный возраст, умел говорить строгим, не терпящим возражений тоном.

Он шире распахнул дверь.

Когда Энид Причард вошла в библиотеку и дверь закрылась, сэр Дэвид сделал несколько шагов и остановился у камина. Он замер и опёрся рукой о каминную полку, словно ему было тяжело стоять.

Дэвид Вентворт изменился за тот день, что Айрис его не видела. Его лицо было бледнее обычного, под глазами темнели лиловые круги. Он был чисто выбрит, тщательно причёсан, одет в идеально отглаженный костюм, но всё равно казался каким-то растрёпанным, словно человек, который сутки находился в вагоне третьего класса.

– Мисс Бирн, – повернулся к ней сэр Дэвид, словно только сейчас заметив. – Я хочу принести вам извинения за неудобства. Это всё…

Сэр Дэвид покачал головой, а потом провёл ладонью по тёмным волосам.

– Ничего страшного, – сказала Айрис, которой тут же стало неловко за банальность этой фразы. Она опять не знала, что будет уместно сказать в таком случае, в таком ужасно запутанном случае…

– Если вы захотите покинуть Эбберли, вам выплатят жалованье за четыре недели. И, разумеется, рекомендации будут самыми лучшими.

Айрис в очередной раз удивилась тому, как сэр Дэвид строил предложения. В колледже училось довольно много девушек из аристократических или просто богатых семей; Айрис никогда не общалась с ними близко, у них был свой круг, но замечала, что о некоторых вещах они говорили точно так же – словно что-то произошло или должно было произойти само собой. Не «я выплачу вам жалованье», а оно окажется выплачено каким-то чудесным способом. Но, может быть, за этих людей действительно всё делала прислуга, и они даже не знали, каким образом исполняются их пожелания.

– Я собираюсь продолжить работу, – сказала Айрис.

Сэр Дэвид поднял на неё тёмные измученные глаза:

– Благодарю вас.

– Может быть, принести вам чай, или воду, или кофе? – неожиданно для самой себя выпалила Айрис. В её обязанности не входило подносить сэру Дэвиду напитки, но ей хотелось сделать для него что-то хорошее.

– Спасибо, мне ничего не нужно, – сказал он.

Айрис поняла, что он хочет, чтобы его оставили одного.

Глава 1

Большой дом

2 августа 1964 года

На станции Айрис встречал Уилсон. Людей на перроне было мало, и Айрис сразу догадалась, что именно этот немолодой уже, но крепкий мужчина в низко надвинутой кепке приехал за ней. В отличие от прочих встречающих, он не ждал, не высматривал с надеждой среди выходящих из вагонов пассажиров кого-то своего. Он прибыл сюда по поручению, выполнить работу. Несмотря на свой незаинтересованный вид, Айрис он приметил быстро:

– Мисс Айрис Бирн? – спросил он. И в то же мгновение, не дожидаясь ответа, потянул чемодан из её рук.

Пока они ехали в поместье Эбберли, находившееся в тридцати милях от Стоктона, Уилсон время от времени показывал на что-то, по его мнению примечательное, и давал короткие пояснения:

– Здесь была обувная фабрика, давно закрылась. Видите парк по ту сторону железной дороги? В нём дуб, которому не менее шестисот лет.

Центр Стоктона, где, как Айрис читала, была примечательная церковь четырнадцатого века и замок двенадцатого, они не увидели. Уилсон быстро свернул к окраинам, а потом они и вовсе выехали на дорогу, вьющуюся меж ферм, садов и полей.

– Вон там у нас руины монастыря Святого Ботольфа.

Айрис посмотрела туда, куда указал Уилсон: далеко, где поля заканчивались, поднимался невысокий пологий холм, и на нём были заметны крошечные серые строения, как будто бы даже арки… С такого расстояния было не разобрать.

Дорога повернула, и руины монастыря исчезли из виду.

– Это единственное место на всём пути, откуда видно монастырь, – похвастал Уилсон. – Буквально двадцать секунд – и всё.

– Он открыт для посещения? – спросила Айрис. – Или это частные владения?

– Монастырь-то? Открыт. Землю ещё до войны передали в Национальный траст, так что можно туда сходить… Но он не так близко от города, как отсюда кажется. В Стоктоне есть туристическое агентство, позвоните туда, они по выходным устраивают экскурсии. До монастыря на автобусе доезжают. О, видите впереди указатель?

Айрис видела, хотя прочитать, что там было написано, пока не могла.

– Поворот на ферму Хемингби… Будем проезжать там, посмотрите налево, увидите железную дорогу. Это точно то место, где Руперта, брата сэра Дэвида, чуть не переехал поезд. Машина застряла на путях, они с шофёром еле успели выскочить. А у поезда два вагона с рельсов сошли. Жуткая история.

Айрис действительно увидела фермерский дом, стоявший недалеко от дороги в окружении деревьев, а далеко за ним тянулась блестящая полоса железной дороги.

Они долго ехали вдоль неё.

Места были красивые, не поспоришь… Айрис выросла в городе, и чтобы увидеть поля и фермы, нужно было сесть на автобус. Мать никуда ездить не любила, да и нужды у неё не возникало. Почти у всех соседей, у всех девочек в школе были родные и друзья в других городах, были заболевшие тётушки и выходящие замуж кузины – кто-то, к кому можно было поехать. У Айрис никаких тётушек или дядюшек не было. Ездили они только раз в год на море, в Борнмут или Торки.

Её слегка потряхивало от нетерпения и возбуждения. Она окажется в огромном старинном поместье с огромной старинной библиотекой, в доме, где писала свои книги Клементина Ситон… Айрис не была её горячей поклонницей (книги Ситон для детей ей и вовсе не нравились), но если бы посчастливилось найти какие-то неизвестные рассказы, или черновики, или какие-то важные заметки, то это стало бы настоящим открытием, а значит, у неё был бы шанс получить место в университете и заняться исследовательской работой, чем-нибудь более интересным, чем преподавание истории в частной школе для девочек.

К тому же свой шанс стать учительницей в частной школе Айрис уже упустила. Перед отъездом из Оксфорда она отправила в Бененденскую школу письмо, в котором объяснила, что не сможет приступить к работе в конце августа и принесла извинения за доставленные неудобства. Айрис не чувствовала в себе призвания учить других, и как только профессор Ментон-Уайт предложил ей поехать в Эбберли, немедленно согласилась.

До места они добирались около часа (Уилсон объяснил, что им приходится делать большой крюк до единственного на много миль моста через реку Арун), а когда приехали, Уилсону пришлось выйти из машины, чтобы открыть ворота. Айрис обратила внимание, какой он достал из сумки ключ: старинный, длиной с ладонь, с красивой резной головкой.

Пока Уилсона не было в машине, Айрис заколотила ладонями по коленям в каком-то неуёмном восторге. Да, она приехала сюда всего лишь разбирать книги в библиотеке и составлять каталог, но это было настоящее поместье с парком, с коттеджем привратника, с коваными воротами и ключами величиной с ладонь… К этому просто невозможно было отнестись равнодушно!

Главный дом оказался даже больше и великолепнее, чем Айрис предполагала. Эбберли-Хаус на фотографиях казался довольно простым: у него не было ни барочных башенок, ни георгианских портиков, ни неоготической каменной резьбы – скромный фасад из светлого камня, почти без украшений. Но именно в этой простоте скрывалось что-то значительное и благородное, вызывавшее нечто похожее на трепет.

Дом был выстроен в форме буквы П, и Уилсон поехал вдоль западного крыла: Айрис не была гостьей, поэтому её, разумеется, никто не встречал у главного входа. Впрочем, никто её не встречал и на входе для слуг, располагавшемся со стороны внутреннего двора. Уилсон вытащил из машины чемоданы и понёс в дом, Айрис последовала за ним.

Миссис Пайк, домоправительница, обложившаяся со всех сторон тетрадями и счетами, сидела в столовой для слуг. Айрис уже потом узнала, что в поместье работали девять человек; столовая же была рассчитана по меньшей мере на двадцать пять.

Их с миссис Пайк представили друг другу, и та отправила с ней горничную показать комнату.

Джоан, девушка лет на пять старше Айрис, невысокая, плотная, с некрасивым лицом и большими зубами, показалась куда более доброжелательной, чем миссис Пайк. А когда она улыбалась, то становилась почти хорошенькой. По её выговору было понятно, что выросла она в деревне где-то на западе, до бирмингемского произношения было далеко, но что-то похожее слышалось.

– Жить вы будете на третьем этаже. Пользуйтесь, пожалуйста, этой лестницей… Та, что у главного входа, от вашей комнаты слишком далеко, и она семейная: для хозяев и гостей. Сэр Дэвид не обращает на это внимания, если честно, но тут так принято. Хотя, может быть, вы и гость… А вообще в доме сделаны даже отдельные коридоры для прислуги между парадными комнатами. Сейчас не буду показывать, а то у вас голова пойдёт кругом.

Джоан была совершенно права, Айрис уже не была уверена, что сможет найти дорогу назад: к столовой для слуг и кухне. Та часть дома, что предназначалась для прислуги, представляла собой невероятный лабиринт из лестниц, коридоров и череды одинаковых дверей.

Джоан продолжала рассказывать:

– Сейчас все живут в главном здании, даже прислуга. Хотя вы-то не прислуга, конечно, – поправилась Джоан. – А раньше здесь жили только старшие слуги, внизу, рядом с кухней, а кто попроще – в восточном крыле. А на третьем этаже были детские и комнаты для гостей. Но потом устроили отопление, котельную в подвале, а трубы ни в западное, ни в восточное крыло не провели. Там по-прежнему камины. Так что там никто не живет, только хозяйственные комнаты остались. А вот и ваша спальня! Она третья от этой лестницы. А самая первая дверь – ванная.

Джоан открыла перед Айрис дверь комнаты.

Спальня, как и ожидалось от старого дома, оказалась маленькой, но зато уютной. У окна стоял узкий письменный стол, рядом – кровать, напротив неё шкаф. В углу у двери был старинный умывальный столик с зеркалом в бронзовой раме, но Джоан сказала, что это больше для красоты – удобнее пользоваться обычной ванной, пусть туда и надо идти по коридору. Стены были оклеены светлыми обоями с ярким рисунком в подражание Моррису, кроме одного участка фута в три шириной: там проходила покрытая глянцевыми белыми плитками труба, видимо, часть упразднённого каминного отопления. Окна выходили не на главный парк перед домом, который Айрис успела рассмотреть, пока ехала, а на так называемый «малый парк», не такой парадный.

– Если что, моя комната – следующая, – сказала Джоан.

– Получается, вы все живёте здесь? – спросила Айрис.

– На третьем этаже только я и вторая горничная, Мэри Тёрнер, нам внизу места не хватило. Сейчас же по двое или трое в комнату не селят. Все остальные живут на первом этаже, в старых комнатах для слуг. Кроме садовников, конечно. Они – в Утином коттедже. Но Мэри – из Стоктона, так что она уезжает к родителям, когда у неё выходной. Хендерсон, повариха, тоже. Остальные всегда здесь. Вам ещё что-то нужно?

– Разве что карту, чтобы снова выйти к людям.

– Ничего, – рассмеялась Джоан, – за неделю освоитесь.

Айрис ещё от Уилсона узнала, что ни сэра Дэвида Вентворта, ни его секретаря в поместье сейчас нет; они уехали на одну из фабрик по делам и будут через день. Айрис не представляла, чем ей заниматься остаток дня: она никого не знала, никуда пока не решалась заходить, кроме кухни и столовой, и даже не знала, может ли она гулять по парку. Выручила её миссис Пайк, которая после обеда сказала, что отведёт Айрис в библиотеку, а там она сама разберётся, что ей делать.

Библиотека была на первом этаже, но чтобы дойти до неё, пришлось пересечь комнату для завтрака, столовую, галерею со статуями и тёмными старинными картинами, холл, гостиную – и только из неё они попали в библиотеку. Айрис надеялась, что не выглядит слишком уж ошеломлённой; ей не хотелось показаться простушкой, которая никогда не бывала в респектабельных домах, – хотя в таких, как Эбберли, Айрис действительно никогда не бывала. Их семья не была бедной: они с матерью жили в благополучном районе, покупали недешёвую одежду, Айрис ходила в старую школу с репутацией, а потом училась в Оксфорде, но то, что она видела в Эбберли, не шло ни в какое сравнение с просто хорошим достатком. Поколение за поколением предки Дэвида Вентворта умножали своё богатство, собирали прекрасные вещи и строили прекрасные залы, чтобы демонстрировать свои сокровища в достойном обрамлении.

Библиотека, как Айрис и думала, оказалась огромной. Одна её половина была двусветной, с двумя рядами окон один над другим, а вторая, дальняя, – высотой в один этаж. И там и там книжные полки поднимались до самого потолка. Посередине стояли столы с выдвижными ящиками, видимо, для хранения коллекций, и витрины.

Здесь были тысячи томов…

Профессор Ментон-Уайт говорил ей, что работы в библиотеке Эбберли примерно на год. Айрис показалось, что хватит и на пять лет. Составить картотеку, изучить все книги на предмет сохранности, ценности и наличие маргиналий – это Айрис не пугало, но вот разработать какую-то систему для расстановки (которая ещё и не испортит внешний вид библиотеки) и расставить по полкам… Айрис пока даже не представляла, с какого конца к этому подступиться. Она решила, что пока об этом не будет думать – подумает, когда будет хотя бы в общих чертах представлять содержимое собрания.

– Предполагаю, вы знаете, что делать, – произнесла миссис Пайк, оторвав Айрис от размышлений. – Давайте покажу, как поднимать и опускать шторы. Те верхние, от второго света, не трогайте, хорошо? Люстры зажигаются вот тут, – миссис Пайк указала на выключатель возле двери, через которую они вошли. – Если войти через другую дверь, придётся идти по темноте до этой. Но вам, я думаю, будет достаточно включать настольные лампы на столе. Не стоит жечь свет без необходимости.

– Да, конечно, буду иметь в виду, – сказала Айрис.

– Ах, ещё камины… Пока лето, они вообще не нужны, но на будущее скажу: здесь оставили один работающий камин, остальные нельзя разжигать.

– Я запомню, – сказала Айрис, которой даже в голову не приходило начать разжигать здесь камины. – Джоан мне сказала, что в доме современное отопление.

– Да, леди Клементина решила всё сделать по-современному, поставила радиаторы. Спасибо ей за это! Вы когда-нибудь жили в доме с камином, мисс Бирн? Нет? Значит, вы не представляете, сколько от него сажи и копоти и сколько сил нужно, чтобы поддерживать комнаты в чистоте. Но изредка посидеть возле огня приятно, так что часть каминов работает. Для леди Клементины мы часто затапливали вон тот, – вздохнула миссис Пайк и указала на один из четырёх больших каминов.

Оказывается, леди Клементина Вентворт, как писательница известная под своим девичьим именем – Клементина Ситон, работала прямо в этой комнате, сидела у камина… А ещё она занималась радиаторами отопления. Конечно, лично она ими не занималась, но сам факт, что она вообще думала о таких прозаических вещах, почему-то удивил Айрис. Писатели вообще представлялись ей существами особыми, а Клементина Ситон – тем более. Даже те, кто не читал её книг, были наслышаны, что она очень-очень богата, живёт в поместье, которым её семья владеет с четырнадцатого века, а если сельская жизнь наскучит, то приезжает в Лондон, где у неё есть роскошный дом в Белгравии… Точнее говоря, леди Клементина была очень-очень богата – теперь и поместье, и лондонский дом перешли её сыну, сэру Дэвиду Вентворту.

– Спасибо, миссис Пайк, обещаю не трогать камины. Пока просто начну осматриваться…

– Хорошо, я тогда пойду. Ужин в шесть, не забудьте.

Миссис Пайк ушла, а Айрис остановилась посреди библиотеки, точно под свисающей с расписного потолка хрустальной люстрой, и ещё раз обвела взглядом уходящие ввысь полки. Библиотека выглядела как дворец. Чего только стоили застилавшие пол ковры с геометрическими орнаментами, уютные диваны, обтянутые старинным бархатом или кожей, резные столы… Айрис прошлась вдоль полок, потрогала плавно скользящие лесенки из отполированного дерева, провела пальцами по кожаным переплётам книг.

Головокружительной высоты полки и бесконечные ряды книг… От их количества Айрис сначала немного растерялась, но теперь решила, что начнёт с самого очевидного: найдёт записи своего предшественника и посмотрит, что сделал он, а потом просто продолжит.

Айрис подошла к одному из двух письменных столов у окна. Что странно, на окнах были решётки, на вид лёгкие и изящные, но всё же довольно надёжные. Впрочем, ничего удивительного: в доме полно столового серебра, картин и антиквариата, возможно, где-то даже хранятся драгоценности…

На обоих столах стояли похожие писчие приборы, лежали чистые листы, закреплённые в специальных уголках, а столешницы были покрыты зелёной тиснёной кожей. Только на правом столе кожа была более потёртой, а сбоку от него, на отдельном столике, стояла печатная машинка. Графитно-серая, с клавишами необычной формы.

В отличие от современно выглядевшей машинки, все прочие вещи на столе были старинными и, Айрис подозревала, очень ценными. Особенно ей понравились лежавшие рядом ножницы и нож для бумаг: и то и другое в виде птичек. У птички на ноже вместо глаза был вставлен яркий зелёный камушек, и смотрела она им очень неодобрительно. Айрис, сначала невольно потянувшаяся к ножу, отдёрнула руку.

И в этот момент она заметила на приготовленных листах бумаги монограмму «КЭВ». И на книжке в коричневом кожаном переплёте, лежащей слева от настольной лампы, было такое же тиснение.

Клементина Элен Вентворт.

Это были её вещи. Они до сих пор лежали здесь.

Айрис сунула руки в карманы юбки, словно и не собиралась ничего трогать. Но даже если потрогала бы – в библиотеке всё равно никого не было.

Она всё же приоткрыла книгу. Это была вовсе не книга, а большой блокнот.

Айрис перелистнула страницу. Потом ещё одну.

Несколько секунд сердце у неё колотилось в восторженном предвкушении – неужели это личный дневник? Личный дневник знаменитой писательницы!

Восторг был недолгим. Это было что-то вроде ежедневника. Клементина Ситон записывала в блокнот не произошедшее за день, а номера телефонов, даты визитов к дантисту, кому и на какую сумму выписать чеки… Там были короткие заметки вроде «Подобрать имя для адвоката» или «Уточнить, когда Летучий Шотландец[2] перестал останавливаться в Йорке», и они явно относились к написанию книг, но ничего ценного в них не было. Потом Айрис попался черновик письма к некой миссис Стивенсон, и она закрыла блокнот, потому что ей стало неловко, даже стыдно. Пусть это и не был дневник, всё равно на страницах блокнота раскрывалось нечто личное.

Видимо, леди Клементина писала в библиотеке, и в память о ней здесь решили оставить всё так, как было. Это место словно ждало её возвращения.

Айрис на секунду сделалось немного жутко от мысли, что леди Клементина действительно могла вернуться. Никто не верил в это по-настоящему. Если за шесть лет не было найдено её следов, то вряд ли она вернётся.

Айрис поправила блокнот, чтобы не было заметно, что к нему кто-то прикасался, и занялась поисками бумаг, оставленных Гербертом Редбриджем, её предшественником в деле каталогизации библиотеки Эбберли.

Айрис не была с ним знакома, хотя Редбридж выпустился в том же году, что и она, и учился, можно сказать, в соседнем Кибл-колледже. Она услышала о нём от профессора Ментона-Уайта буквально две недели назад. Айрис казалось, что профессор ей симпатизировал. Не в каком-то непристойном смысле, разумеется. Он хвалил её эссе, с удовольствием их обсуждал и давал советы. Он считал, что Айрис Бирн могла бы сделать научную карьеру – у неё, по его мнению, был подходящий склад ума. Однако для человека с подобным складом ума не нашлось места ни в одном из колледжей, куда Айрис разослала письма, так что она с конца августа должна была начать преподавать историю в школе для девочек. Пока же учебный год не начался, Айрис подрабатывала в библиотеке Сомервиля. По большей части разбирала архив, который завещал колледжу один из бывших профессоров.

Айрис работала в хранилище и почти никогда не бывала в публичных залах, так что то, что в один из дней ей зачем-то потребовалось туда пойти, можно было считать знаком судьбы. За одним из столов, окружённый книгами по археологии Ближнего Востока, сидел профессор Ментон-Уайт. Они поздоровались, а когда Айрис пошла обратно в хранилище, он окликнул её и пригласил на чашечку чая. За столиком кафе профессор и рассказал о Герберте Редбридже.

Эрик Ментон-Уайт был известен не только как учёный, но и как автор рассказов и талантливый редактор, работавший в издательстве «Чатто и Виндус». В частности, он редактировал все романы Клементины Ситон, пока она не переключилась на книги для детей, которые выходили в другом издательстве. Не было секретом и то, что он гостил в Эбберли в день исчезновения леди Клементины. Оказалось, что он поддерживал переписку с её сыном, и в одном из писем тот поинтересовался, не может ли профессор порекомендовать ему человека, который мог бы разобрать и привести в порядок библиотеку в Эбберли. Когда-то у Вентвортов был даже личный библиотекарь, но с тех пор, как должность упразднили в конце восемнадцатого века, книгами никто по-настоящему не занимался, хотя владельцы свою библиотеку постоянно пополняли. Ментон-Уайт решил предложить работу своим выпускникам, и несколько человек вызвались. И вовсе не потому, что их так прельщали двенадцать фунтов в неделю и жизнь в глуши, а потому что это было Эбберли, то самое поместье, где писала свои книги Клементина Ситон и где она таинственно исчезла. Библиотека Эбберли представлялась сокровищницей, в которой можно обрести всё, что угодно – от бесценного манускрипта двенадцатого века до черновиков неизданного романа леди Клементины.

Редбридж принял предложение и сразу после церемонии вручения дипломов отправился в Эбберли. Он пробыл там меньше месяца, а потом отказался от места. Айрис не могла понять, то ли Ментон-Уайт на самом деле не знал причин его ухода, то ли просто не хотел делиться с ней.

– Мистер Редбридж в Эбберли не прижился, – сказал старый профессор. От чая его лицо раскраснелось. Айрис отчётливо видела сетку сосудов на его носу и округлых, гладких щеках. – Они все замкнутые, закрытые. Никогда не поймёшь, что у них на уме.

– У кого?

– У Вентвортов. В тихом омуте черти водятся – это про них. Взять леди Клементину, ведь что говорили? Что её изменило рождение ребёнка, но это всё ерунда… Глупости! Так говорят только те, кто её не знал. Она могла вот так взбрыкнуть в любой другой момент, она всегда была такой. Никогда нельзя было предсказать, что она сделает. – Ментон-Уайт замолчал, а когда заговорил вновь, голос звучал уже совершенно спокойно: – Так вот о чём я хотел с вами поговорить, мисс Бирн: раз вы всё равно работаете в библиотеке, не хотите поехать в Эбберли? Это, кстати, не так уж далеко от Лондона. Мне кажется, эта должность вам бы отлично подошла. Вы умны, самостоятельны, хорошо воспитанны, сдержанны… И вы самодостаточны, это очень важно! Я уверен, вы не из тех, кто затоскует оттого, что не с кем поболтать, или будет рыдать в подушку, потому что в деревню не привезли последнюю пластинку «Битлз». Работа несложная – разобрать и каталогизировать книжное собрание Вентвортов. Оплата для вчерашней студентки более чем достойная, учитывая, что вам не надо будет тратиться на жильё и еду. Что думаете?

Айрис думала, что, судя по описанию, в Эбберли требовалась первостатейная зануда, каковой профессор её и считал. Слышать это было неприятно – особенно неприятно как раз потому, что профессор был во многом прав. Но само предложение было интересным. В итоге она растерялась и смогла сказать только, что ей нужно время до завтра, подумать.

На самом деле она всё решила уже через час после разговора. Конечно же, она поедет в Эбберли!

Это был шанс, который нельзя упускать. Поработать в школе она всегда успеет, а вот получить доступ к частной библиотеке одной из старейших британских фамилий и пожить в поместье Клементины Ситон – вряд ли.

Когда шесть лет назад Клементина Ситон пропала, Айрис было всего шестнадцать, она читала только один роман Ситон, и он не произвёл на неё впечатления, потому что был слишком взрослым… Конечно, Айрис слышала, что писательница бесследно исчезла, но тогда это её совершенно не взволновало и не затронуло. Больше всего она удивилась фотографиям в газете: леди Клементина оказалась совсем не старой женщиной. Она почему-то думала, что та родилась ещё в девятнадцатом веке и сейчас была старушкой, доживающей свои дни в поместье в Сассексе и от нечего делать сочиняющей детские книжки для своих внуков. У леди Клементины не было внуков, у неё было два сына, родной и приёмный, возрастом ненамного старше Айрис, а детские сказки, если вчитаться и задуматься, скрывали под яркой, щедро раззолоченной обёрткой из принцесс, эльфов, волшебных кубков и хрустальных замков что-то тревожащее и мрачное. Как будто леди Клементина знала, что её ждёт.

Леди Клементина Вентворт вышла на прогулку в четыре часа дня 28 августа 1958 года, скрылась под деревьями парка Эбберли, и больше её никто не видел.

Глава 2

Хозяин Эбберли

Несколько дней спустя Айрис поняла, почему Герберт Редбридж не продержался в Эбберли и месяца. В библиотеке не было ничего ценного для исследователя. Конечно, там хранились прекрасные старинные книги и атласы, продав которые, можно было бы купить поместье размером чуть не с Эбберли, но ничего по-настоящему уникального. Конечно, Айрис не могла просмотреть каждую книгу, но она изучила записи Редбриджа, полазила по полкам и поняла, что открытие, о котором она втайне мечтала, сделать не получится. Пока она, вопреки пословице, судила книги по обложкам, но даже беглого осмотра корешков хватало, чтобы понять, что библиотеку начали собирать в семнадцатом веке. Были единичные книги более раннего периода и даже инкунабулы. Например, французский перевод «Гипноэратомахии» Франческо Колонны 1546 года и его удивительной красоты гравюры привели бы в восторг букиниста или аукциониста, но не историка и не специалиста по литературе: эта книга была известна и хорошо изучена. Манускриптов здесь не было вовсе, если только их не переплели в новую обложку, а узнать это наверняка можно было, только пересмотрев все книги вручную.

Кое-какие надежды Айрис возлагала на полки, где были собраны книги по архитектуре и устройству парков. Это была незнакомая ей тема, и чтобы понять, было ли там что-то перспективное, надо было поехать в более крупную библиотеку, изучить соответствующие журналы и каталоги.

Пока такая возможность не представилась, Айрис старательно вносила записи о книгах в журнал и на карточки. Карточки она печатала на машинке, и её стук – весьма отчётливый, несмотря на надпись «Quiet De Luxe» на каретке, – был единственным звуком, который нарушал тишину огромного дома. Даже трудно было поверить, что кроме Айрис в доме обычно находилось ещё семь человек и одна собака. Если миссис Хендерсон готовила и редко покидала кухню, как и её помощница, то миссис Пайк и две горничные часто перемещались по дому, но, как видимо, совершенно бесшумно. Сэр Дэвид проводил большую часть дня или в кабинете, или у себя в комнате. В библиотеке было четыре двери, и одна вела как раз в кабинет, так что Айрис иногда слышала доносившиеся оттуда звуки телефонного звонка и отрывистые фразы, когда сэр Дэвид разговаривал, но такое случалось редко. Мисс Причард сказала, что он не любит говорить с людьми и предпочитает решать все вопросы в переписке. Уилсон ездил на почту в Стоктоне каждый день. Он сказал, что пересылать письма через отделение в Тэддингтон-Грин значило потерять день, а то и два, а почту из Стоктона отправляли поездом каждый день. Но Айрис подозревала, что дело было не только в этом. Наверняка почтальон в Тэддингтон-Грин изучал адреса на каждом пришедшем и отправленном письме, потому что деревушка, кажется, столетиями жила сплетнями о том, что происходило в «большом доме». Айрис уже через пару дней поняла, что вся прислуга была не отсюда, то есть не из Тэддингтон-Грин и ближайших деревень. Двое были из Стоктона, а остальные вообще из других графств. Айрис сначала решила, что сэр Дэвид намеренно не берёт на работу местных, чтобы не распространялись слухи, но когда спросила об этом Джоан, та сказала, что они сами не идут.

– Говорят, это приносит несчастья.

– Что приносит несчастья? Работать в Эбберли? – переспросила Айрис.

– Работать на Вентвортов. Поверье здесь такое. Что это несчастливая семья, и дел с ними лучше не иметь.

– Вроде как проклятие?

У Айрис даже похолодело в груди от собственных слов, хотя в проклятия она не верила.

– Много всего болтают. Даже Мэри, а она из Стоктона, родители отпускать сюда не хотели. Последние, кто в доме из местных работали, плохо кончили, – Джоан перешла на шёпот. – Одна совсем опустилась, уехала в Лондон официанткой работать, а потом, говорят, жила с какими-то бродягами. Родные пробовали её вернуть, но всё без толку, а сейчас и вовсе не знают, где она. А парень, который шофёром работал у леди Клементины… – Джоан сделала глубокий вдох. – Уже и в живых нет. Молодой совсем был, говорят.

– Он из-за леди Клементины умер?

– Нет. И умер он даже не в поместье, но оно тому причиной. Здесь в это верят. Местные считают, что Вентворты и сами несчастны, и другим от них беды. Особенно если это женщина. Это всё пошло с тех времён, как монастырь разрушили. С тех пор Вентворты и мучаются.

– Но монастырь разве не при Генрихе Восьмом разрушили? – удивилась Айрис. – В шестнадцатом веке.

Джоан на секунду задумалась, а потом сказала:

– Да, при нём.

– Я не заметила, чтобы они мучились. – Айрис вспомнились парк, маленькая армия прислуги, машины в гараже, картины в гостиных и столовое серебро, спрятанное под замком, которое Айрис увидела лишь мельком, но всё равно смогла оценить его количество. – Живут себе прекрасно.

– Вот когда Эбберли принадлежал Ситонам, те хорошо жили, счастливо. А как только вернулись Вентворты, опять начались беды-несчастья. А уж когда бедная леди Клементина исчезла, то последние, кто не верил, поверили.

– И ты веришь?

Джоан перевела глаза на потолок, разгладила сначала зачёсанные за уши волосы, потом воротничок платья, а потом, хорошенько подумав, сказала:

– Только необразованные люди верят в проклятия, но вот как не верить? Хотя сама я ничего такого за два года тут не заметила, только этот плач по ночам… Вот сегодня опять был. Вы не слышали?

– Плач? – Айрис ничего похожего на плач не слышала ни этой ночью, ни когда-либо ещё.

– Да, тихий такой… Или вой, или стонет кто-то. Мэри говорит, что на пение больше похоже, такое, без слов, знаете… У вас, видно, сон крепкий. Мы с Мэри обе слышали. Только я ночью, а она вечером, что-то относила в спальню мисс Причард, идёт назад, а в коридоре точно пение разносится. Почти неслышное. И главное, не понять, откуда звук. Он везде, а начнёшь прислушиваться – нет его. Мэри говорит, до меня тут девушка работала, так та говорила, что звук – точно колокол звонит, где-то далеко-далеко. Как на похоронах. Или как струну тронули… Вот такой звук. Не слышали?

– Нет.

– А вот послушайте. – Джоан задержала на Айрис долгий взгляд. Смотрела она точно с укором и очень серьёзно.

– Вот уж не думала, что окажусь в доме с привидениями! – попробовала обратить всё в шутку Айрис.

Джоан не улыбнулась в ответ.

– Про привидения не слыхала, а вот даму в чёрном…

– Джоан! – раздался грозный окрик миссис Пайк, которая выглянула из кухни. – Что за глупости вы опять пересказываете?! Если закончили с гостиной, я найду вам работу!

Джоан опустила глаза:

– Я решила предупредить мисс Бирн насчёт звуков.

– Вы не предупреждаете её, а намеренно запугиваете. Скоро восемнадцать лет, как я живу в этом доме, и не слышала никаких звуков. Вы, поди, и про проклятие рассказали? – миссис Пайк грозно уставилась на бедняжку Джоан.

Та до ушей залилась краской.

– Я сама спросила, миссис Пайк, – вмешалась Айрис. – Джоан и не думала мне ничего рассказывать, я просто хотела узнать, почему никто из окрестных деревень не работает в поместье.

– Это всё глупые суеверия и выдумки слишком впечатлительных девушек! – заявила миссис Пайк. – Да, с некоторыми из тех, кто тут работал, произошли неприятные события. Но могу сказать, никакие женщины в чёрном в этом не замешаны, те люди своими поступками сами навлекли на себя беду. А теперь, Джоан, займитесь делом. И у мисс Бирн дела тоже наверняка есть.

Этот разговор состоялся на четвёртый день после того, как Айрис приехала в Эбберли. Она хотела ещё порасспросить Джоан, но та словно нарочно избегала её. Наверняка миссис Пайк отчитала её потом – и гораздо сильнее, чем при Айрис. Миссис Пайк, с её седыми кудряшками, пухлыми ладошками и всегда чуть прищуренными улыбающимися глазами, казалась женщиной требовательной, но добродушной. Однако когда речь зашла о проклятии, её словно подменили. А глаза её, оказалось, могли метать молнии. Маленькие злые молнии.

Айрис не верила в проклятия и призраков, но история поместья и окрестностей её заинтересовала. Она в один из первых дней нашла в библиотеке книгу с описаниями сассекских поместий и почитала в «Британнике» про монастырь Святого Ботольфа, некогда стоявший близ Стоктона. Ни там ни там упоминаний о проклятии, конечно же, не было.

Айрис вспомнила, что сняла с полки, но пока не внесла в картотеку ещё одну книгу по истории Сассекса, и решила поискать в ней. Надежды было мало, но вплоть до начала двадцатого века историки часто включали местные легенды в свои сочинения, с соответствующими пометками, разумеется. Вдруг кому-то показалась достаточно интересной история о разрушенном монастыре и проклятии?

Она быстро пролистывала страницы книги и, наверное, пропустила бы упоминание Вентвортов в главе про тюдоровскую эпоху, если бы не маленький листок бумаги, вложенный меж страниц вместо закладки. На нём быстрым неразборчивым почерком было нацарапано «Анна Вентворт». Айрис посмотрела на страницу более внимательно.

«Прибывшая в деревню Эбберли Анна Вентворт осталась недовольна домом. Он был стар, мал по её нуждам и нуждался в ремонте. В 1549 году она начала его перестройку, и так открылась светлая глава в истории этого поместья. Именно сюда двадцать лет спустя приехал сын леди Вентворт, решив устраниться от слишком опасной в те времена придворной жизни. Вентворты не всегда жили в поместье, но именно Эбберли оставалось их родовым гнездом до того момента, пока после смерти Чарльза Натаниэля Вентворта в 1853 году оно не перешло его единственной дочери Элинор Александре, которая вышла замуж за графа Эдварда Ситона. С тех пор поместье находится в собственности семьи Ситон».

Книга была издана в 1912 году, и автор, конечно, не мог знать, что вскоре Эбберли опять вернётся к Вентвортам, когда леди Клементина Ситон, также единственная наследница своего отца, выйдет замуж за своего дальнего родственника сэра Джона Вентворта.

Айрис нашла в книге ещё четыре закладки – и все они были на страницах, где говорилось о Вентвортах. На одной из закладок были записи, явно не относящиеся к истории Сассекса, но Айрис всё равно из любопытства прочитала:

10 ф. Томсон

2 ф. цв-ы

100 ф. бр.

4 ф. портной

12 ф. ужин и пр.

Ещё в двух строках Айрис не сумела разобрать ничего, кроме цифр. Почерк был округлый, аккуратный, но последние записи были явно сделаны второпях.

Этот кто-то жил на широкую ногу, с ужинами по двенадцать фунтов, но, судя по цвету чернил, жил довольно давно.

В Эбберли Айрис иногда чувствовала себя так же, как в первые месяцы в колледже: частная жизнь других людей невольно оказывалась тебе известной. До того Айрис жила с матерью, а мать не стремилась сближаться с соседями, да и вообще с кем бы то ни было. Подруги у Айрис были такие же, как она сама: больше жили книгами, чем настоящей жизнью, мечтали поехать изучать птиц в Бирму или руины городов в Греции, а не о перекрашивании в блондинку или свиданиях с молодыми людьми. В колледже Айрис поселили в одной комнате с Мередит, которая после «доброго утра» могла сообщить, что ночью у неё начались месячные, и рассказывала Айрис всё про свою многочисленную родню в Брайтоне. Её родителям принадлежала гостиница там, и благодаря этому Айрис узнала ещё и подробности жизни некоторых постояльцев за последние пять лет. Она так и не смогла привыкнуть к этой непрошеной откровенности.

Конечно, листок с записями чьих-то расходов был мелочью, но иногда Айрис находила дарственные надписи на книгах, которые были очень эмоциональны или намекали на какие-то события, свидетелями которых оказались даритель и даривший. Айрис чувствовала одновременно отторжение оттого, что ей раскрывалась часть чьей-то потаённой жизни, и стыдное любопытство. Возможно, её воображение подстёгивали до сих пор не разгаданное исчезновение леди Клементины и рассказы Джоан о злом роке Вентвортов, но Айрис действительно начали занимать тайны дома, в котором она оказалась.

Возможно, так на неё действовал сам особняк: уединённый, огромный, так много видевший и так много помнящий…

Айрис, снова отвлёкшаяся на никак её не касавшиеся тайны Эбберли и семьи Вентвортов, вернулась к работе и начала печатать карточку для издания «Лавки древностей» 1928 года.

Чем больше Айрис узнавала о библиотеке Эбберли, тем быстрее увядали её надежды найти в ней что-то стоящее. Разве что попадётся какое-то письмо или рукопись. Но, как Айрис поняла, вся переписка леди Клементины и прочих Вентвортов и Ситонов хранилась в кабинете сэра Дэвида под замком. Сэр Дэвид, кстати, думал, что в библиотеке может быть что-то ценное. Он сказал это Айрис во время их второй встречи.

Первую даже встречей нельзя было назвать. Сначала – это было на второй день после того, как Айрис приехала в Эбберли, – она услышала лай. Она уже познакомилась с Наггетом, немолодым уже биглем, который обычно лежал в лежанке-корзинке на кухне или в тени у входа в оранжерею. Наггет был дружелюбным, но очень независимым псом. Миссис Пайк и миссис Хендерсон он ни в грош не ставил, слушался только Уилсона и почему-то Джоан. Но отдавать ему команды или запрещать что-то даже и не требовалось. Наггет был умён, хорошо знал, каков порядок в этом доме, и почти никогда не делал ничего такого, за что его могли бы наругать. Может быть, сказывался преклонный для собаки возраст – десять лет, но Айрис представляла биглей вовсе не такими терпеливыми и тихими. За два дня, что Айрис пробыла в Эбберли, она не слышала от него ни звука.

А в тот день раздался звонкий лай. Он доносился с улицы, и Айрис подошла к окну.

Она не разбиралась в моделях машин, но узнать «Ягуар» по фигурке на капоте могла. Это был именно «Ягуар», длинный и голубовато-серебристый. Уилсон держал дверь открытой, чтобы из машины могла выйти девушка в лёгком бежевом плаще, а Наггет с лаем прыгал у ног молодого мужчины в светлом костюме. Тот присел, чтобы погладить собаку, и Айрис не успела рассмотреть его лицо, видела лишь, что он был высоким и волосы у него были тёмными.

Девушка (Айрис догадывалась, что это должна была быть секретарь, мисс Энид Причард) наконец выбралась из машины. С такого расстояния разобрать было трудно, но мисс Причард показалась Айрис очень красивой. Её темно-русые волосы были уложены в «бабетту» – причёску, которую в Оксфорде среди студенток сейчас было уже и не встретить: они делали начёс впереди и завивали концы; да и такой цвет считался скучным. Но мисс Причард её причёска шла; в её облике было что-то царственное, и высокая «бабетта» это подчёркивала. Мисс Причард, чуть покачиваясь на высоких каблуках ярко-фиолетовых туфель, ждала, пока Дэвид Вентворт наиграется с собакой, и вид её выражал нетерпение, а может, и раздражение. Наверняка ей хотелось быстрее попасть в дом и отдохнуть с дороги, сбросить эти высоченные каблуки…

Наконец Дэвид Вентворт выпрямился и быстро зашагал к крыльцу. Мисс Причард семенила за ним.

Айрис отошла от окна и вернулась к работе. Она была уверена, что сэр Дэвид поднимется в свою комнату (она уже знала, что его спальня была на втором этаже), но он, оказывается, решил познакомиться с новым человеком в доме.

Айрис стояла на лесенке и снимала книги с седьмой сверху полки, когда дверь в библиотеку распахнулась и вошёл сэр Дэвид. Мисс Причард последовала за ним, а миссис Пайк остановилась в дверях. Наггет уселся на пол возле её ног.

Айрис потом сама вспомнить не могла, как она слетела с лестницы вниз. Где-то на половине пути возникла мысль, что она понятия не имеет, как приветствовать человека с титулом баронета. Не делать же реверанс?

Сэр Дэвид просто протянул ей руку:

– Мисс Бирн, как я понимаю? – сказал он, чуть улыбнувшись.

– Да, это я, – ответила вконец растерявшаяся Айрис, осторожно освобождая свою ладонь из его. – Рада познакомиться.

– Я Дэвид Вентворт. А это мой секретарь – мисс Энид Причард. Надеюсь, вы здесь хорошо устроились?

– Да, спасибо, у меня чудесная комната.

– Если что-то понадобится, обращайтесь, пожалуйста, к миссис Пайк.

– Разумеется. И благодарю, что взяли меня на работу. Это честь – оказаться в этом доме. Я читала все романы леди Клементины, кроме детских…

По лицу Дэвида Вентворта словно пробежала тень. Он по-прежнему улыбался, но только губами. Глаза не улыбались.

Он не был похож на свою мать. Но в лице леди Клементины вообще не было ярких черт. У неё было удивительно обыкновенное и незапоминающееся лицо. Её нельзя было назвать привлекательной, но некрасивой тоже никто бы не назвал. Её фотографировал Сесил Битон, и даже он не сумел найти во внешности леди Клементины интересную и яркую грань, не смог показать умную, неординарную, тонко чувствующую женщину, какой она была за фасадом своего обычного лица.

Сэр Дэвид был всего на три года старше Айрис, и на его лице уже не осталось ни капли юношеской мягкости. Черты были резкими, хорошо вылепленными, острыми. И даже если в нём, как и в леди Клементине, не было яркости, узнаваемости, он всё равно был довольно красивым молодым мужчиной.

– Надеюсь, уединение и двенадцать тысяч книг не испугают вас, как это произошло с вашим предшественником? – взгляд глубоко посаженых глаз Дэвида Вентворта был тяжёлым, пронизывающим, как будто он хотел узнать все тайны Айрис.

Если бы они у неё были…

– Мне нравится уединение. И книги тоже…

– Мистер Ментон-Уайт дал вам прекрасные рекомендации.

– Он был очень добр.

– Как мы видим, на мистера Ментона-Уайта не во всём можно полагаться, – вдруг вступила в разговор мисс Причард, остановив на Айрис неодобрительный взгляд. – Ему ясно дали понять, что нужен молод…

– Энид! – резко оборвал её сэр Дэвид.

Та замолчала, но продолжала смотреть на Айрис тем же осуждающим взглядом. Айрис даже не могла понять, на что мисс Причард так смотрит. На её одежду?

Что поделать: у неё не было возможности купить такой изящный деловой костюм, какой был у мисс Причард. На Айрис была тёмно-синяя юбка в складку, белая блузка и туфли на низком каблуке. Красный лаковый ремешок юбки немного разбавлял эту унылую картину, но Айрис и не была такой красоткой, как Энид Причард. Она скорее попадала в категорию милых девушек или тех, кого утешающе называют симпатичными, имея в виду, что до настоящей красоты им ещё далеко. И она не собиралась каждое утро тратить по часу, укладывая волосы в сложную причёску и нанося на глаза слои теней и туши.

Когда Дэвид Вентворт ушёл, Айрис раз пять проиграла в голове их короткую встречу, и каждый раз собственные слова и поступки казались всё более глупыми. Она так и не забралась назад на лесенку, чтобы расставить книги, которые уже просмотрела, когда дверь библиотеки снова открылась.

На этот раз Энид Причард была одна. Без всякого вступления она объявила:

– Мисс Бирн, хочу озвучить вам некоторые правила этого дома. Правила эти касаются сэра Дэвида. Мой кузен – занятой человек, и вы ни в коем случае не должны его беспокоить.

– Я и не собиралась, – сказала немного оторопевшая Айрис.

– Очень хорошо. Но если у вас вдруг появится необходимость что-то обсудить касательно вашей работы, обсуждать вы это должны с миссис Пайк, если дело касается шкафов, бумаги и прочего, или в крайнем случае со мной. Даже если вы найдёте переписку леди Клементины с Черчиллем или первое издание Вивальди, то сообщите об этом мне. Ни в коем случае не сэру Дэвиду напрямую. И не очень-то задирайте нос. Может, вы и окончили Оксфорд, но настоящих достижений у вас пока нет.

– Я поняла, мисс Причард, – сказала Айрис.

Почему-то больше всего её в этот момент занимала мысль: что имела в виду мисс Причард под первым изданием Вивальди? Что в библиотеке были ещё и старинные ноты? Или она просто думала, что Вивальди – это писатель? Вряд ли. Она, выходит, была родственницей сэра Дэвида и должна была получить хорошее образование. Однако её выговор как будто бы говорил об обратном. У сэра Дэвида произношение было безупречным, наверняка полученным в местах вроде Итона, Кембриджа и Оксфорда, а вот в речи Энид проскакивало что-то похожее на северные диалекты. Айрис была не из тех специалистов, которые по паре предложений могли назвать деревню, где человек вырос, но какие-то нетипичные отзвуки в речи Энид она слышала.

Как бы там ни было, Айрис не собиралась нарушать указаний грозной мисс Причард. Та сразу отнеслась к ней с предубеждением, словно ждала от нового человека неприятностей.

Во второй раз Айрис увидела Дэвида Вентворта через два дня. В этом доме действительно можно было жить почти что бок о бок и не видеться.

Айрис просматривала книги, которые сняла с одной из полок, и думала о том, что работать стало бы гораздо приятнее, будь в библиотеке проигрыватель или хотя бы радио. Заполнять журналы и карточки – довольно скучное занятие, и если в библиотеке колледжа она время от времени болтала с другими служащими, то здесь осталась совершенно одна.

Айрис напевала себе под нос «Little Miss Lonely», когда услышала позади щелчок двери. Она обернулась.

Дэвид Вентворт стоял в дверях, точно не решаясь войти. Наггет вынырнул откуда-то сбоку, сделал несколько шагов, лениво повиливая хвостом.

Айрис вскочила на ноги – опять слишком резко, так же как в тот раз, когда стояла на лестнице.

– Добрый день, сэр, – поздоровалась Айрис.

– Добрый день, мисс Бирн. Извините, я… Когда я увидел вас за столом, то со спины вы показались мне немного похожи на мою мать. Как будто она снова здесь.

Айрис и самой казалось, что призрак леди Клементины витает над этим местом. Живущие в Эбберли люди постоянно вспоминали её, говорили о ней как о том, кто только что вышел, – как будто после её исчезновения время в доме остановилось. Наверное, так и происходит, когда человек исчезает внезапно и необъяснимо… Если бы они точно знали, что леди Клементина мертва, то могли бы оставить её в прошлом, но она не отпускала: ни своего сына, ни свой дом, ни даже слуг. Даже те, что поступили на службу уже после исчезновения леди Клементины, начинали говорить о ней так, точно знали её, словно она оставалась где-то в доме, как больной человек, которого стараются не беспокоить, но за которого непрестанно тревожатся.

– Простите, – ответила Айрис. – Я не хотела, чтобы так получилось… Я думала, она работала за тем столом, и поэтому никогда за него не садилась.

Айрис указала на второй из столов, возле которого стояла печатная машинка.

– Она работала и за тем столом, и за этим, и за теми, – Дэвид Вентворт указал на дальнюю часть библиотеки, – и на диване, и в кабинете, и у себя в комнате, и в новой гостиной. Она постоянно меняла место.

– Это очень трогательно, что здесь лежат её вещи. – Айрис начала говорить это скорее из вежливости, но потом от нахлынувших чувств перехватило горло, и ей пришлось остановиться, чтобы сглотнуть. – Что всё сохраняется в том виде, как было, пока она… работала здесь.

Дэвид Вентворт, до того слушавший со спокойно-равнодушным лицом, вдруг резко перевёл на Айрис глаза. Он понял, какие слова едва не слетели с её языка: «пока она была жива».

– Это была идея дяди Роланда, – сказал он, подходя к столу леди Клементины. – Оставить всё так, как было при ней. Это её любимая ручка и именно та бумага, на которой она писала. Печатной машинкой она редко пользовалась, почти никогда… – Дэвид Вентворт чуть заметно улыбнулся. – Просила перепечатывать меня. Кроме самой последней рукописи. Я тогда уже уехал в колледж. Здесь только нож для писем не тот, что был, но похожий. У нас пропало несколько серебряных вещей: ножи, вилки, солонка – нож с письменного стола в том числе, но потом оказалось, что таких ножей был целый набор, отличаются только камни. У этой птички вместо глаза вставлен маленький изумруд, а на старом ноже был синий камень. – Он повернулся к Айрис. – У вас есть всё, что нужно для работы?

– Да, всё есть.

– Я уже говорил, но повторюсь: надеюсь, вы здесь не заскучаете и не сбежите.

– Думаю, что мой предшественник рассчитывал на большее, может быть на открытия… Но меня пригласили каталогизировать библиотеку, и именно за этим я и приехала. Я не считаю эту работу скучной или примитивной. Лорд Бернерс занимался таким в Оксфорде, значит, для меня это и подавно хорошо.

– Вы тоже думаете, что в библиотеке нет ничего особенно ценного? – вопрос был произнесён со странным нажимом.

– Здесь есть книги, которые могут стоить несколько сотен фунтов, но ничего такого, что вы не могли бы купить в антикварном магазине в Лондоне или на аукционе.

– То есть ничего уникального?

– Об этом можно будет сказать наверняка, только когда я разберу все книги до единой, но пока у меня сложилось такое мнение, – осторожно ответила Айрис.

– Подозреваю, что это не так. Отчасти поэтому я и затеял историю с каталогом. Дело в том, что… Даже не знаю, как сказать, чтобы не напугать вас, мисс Бирн. Я думаю, что здесь есть нечто очень и очень ценное. За последние полтора года Эбберли трижды пытались ограбить. И каждый раз преступники хотели проникнуть именно в библиотеку.

Айрис встревоженно осмотрелась, словно надеясь заметить следы взлома.

– Когда это произошло в первый раз, все решили, что это какие-то случайные люди. Может быть, бродяги. Хотя в этих местах такого раньше не было. Но я велел садовникам на всякий случай выпускать на ночь собак. Во второй раз преступники забрались в дом днём. Представляете, какой риск наткнуться на людей?

– Честно говоря, небольшой, – не удержалась Айрис. – Я по несколько часов никого не вижу и не слышу, когда сижу в библиотеке.

– Но откуда грабителям про это знать? И не так уж тут безлюдно. Когда в дом залезли во второй раз, Джоан, горничная, шла к боковой лестнице и почувствовала, что тянет холодом. Она зашла в угловую гостиную и увидела, что выставлено стекло. Конечно, сразу подняла крик. Уилсон и миссис Пайк даже видели, как двое мужчин убегают к воротам, но поймать их не сумели. Они пытались взломать дверь в библиотеку. Я тогда жил в Лондоне, а когда хозяев в доме нет, кабинет, библиотеку и непроходные гостиные запирают. Для чего-то грабителям нужна была именно библиотека, хотя в комнатах, через которые они прошли, было много дорогих вещей. После этого я решил, что надо поставить решётки на окна. Но на такое количество окон решётки изготавливаются долго, и за это время в дом забрались ещё раз. В тот раз тревогу поднял Наггет, он уже старичок, мало что слышит, наверное просто повезло. Это было в январе, больше в дом залезть не пытались, но меня не отпускает мысль: что же они искали? Все самые ценные вещи закрыты в сейфе в серебряной комнате[3], но в столовых и гостиных их тоже немало. Зачем идти в библиотеку?

– А вы уверены, что ничего не пропало? – Айрис с сомнением посмотрела на книжные полки. – Если забрать даже десяток книг, никто этого не заметит.

– Думаю, что нет. Они сумели проникнуть в библиотеку только в самый первый раз, но не успели ничего найти. Даже когда я знаю, где примерно искать, у меня уходит несколько минут. А это моя библиотека. По грязи на коврах поняли, что они топтались вон там, – сэр Дэвид показал на «низкую» часть библиотеки. – Один даже зачем-то снял с себя плащ вроде дождевика. Бросил на кресло у камина.

Айрис задумалась. История была интересной. И очень странной.

– Если вы правы и кто-то действительно охотится за книгой, то этот человек должен был бывать здесь раньше. Потому что искать книгу, не зная, на какой она полке, – полнейшее безумие. Тут и за день не управиться…

– Я думаю точно так же. Хотя, знаете, эти попытки ограбления были довольно отчаянными. В дом пытались залезть среди бела дня, зная, что тут есть прислуга.

– Но если этот человек бывал в доме, что помешало ему просто взять книгу? Он мог бы положить её в свой чемодан и уехать.

– Про это я тоже думал, – кивнул Дэвид Вентворт. – Пока здесь жила моя мать, у неё нечасто, но бывали гости, обычно родственники. Некоторые жили здесь неделями, кто-то приезжал на выходные. Сейчас здесь никого не бывает, кроме моего брата и изредка сотрудников компании.

Айрис хотела спросить: разве у него нет друзей? Но вовремя закрыла рот. Вопрос получился бы ужасно бестактным. И, кроме того, она за те пять дней, что провела здесь, уже поняла, что сэр Дэвид вёл жизнь почти что затворническую. Исчезновение матери шесть лет назад сильно его изменило.

– Тогда можно предположить, – сказала Айрис, – что кто-то из гостей несколько лет назад обнаружил здесь книгу, но не понял, насколько она ценна. Или обстоятельства его жизни были таковы, что ему не нужно было ничего красть. Впоследствии что-то меняется: или этому человеку становятся нужны деньги, или он осознаёт ценность книги.

– У вас быстрый ум, – улыбнулся Дэвид Вентворт. – Наверное, любите читать детективы?

– Нет, не очень. Я кое-что читала, но мне больше по душе другие вещи.

– Хорошо. Не буду больше вам мешать. Просто хотел предупредить, чтобы вы не пропустили то самое сокровище.

Когда Дэвид Вентворт вернулся в свой кабинет, Айрис прошлась вдоль полок, разглядывая корешки. Если сэр Дэвид был прав, где-то здесь скрывалось нечто ценное… А вокруг рыскали грабители.

И кто бы мог предположить, что работа в библиотеке может оказаться опасной?

Глава 3

Река

8 августа 1964 года

Айрис последовала совету, полученному от Уилсона, и записалась на экскурсию по Стоктону. Из достопримечательностей там были: остатки замковой стены и обнаруженные рядом с ней полы римской виллы, собор Девы Марии и руины монастыря Святого Ботольфа.

В ближайшую неделю экскурсий не было, и Айрис записалась на следующую. Пока она разговаривала по телефону, который был повешен в коридоре на стене напротив комнаты миссис Пайк, мимо неё прошествовала Энид Причард. По случаю воскресенья она была одета не в обычный строгий костюм, а в лёгкое платье лимонно-жёлтого цвета. Миссис Пайк в комнате не оказалось, и Энид прошла дальше. Когда она возвращалась, Айрис, закончившая разговор, столкнулась с ней в коридоре. Энид окинула её холодным, почти враждебным взглядом:

– Доброе утро, мисс Бирн. Хочу сказать, что джинсы в этом доме недопустимы, даже если у вас выходной.

– Сэр Дэвид меня не увидит.

– Уж надеюсь, – протянула Энид и прошла дальше по коридору.

– Господи, вот же змея… – тихо произнесла Айрис, когда дверь в столовую за Энид закрылась. Или, может быть, не в столовую, а в комнату для завтрака. Айрис до сих пор путалась в огромном количестве одинаковых дверей в коридорах, предназначавшихся для слуг.

Айрис расстроило не столько само замечание, – она считала, что в своё свободное время может надевать что угодно, лишь бы оно не было откровенно неприличным, – сколько тон и придирчивый, едкий взгляд.

– Не переживайте из-за неё, мисс, – послышался за спиной Айрис голос миссис Пайк, которая стояла в дверях кладовой. – Носите что хотите. Уж насколько я не люблю эти нелепые штаны, но и то считаю, что пока вы не на работе, можете носить их на здоровье, раз вам нравится. Мисс Причард вам не хозяйка.

– Я знаю, но… – Айрис вздохнула. – Она всё же секретарь сэра Дэвида и к тому же его кузина.

Мисс Пайк покачала головой:

– Я думала, она уже унялась… – и добавила со смешком: – Никакая она ему не кузина!

– Она сама мне сказала в первый же день, как…

– Не хотите выпить чашечку кофе? – внезапно предложила миссис Пайк.

Айрис уже пила кофе, но не стала отказываться от второй чашки, чтобы послушать, что миссис Пайк расскажет. Домоправительница никогда раньше не обсуждала ни сэра Дэвида, ни леди Клементину – по крайней мере не говорила о них ничего личного. Но Энид Причард её, судя по всему, не на шутку разозлила.

У миссис Пайк, как у экономки, в доме были свои комнаты внизу. Первая служила одновременно гостиной и кабинетом: вечером туда приходили горничные и миссис Хендерсон посмотреть телевизор, днём миссис Пайк планировала покупки и разбиралась со счетами – кроме случаев, когда бумаг накапливалось так много, что требовался чуть ли не весь стол в столовой для слуг. Из гостиной маленькая дверь вела в спальню миссис Пайк. Как раз ближе к этой двери и стояли красивый овальный стол с розовой скатертью и четыре стула с гнутыми спинками.

Миссис Пайк достала из шкафа чашки и блюдца, выложила в фарфоровую корзиночку печенье из коробки, даже достала мармелад. На маленькой плитке тем временем грелся кофейник.

Миссис Пайк села наконец на стул и положила сжатые в пухлые кулачки руки на стол. Вид у неё был весьма решительный, словно она не кофе пить собиралась, а отчитать нерадивого зеленщика за увядшую петрушку.

– И ведь знаете, мисс Бирн, её старания не впустую! – сказала она наконец. Выражение лица у неё было уязвлённым, почти расстроенным. – Многие так и думают, что она родственница Вентвортам. Птица высокого полёта… При сэре Дэвиде она никогда не называет себя его кузиной. Не смеет!

– Она это просто выдумала? – Айрис была озадачена. Зачем Энид Причард так делать?

– Вы ведь знаете, что поместье, да и вообще всё, принадлежало… принадлежит леди Клементине? Она была богатой наследницей, завидной невестой…

Конечно, Айрис знала: говорили, что у её мужа, сэра Джона Вентворта, за душой не было ничего. На самом деле у его отца был большой дом в Кембридже и адвокатская практика, но в сравнении с состоянием Ситонов это была капля в море.

– Она замуж не торопилась, но родители всё давили, говорили про наследника. Это я знаю от мисс Фенвик. Она начала работать у Ситонов ещё до Великой войны, заботилась о леди Клементине с рождения. Я-то сюда пришла в сорок шестом, уже после смерти сэра Джона, но мисс Фенвик любила иногда поговорить. С годами люди делаются болтливее, заметили? Так вот, мисс Фенвик рассказывала, что леди Клементине никто был не по душе. А потом вдруг раз – и появился Джон Вентворт. Он производил впечатление на женщин. Это я сужу по девушкам с фабрики – а я на фабрике Вентвортов всю войну проработала… И когда он там появлялся, все так и таяли, хотя он просто мимо проходил. Видели его фотографии в гостиной?

Айрис покачала головой.

– Гляньте потом, – посоветовала миссис Пайк. – Стоит в рамке в новой гостиной, а в угловой есть альбомы. Смотришь на фотографию – ничего особенного, но вживую было у него обаяние, этого не отнимешь.

– Простите, что спрашиваю, – заговорила Айрис, когда миссис Пайк отвернулась проверить кофейник, – но эти девушки на фабрике…

Она не решилась продолжить. Но миссис Пайк её поняла:

– Нет-нет, никогда о таком не слышала, а уж посплетничать мы любили. Но сэр Джон был не дурак! Если он и позволял себе некие… развлечения, – она поморщилась, – то уж так, что никто не знал, ни одна живая душа. Он же понимал, что потеряет всё, если леди Клементина подаст на развод. Он управлял её фабриками, землями – всем. Так что не в его интересах было безобразничать на стороне. Хотя когда это останавливало мужчин?! О чём я говорила? Ах да! У сэра Джона был младший брат, Роберт. И у него-то ничегошеньки не было, даже титула. Он кое-что унаследовал бы от родителей, но пока они были живы, не было ничего. Когда сэр Джон женился, он стал помогать брату, потом дал ему хорошее место на одном из заводов. Не знаю, что уж он там делал… В сороковом году Роберта призвали, вернулся он в сорок третьем, без обеих ног. Выше колена обе ампутированы. Ещё у него было ранение в грудь, весь покалеченный. Ужас просто!

– А сэр Джон? Его не призвали? – спросила Айрис.

– Нет, у него с детства сердце было не в порядке. Да и если бы было в порядке, то не призвали бы. У фабрик были военные заказы, они и двигатели делали, и прожекторы, и снаряды. Этим всем надо было управлять, так что на заводе от сэра Джона было больше пользы, чем если бы он погиб на каком-нибудь пляже. А бедный Роберт остался без ног, да… Он потом вернулся на фабрику, но проработал совсем мало. Здоровье было никудышное. После войны он нанял одну женщину, медсестру, чтобы она помогала ему. Ну, знаете, уколы делала, растирала, культи у него воспалялись часто. Он ведь так и мучился до конца жизни… И эта медсестра за два года его так обработала, что он на ней женился. Да! На обычной медсестре. Когда они поженились, она привезла сюда своих дочерей от первого брака, которые воспитывались у бабушки где-то в Лидсе, что ли. Маргарет и Энид. Но Роберт Вентворт их не удочерял, так что никакая Энид не кузина сэру Дэвиду. Просто его дядя её воспитывал. Да и сомневаюсь, что воспитывал, ему с каждым годом делалось всё хуже. До того ли ему было? Но вот его жена, та из кожи лезла, чтобы своих девочек протолкнуть куда повыше, познакомить с детьми леди Клементины, с прочей состоятельной родней. Она постоянно подчеркивала, что леди Клементина её невестка, а сэр Дэвид – племянник. Ну, положим, ей-то он племянник, но вот её девочкам вообще не родня. При леди Клементине Мюриэл постоянно напрашивалась в гости и в Эбберли, и в лондонский дом. Бедняге Роберту нужен был покой, а она таскала его туда-сюда! Он ничего уже не хотел… Тем более сэр Джон тогда уже умер. От сердца. Если бы Роберт ещё к родному брату приезжал, а то ведь к его жене. Чужой дом, поездки… Думаю, это его и доконало. А всё Мюриэл! Мужу говорила, что леди Клементина его приглашает, а ей писала, что Джон очень скучает по племянникам, в общем врала всем и думала, что никто не догадывается. Она и девочек своих подучивала, чтобы те крутились постоянно возле Дэвида и Руперта. Руперт, конечно, не родной ребёнок, усыновлённый, но Мюриэл знала, что его тоже в обиде не оставят, будет и хорошее содержание, и наследство.

– Вы имеете в виду, она хотела, чтобы… чтобы они…

– Очень даже хотела. У неё и план такой был: дети растут вместе, дружат, а потом поженятся… Плохо ли? А меня и мисс Фенвик, хоть это нас и не касается, до того эти уловки раздражали!

Миссис Пайк выключила плитку, чуть подождала и начала разливать кофе по чашечкам. Выговорившись, она немного успокоилась, но видно было, что Мюриэл Вентворт ей ужасно не нравится. И эта неприязнь, судя по всему, по наследству досталась и дочери Мюриэл. Но нельзя было сказать, что Энид страдала невинно: милой простушкой она точно не была.

Сделав глоток из чашечки, – она пила кофе без молока, тёмный, густой, – миссис Пайк снова заговорила:

– Я к леди Клементине с такими вещами подойти не могла, но Фенвик – другое дело, она её с рождения на руках качала. Как мать ей была… Она леди Клементине говорила, когда дети постарше стали, что не приведи господь одна из этих девочек Причард заберется в постель кому-нибудь из молодых господ. Они обе хваткие были, что Мардж, что Энид. Палец в род не клади. Мюриэл их, конечно, потом пообтесала, но воспитание-то у них считай уличное, а там такие нравы!

Айрис поставила чашку, которую так и не донесла до рта, обратно на блюдце:

– Вы слишком строги, миссис Пайк. Я не думаю, что мисс Причард…

– Вы её просто плохо знаете! Вот посмотри́те, Энид так тут и прижилась. Окончила курсы секретарей, и вот она здесь! Старого секретаря, мисс Дарэм, оставили в офисе, в Лондоне, мол, там она нужнее, ей ездить тяжело, а Энид прыгнула на её место.

Айрис, кажется, начинала понимать причины настоящей неприязни Энид. Если у той до сих пор были виды на сэра Дэвида и его огромное состояние, то ей, конечно же, не понравилось, что в Эбберли появилась ещё одна девушка. Горничные и посудомойка вряд ли заинтересовали бы сэра Дэвида, а вот молодая образованная женщина, окончившая Сомервиль-колледж, не такая красавица, как она сама, но и не страшненькая, в глазах Энид должна была представлять серьёзную угрозу.

– Она из-за этого так на меня фыркает? – спросила Айрис.

– А из-за чего ещё? Уилсон сказал, она настаивала, чтобы мужчину прислали, а как пришла телеграмма, кого встречать и во сколько, её всю перекосило. Да вы пейте, пейте… Я вам потому и рассказываю, чтобы вы не думали, что что-то не так делаете. Вы для Энид всегда неладны будете, найдёт, к чему придраться. Просто не принимайте на свой счёт и не позволяйте себя выжить.

– Знаете, миссис Пайк, – сказала Айрис, сделав наконец глоток, – может быть, мне стоит дать ей понять… Что я… Что у меня нет никаких замыслов в отношении сэра Дэвида.

– У вас-то, может, и нет, а что, если у сэра Дэвида есть? Вдруг вы ему понравитесь? – усмехнулась мисс Пайк. – Так что это Энид не успокоит.

Айрис, забывшись, приложила руки к щекам. Они горели то ли от слишком горячего кофе, то ли от предположений миссис Пайк.

– Да я шучу, – неожиданно ласково произнесла миссис Пайк. – Сэр Дэвид, он… Ох! Он всегда был замкнутый, а после того, как леди Клементина пропала, совсем ничего не видит, кроме работы, книг и музыки. Каждый раз гору пластинок привозит. Сейчас ещё ничего, хотя бы пластинки, а первый год, второй… – Миссис Пайк покачала головой и хлюпнула носом. – Он совсем был не в себе. Учиться плохо стал, ладно не исключили… Он только и делал, что греблей этой своей занимался, в жару и в холод. Потом боксом ещё. Приедет на каникулы, всё лицо разбитое!.. Руперт, тот быстро оправился. Но он и не родной всё же, она ему не мать. Кровь – дело такое. А вот надо отдать Энид должное, польза от неё тоже есть. Она иногда уговаривала сэра Дэвида куда-нибудь сходить, съездить… А то так бы и сидел безвылазно в офисе у себя да тут. Ну и в детстве они с Мардж его спасли, можно сказать.

– Расскажете? – Айрис решила, что надо пользоваться разговорчивостью миссис Пайк. Она столько всего могла рассказать о поместье и людях, которые в нём жили! Больше всего Айрис хотела бы услышать об исчезновении леди Клементины, но спрашивать напрямую она, конечно, не решалась.

– Мальчишеские проказы. Мальчикам, наверное, лет по девять было. Да, это было первое лето, как Мюриэл своих детей привезла. Руперт с Дэвидом решили пробраться в ружейную комнату. Она всегда на замке. Ружья и у садовников в коттедже есть, и на кухне одно стоит, но их же сразу хватятся. И вот они решили спуститься по каминной трубе. Высчитали, которая труба им нужна, вылезли на крышу через чердак – и вперёд… Не знаю, кто уж это придумал, оба горазды были. Выдумать они могли что угодно, но Дэвид всегда был… разумнее, что ли. Руперт не думая бросался! – миссис Пайк махнула рукой. – Даже когда нога отниматься стала, хромает, бедный, тяжело ему, а всё равно. В трубу первым начал спускаться Дэвид, Руперт за ним. А потом Руперт застрял. Ни туда, ни сюда. Хотя тоже тощий был, что прут… Они давай кричать, а кто их из трубы услышит? Дом же огромный. А труба так проходит, что в этих комнатах обычно и нет никого, особенно днём. Дэвид хотел вниз спуститься, а там какой-то то ли уступ, то ли изгиб да заслонка ещё. Хватились бы их, конечно, но неизвестно когда. Ладно девочки тут были. Они как приклеенные за Дэвидом ходили. Подглядели, что тот на крышу вылез. Они сами подниматься туда боялись, но потом не утерпели, решили выглянуть – а на крыше мальчиков нет. Мардж весь дом оббежала вокруг – нет никого не крыше. Они всё думали, что мальчики специально от них прячутся, те часто так делали, но потом всё-таки пошли и матери рассказали. Трубу пришлось разбирать, представляете? Сколько и мальчишки страху натерпелись, и мы тут все! А ещё в том же году…

Рассказ прервал стук в дверь.

– Миссис Пайк, вы тут? – послышалось снаружи. – Миссис Хендерсон послала меня за бренди, он ей нужен для какого-то пирога.

Миссис Пайк поднялась на ноги.

– Да-да, сейчас! – крикнула она, повернулась к Айрис и подмигнула: – Бренди-то у нас под замком. А что в выходной свой думаете делать?

– Я хотела съездить в Тэддингтон-Грин. Ещё по парку погулять…

– Парк здесь великолепный. Только не заблудитесь. А то забредёте в Ковенхэмский лес. Тут ни ограды, ни границы, ни знаков никаких нет.

* * *

После кофе с миссис Пайк Айрис отправилась в Тэддингтон-Грин. В деревушке не оказалось ничего примечательного: несколько магазинов на главной улице, маленькая церковь и мемориал погибшим в Великой войне. Айрис купила шляпу с широкими полями, выпуск «Сандэй миррор» и печенье, а ещё поболтала с общительной женщиной в бакалейном магазине, которая сразу же спросила, откуда Айрис здесь взялась, – все здесь знали друг друга. У женщины за прилавком аж глаза загорелись, когда она узнала, что Айрис работает в Эбберли, и видно было, что она с трудом удерживается от расспросов. Потом Айрис погуляла по садику, разбитому возле церкви, и съела сэндвич. Она сидела на скамье и наблюдала за происходящим вокруг.

Дети, играющие на пыльной улице, женщины, куда-то несущие цветочные горшки или отчитывающие расшумевшихся детишек, сонный мужчина в грязной измятой рубашке, только к обеду вышедший на крыльцо, чтобы забрать бутылки с молоком, старичок со скрипучей тачкой, соседи, обсуждающие через забор футбольный матч… Всё это напоминало о настоящей, обычной жизни, потому что жизнь в Эбберли была совсем другой.

Призрачной. Застывшей. Айрис иногда казалось, что, сидя часами в тишине библиотеки, наедине с тысячами книг и вещами мёртвой женщины, ждущими её возвращения, она начала утрачивать связь с реальностью. Порой она думала, что для обитателей поместья леди Клементина была реальнее, чем эта невидимая Айрис Бирн. Уж для сэра Дэвида точно.

Они жили в одном доме, работали в соседних комнатах, и Айрис не видела его уже три дня: вопреки её представлениям о жизни в таких поместьях, семья не собиралась за столом для завтрака, обеда и ужина. Всем подавали еду в комнаты, и только Айрис иногда приходила попить чай с миссис Пайк и остальными. У неё было немного двойственное положение в доме: она не принадлежала к прислуге, но гостем хозяина тоже не была, так что вполне могла поболтать с миссис Пайк и горничными. А вот поболтать с сэром Дэвидом – нет. И она вообще не представляла, чем он занимается. Только иногда слышала телефонные разговоры и звонки, а ещё как-то вечером, когда вышла во двор, – музыку из приоткрытых окон его комнаты на втором этаже. Это была песня Бена Кинга, только исполняла её женщина с голосом ясным и чистым, как хрусталь. Сэр Дэвид сам напоминал призрака.

Может быть, поэтому Редбридж и сбежал? В Эбберли было что-то… Нет, не безумное. Что-то поломанное.

Айрис вернулась к велосипеду, который оставила у бакалейной лавки, и поехала назад в Эбберли.

На прогулку по малому парку она отправилась после обеда. Главный парк, более нарядный и понятный, она уже обошла несколько раз, а сегодня в её планах был тот парк, что простирался позади дома и срастался с Ковенхэмским лесом. По неизвестным причинам он назывался малым, хотя по размерам был гораздо больше.

Она могла бы пойти туда в любой другой день, но вечером после работы, когда уже начинали опускаться сумерки, было страшновато. Она не могла бы сказать, чего боится. Даже сама тишина парка была пугающей – и его размеры тоже. Айрис привыкла понимать размеры тех мест, где бывала, видеть их границы, а малый парк Эбберли, не имевший даже очевидной границы с лесом, был бесконечен, необъятен.

Надев новую шляпу, Айрис вышла на задний двор – и почти сразу же она наткнулась на Уилсона, который, сидя в тенёчке, крутил ручки радиоприёмника с длиннющей, чуть не в рост Айрис, антенной.

– Вот, пытаюсь поймать одну станцию, – пояснил, поздоровавшись Уилсон. – В комнате плохо ловит.

– У вас сегодня выходной, мистер Уилсон? – спросила Айрис.

– Да. У вас тоже? – Уилсон что-то покрутил, и приёмник, издававший до того скрежет, замолк. – Решили прогуляться?

– Да, я… Хочу дойти до причала. Надеюсь, не заблужусь.

– Когда обогнёте дом, будут цветники. Так вот, вам надо идти по дорожке, которая идёт через цветник, посередине. А потом через мостик, дальше будет развилка, вам надо идти по левой дорожке, потому что ручей подмыл одну тропинку, и там теперь так просто не пройти…

– Я думала, будет просто одна дорожка.

– Их несколько, но вы всё равно рано или поздно выйдете к реке. Хотя знаете что? – Уилсон поднялся на ноги. – Хотите я вас провожу? Заплутаете ещё…

– Если вы не заняты, я бы не отказалась от провожатого, – сказала Айрис. Ей на самом деле было немного не по себе идти одной.

– Вы небось в городе выросли, мисс? – Уилсон достал из кармана куртки кепку, пару раз ударил ею по колену, чтобы она распрямилась, и натянул на лысеющую голову. – Не привыкли к лесу.

– Да, я выросла в городе, и парки у нас были огороженные.

– Пойдёмте. – Уилсон бодро зашагал вперёд. – Покажу, что тут как. К реке или от реки идёшь – сориентироваться просто. К реке всегда небольшой уклон, от реки подъём. Но вот где вы именно к реке выйдете, это вопрос.

Айрис уже гуляла вдоль этих цветников, но дальше не заходила, а теперь Уилсон уверенно вёл её сначала прямиком через лужайку по траве, потом, когда они вернулись на посыпанную белым гравием дорожку, под густую тень старых раскидистых буков. Казалось, что они просто разбросаны по лужайке, а дорожка петляет меж ними, приспосабливаясь, но на деле их расположение было чётко продумано, как и плавные изгибы дорожки.

– Это красивый путь, для прогулок, – пояснил Уилсон. – Но есть быстрее. Им ходят, когда надо поскорее попасть к реке.

– А леди Клементина… – начала Айрис, но потом остановилась в смущении. Такой интерес к чужой тайне, к чужому горю был… Он был не просто неприличным, он был почти низким.

Но Уилсон, кажется, не видел в её вопросе ничего дурного. Для него это, возможно, было то же самое, что рассказывать о руинах монастыря возле Стоктона.

– Леди Клементина пошла быстрой дорогой. Вдоль речушки, а потом во-о-он туда, – указал Уилсон.

– Вы её видели?

– Я-то? Видел как раз. Я был у оранжереи. – Уилсон обернулся.

Айрис тоже посмотрела назад. Оранжерея действительно была хорошо видна.

– Вдоль неё дорожка и бордюр из камня, он мхом зарастает, надо счищать. Я парням помогал, камни эти тяжело ворочать. Мы остановились передохнуть и смотрим: она идёт. К реке, значит…

– А как вы поняли, что к реке? – Айрис не могла заставить себя замолчать.

– На ней рубашка была и юбка синяя, длинная. И шляпа. Теннисные туфли ещё. Она так одевалась, когда лодку брала. А леди Клементина часто плавала. Говорят, с детства любила. Тут, если на середину реки не выплывать, течения почти нет… И с лодкой она управлялась так ловко.

Айрис помнила из газетных статей, что лодку-плоскодонку леди Клементины обнаружили четыре дня спустя в одной из многочисленных проток в устье реки. В лодке стояла дождевая вода, но никаких повреждений не было: не было похоже, что она переворачивалась или с чем-то сталкивалась. Весло было в ней же. И никаких следов леди Клементины. В это же примерно время люди, продолжавшие прочёсывать лес и берега, нашли в зарослях тростника теннисную туфлю – точь-в-точь какая была у леди Клементины.

– Получается, вы были последними, кто её видел? – только сейчас сообразила Айрис, уставившись на Уилсона.

– Да, я и Пит с Сэмом. Садовники. Она быстро так шла… Как будто нервничала или злилась. А про это мы тоже знали: она, когда злилась, на реку уходила. Успокоиться чтобы. Сплавает милю туда, милю обратно – и успокоится. Но она и дальше могла уплыть… Поэтому тогда никто всерьёз не забеспокоился. Она на реке и по три, и по четыре часа могла пропадать. Уже когда темнеть стало, тогда заволновались. Побежали её искать.

Они дошли до следующей речушки или канала, Айрис не знала, как их правильно называть. Настоящего мостика не было: в русле стояли высокие прямоугольные куски гранита. Перебраться на другой берег можно было, ступая по ним.

Айрис перебежала по камням на другой берег, а Уилсон, верный своей роли экскурсовода, добавил:

– Вон там мостик есть. Для дам… Но все тут переходят.

Дальше они шли молча. Айрис любовалась парком, который незаметно сменился лесом. Ухоженным, чистым, но лесом. Она была рада, что Уилсон пошёл с ней. Лес был очень тихим, немного пугающим; ни одного звука не было слышно, кроме их шагов и шелеста листьев. Изредка где-то очень далеко вспархивала птица… Одной здесь было бы не по себе.

Или она просто всё выдумывает. Если бы не загадочная и мрачная история исчезновения леди Клементины где-то здесь, разве казался бы лес опасным? Он казался бы спокойным и красивым. Но шесть лет назад леди Клементина прошла по этой дорожке, посыпанной белым гравием, и исчезла; и это словно отбрасывало гигантскую, невообразимую тень на всё Эбберли.

И, несмотря на эту тень, в лесу ощущалось что-то торжественное, почти как в соборе, так что даже говорить здесь, нарушая тишину, казалось святотатством.

Пахло влажной землей, чем-то прелым и чем-то свежим, травяным.

Айрис снова начала думать об исчезновении и не заметила, как они вышли к реке. Недалеко от берега, на пригорке, стоял сложенный из серого камня коттедж. Каменная дорожка, что вела от него к причалу, была с одной стороны обсажена плакучими ивами. Ив было много и у самой воды, и их серебристо-зелёные нити стекали в речную воду точно водопад. От мелкой ряби отражения в воде подрагивали – и отражённый водопад оживал.

– Как красиво! – прошептала Айрис.

Река была медленной и тёмной. На другом берегу виднелись ровные ряды деревьев, а за ними зеленели то ли поля, то ли просто луга. Зелень была уже желтоватой, но всё равно: река словно была границей между двумя мирами – ярким, залитым солнечным светом зелено-золотистым миром того берега и тёмным и скрытным этого.

Айрис начала спускаться вниз, к деревянному причалу, и только тогда заметила рядом с ним низкий, приземистый эллинг. Его крыша поросла рыжим и зелёным мхом, так что сверху он был почти незаметен. Это маленькое строение казалось старше всего, что Айрис видела в Эбберли. Оно вполне могло стоять здесь с тюдоровских времён…

Ни одной лодки не было видно, судя по всему все были заперты в эллинге.

– Какой он старый! – Айрис всё рассматривала эллинг.

– Уж постарше главного дома, точно, – согласился Уилсон. – Вроде даже старше моста, а тот уже давно рухнул. Вон только опора одна осталась, видите?

Уилсон указал вниз по течению реки. Из воды действительно торчало что-то вроде сложенной из бурых камней колонны. На её верхушке рос низкий куст.

– Опоры ближе к берегу подчистую разобрали, а ту поди достань.

– А зачем разобрали мост?

– Так он сам обрушился. Хотя говорят, что Анна Вентворт приказала ночью выдолбить несколько камней из опоры и заменить на куски глины, а как пошли подводы, он и рухнул. А ещё есть легенда, что леди Вентворт спелась с дьяволом, и он по её приказу взял и мост этот развеял. Напустил туман, а когда туман рассеялся, оказалось, что, кроме столба вон того, ничего и нет.

– Та самая Анна Вентворт, которая начала строить Эбберли?

– Это не скажу… Та самая, что с монастырём враждовала. Его, кстати, видно отсюда. Вон, между деревьев мелькает.

Айрис присмотрелась: деревья на том берегу были высажены в три ряда, кроны были густыми, но если смотреть ниже, меж стволов, действительно виднелось что-то вроде маленьких светло-серых колонн прямо посреди поля.

– Это тот самый монастырь, который возле Стоктона? Святого Ботольфа? – удивилась Айрис. – Мы, получается, прямо напротив него?

– Да, прямо напротив. Я же говорил, что крюк из-за моста приходится делать. А по прямой – рукой подать.

– Получается, когда был мост, можно было из Стоктона быстро перебраться на эту сторону… А почему его не восстановят?

– А куда по нему ездить? Тогда-то на нашей стороне уголь добывали и медь вроде, а сейчас там только Ковенхэмский лес, а дальше болота. На них раньше скрывались беглые преступники и контрабандисты. Как в книгах.

Айрис смотрела на причал, на свинцово-тёмную воду, на берега, заросшие густым тростником.

– Думаете, она пришла сюда, взяла лодку и… И что?

Уилсон снял кепку и начал мять её в руках.

– Никто не знает. Она каждый фут реки знала, с чего бы ей перевернуться? Если бы даже упала за борт, то выплыла бы. Здесь река не очень быстрая, а плавала она хорошо. – Уилсон вздохнул. – Разве что сама выбросилась. Но я представить не могу, чтобы леди Клем вот так… Я вот что думаю. Она могла на тот берег переплыть. Если вон туда по течению держать, там удобное такое местечко есть, чтобы причалить.

– И что дальше?

– А дальше до Стоктона совсем близко. Меньше часа пешком. Села на поезд и уехала. Вот только зачем? Но она особенная была, леди Клементина… Что там в голове у неё творилось, кто знает. Иногда идёшь по двору, а она в библиотеке или в кабинете у себя ходит, как будто разговаривает с кем-то. А никого нет. Аж жутко было. Это она, видно, книжки так писала. Она как будто бы…

– А вы полиции про это говорили? – прервала Уилсона Айрис.

– Про Стоктон-то? А то они сами не знают! Местные же. Ходили по городу, на станции тоже, фотографию показывали. Кондукторов в поезде опросили. Но она, может, и не в Стоктон отправилась. Вон там ещё деревня есть в паре миль, а за ней ещё одна.

Айрис ещё немного постояла, глядя на противоположный берег.

Десятки людей ломали голову над исчезновением леди Клементины несколько лет и ничего не смогли выяснить. Разумнее всего было предположить, что она утонула, упав с лодки, и тело никогда не было найдено, но что-то как будто не клеилось, и это происшествие до сих пор многим не давало покоя. До приезда в Эбберли Айрис этой историей не интересовалась, но сейчас чувствовала тот же зуд, что и многие другие.

– Хотите ещё тут побыть? – спросил Уилсон, снова надевая кепку. – Или назад?

– Назад. И, мистер Уилсон…

– Что?

– Боюсь, я показалась вам бестактной… Из-за вопросов.

– Разве что любопытной, – усмехнулся он. – Это, как говорится, в человеческой природе. Интерес к таким вещам… Когда что-то происходит, дом горит или ещё что, все сбегаются посмотреть.

– Мне кажется, это не самое хорошее чувство.

– Что ж поделать, если оно во всех нас есть?

Айрис начала подниматься по ступенькам обратно. На одной из них она вдруг остановилась:

– То есть вы думаете, что она жива?

Уилсон потёр подбородок:

– Я считаю, что леди Клементина никогда бы не вывалилась из лодки. А если бы вывалилась, то выплыла бы. Это единственное, что я знаю. Так что это не несчастный случай.

– А что тогда?

– Кто ж его знает?

– А если она жива, то… То зачем ей бросать дом, детей? – Айрис поднималась наверх и в такт своим шагам рассуждала. – И как она планировала жить дальше? Она никогда не работала… Да что не работала, она, наверное, даже посуду никогда не мыла и одежду не гладила!

– А вы про деньги, значит, не слышали? – раздался голос Уилсона позади.

– Какие деньги? – Айрис резко обернулась.

– Через пару месяцев после исчезновения статья большая вышла, там расписали про всю родню, кто с кем в ссоре, кто в день исчезновения был в доме, и про деньги там было. Я думал, вы читали.

– Мне тогда шестнадцать было, я такое не читала. Хотя как будто бы слышала… – Айрис нахмурилась. Точно слышала. Теперь она вспомнила! В «Дэйли миррор». Мать её покупала.

– Ох, какой тут был скандал! Мы-то догадались, конечно, кто эти гадости газетчикам понарассказывал. Кто из прислуги. А вот остальное… Ну, родни у них много, каждый мог.

– А что про деньги?

– Такая история интересная вышла, с деньгами-то. Поиски долго продолжались, и тут вдруг бухгалтер из Лондона приезжает, он деньгами леди Клементины управлял. Не фабриками и прочим, а её личными. Оказывается, она за два дня до исчезновения выписала чеки на предъявителя. Она раньше такого не делала, ну, может, на двадцать фунтов могла, на пятьдесят от силы. Если сумма большая, всегда аккуратно писала, кто получатель. А в тот раз даже бухгалтера заранее предупредила, чтобы не пугался, когда их предъявят к оплате. Ну, чтобы не подумал, что подделка. И они все были обналичены уже после исчезновения, за три дня. В разных банках, разных городах, хотя все тут недалеко.

– И какая сумма?

– Говорят, десять тысяч.

– Десять тысяч фунтов?! – Айрис не поверила своим ушам.

Она лихорадочно пыталась сообразить, что это могло значить. Что леди Клементина была жива и начала новую жизнь на эти деньги? А на десять тысяч действительно можно было начать новую жизнь. Купить дом и сдавать в нём квартиры внаём, просто положить в банк и понемногу снимать… И если даже эти деньги получила не леди Клементина, а кто-то другой – кому и зачем она могла выплатить такую большую сумму?

А что, если найти ту статью, про которую упомянул Уилсон? Там может быть много интересного, чего не расскажут ни Уилсон, ни миссис Пайк. Они никогда не говорят о хозяевах плохо, ничего такого, что выставило бы их в дурном свете. Но действительно ли Вентворты такие? Кто-то ведь нашёл, что о них рассказать газетчикам.

Только где ей взять эту газету? В поместье тот номер хранить точно не станут. Будь она у себя дома, Айрис пошла бы в библиотеку. Ближайшая публичная библиотека находилась в Стоктоне, в часе езды. Она будет там в следующее воскресенье на экскурсии, но в библиотеку забежать точно не успеет. Уилсону и без того придётся задержаться из-за неё в городе подольше, потому что экскурсия шла три часа. Или отменить экскурсию, а вместо этого…

Айрис велела себе остановиться. Не думает же она, что, прочитав статью, обнаружит что-то, чего не заметили детективы и тысячи читателей.

– Вы не туда свернули! – окликнул Айрис Уилсон, шедший чуть позади.

Айрис, оказавшись на развилке тропинок, действительно пошла по той, что вела прямо, – она казалась более широкой. Она перешла на правильную тропинку и спросила:

– А та куда ведёт? – насколько она помнила, в той стороне уже не должно было быть никаких строений.

– Там заброшенная часовня и этот ещё… вроде надгробия, но не надгробие.

– В следующий раз схожу туда.

– Дурное место, – пробормотал Уилсон.

Глава 4

Два сына леди Клементины

В воскресенье, несмотря на то что у неё был выходной, Айрис провела пару часов в библиотеке. Возможно, кто-то из домашних подумал, что она так увлечена работой, что даже в выходной трудится, но на самом деле Айрис занималась своими изысканиями. Для начала она решила изучить блокнот-ежедневник леди Клементины. Было даже странно, что он вот так лежал на столе и его мог взять любой желающий, но, с другой стороны, в Эбберли почти не бывало гостей.

Может быть, именно его пытались похитить?

Очень сомнительно, потому что ежедневник лежал на виду и его можно было легко схватить. Айрис считала, что прав скорее Дэвид Вентворт: грабители искали книгу, а на то, чтобы её найти, требовалось время. Но зачем для этого снимать плащ?

Всё, связанное с этим поместьем, казалось безумно странным. Даже грабители, которые в него вламывались.

Как ни вдумывалась Айрис в написанное в ежедневнике, ничего ценного она в нём не обнаружила. Разве что имена. Она не читала последние книги Клементины Ситон, потому что та после рождения сына писала только детские сказки, но все издания стояли на полках в библиотеке, и она проверила: ни в одной из книг не было упоминания Летучего Шотландца, не было юристов или персонажей с именами Барнаби, Сирил или Ганнинг. Леди Клементина, разумеется, могла дать им другие имена в финальной версии, но в книгах, написанных за последние годы, не оказалось ни поездов, ни адвокатов, ни поверенных, ни закладных на дом. Героями были дети и волшебные существа, и они не оформляли закладных на свои замки и не путешествовали поездами компании British Railways. Возможно, это были не вымышленные персонажи, а настоящие знакомые леди Клементины, но больше было похоже на то, что она писала новую книгу, и на этот раз не детскую.

Изредка попадались черновики писем, очень скучные, если честно. Айрис заинтересовал только один. В первый раз она не стала читать зачёркнутые строки: леди Клементина перечеркнула их несколькими жирными линиями, так что это было непросто. Айрис работала с манускриптами и письмами, пока училась в колледже, и у неё хорошо получалось разбирать даже самые непонятные почерки, но когда слова были перечёркнуты, это усложняло дело. Когда она переписала прочитанное на листок, то получилось следующее:

Приезжай Эбберли срочно

Получила важные новости тчк сможешь

Сможешь приехать эбберли

Нужно обсудить важное дело приезжай эбберли тчк очень жду тчк клементина

Это были черновики телеграмм, и из них было ясно: леди Клементина узнала кое-что, что её встревожило, и сначала телеграмма выглядела почти как просьба о помощи. Потом она, видимо чтобы не напугать адресата, написала более спокойный текст.

К сожалению, понять, когда именно письмо было написано, оказалось невозможно. Леди Клементина почти никогда не проставляла даты в отведённой для этого строке. Но страница была предпоследней из исписанных, так что это произошло незадолго до 28 августа, дня исчезновения. На следующем листке были не очень интересные записи: даты примерок в Лондоне, время прибытия поездов в Стоктон и ещё что-то про солнечные затмения – наверное, для книги, которую она писала.

Потом торчал неровный край, оставшийся от вырванного листа, а дальше страницы были чистыми.

Вдруг это письмо что-то значило? А что, если тот человек успел приехать в Эбберли? Что, если леди Клементина именно про него узнала нечто ужасное, и он убил её, чтобы скрыть правду? А вдруг всё было наоборот: её кто-то шантажировал, и она отдала те десять тысяч за то, чтобы всё осталось в тайне?

У Айрис было огромное количество версий. Беда в том, что ни одну из них нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть.

Возможно, кто-то в доме знал, кому предназначалось это письмо. Но она не может просто подойти к сэру Дэвиду и ни с того ни с сего спросить: а вы не знаете, кому ваша мать отправляла телеграмму с просьбой приехать за несколько дней до исчезновения?

Как хорошо полицейским! Они могут ходить и задавать вопросы. А ей только и остаётся, что рыться в старых бумагах.

Ещё можно было бы проверить фотографии. Маловероятно, что Вентворты фотографировались каждый день, но вдруг она что-то найдёт… Айрис, которой Джоан провела коротенькую экскурсию по нижнему этажу, знала, где хранятся семейные альбомы. К столовой примыкала угловая гостиная – более скромная и уютная, чем остальные, и предназначалась она не для приёма гостей, а для самих хозяев Эбберли и их близких. Там, на низком столике возле дивана, и лежали фотоальбомы в одинаковых кожаных переплётах.

Сейчас в этой гостиной никто не бывал. По современным меркам даже эта скромная комната казалась чересчур помпезной, поэтому леди Клементина велела переделать комнаты дворецкого в ещё более обычную гостиную. Айрис очень удивилась, узнав, что у дворецкого, оказывается, были свои комнаты: спальня, кабинет-приёмная, где под замком хранились спиртные напитки хозяина дома, и собственная столовая, где он обедал и ужинал в компании старших лакеев. Прислуга рангом пониже ела в другом помещении. После смерти дворецкого, который служил в доме с двадцатых годов, нового нанимать не стали, а пустующие комнаты переделали в современную на вид гостиную, где можно было лечь на диван перед телевизором, не боясь повредить драгоценный бархат восемнадцатого века или вышивку девятнадцатого, которая к тому же ещё и царапала кожу.

Самые старые альбомы с фотографиями начали вести ещё в девятнадцатом веке. И снимки в них оказались по большей части парадно-статичными. В альбомах поновее парадные фотографии уже перемежались кадрами, где Вентворты и их друзья играли в теннис и крикет, гуляли с собаками, учили детей ездить верхом, задували свечи на торте.

В последнем альбоме фотографий было на удивление мало. Несколько первых разворотов были посвящены свадьбе леди Клементины и сэра Джона и их медовому месяцу во Франции. Юная, худенькая леди Клементина была хороша именно своей элегантной хрупкостью, однако в облаке многослойной фаты и пышного кружевного платья её невыразительное лицо совершенно терялось. А Джон Вентворт действительно был привлекательным мужчиной. Не красавцем, как из кино, а просто привлекательным; было в его лице что-то располагающее и одновременно очень уверенное, надёжное. Что любопытно, у Дэвида сходства и с ним тоже не было, по крайней мере выраженного. Джон Вентворт с его внушительным телосложением и широкой, решительной челюстью походил на спортсмена; его сын выглядел так, как представляют себе молодых поэтов, особенно погибших в расцвете лет, вроде Руперта Брука. Ни гребля, ни бокс, про которые рассказывала миссис Пайк, не превратили его в крепыша.

Дальше шли фотографии из каких-то поездок, пара снимков, на которых беременная леди Клементина гуляла по парку Эбберли, торжественные фото с новорождённым малышом, а потом – долгий пропуск. Дэвид Вентворт родился 22 февраля 1939 года, были фото с его крестин, потом фото с коляской в мае, а следующий снимок был датирован уже октябрём 1945 года. На нём Дэвид Вентворт (хотя Айрис не была уверена, что это именно он, так как он сильно повзрослел со времён предыдущего фото) был снят на фоне главного дома Эбберли. У его ног сидел пёстрый спаниель с высунутым языком. На следующей фотографии – 1 ноября 1945-го – десяток людей собрались в библиотеке. Айрис узнала леди Клементину, изрядно постаревшую за годы войны. По обе стороны от неё сидели два мальчика одного возраста. Сложно было сказать, кто из них кто, особенно когда лица были такими крошечными. Потом был портрет Руперта Вентворта от 4 ноября – в руках он держал крошечного белого щенка, – а затем несколько фотокарточек, где все были в чёрном. Умер сэр Джон. Как уже выяснила Айрис, от сердечного приступа.

Новые фотографии в альбом не добавляли почти год. Лишь в октябре 1946 года появилось фото мальчиков, судя по всему с их домашним учителем, молодым мужчиной с пушистыми усами и строгим лицом. По редким фото, два-три на год, можно было увидеть, как старела леди Клементина и как взрослели дети. Особенно сильно менялся Руперт: из тощего, похожего на голодного цыплёнка мальчишки он превратился в симпатичного молодого человека. Айрис не назвала бы его красавцем. Как и сэр Джон, он был скорее интересным. Среди Вентвортов он не смотрелся чужеродно; если бы Айрис не знала, что он приёмный, ей бы это ни за что не пришло в голову.

В 1958 году в альбом добавили три фото. Самое последнее – 20 июля, за месяц с лишним до трагедии.

Альбомы не помогли Айрис узнать ничего нового, разве что про нелюбовь леди Клементины к фотографированию. И ешё как выглядит Руперт Вентворт.

Если подумать, само решение его усыновить было удивительным. Айрис читала, что для леди Клементины появление собственного ребёнка стало испытанием, ей явно приходилось непросто, особенно в годы войны.

Если бы кого-то спросили, что ему известно о жизни Клементины Ситон, то, кроме её исчезновения, назвали бы ещё одну вещь: несчастная женщина в холодном доме с двумя детьми на руках. Это была известная история. Детские книги леди Клементины начали выходить в начале пятидесятых, но все были наслышаны, что писать их она начала гораздо раньше. После того как началась война, Вентворты остались без прислуги. Не совсем, но старого дворецкого и немолодой служанки им, конечно, не хватало. А потом они и вовсе уехали в одно из своих поместий на север Ланкашира, подальше от бомбёжек «Блица». Сэр Джон остался на юге Англии и, по сути дела, жил в кабинете одной из фабрик, которую нужно было срочно переделать под производство снарядов и военной техники. И там, на севере, в крошечной ланкаширской деревушке, мучаясь от вечного холода, с болеющими детьми, Клементина Ситон написала свою первую сказку. За годы войны она сочинила шесть коротких историй. Потом начала писать настоящие повести и романы для детей и жила при этом в уютном Эбберли, но всем запомнилось именно самое начало и зимние ночи в Ланкашире.

Руперта усыновили незадолго до отъезда леди Клементины. У неё уже был двухлетний сын, заботы о котором она, по слухам, переложила на прислугу, шла война, бомбы сыпались с неба, и среди этого всего Вентворты вдруг решили усыновить ребёнка. Множество детей оставались тогда сиротами, и никого бы не удивило, если бы состоятельная женщина взяла себе на воспитание даже пятерых детей, но именно усыновлять, давать свою фамилию – зачем?

За две недели у Айрис сложилось кое-какое представление о леди Клементине – да и её книги многое о ней говорили. Она не была доброй или душевной женщиной. Умной, сложной, порывистой, эмоциональной, необычной, но не сердобольной. Она умела быть преданной и благодарной; всем слугам, которые по старости уже не могли на неё работать, она назначала щедрое содержание из своих средств, но это было скорее рассудочное деяние. И вдруг она усыновляет ребёнка. Странно.

Конечно, Руперту Вентворту невероятно повезло. Неизвестно, какая судьба его ждала бы, не возьми его под своё крылышко леди Клементина. Но тем не менее странно.

Айрис не стала задерживаться с альбомами надолго – ей бы не хотелось, чтобы кто-то застал её трогающей личные вещи сэра Дэвида. Не могла же она сказать, что решила поискать ключи к исчезновению леди Клементины. Сэр Дэвид наверняка вышвырнет её за ворота в тот же день. Айрис почему-то была уверена: ему это расследование не понравится.

* * *

В своей комнате она взяла блокнот и стала записывать всё, что ей удалось узнать, даже те детали, которые казались незначительными. Вдруг они на самом деле важны? Просто сейчас она этого ещё не понимает.

Айрис пыталась обдумать всё, что теперь знала, и соблазн увязать черновик письма с исчезновением леди Клементины и даже с таинственными десятью тысячами фунтов в чеках на предъявителя был очень велик… Но мысли почему-то скатывались к Руперту Вентворту и усыновлению. В них ей тоже чудилась тайна и ложь. Как чувствовалась ложь в истории собственной семьи. Она не знала отца – он служил во флоте и погиб до её рождения, – и хотя у неё осталась мать, Айрис невольно примеряла историю Руперта на себя. А если бы что-то случилось и с матерью тоже? Нашлась бы та семья, что приняла бы её? Мало кому было дело до чужих детей в годы войны.

Она начала выводить вверху страницы имя «Руперт», когда в дверь постучали.

– Входите! – крикнула Айрис, пряча блокнот под подушку.

В комнату вошла Джоан и с загадочной и довольной улыбкой сообщила:

– Сэр Дэвид велел узнать у вас, не хотите ли вы присоединиться к нему и мисс Причард за ужином.

Айрис в первые секунды не нашлась что и сказать. За всё то время, что она здесь провела, ужины никогда не накрывались в столовой, никто не ел вместе.

– Но я же… Я же не… – только и сумела пробормотать она, а потом сказала на одном долгом выдохе: – Энид меня живьём сожрёт!

Джоан закатила глаза и сказала:

– Вы работаете не на неё, а на сэра Дэвида.

Видно было, что Джоан хочет, чтобы Айрис пошла. Айрис и самой хотелось.

– А ты не знаешь, в честь чего вдруг ужин?

– Не знаю. Может, ему наконец надоело прятаться у себя в комнате? Так что мне ответить? И миссис Пайк ждёт, ей надо заранее знать, на сколько человек накрывать стол.

– Скажи, что я с радостью приму приглашение, – решительно произнесла Айрис.

Джоан улыбнулась.

– Только я не знаю, в чём мне идти… Здесь, наверное, принято спускаться к ужину в жемчугах?

– Какие жемчуга? Сейчас же не тридцатые годы. Сэр Дэвид выходит к ужину в смокинге, только когда здесь гости. Сегодня точно не будет. Мэри гладила для мисс Причард шёлковую блузку и юбку. Просто оденьтесь понаряднее.

У Айрис не было ничего по-настоящему нарядного, поэтому она выбрала самое строгое синее платье с белыми манжетами и отложным воротничком. Матери оно очень нравилось (именно она настояла на этом фасоне), и она говорила, что в таком даже Джеки Кеннеди не постыдилась бы показаться.

До ужина ещё оставалось время, и Айрис сумела соорудить более интересную причёску, чем обычно. Длинные каштановые волосы спускались ниже лопаток, и обычно она собирала их в высокий хвост на затылке, чтобы не мешали, а сейчас распустила. Концы у неё вились сами по себе, а выглядело это так, словно она делала укладку.

Айрис слегка подкрасила глаза и брови и посчитала, что этого достаточно. Красавицу Энид ей всё равно не затмить, да она и не собиралась вступать с ней в дурацкие состязания. Зачем? У неё-то не было цели охомутать Дэвида Вентворта.

* * *

Ужин прошёл не так плохо, как Айрис боялась. Возле тарелки не лежала дюжина столовых приборов, в которых она могла бы запутаться и опозориться, а с сэром Дэвидом оказалось легко поддерживать разговор. Особенно когда выяснилось, что он тоже учился в Оксфорде. Правда, он был старше, и они с ним там не пересеклись; но даже если бы проучились все три года вместе, и то вряд ли бы свели знакомство. И не потому, что были в разных колледжах. Просто Айрис была не из того круга.

Но всё равно им было о чём поговорить: о преподавателях, о местах, где любили гулять, об отличиях колледжей, даже о том, что подавали на завтрак… Энид Причард сидела с каменным лицом. Оживилась она лишь тогда, когда Айрис сказала, что поступила в университет на год позже, чем должна была. Она сразу спросила, по какой причине – видимо, надеялась, что Айрис скрывает какие-то неприятные подробности. Вопрос был бестактным, но Айрис ответила:

– Я ещё в школе пропустила год учёбы. У меня были проблемы со здоровьем. – И, предвосхищая вопрос мисс Причард, добавила: – Сильные отиты на протяжении трёх лет, я даже начала терять слух… Я подолгу не ходила на занятия, потом догоняла, конечно, но один год пропустила полностью и доучивалась с теми, кто был младше меня.

– Это очень тяжело. Болезни в детстве… – сочувственно покачала головой Энид. – Нам, к сожалению, это тоже знакомо, – и она бросила на Дэвида Вентворта многозначительный взгляд, как бы намекая Айрис, что они семья и делят многое, а она посторонний, ни во что не посвящённый человек.

Сэр Дэвид тут же пояснил:

– Мисс Причард имеет в виду моего брата Руперта. Он болен с детства, но в его случае это, кажется, неизлечимо…

– Я не знала, – тихо произнесла Айрис. – Сочувствую.

– Болезнь не мешала ему учиться или работать. Он женился, недавно родился ребёнок, так что не всё так плохо, – пояснил сэр Дэвид. – Если не заглядывать в будущее… Думаю, вы с Рупертом познакомитесь. Он живёт в Кроли, это не слишком далеко отсюда, и иногда приезжает.

Энид закатила глаза, пока Дэвид не смотрел в её сторону. Было понятно, что она не очень-то жаждет видеть Руперта Вентворта.

Глава 5

Монастырь Святого Ботольфа

23 августа 1964 года

Уилсон высадил Айрис у церкви Архангела Михаила. Так ей сказали в туристическом агентстве: экскурсия собирается у входа после окончания службы.

Окна церкви, простой и основательной, были как будто от другого сооружения: высокие, стрельчатые, изящные, все в прихотливой каменной резьбе. По витражам бежали солнечные блики, но снаружи было сложно понять, что на них изображено. Колокольня с плоской крышей и зубцами поверху была похожа на башню Магдалины, но казалась её дальней родственницей, приземистой, низкой и угрюмой. Насколько Айрис разбиралась в архитекторе, – а пожив в Оксфорде, ты почти невольно начинал разбираться в архитектуре, – это была ранняя английская готика. Очень-очень ранняя. Айрис не удивилась бы, если бы церковь оказалась ровесницей Тауэра. Очевидно, что её постарались чуть облагородить позже, но древняя основа всё равно была видна.

Айрис, стоявшая задрав голову, опустила наконец глаза и тут же увидела невысокого мужчину лет пятидесяти, блондина с глазами чуть навыкате и в аккуратнейшем светлом костюме. В руках у него была картонная табличка с надписью «Экскурсия». Так как Айрис пришла первой, они немного поболтали, и она узнала, что мистер Хоутон был местным дантистом и увлечённым знатоком истории Стоктона и окрестностей.

Экскурсия началась с церкви Архангела Михаила, затем они осмотрели несколько башен и остаток стены стоктонского замка, кусочек римского пола в пять шагов длиной и ещё одну церковь, а затем автобус отвёз их к руинам монастыря Святого Ботольфа.

К этому моменту часть туристов изрядно подустала, к тому же на небе не было ни облачка, а на огромной лужайке было тяжело спрятаться от солнца. Арки разрушенной церкви отбрасывали тени: тонкие, острые, изогнутые.

Руины монастыря напомнили выбеленный солнцем скелет доисторического животного, чей колоссальный костяной гребень выглядывал из-под земли.

– Вопреки мнению, что в монастыри, подлежащие закрытию, врывались солдаты, всё крушили и ломали, это не так, – рассказывал мистер Хоутон. – На самом деле монахи уходили, из монастырей забирали всё ценное – оно обычно передавалось в казну, а здания разрушались позднее. Посмотрите на останки церкви Святого Ботольфа! Её крыша была сделана из свинца, по тем временам ценного материала. Поэтому свинцовые листы снимали, а без крыши здания начинали постепенно обрушаться, приходить в упадок. Местные жители использовали камень для постройки домов, мощения улиц, так что постепенно…

Айрис, вполуха слушая долгий рассказ мистера Хоутона, посмотрела в сторону реки: она текла далеко внизу. Гладь воды было не разглядеть – её скрывали деревья, лишь противоположный берег, покрытый лесом, виднелся вдали. Где-то в этих густых тенях прятались Ивовый коттедж и старый эллинг.

Другой мир по ту сторону реки.

– …один из очень-очень немногих в Англии, чей настоятель был казнён. Большинство монастырей добровольно соглашалось распуститься, – звонко вещал мистер Хоутон. – Король предлагал пожизненное содержание монахам в размере пяти фунтов в год. Монахиням – три фунта. Для шестнадцатого века очень большая сумма. Только если настоятель противился воле короля, устраивали суд. Так произошло с последним настоятелем монастыря Святого Ботольфа, Эдмундом Корнхиллом. Он и ещё двое монахов были подвергнуты пыткам, а затем повешены за измену.

– А почему они решили воспротивиться? – спросила молодая женщина в соломенной шляпке с ярко-алой лентой. – Если все остальные, как вы говорите, соглашались по-хорошему отдать свои богатства?

– Наш монастырь был распущен одним из первых. Если быть точнее, третьим в королевстве. Это позднее настоятели уже всё знали и, скажем так, приняли правила игры. Настоятели тех монастырей, что были первыми, поверить не могли, что король и Томас Кромвель решатся на захват монастырей и казни. Они думали, никто не посмеет поднять руку на священнослужителя, как я это понимаю. На самом деле мы можем лишь предполагать, что здесь происходило. Судебные записи утеряны, а местные жители, если спросить, расскажут сказку о том, что Эдмунда Корнхилла сгубило проклятие.

Толпа немного оживилась: проклятие её заинтересовало больше, чем рассказы мистера Хоутона про контрфорсы и аркбутаны, и даже больше, чем казнённый настоятель.

– Что за проклятие? Расскажите! – послышалось сразу несколько голосов.

Айрис продвинулась чуть ближе к мистеру Хоутону. Тот, сумев привлечь внимание аудитории, расплылся в улыбке.

– О, это длинная история! И она, кстати, не вся выдумка, некоторые её сюжетные повороты находят подтверждение в документах той эпохи. Итак, чтобы объяснить, что за проклятие пало на голову Эдмунда Корнхилла, надо начать с моста. – Мистер Хоутон развернулся и зашагал в сторону от руин, поманив всех за собой. – К сожалению, деревья скрывают от нас реку, но там когда-то был большой каменный мост. Видите, куда спускается тропка? Когда-то в этом месте проходила широкая дорога. Она вела от моста к монастырю, а от монастыря – к Стоктону.

Тропинка, слабо различимая в траве, действительно здесь была, но, видимо, по ней мало кто ходил.

– Мост называли Чёрным, потому что по нему возили уголь, и он был засыпан пылью. Уголь добывали вон там, – мистер Хоутон указал на противоположный берег. – Больше чем в двадцати милях от моста. Там же примерно добывали и железо. И происходило это на землях некоего Литкота, о котором нам мало что известно. А Чёрный мост стоял на землях барона Френсиса де Вернея, и он собирал большую пошлину за провоз что угля, что железной руды, а везти её другим путём не было возможности. Дело в том, что почвы здесь, особенно на том берегу, неустойчивые, местами топкие. Построить другой мост было нельзя, тем более что южнее моста были королевские охотничьи угодья, а на несколько миль севернее земля тоже принадлежала де Вернею, и он не желал её продавать. Надо думать, его устраивало то, что Литкот платил большие деньги за проезд по его землям и мосту. А Литкота это, разумеется, не устраивало. На его стороне были и город, и монастырь, потому что от Литкота зависели плавильни, кузни и прочие мастерские. Вражда между соседями кипела годами, пока наконец всё не завершилось ужасным образом. – Мистер Хоутон сделал долгую паузу. – Френсиса де Вернея нашли повешенным в лесу, в паре миль от дома. Слуга, сопровождавший его, исчез. И вот тут начинается самое любопытное! Де Вернея объявили самоубийцей. Настоятель монастыря запретил хоронить его по церковному обряду. Он должен был быть похоронен на неосвященной земле ночью, и могила никак не должна была быть обозначена. Убитая горем баронесса де Верней пыталась добиться справедливости, потому что была уверена, что её мужа убили, но все были в сговоре: и священники, и городской совет, и коронер, и люди шерифа. Литкот с настоятелем со всеми успели договориться или, быть может, подкупить. Де Вернея так и похоронили в безымянной могиле.

– И как это могло помочь Литкоту с его углём? – спросил кто-то из туристов.

– А очень просто, – ответил мистер Хоутон. – Самоубийство только три года назад перестало считаться преступлением. Парламент принял специальный акт на этот счёт. Но во времена Френсиса де Вернея отношение к самоубийству было гораздо строже, чем в двадцатом веке или даже в восемнадцатом. Самоубийц не просто не хоронили на кладбищах. Так как они были преступниками, их наказывали и после смерти – всё их имущество отходило короне.

Несколько человек ахнуло.

– В шестнадцатом веке эти законы соблюдались не особенно сурово. Судьи и коронеры шли навстречу семье и писали, что погибший находился в припадке безумия или ещё что-то. Но с семьей де Верней поступили по всей строгости. У барона было трое детей: дочь и двое сыновей. Один сын жил с ним, второй учился в Оксфорде, а дочь уже была замужем за каким-то малозначительным придворным и жила в Лондоне. Она получила письмо от матери, но к тому времени, как прибыла сюда из Лондона, уже состоялся суд, и её мать выдворяли из дома. Они поселились на постоялом дворе в Стоктоне. Баронесса де Верней и её дети пытались бороться за своё имущество, но скоро стало понятно, что всё бесполезно.

А потом случилось ещё одно несчастье. Старший сын Френсиса де Вернея должен был жениться на дочери графа, он долго мечтал об этом браке, его не так-то просто было устроить, но как только родители невесты узнали, что у жениха ровным счётом ничего нет за душой, сразу же разорвали помолвку. Благородные господа, с которыми он раньше водил знакомство, не желали более общаться с сыном самоубийцы, к тому же нищим. Так что юноша в совершенном отчаянии сбросился с колокольни церкви Святого Ботольфа. Она стояла вон там. – Мистер Хоутон указал на какое-то неопределённое место среди руин монастыря. – Он тоже был похоронен как самоубийца. Баронесса де Верней, говорят, повредилась рассудком от горя, и Анна, её дочь, увезла её к родственникам. Больше никаких сведений об этой женщине нет. Анна была довольно богата и имела кое-какие связи при дворе, но их было недостаточно для того, чтобы дело вновь рассмотрели… Да и доказать что-либо было уже невозможно. Зато она выяснила, где были похоронены её отец и брат. Примерно в миле от Чёрного моста, недалеко от перекрёстка двух дорог.

– На той стороне? – спросила Айрис. – Или на этой?

– На той, на бывших землях де Вернеев, – ответил мистер Хоутон. – В лесу. Анна начала строить недалеко от перекрёстка часовню. Ей пытались помешать. Часовню разрушали, она её строила заново, и так по кругу. За это время монастырь Святого Ботольфа выкупил бывшие земли де Вернеев из казны. Причем очень задёшево. Видимо, так всё изначально и задумывалось. Литкот добывал уголь, свободно возил его по землям монастыря и наверняка щедро делился прибылью с настоятелем. Анна вернулась в Лондон и вскоре овдовела. Она была молода, детей у неё не было, и вскоре она вышла замуж повторно за сэра Генри Вентворта. Вентворты владели кое-какими землями на западе графства, а в деревеньке Эбберли, здесь неподалёку, у них было что-то вроде охотничьих угодий с небольшим домом, и с де Вернеями они ранее были хорошо знакомы.

Айрис теперь слушала внимательнее, чем прежде, стараясь не упустить ни единого слова.

– По слухам, Генри Вентворт женился на Анне ради наследства, оставшегося ей после смерти мужа, но они составили хорошую пару. У неё были деньги, у него – умение заводить связи при дворе. А у Литкота дела шли неважно. Запасы угля внезапно иссякли, он держался только за счёт железной руды, хотя месторождение было бедным, но потом обрушился мост. А его сообщник, отец Эдмунд, начал терять зрение. Все заговорили о том, что Анна Вентворт их прокляла. А она на самом деле в одну из встреч с Эдмундом Корнхиллом сказала: «Гореть вам всем в аду за ваши преступления!» Или что-то похожее. Свидетелей было множество. Настоятель даже выдвинул против Анны Вентворт обвинения в колдовстве. Но вскоре ему стало не до неё. Сначала к нему прибыли посланники короля с предложением распустить монастырь, а когда он отказался, то через несколько дней прибыл воинский отряд. Эдмунда Корнхилла схватили и бросили в тюрьму. Вскоре его казнили, монастырь распустили – и слухи о проклятии Анны Вентворт только укрепились. Хотя есть и более простое объяснение: её муж Генри сделал карьеру при дворе, а когда решил вернуться в родные места, стал правой рукой шерифа Суррея и Сассекса, причем шерифы-то менялись каждый год, а он оставался. Он обладал властью достаточной, чтобы расквитаться с Эдмундом Корнхиллом за страдания своей жены. Поэтому неизвестный монастырь в глуши и был разогнан одним из первых.

– А как же всё остальное? – спросили сразу женщина в шляпе и её спутник.

– Да, почему рухнул мост? И почему настоятель ослеп? И что Вентворт мог сделать с углём под землёй? Выкрасть? – добавилось ещё несколько голосов из толпы.

– Совпадения, не более того, – развёл руками мистер Хоутон. – Но эти совпадения дали пищу для воображения суеверных и необразованных людей. Слухи распространялись как пожар… Литкот пробовал починить мост, но найти работников было невозможно. Люди говорили, что мост разрушил сам дьявол по сговору с Анной Вентворт, и кто начнёт его чинить, тот сам будет проклят, потому что мост был отнят у де Вернеев обманом. Литкот постепенно разорился, и во всём опять винили проклятие. Но это, разумеется, просто домыслы, леди Анна была обычным человеком, просто упорным и мстительным.

– А что с ней было потом? – спросила Айрис. – Мне говорили, что у всех Вентвортов несчастливая судьба.

Мистер Хоутон вздохнул:

– Эти сказки просто неискоренимы… Мисс, у тех, кто жил в правление Генриха Восьмого и его детей, почти у всех была тяжёлая, полная перипетий судьба. Вентворты не отличаются от прочих аристократических семей, у всех, если поискать, случались потери и трагедии. Но что касается Анны Вентворт, она прожила долгую жизнь. Правда, она потеряла четверых детей, но остальные-то выжили, и в Эбберли до сих пор живут её прямые потомки. На склоне лет её муж влюбился в дочь краснодеревщика из Лондона, сделал её своей любовницей, а жену отправил в Эбберли. Это она велела построить новый дом. Он не сохранился, но тем не менее именно Эбберли стало родовым гнездом Вентвортов, и они живут там по сей день. А если вам интересно, можем спуститься к реке, оттуда видно кое-что построенное при Анне Вентворт. На том берегу есть эллинг, его подновляли, но в основе строение шестнадцатого века. И с ним тоже связана одна очень мрачная история. – Проигнорировав просьбы рассказать, что это была за история, мистер Хоутон опять вернулся к тому, что, очевидно, привлекало его более всего, – к зданиям и архитектуре: – От тех времен на другом берегу сохранились два других примечательных сооружения. Первое – часовня, та самая, которую построила Анна Вентворт якобы на месте могил отца и брата. После того как земли монастыря отошли казне, её муж сумел выкупить то, что ранее принадлежало де Вернеям, и ей уже никто не мешал строить то, что она хотела. Второе сооружение – кенотаф, гробница без останков внутри. Анна Вентворт, конечно, не называла его так, она выдумала какую-то благочестивую историю, но неподалёку от часовни она поставила высеченную из камня точную копию церкви Святого Ботольфа. Не сохранилось ни одного рисунка, ни одной гравюры с изображением монастыря, и только благодаря кенотафу мы знаем, как выглядел храм. Это была невероятной красоты готическая церковь!

– Он до сих пор там? – спросила женщина в шляпе. – Этот кето… кенотаф?

– О да! У того места в лесу дурная слава, очень дурная. Его ещё при жизни Анны называли «Лес самоубийц». Разумеется, разрушить кенотаф боялись. Тем более он находился на землях Вентвортов. А ещё эта копия церкви устроена как ящик. То есть крышку можно сдвинуть. И, конечно же, пошли слухи, что Анна Вентворт поместила внутрь останки отца и брата. Примечательно, что всех де Вернеев до этого хоронили в крипте церкви Святого Ботольфа, и Анна, получается, перехитрила священников и всё же похоронила своих родных в церкви, пусть и крошечной, но зато той самой. Символически, разумеется.

Слушатели удивлённо загудели.

– Так вот, ещё при жизни Анны Вентворт кто-то настоял, чтобы кенотаф открыли. Внутри ничего не нашли, а двое парней, которых отправили сдвинуть крышку, вскоре погибли. Когда я был ребёнком, мы переправлялись на ту сторону посмотреть на часовню и кенотаф, и это было вроде испытания на смелость. Сейчас, конечно, я понимаю, что это просто камни, но тогда… Хотя не знаю, кого мы больше боялись: призраков или егерей. Девять лет назад часовню и кенотаф очистили от мха, подновили. Я в детстве даже и не знал, что копия церкви настолько точная и красивая. Загляденье! Но было сделано и одно страшное открытие… – Мистер Хоутон воздел руку вверх. – Учёные, которые проводили реставрацию и раскопки, сняли кенотаф с основания, основание подняли, а под ним нашлись два гроба. Останки были в очень плохом состоянии, но по возрасту и по тому, что в одном из гробов многие кости были переломаны, решили, что это отец и сын де Верней. Анна Вентворт всё же нашла их тела!

– Какой ужас! Кошмар! Боже мой! – зашептались вокруг.

– Тела перенесли на кладбище, а кенотаф возвратили на место, – поспешил успокоить всех мистер Хоутон. – Но оцените хитрость Анны Вентворт! Она специально сделала эту крышку, чтобы отвлечь внимание! Все были уверены, что тела лежат внутри кенотафа, а когда их там не оказалось, успокоились. Это всё было устроено лишь для отвода глаз.

– А можно на эту штуку посмотреть? – спросил какой-то мужчина. – Туда бывают экскурсии?

– Исключительно редко, – покачал головой мистер Хоутон. – Дело в том, что лес по ту сторону принадлежит Вентвортам, а заходить в частные владения мы можем только с разрешения. Иногда хозяева его давали, иногда нет. Мы переправлялись на лодках на ту сторону, осматривали часть парка Эбберли, которая примыкает к реке, а потом шли в «Лес самоубийц». Это была прекрасная прогулка и одновременно экскурсия. Я попробую связаться с владельцами, и, может быть, в этом году нам посчастливится увидеть кенотаф. Это произведение искусства! Я знаю, что большинство из вас не из этих мест и вскоре уедет, но тем, кто живёт поблизости, предлагаю записаться в агентстве, если желаете посетить те места. Я пока ничего не обещаю, но увидеть парк Эбберли и все эти старинные постройки – это редкая, редчайшая возможность!

* * *

Всю дорогу назад из Стоктона Уилсон пытался разговорить Айрис, но та отвечала на его расспросы неохотно. Да, ей понравилась экскурсия. Да, было жарковато. Да, самое интересное – это руины монастыря. И Анна Вентворт.

Айрис никак не могла заставить себя включиться в беседу. Мысли занимали Вентворты. Экскурсовод, по опыту зная, чем привлечь слушателей, рассказал то, чего было не найти в серьёзных книгах, полную странных совпадений историю де Вернеев и Вентвортов.

А она, несмотря на слова Уилсона про дурное место, всё же сходила пару дней назад посмотреть на часовню и маленькую, высотой чуть выше пояса, копию церкви – та показалась ей красивой, но странной, Айрис никогда не видела ничего подобного, но только теперь она поняла, зачем копия была здесь поставлена и что значила… Она бы посмотрела на неё совсем другими глазами, если бы снова оказалась там.

Эбберли было местом удивительным и немного пугающим. Сколько ещё загадок скрывалось здесь? И сколько таилось в библиотеке?

Когда они вернулись назад, мистер Уилсон, встретив на крыльце Джоан, даже пошутил:

– Мисс Бирн, видно, вконец напугалась. Им на экскурсии про проклятие рассказывали, про «Лес самоубийц», поди про женщину в чёрном тоже…

– Про женщину в чёрном? – повернулась к Уилсону Айрис. Словно в ответ на эти слова, у неё начала болеть голова.

Уилсон довольно хохотнул:

– А как же? У любого уважающего себя особняка должна быть своя женщина в чёрном! Или же в белом, это уж у кого какой вкус. И тут своя есть!

– Не болтайте, чего не следует, мистер Уилсон, – недовольно проговорила Джоан. – Вы всё шуточки шутите, а это ведь не просто так.

– Что не просто так? – спросила Айрис.

– Не на пустом месте эти рассказы. – Заметив, как Айрис изменилась в лице, Джоан добавила: – Да вы не переживайте так, мисс Бирн! Здесь она давно не показывается.

Джоан говорила это так, словно была убеждена: женщина в чёрном существует, просто сейчас занята чем-то другим и не посещает Эбберли.

Но Айрис не могла сейчас думать над этим, ей на самом деле было нехорошо. Возможно, немного перегрелась на солнце, пока была на экскурсии. Айрис пробормотала что-то про то, что у неё есть дела, и вошла в дом. Внутри царили прохлада и полумрак, пахло воском для мебели и выпечкой с кухни.

Айрис дошла до нижней ступеньки боковой лестницы и остановилась. Несмотря на головную боль, здесь ей стало лучше. Этот коридор с белым плиточным полом, череда тёмных дверей, желтоватые лампы, свисающие с потолка на коротких массивных цепях, домашние уютные запахи, даже потёртости на ковре, покрывавшем лестницу, – всё было болезненно, трогательно-прекрасным. Прекрасным не в том смысле, в котором прекрасны картины, развешанные в гостиных, или фарфоровые статуэтки в витринах… Это был дом, которого Айрис так не хватало, пока она жила в колледже. И было непонятно, почему это неуместное чувство нахлынуло на неё именно сейчас, когда ей было почти до головокружения плохо.

Она полюбила Эбберли. Вот и всё. Ей нравилось сюда возвращаться.

Айрис медленно поднялась наверх и, скинув у двери туфли и бросив шляпу на стол, упала на кровать, на прохладное покрывало.

Пролежала она так полчаса, а потом заглянула Джоан – проведать ее. В руках у неё был подносик со стаканом лимонада:

– Я немного волновалась за вас, – сказала Джоан. – Вы такая бледная пришли!

– Просто голова заболела. – Айрис села на кровати. – Наверное, от жары. Сейчас почти прошло.

– После лимонада ещё лучше станет. Могу вам аспирин принести.

– Нет, спасибо… Мне на самом деле уже лучше.

– Я уж подумала, вы из-за чёрной женщины…

– Нет, – улыбнулась Айрис. – Я не верю в такое.

Она сделала глоток лимонада. Как и всё, приготовленное миссис Хендерсон, он был невероятно вкусным.

Джоан покосилась на дверь, а потом подошла поближе к Айрис:

– А я думаю, что дыма без огня не бывает. Вот смотрите: местные здесь не работают. Ну неужели у них просто придурь такая? Или деньги не нужны? Они не просто верят, что этот дом несчастливый, они знают.

– Мне он не кажется несчастливым, Джоан. До того, как произошла эта история с леди Клементиной, Вентворты были счастливы. А когда пройдёт время, сэр Дэвид тоже… С ним всё будет хорошо.

– Дай-то бог! Молодой совсем, а целыми днями работает, или музыку слушает, или читает. Съездил бы куда! А то только фабрики да Лондон. Руперт-то, его брат, взял и женился, например.

– Я слышала, он серьёзно болен?

– Жениться это не мешает. Он, ну… Как вам сказать, хилый такой и перекошенный. Хромает сильно. Увидите, если здесь подольше проживёте, а не как предыдущий библиотекарь. – Джоан указала на стакан: – Вы допивайте, мисс, а я сразу вниз отнесу.

Айрис в пару больших глотков допила лимонад и отдала стакан Джоан. Та дошла до двери и взялась за ручку, а потом остановилась:

– Хотите про женщину в чёрном расскажу?

– Джоан! – едва ли не взмолилась Айрис. Её все эти стародавние истории не то что по-настоящему пугали, скорее рождали какое-то неприятное смятение.

– Это не выдумки! – с уверенностью произнесла Джоан. – Ни Пайк, ни Уилсон не верят, но объяснить-то никак такие совпадения не могут.

– Какие совпадения?

– Про чёрную женщину. Когда умерла та леди, которая мост разрушила и монахов погубила, здесь стала являться женщина в чёрном. Её многие видели и тогда, и позже… А потом она надолго исчезла. И знаете, когда её снова увидели? В то лето, когда леди Клементина пропала. И из деревни люди видели, и кто-то из садовников. Но после того она опять перестала являться. А на Рождество сюда приезжал Руперт с женой и ребёнком, и с ним была няня. Девушка из Корнуэлла, никогда здесь раньше не была, проработала у них всего месяц. И вот мы как-то болтали на кухне, про всякое, ну, знаете… А она и говорит: «Я возле нашего дома такую женщину странную вижу, вся в чёрном и исчезает как призрак. Прямо жутко становится! Один раз из окна выглянула, а она стоит у изгороди, точно статуя, не шевелится и смотрит на дом, как будто ждёт кого, а лица не разобрать…» А потом она с коляской на улице была и опять ту женщину увидела. И соседи видели. Такая странная, жуткая, всегда вечером приходит, в сумерках. Вот откуда той девочке про Анну Вентворт знать, а?

– Но если это призрак Вентвортов, то зачем ему появляться у дома того, кто Вентворт только по имени? – возразила Айрис. – Вряд ли призраки признают усыновление. Это просто какая-то женщина. Мало ли сумасшедших, которые подглядывают под чужими окнами?

Джоан с заговорщицким видом склонилась к Айрис:

– А откуда нам знать, Вентворт он или нет? С чего им было усыновлять этого ребёнка? Леди Клементина и своим-то не занималась… Ну, пока он не подрос. Она терпеть не могла все эти пелёнки и кормления. Здесь это не секрет!

– Так странно… – Айрис прикусила губу. – Я думала об этом же. Да не о женщине в чёрном! – махнула Айрис рукой, увидев, как загорелись глаза Джоан. – О том, зачем им вообще нужно было усыновлять ребёнка.

Джоан только пожала плечами.

* * *

Вечером Айрис опять должна была ужинать с сэром Дэвидом и Энид Причард. Это был не первый их ужин, так что она уже не волновалась, в том числе за свой внешний вид. Жемчуга здесь действительно не требовались, хотя Энид надевала очень красивые серьги с яркими лиловыми камнями, наверное аметистами. Больше у неё драгоценностей, видимо, не было. Что касается одежды, то Айрис за несколько недель поняла, что даже если Энид и носила исключительно эффектные туалеты, то все равно их было не так и много. В колледже Айрис была знакома с девушкой, у которой был такой подход: пусть у меня будет одно-единственное платье, но зато от Харди Эмиса[4]. Видимо, для Энид было так же важно одеваться в самое лучшее и казаться девушкой из состоятельной семьи – кузиной сэра Дэвида Вентворта.

Пока у Айрис сохли волосы, она села за маленький стол у окна и начала писать письмо матери. Во-первых, она обещала ей писать не реже чем раз в две недели, во-вторых, она хотела, чтобы мать прислала ей кое-какую одежду из той, что осталась дома.

Айрис выкинула три листа, прежде чем смогла написать десять хороших предложений: таких, какие бы одновременно удовлетворили любопытство матери относительно Эбберли и не выдали одержимость Айрис этим домом, его историей и его тайнами, а также её глупых надежд, что она сможет или найти в библиотеке невероятно ценное издание, или прольёт свет на тайну исчезновения леди Клементины. Она боялась, что мать её высмеет. Не в буквальном смысле, но миссис Кэтрин Бирн умела всего одной фразой показать смехотворность чего угодно.

Она так и не дописала письмо. Её отвлекали мысли о том, что она узнала сегодня о Руперте Вентворте. Нет, она вовсе не думала, что фамильные привидения могут послужить установлению родства, её заинтересовала идея Джоан, что Руперт вовсе не был Вентвортам таким уж чужим.

Потом пришло время одеваться к ужину, после ужина стало лень садиться за стол, утром же ждала работа. Подобным образом Айрис каждый вечер отвлекалась на что-то более важное, так что к письму вернулась лишь четыре дня спустя.

Глава 6

Тайна умрёт со мной

4 сентября 1964 года

Каждый день Айрис начинала работу в библиотеке едва ли не с замиранием сердца и думала, что, может быть, сегодня ей попадётся именно та книга, которую искали грабители. Она даже представляла, как войдёт в кабинет сэра Дэвида и скажет ему.

Но она не думала о спрятанном в библиотеке сокровище слишком часто. Её увлекала сама работа. Ей нравились отполированное дерево полок, запах бумаги и кожи, тяжесть томов в руках и то, какими по-особенному гладкими казались страницы, когда она трогала их в перчатках. Листать в них было сложнее, чем голыми руками, но это никогда не вызывало у Айрис раздражения. Она была не так уж терпелива с людьми, но когда дело касалось книг, её терпение становилось бесконечным.

В первой же книге, которую она в то утро сняла с полки, Айрис нашла дарственную надпись от автора. В большинстве случаев разбирать подписи не представляло сложностей: книги, особенно если речь шла о временах до Великой войны, писали люди с хорошим образованием, а в частных школах уроки чистописания были такими же обязательными, как математика и английский язык. Так что авторы, даже если обычно писали неразборчиво, дарственную надпись выводили старательно. Но так было далеко не всегда, и порой у Айрис уходило до получаса на разбор особенно длинного послания. А некоторые авторы писали целые сопроводительные письма к своим книгам, и Айрис попалось именно такое.

Покончив с одним томом, Айрис взялась за следующий, на вид скучный, обтянутый серой тканью: иллюстрированное издание «Оливера Твиста» 1900 года. Издательство «Меррил и Бейкер», 500 экземпляров, все номерные. У этого был проставлен в соответствующей строчке на первой странице номер 105.

В этой книге уж точно не было ничего особенного, и Айрис, списав нужную информацию с титульного листа, начала быстро просматривать страницы на предмет повреждений или надписей.

Книгу явно читали, но она была в отличном состоянии. Прекрасная плотная бумага, не потерявшие яркости иллюстрации. Айрис подумала, что долистывать до конца не имеет смысла, и уже собиралась закрыть книгу, как увидела вложенный между страниц листок.

Вынув его, Айрис замерла, не смея дышать.

Она столько раз рассматривала точно такие же, что этот узнала мгновенно: это был листок, вырванный из ежедневника леди Клементины.

Не прочитав ни слова, Айрис вскочила на ноги и подошла к соседнему столу. Из ежедневника было вырвано несколько листов – Айрис их не пересчитывала, но точно не меньше десяти, – и она боялась даже додумать мысль до конца… В голове вертелось: «А если это тот самый? Что, если тот самый?!»

Самый последний исписанный лист.

Она открыла ежедневник на нужном месте и даже до того, как дрожащими пальцами приложила листок к оборванному краю, поняла: это он. Это точно он.

Мир вокруг и само биение крови в сердце стали заторможенно-гипнотическими. Айрис положила листок рядом с ежедневником, и руки её двигались словно не в воздухе, а в воде, в чём-то даже более густом, чем вода.

Всё сошлось. В точности.

Заставив себя выдохнуть, Айрис несколько раз встряхнула руками, чтобы расслабилить плечи, точно сведённые судорогой.

«Это ничего не значит, – говорила себе Айрис. – Абсолютно ничего. Это опять может быть расписание поездов или напоминание позвонить кому-то».

Но она уже успела подсмотреть, пока прикладывала. Это был черновик чего-то, похожего на рассказ.

Прежде чем начать читать, Айрис не торопясь выложила на стол рядом листок бумаги, лупу и ручку и села на стул, выпрямив спину, как в школе.

Листок был исписан с обеих сторон. С одной – полностью, со второй – примерно на две трети. Большинство строк были зачёркнуты. У ежедневника была бледно-голубая линовка, и если в начале леди Клементина её соблюдала, то на обратной стороне уже не попадала в строки. Она или очень торопилась, или нервничала.

Айрис аккуратно положила ладони по обе стороны от листка и начала читать.

Кровь стучала в висках.

Айрис уже привыкла к почерку леди Клементины, так что даже зачёркнутые слова не вызвали у неё большого затруднения. Уже через тридцать минут у неё была готова копия письма.

«Писать вместо того, чтобы открыто, глядя в глаза, сказать лично, – очень трусливо, но мне проще будет

После нашего разговора я поняла подумала

Мне жаль, что наш разговор получился таким неприятным. Всё произошло внезапно Скажу честно, я была напугана, и моей первой Я повела себя не так, как должна была, и это полностью моя вина. То, что я услышала, настолько ошеломило меня, и я не Я не совладала с Я чувствовала себя так, будто меня загнали в ловушку, и поэтому наговорила все те жестокие и вот почему я

Меня и раньше спрашивали, почему я решила усыновить Это болезненный вопрос

Всё не так, как тебе представляется.

Как ты мог подумать, что мать могла бы

Тебе будет трудно в это поверить, но то, что ты знаешь всё на самом деле не так, как тебе представляется. Это не моя тайна, вернее не только моя, и даже сейчас она способна сломать Я не обещаю тебе всей правды, потому что ещё раньше я обещала другим людям, что эта тайна умрёт со мной.

Боюсь, что нового разговора у нас может не выйти, если мы опять Мы должны поговорить спокойно, не обвиняя друг друга. Не могу доверить это бумаге, но хочу, чтобы к нашей встрече ты пришёл с пониманием осознанием до того, как мы поговорим, ты знал: это ошибка. У меня есть объяснение и про усыновление, и про всё остальное. Ты должен его выслушать. Подойди к этому вопросу без предубеждения, иначе мы опять»

Возможно, это было последнее, что написала леди Клементина.

Почерк был более размашистым, чем обычно, да и по самим фразам, по многочисленным зачёркиваниям было понятно, что автор письма был крайне взволнован.

А что, если эти строки – ключ ко всему? К исчезновению, к десяти тысячам фунтов, к полному безвестию?

Очевидно, что у леди Клементины был секрет, который она не решалась доверить бумаге. Но был человек, который тоже его знал. Быть может, не во всех деталях, но знал. Леди Клементина писала, что он всё неверно понял. Возможно, она была права, а возможно, лгала и изворачивалась, например пытаясь выиграть время. Как муж, которого жена застаёт тискающим няню их детей, говорит, что его неправильно поняли. Айрис не хотелось думать о леди Клементине дурно, но она не была так наивна, чтобы полагать, что если кто-то пишет такие прекрасные книги, то он обязательно будет столь же прекрасным человеком.

Если верить письму, то из него следовало, что адресату была известна лишь малая часть правды, и леди Клементина соглашалась раскрыть ещё немного, но не всё. Она сказала «тайна умрёт со мной» и, вероятно, оказалась права.

А если нет? Если она всё ещё жива и раскрытие некоей тайны вынудило её исчезнуть? Вдруг кто-то узнал про неё нечто такое, что ей пришлось бежать?

Письмо было слишком неясным, полным намёков, понятных только тем, кто знал предмет того самого разговора.

Но леди Клементина дважды упомянула усыновление. Вряд ли речь могла идти ещё о каком-то усыновлённом ребёнке, кроме Руперта Вентворта. Возможно, усыновление и было ключом к её исчезновению. Айрис не раз слышала и даже сама думала о том, что усыновление Руперта не вязалось со всем остальным, что они знали о леди Клементине. Да, она была своевольной и непредсказуемой, но в её непредсказуемости была своя логика. Приёмный же ребёнок всегда был чем-то необъяснимым. И вот, возможно, всего за несколько часов до исчезновения, чем-то очень расстроенная леди Клементина пишет об усыновлении. Оно явно не к слову пришлось, а имело важное значение.

Чьим ребёнком на самом деле был Руперт? Ведь даже Джоан, которая проработала в поместье всего пару лет, говорила о том, что Руперт мог быть Вентвортом не только по фамилии, но и по крови тоже. Понятно, что среди прислуги могли зарождаться самые фантастические слухи, но вдруг они появились не на пустом месте? Что, если Руперт не был каким-то случайным ребёнком?

Айрис и сама думала об этом: Вентворты, ни муж, ни жена, не походили на тех, кто усыновит случайного ребёнка по доброте душевной. Должно было быть что-то ещё. Настоящая причина.

Чем больше Айрис размышляла над письмом, тем больше уверялась, что оно могло быть разгадкой. И если она, Айрис Розмари Бирн, выяснит, что в действительности произошло в Эбберли шесть лет назад, это может стать началом её карьеры.

Она вспомнила, как одна молодая исследовательница, разбиравшая – тоже без особых надежд – архивы какой-то незначительной семьи из Беркшира, нашла переписку матери хозяина архива с известным поэтом, погибшим в Великой войне. Выяснилось, что они были любовниками. Исследовательница сумела установить адресата более тридцати стихов, истолковала некоторые неясные моменты, которые описывали обстоятельства их встреч, защитила диссертацию, издала несколько книг и теперь преподавала в Кембридже.

Пожалуй, обнаружение письма Клементины Ситон не будет иметь такого эффекта, но может дать толчок её карьере…

Айрис покачала головой. Это звучало так, как будто она хочет извлечь выгоду из трагедии Вентвортов, но…

Она хотела, совсем чуть-чуть. Несмело мечтала об этом. На самом же деле она просто хотела узнать правду.

В любом случае, этот черновик принадлежал не ей, а Дэвиду Вентворту, и всё зависело от него: он мог разрешить его опубликовать, а мог просто сжечь. Насколько Айрис его знала, он выберет второе. Нет, вряд ли он сожжёт письмо, написанное рукой матери. Просто решит сохранить всё в тайне, как и хотела леди Клементина.

Да, вот что надо сделать первым делом: отдать письмо сэру Дэвиду и объяснить ему, насколько ценным оно было.

Сэра Дэвида сейчас не было в Эбберли. Он ещё вчера куда-то уехал, то ли на один из заводов, то ли в Лондон. Уилсон говорил, но Айрис не запомнила. Запомнила она, что зимой сэр Дэвид жил в основном в лондонском доме, а сюда приезжал очень редко. Айрис даже стало немного грустно, когда она представила, как будет проводить здесь тёмные и промозглые зимние дни.

А ведь до зимы не так уж и далеко… Сентябрь пролетит быстро, а затем её ждут дожди, серый парк без листьев и вечная тишина этого огромного дома.

Айрис решила, что передаст Дэвиду Вентворту черновик, как только сможет. Мисс Причард, конечно, разозлится, если она обратится к нему напрямую, но письмо было очень личным делом, и секретаря никоим образом не касалось. А пока настоящего владельца документа здесь не было, она могла подумать, о чём же шла речь в письме и кому оно могло быть адресовано.

Первым на ум приходил, разумеется, Руперт. Приёмный сын.

Но это не значило, что леди Клементина не могла писать кому-то другому. Айрис знала, что нельзя сужать круг ответов до самого очевидного.

Но если не Руперт, то кто? Это мог быть Дэвид, профессор Ментон-Уайт, кто-то из членов семьи, кто гостил здесь и с кем она имела возможность поговорить…

А что, если речь шла про телефонный разговор?

Нет, по тону письма не похоже. И вряд ли бы даже первый разговор состоялся по телефону, если речь шла о тайне. Разговор могли подслушать с другого аппарата в доме или телефонистки. Леди Клементина не доверила бы тайну телефонной линии, точно так же как не доверила бумаге. Значит, это был кто-то из тех, кто находился в доме.

Айрис поняла, что ей просто необходима та самая газета, где был в деталях описан день исчезновения леди Клементины и названы все гости и слуги. Её мать точно читала эту статью, но вряд ли у неё сохранился настолько старый номер. Можно её спросить – она, кстати, так и не отправила письмо, и будет стимул наконец его дописать.

Айрис, понимая, что всё равно не сможет сейчас работать – так велико было волнение – поднялась наверх за незаконченным письмом.

На этот раз она не сомневалась в важности своей находки, и слова сами собой приходили в голову, и не нужно было ничего по три раза переписывать:

«Мне кажется, я нашла то, что действительно может стать открытием! Я приехала сюда с уверенностью, что это произойдёт, и оно произошло. И нет, моя находка не неизвестная трагедия Шекспира и не потерянный дневник Клементины Ситон. Пока я даже не могу сказать тебе, что это, потому что это очень личная вещь. Мне нужно сначала обсудить это с Дэвидом Вентвортом».

Айрис добавила просьбу поискать газету и положила листок в конверт.

Письмо она отвезёт на почту сама.

Айрис минут пять думала над тем, что делать с драгоценным черновиком леди Клементины. Не могла же она оставить его на столе? Забрать листок в свою комнату она тоже не решалась: если бы кто-то заметил его там, то мог бы решить, что она собирается утаить письмо или, может быть, присвоить. В конце концов, Айрис вложила письмо обратно в книгу и поставила её на полку. Как будто ничего и не было.

Хотя сейчас было всего одиннадцать утра и по всем правилам она должна была работать в библиотеке над каталогом, Айрис поехала в деревню.

Летняя жара наконец-то отступила, и поездкой до Тэддингтон-Грин можно было бы даже наслаждаться, если бы не мысли о письме, Руперте, гостях, чеках и прочем.

Айрис ездила в Тэддингтон-Грин по два-три раза в неделю, иногда потому, что ей действительно что-то было нужно, иногда просто чтобы развеяться. За это время она изучила все магазинчики на главной улице, и поэтому после того, как завезла письмо на почту, остановила велосипед у захудалой на вид лавчонки мистера Дента. Если верить надписи над входом, в магазинчике продавались скобяные товары; но этой вывеске, разумеется, верить было нельзя. У мистера Дента можно было купить всё: и книги, и столовые приборы, и писчую бумагу, и непромокаемые плащи, и фонарики, и галеты. Если бы вам понадобились садовые ножницы или соломенная шляпа, их тоже можно было бы там отыскать. В отдельном углу были сложены старинные вещи: вперемешку хлам, достойный разве что свалки, и настоящий антиквариат. Газеты у мистера Дента, разумеется, тоже были: и обычная стойка возле входа, и старые журналы, которые пыльными стопками громоздились в «антикварном» углу.

Мистер Дент поздоровался, а потом снова вернулся к своим делам: он, скрючившись за стойкой, что-то записывал в толстую тетрадь.

Айрис для вида посмотрела на новые газеты, повертела кофейник, к ручке которого была привязана ниточка с бумажным ценником, а потом подошла к мистеру Денту поближе, хотя в магазинчике никого не было и никто не мог их подслушать. Просто ей было неловко. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь обычное, здоровое, свойственное всем людям любопытство, но получалось плохо. В её любопытстве по отношению к семье Вентворт, кажется, с самого начала не было ничего здорового.

– Мистер Дент, вы ведь давно держите магазин? – осторожно начала Айрис. – Я хотела спросить вас про одну газету. Старую. Вы, наверное, слышали…

– Какую именно? – мистер Дент поднял глаза от тетради.

– «Сандэй миррор», насколько я помню. В ней была большая статья про Вентвортов, якобы служившая в поместье горничная рассказала…

– А! Знаю-знаю, – снова не дал ей договорить мистер Дент. – Только тогда эта газета ещё называлась по-старому, «Сандэй пикториал». Ох, наделала та статья шума у нас, боже мой!

– Так вот, я подумала, может, вы знаете кого-то в деревне, кто бы мог её сохранить и дал бы мне почитать? Я здесь мало с кем познакомилась.

Мистер Дент понимающе хмыкнул и почесал взлохмаченный седой затылок.

– Знаете, мисс, я думаю, что в каждом, – он поднял вверх потрескавшийся указательный палец, – в каждом доме на тридцать миль в округе есть тот самый номер «Пикториал» со статьей про Вентвортов, но ни один человек не сознается, что он её читал. Ведь они же не сплетники какие-нибудь, – язвительно добавил Дент.

– Получается, что и у вас эта газета есть? – спросила Айрис.

– Даже четыре экземпляра, если мне не изменяет память. А было больше. Я так и знал, что через несколько лет эта история приобретёт куда большую ценность, так что купил несколько номеров. С удовольствием продам вам один!

Айрис чуть не рассмеялась. Всё складывалось даже проще, чем она думала.

– С удовольствием его у вас куплю! – объявила она.

– Не так быстро, мисс Бирн, не так быстро. Мне потребуется какое-то время, чтобы найти эту газету… Что-то не могу так сразу вспомнить, куда же я её прибрал. Кажется, положил в коробку наверху.

– Хорошо, я приеду завтра.

– Нет-нет, к завтрашнему дню я не обещаю.

– В воскресенье?

– Утром я буду в церкви, так что приезжайте после обеда.

* * *

Поездка в Тэддингтон-Грин помогла Айрис успокоиться. С утра она была слишком взбудоражена находкой, чтобы работать, а теперь нездоровое возбуждение сменилось обычным желанием что-то сделать. Взяться для разнообразия за карты и атласы, например… Или лучше разобрать начатый книжный шкаф до конца? Вдруг она ещё что-то в нём найдёт?

Айрис тут же одёрнула сама себя. Шансы, что она найдёт что-то ещё, были равны нулю.

Леди Клементина писала в письме про какую-то тайну, и поэтому не захотела оставлять черновик у всех на виду; она вырвала листок и вложила в книгу, которая, возможно, лежала рядом на столе. Маловероятно, что она делала так и раньше. У людей не так уж много тайн. А даже если и делала, то наверняка потом забирала черновики. Но именно этот, самый последний, не успела.

Мысли Айрис снова понеслись дальше – к тому, как письмо станет сенсацией, и даже поможет напасть на след леди Клементины, и…

Айрис заставила себя успокоиться и надеть перчатки. У неё полно работы.

Но, господи, это так невероятно заманчиво! Про неё тоже напишут в газетах. Не то чтобы Айрис мечтала попасть на страницы газет, но, если подумать, ей всегда было грустно оттого, насколько правильной была её жизнь. Её одноклассницы и однокурсницы крутили романы один за другим, сбегали в Нью-Йорк, соблазняли друзей своих отцов, уезжали на каникулы в итальянские деревушки, позировали обнажёнными для сумасшедших фотографов из Сохо… Она же была другой. Она никогда не чувствовала той скуки, которая толкала других на безумства, а ещё она слишком много думала. Но её не покидала надежда, что даже если она пойдёт своим «скучным» путём, её тоже может ждать что-то захватывающее, необыкновенное – и вот оно, кажется, произошло!

* * *

Миссис Пайк как-то упоминала, что знает проверенный рецепт успокоительного чая, и Айрис после ужина решила попросить её приготовить этот чудодейственный чай, потому что боялась, что не сможет уснуть. Стоило ей перестать думать, о чём могла идти речь в письме, как она начинала думать о будущей газетной сенсации, о том, как отреагирует на письмо сэр Дэвид, сможет ли он пролить свет на суть разговора, о котором шла речь, и так по кругу до бесконечности…

Чай помог ей уснуть, но в час ночи Айрис проснулась и больше уснуть не могла. Она опять гадала о тайне, которая должна была умереть с леди Клементиной, о том, кому письмо было адресовано, о статье, в которой были собраны все сплетни о Вентвортах, снова о письме…

Внезапно ей стало страшно. Она почему-то представила, как утром приходит в библиотеку, открывает «Оливера Твиста», а между страниц ничего нет. Она перелистывает их снова и снова, но всё тщетно. Письмо исчезло.

Через полчаса эти тревожные опасения настолько измучили Айрис, что она решила пойти в библиотеку. Она понимала, что никто не похитит листок, который лежал в томике Диккенса уже шесть лет, но понимала и другое: она не уснёт до утра, если не удостоверится, что листок на месте.

У неё не было ничего, чем она могла бы посветить, а включать свет среди ночи она не хотела, так что пошла в библиотеку едва ли не на ощупь. Кое-что она, конечно, видела, да и дорогу хорошо знала.

В библиотеке она включила настольную лампу и достала книгу. Конечно же, листок лежал там, где она его оставила. Айрис решила забрать его и спрятать в своих вещах. Так ей было спокойнее. А потом пусть сэр Дэвид решает, что с этой запиской делать. Опубликовать, показать полиции, запереть в сейфе…

Когда Айрис тихонько шла к своей комнате, она вдруг услышала звук… Это был не голос и не звон. Больше всего он напоминал затихающие колебания струны, но не совсем. Если бы он прозвучал чуть дольше, то Айрис бы узнала его, так ей казалось. Но он затих, словно испугавшись её присутствия.

Ей казалось, что звук доносился из-за двери её комнаты. Но там никого не было, не могло быть…

Айрис не решалась открыть дверь.

Джоан говорила про эти звуки. Горничные их слышали, но никто никогда не видел источника, и этот звук никому пока не причинил вреда. Пока.

Это просто старый дом. Сквозняки гуляют по длинным коридорам, ветер шумит в трубах, камень остывает после тёплого дня… Что угодно может издавать такие звуки – но точно не призрак.

Айрис не верила ни в призраков, ни в женщин в чёрном, ни в проклятия и тем не менее боялась войти в свою комнату.

Ей даже казалось, что темнота в коридоре сгустилась, стала совершенно непроглядной. Тело отяжелело. Страх наполнил его, точно вода – дотоле невесомый, пустой сосуд.

Никаких звуков больше не было слышно. Дом замер, затаился.

Айрис, собравшись с духом, резко распахнула дверь. В комнате никого не было. Это была её маленькая и уютная комнатка с белеющей в темноте постелью.

Айрис вложила листок в свой блокнот, блокнот убрала под стопку белья в шкафу и легла спать. Уснула она не скоро.

* * *

От миссис Пайк Айрис узнала, что сэр Дэвид приедет перед ужином. Она решила, что не будет добиваться немедленной встречи с ним – дело не такое срочное. С дороги он наверняка захочет отдохнуть, а после ужина поднимется к себе. А вот завтра она найдёт время.

Айрис трудилась над старыми атласами, когда вдруг услышала голоса за дверью кабинета: наручные часы показывали, что до ужина оставалось два часа.

Она стянула перчатки и убрала тонкий шарф, которым обмотала лицо: как ни нравился ей запах старой бумаги, книжную пыль Айрис не очень любила. Потом подошла к двери и прислушалась. Говорила в основном мисс Причард, сэр Дэвид отвечал ей кротко и едва слышно. Айрис даже подумала, что ему не сильно нравится тема беседы. Но Энид явно настаивала.

Наконец секретарь вышла: Айрис слышала, как закрылась другая дверь кабинета, та, что вела в малую гостиную.

Выждав немного, Айрис постучалась.

По сравнению с библиотекой небольшой кабинет выглядел уютным. В нём тоже было много книг, – три высоких шкафа, – но гораздо больше ничем не загромождённых, открытых стен, на которых висели пейзажи. В одном из них Айрис узнала Тёрнера. Она не любила его картины, они вызывали неприятную тревогу, по которой она всегда их и отличала – на любой случайной открытке или коробке печенья.

Айрис поздоровалась и спросила, может ли сэр Дэвид уделить ей немного времени по важному делу. Дэвид Вентворт посмотрел на неё с лёгким сомнением во взгляде, но, конечно же, указал на удобное кресло перед своим столом.

Прежде чем сесть, Айрис положила на стол перед Дэвидом Вентвортом найденный ею листок.

– Что это? – спросил он, не особенно вглядываясь.

– Вы не узнаёте, откуда он?

Дэвид Вентворт взял листок в руки, и его лицо мгновенно изменилось. Он узнал.

Конечно же, он узнал. Может быть, он, как и Айрис, десятки раз просматривал ежедневник в поисках ответа на вопрос: что могло случиться в тот день?

Айрис впервые увидела, как Дэвид Вентворт потерял контроль над своим лицом. На нём было всё: узнавание, понимание, надежда, страх… Эмоции сменялись, стирая одна другую, как каждая следующая волна стирает след, оставленный на песке предыдущей.

Она заметила ещё одно: то, как быстро взгляд Дэвида Вентворта пробежал по строчкам. Ему был хорошо знаком почерк, даже зачёркнутые строки его не смутили.

Дэвид Вентворт сглотнул и поднял глаза на Айрис:

– Вы нашли это в библиотеке?

– В «Оливере Твисте».

– Моя мать любила Диккенса, часто перечитывала. Особенно ей… – он взволнованно встряхнул головой и потёр лоб. – В библиотеке лежит её блокнот. Она иногда вырывала из него страницы…

– Я взяла на себя смелость… – Айрис запнулась. – До того, как идти к вам, я проверила. Это последний исписанный листок.

Дэвид Вентворт перечитал черновик ещё раз. Он уже взял себя в руки, и теперь, когда он читал, его лицо не выражало ничего.

– Я понимаю, что это не моё дело, сэр, – заговорила Айрис, – но как вы думаете поступить с этим письмом?

Глава 7

«Лес самоубийц»

– Мне надо подумать, – ответил Дэвид Вентворт. – Это неожиданно, и я… Стоит передать письмо полиции. Или лучше частному детективу, который занимался этим делом. Полицейские показались мне не слишком компетентными. Я свяжусь с капитаном Марчем, детективом. Если он скажет, что письмо нужно отнести в полицию, я так и сделаю.

– Вы хотите избежать огласки? – истолковала Айрис странное нежелание сэра Дэвида обращаться в полицию.

– Да, стараюсь не привлекать внимания без необходимости. К тому же мой предыдущий опыт с полицией подсказывает, что они разве что не посмеются мне в лицо. Скажут, что этот черновик ничего не значит. А шесть лет спустя – и того меньше.

– Но он значит! – возмущённо заявила Айрис. – Если предположить, что леди Клементина написала письмо в день исчезновения, это может кое-что объяснить.

– Что, например? – спросил Дэвид Вентворт.

Айрис не могла определить по его лицу, он на самом деле не понимает, или же понимает, но хочет знать, что думает она.

– Например, что ваша мать была расстроена. Это видно по почерку и по тому, как много она зачёркивала. Бумага процарапана очень глубоко, а в трёх местах почти прорвана. Очевидно, что она писала про очень важную для неё вещь. Как я понимаю, это связано с приёмным ребёнком. И вряд ли это может быть кто-то ещё, кроме вашего брата. В теории может, но, знаете, бритва Оккама…

Айрис хотелось сказать ещё что-нибудь умное, но больше ничего стоящего из курса логики не вспоминалось.

– Я тоже думаю, что речь о Руперте, но это не значит, что усыновление имеет какое-то отношение к тому, что моя мать пропала. То, что два события произошли последовательно, не значит, что они связаны. Это то же самое, как если бы вы узнали, что моя мать ела на обед томатный суп, и сказали, что суп может кое-что объяснить. – Заметив, что Айрис уже открыла рот, чтобы возразить, он продолжил: – Я понимаю, что вам хочется, очень хочется, чтобы эти строки что-то значили, но… Но письмо и исчезновение вряд ли связаны.

– А если вы ошибаетесь? Неужели вы хотите просто проигнорировать это?

Дэвид Вентворт посмотрел на Айрис так, словно бы она его ударила: гневно и одновременно беспомощно.

– Я не собираюсь игнорировать письмо, – сказал он, чётко проговаривая каждое слово. – Просто не вижу, что бы я мог с ним сделать. Даже если допустить, что вы правы, моя мать была слишком осторожна в выражениях. Из этих намёков мало что можно понять. Очевидно, что существует тайна, связанная, скорее всего, с усыновлением Руперта.

– Да! Вашей матери она была известна много лет, но кто-то ещё её раскрыл, и это вызвало…

– Что именно оно вызвало? – спросил Дэвид Вентворт, когда Айрис замолчала.

– Пока не знаю.

– Вот именно. Всё упирается в полную неизвестность. Возможно, это был просто несчастный случай. И, значит, ничего ни с чем не связано. А письмо… Просто размолвка и попытка извиниться.

– Как вы думаете, кому она могла его написать, если не Руперту?

– Разве что Роланду… Она мало кому писала личные письма, чаще звонила по телефону. Она переписывалась с редактором, чтобы всё сохранялось на бумаге и можно было потом вернуться к правкам или перепроверить. Когда говоришь по телефону, многое теряется, забывается.

– Получается, Роланд – это её редактор?

– Нет, это два разных человека. Я вас запутал. Редактору она такое не написала бы, а Роланду могла. Роланд Ситон – её кузен. После смерти моего деда его состояние перешло матери, а графский титул – Роланду. Они с матерью были очень близки с детства. Он купил поместье в Шотландии лет десять назад, очень уединённое, и лето проводил там. В поместье не было телефона, поэтому они с матерью обменивались письмами. Если были важные новости, она посылала ему телеграмму.

– Думаете, это письмо было для него? – Айрис с каждым новым вопросом боялась всё больше и больше, что сэру Дэвиду надоест и он просто прекратит отвечать.

– Если подумать, то нет… Похоже, что оно было написано сразу после какого-то разговора, может быть после ссоры. Видно, что она была взволнована. А с Роландом они не виделись с июня, может быть даже дольше. Сейчас уже сложно сказать.

– А леди Клементина с кем-то ссорилась в последний день? Или дни?

– Только со мной.

Дэвид Вентворт смотрел на Айрис с лёгким вызовом во взгляде. В его лице, в изгибе губ сквозило что-то похожее на жестокость… Или ожесточение.

– Но мы ссорились не из-за усыновления, – продолжил он. – Об усыновлении вообще никто не вспоминал годами. Руперт – такой же член нашей семьи, как все остальные. О чём бы ни было это письмо, оно никак не перекликается с нашим разговором. Вернее, ссорой.

Айрис очень хотелось спросить, из-за чего Дэвид поссорился с матерью, но она вовремя поняла, что это будет слишком личный и бестактный вопрос, и разговор на этом неизбежно закончится.

– А ваш брат ничего не говорил о ссоре? Я знаю, что в доме в тот день было много гостей, но он – единственный, с кем она могла бы почему-то заговорить об усыновлении… Больше это никого не касалось.

– Почему никого? Моя мать вызвала в Эбберли своего главного поверенного, мистера Баттискомба. Они могли обсуждать, к примеру, завещание, где Руперт был упомянут, или ещё что-то.

Айрис кивнула. Она выпрямила спину и собралась с духом:

– Сэр, я заранее прошу прощения, если моя просьба покажется вам бестактной, даже грубой, но… Вы не будете против, если я попробую что-то разузнать? Разобраться, о чём шла речь в письме. Это последнее, что написала ваша мать перед тем как… – Айрис опустила глаза. – Я полагаю, это может быть важным.

Дэвид Вентворт встал из-за стола и отошёл к окну. В руках он держал письмо. Смотрел на него, но глаза его оставались неподвижными. Он не читал, а просто смотрел, как смотрят на открытку. Возле рта у него появилась жёсткая складка. Наконец Дэвид заговорил, голосом притворно ровным и глухим:

– Если начистоту, то я не верю, что усыновление Руперта имеет отношение к исчезновению моей матери. И вряд ли в его происхождении есть настоящие тайны. Мы не в романе Диккенса, в конце концов. Но если я, как вы выразились, просто проигнорирую это письмо, то меня до конца жизни будет мучить мысль, а вдруг вы были правы. Так что, мисс Бирн, я не буду против, если вы попробуете с этим разобраться. Вы вряд ли сумеете что-то узнать о судьбе моей матери, но вреда от вашего расследования никому не будет. Просто не сообщайте Руперту – ему это может не понравиться.

– Я и не думала! Я с ним даже не знакома, – поспешила успокоить сэра Дэвида Айрис. – Это будет что-то вроде генеалогического исследования. В Сомервиле мы занимались… Извините, я очень много болтаю. Вряд ли вам интересно. И спасибо, что не возражаете.

– И что вам не пришлось действовать у меня за спиной? – Дэвид Вентворт внимательно посмотрел на неё.

– Нет, я бы не… – Айрис почувствовала, как к щекам совершенно предательским образом подступает румянец.

– Думаете, я вам поверю? Вы бы всё равно начали выяснять, кем были родители Руперта и прочее.

– Я бы постаралась этого не делать, но не уверена, что смогла бы удержаться, – честно призналась Айрис.

Дэвид Вентворт усмехнулся:

– Вы хотя бы честны…

– Я буду заниматься этим в свободное время. Работа в библиотеке не пострадает, обещаю.

– Как вам будет угодно, мисс Бирн.

– И ещё, сэр… Раз вы не возражаете против моего расследования, может быть, вы сможете мне помочь? Я ничего не знаю о вашем брате, но если будет с чего начать, дела пойдут быстрее. Я понимаю, что, когда его усыновили, вам было два года, и вы не можете ничего помнить, но, может быть, были какие-то разговоры позднее… Даже слухи. Всё может оказаться полезным. Например, имя Руперт – оно таким и было или его дали ваши родители?

– Его имя при рождении Руперт Фернсби. Он родился в Лондоне четвёртого апреля тысяча девятьсот тридцать девятого года.

Айрис в растерянности смотрела на Дэвида Вентворта. Вот так просто? Не надо ничего месяцами разыскивать?

– Вы знали? – спросила она. – Я думала, что такие вещи скрывают.

– Некоторые семьи, например бездетные, действительно устраивают всё так, чтобы ребёнок не знал, что он не родной. Но с Рупертом всё иначе. Как… Как с Хитклиффом! – придумал хороший пример сэр Дэвид. – Конечно, Руперта не подобрали на дороге, как Хитклиффа, и ему дали свою фамилию, но в целом это было усыновление больше в традициях девятнадцатого века, чем двадцатого. Например, если я умру, не оставив наследников, мой титул перейдёт не к Руперту, а к моему троюродному брату.

– Понятно, – произнесла всё же немного ошарашенная Айрис. – Можно я возьму листок, чтобы всё записать? Вы говорили, он родился в Лондоне…

– Да. Думаю, я смогу сказать даже точнее… – Дэвид Вентворт сел за стол и выдвинул ящик. – Где-то это должно быть записано. – Он вытащил четыре папки и начал перебирать лежавшие в них бумаги. – В смысле, не где именно он родился, а церковный приход. Насколько я знаю, в усыновлении Руперта принимал какое-то участие священник, он то ли привёз его в Эбберли, то ли ещё что. Родители Руперта погибли во время авианалёта, а о ребёнке, видимо, некому было позаботиться, кроме церкви. Или, может быть, церковь помогала найти для сирот семьи. Так, расходы за декабрь. Минуту… – Дэвид Вентворт вёл пальцем по листу сверху вниз, быстро проглядывая ряды записей. – Точно помню, что двое святых, Этельреда и ещё кто-то… Вот! Семьсот фунтов в церковь Святых Марии и Этельбурги в Олд-Форде.

– То есть священник был из церкви Марии и Этельбурги? – уточнила Айрис.

– Скорее всего, потому что начиная с сорок первого года моя мать каждый год делала пожертвование именно этой церкви. Я что-то такое слышал раньше, ещё когда был подростком, но не задумывался. Когда я сам начал вести дела, вернее контролировать, то обратил внимание на пожертвование, потому что сумма была довольно большой.

– Да, сумма весьма… приличная, – согласилась Айрис. – Особенно если это не разовое пожертвование, а ежегодное.

Подумать только, семьсот фунтов каждый год! Серьёзные деньги.

– Человек, который занимается счетами, сказал, что моя мать распорядилась ежегодно отсылать чек на семьсот фунтов, и так как после её исчезновения иных распоряжений не поступало, они продолжили так делать. Он же сказал, что это пожертвование было как-то связано с усыновлением Руперта. Возможно, делалось в знак благодарности.

Айрис записала название церкви и задумалась. Ей не доводилось бывать в этом районе, и она только примерно представляла, что Олд-Форд находится примерно там же, где и неблагополучные Поплар и Бетнал-Грин.

– Вам это не показалось странным?

Дэвид Вентворт наклонил голову, словно размышляя:

– Нет. Она делала много пожертвований. Музеям, школам, больницам, церквям тоже. С большинством из них её ничего по-настоящему не связывало.

– Но как леди Клементина вообще узнала о ребёнке из Олд-Форда?

– Мне кажется, речь не шла о каком-то конкретном ребёнке. Это же Ист-Энд, пусть и далековато от доков. Значит, были сильные бомбёжки во время «Блица». Наверняка множество детей остались без попечения, и поэтому искали семьи, которые взяли бы детей к себе.

– Но не усыновили же, – возразила Айрис.

– Я думаю, что всему есть объяснение, и простое. Но прошло столько лет, никто уже не помнит всех обстоятельств.

– А вы помните? Помните, как у вас появился брат?

– Нет, я хорошо себя помню лет с четырёх. Так что для меня Руперт был всегда.

– Вы хорошо с ним ладили? – Айрис смущённо улыбнулась и добавила: – Я спрашиваю не для расследования, просто это очень необычная ситуация… Простите.

– Ничего страшного. Но ответить на ваш вопрос будет сложно. Иногда мы ладили, но чаще нет, хотя между нами не было вражды. Мы могли подраться, потом помириться, как все дети. Руперт… – Дэвид Вентворт задумался, точно никак не мог подобрать слов. – Руперт – такой человек, с которым тебе и страшно, и весело. Стоило сказать: «Давай заберемся на платан у Утиного коттеджа», как он находил другое дерево, выше, опаснее, с голым стволом, и говорил, что на платан и Фенвик заберётся, а лезть надо вон туда. Он как будто хотел доказать всем, что он… не хуже меня. Даже лучше. С возрастом он стал спокойнее, но в детстве характер у Руперта был взрывной. С ним тяжело было ладить. Любому, не только мне.

Айрис представила, как, должно быть, был несчастен этот ребёнок среди окружавшего его достатка и благополучия. У него было всё, но он постоянно чувствовал, что оно ему не принадлежит, дано на время. Что другой мальчишка, ничем не отличающийся от него, – настоящий сын, а он всего лишь подкидыш, получающий всё это из милости. Она сомневалась, что мальчик с таким ярким, неукротимым характером мог развить в себе смирение и человеколюбие и относиться к Вентвортам с одной лишь благодарностью. Вряд ли он мог любить Дэвида… Завидовать – запросто. А вот с матерью всё было интереснее.

– Руперт любил леди Клементину?

– Да, очень. Он… – Дэвид Вентворт подошёл к столику между книжных шкафов, где в низком хрустальном графине был бренди. На этом же столике стояло несколько фотографий в серебряных рамках. Вопреки всеобщему обыкновению, на рабочем столе Дэвид Вентворт фотографий не держал. – В какой семье вы росли, мисс Бирн? – спросил он, беря в руки одну из рамок.

– Что вы имеете в виду? Я – единственный ребёнок у рано овдовевшей матери, отца не помню.

– Я про другое. Вы окончили Оксфорд, так что семья у вас явно не бедная.

– Мы не нуждаемся, но и не богаты. Мама может себе позволить не работать, потому что от отца ей досталось кое-какое наследство. Но мы и близко не стоим к аристократическим семьям.

– В определённой степени вам повезло, мисс Бирн. Вы наверняка много времени проводили со своей матерью. В таких семьях, как наша, детьми занимаются няни, прислуга и учителя. Потом их отправляют в школу, где родителей они не видят по несколько месяцев, потом в университет… Моя мать уделяла нам с Рупертом намного больше времени, чем это было принято. Она не вела светскую жизнь, была едва ли не затворницей. Её интересовали только книги: те, которые она читала, и те, которые писала. И дети. Но всё равно мы не так уж много времени проводили с ней. Мы оба обожали её, жаждали её внимания, похвалы, даже взгляда… Руперт – особенно отчаянно. Он чего только не делал, чтобы она обратила на него внимание! Ему было всё равно, что его потом накажут, лишь бы она… – Дэвид Вентворт поставил фотографию на место. – Конечно, меня это раздражало. Мы ссорились, дрались, обзывали друг друга, но… Не думайте, что мы были как Хитклифф и Хиндли. Я бы ни за что не хотел, чтобы Руперта не было в моей жизни. Он мой брат.

– Забавно, что вы уже второй раз вспоминаете «Грозовой перевал», – заметила Айрис.

– Я подумал, что это лучше проиллюстрирует мою историю. Тем более все молодые леди любят «Грозовой перевал».

– Я не люблю.

Дэвид Вентворт удивлённо приподнял бровь:

– Тогда что? «Джейн Эйр»?

– И это тоже не из любимого. Мне нравятся романы Джейн Остин. А ещё Дафна дю Морье. И Джозеф Конрад, и… Вряд ли вам это интересно, – опомнилась Айрис.

– Мне интересно, – сказал Дэвид Вентворт. – Можем поговорить об этом сегодня за ужином.

* * *

Утром воскресенья Айрис проснулась раньше обычного. За окном постукивал дождь, но робко, неуверенно. Айрис надеялась, что он не разойдётся в ливень и не затянется на целый день, потому что после обеда ей нужно было ехать за статьёй в деревню. Она умылась, оделась, потом почитала, но недолго – уже второй день из-за найденного письма в голову ничего не шло. До завтрака оставалось полчаса, но Айрис решила спуститься вниз пораньше, поболтать с миссис Пайк и горничными.

Дора, молоденькая девушка, которая помогала миссис Хендерсон на кухне, уже накрывала на стол под присмотром миссис Пайк. С кухни тянуло чем-то яблочным и сладким.

Миссис Пайк ответила на её приветствие необычно серьёзным тоном: не холодным или недоброжелательным, а каким-то официальным, точно разговаривала не с ней, а с мисс Причард, а потом сказала:

– Мы можем поговорить, мисс Бирн? Это ненадолго.

– Конечно, – ответила Айрис. Она посмотрела на косившуюся на них Дору и, решив, что миссис Пайк не хочет говорить при ней, спросила: – В вашем кабинете?

– В новой гостиной будет удобнее.

Ничего не понимая, Айрис проследовала за миссис Пайк в гостиную. Там миссис Пайк, соединив руки на пухлом животе и стараясь не глядеть на Айрис, сообщила:

– Вам не стоит так часто бывать на кухне и сближаться с прислугой.

– Но я не… – Айрис словно водой окатили, и она не знала, что и сказать. – Сейчас же не восемнадцатый век! А я не какая-нибудь графиня.

– Это расслабляет девушек, они начинают забывать, что существует чёткая граница, что существуют правила.

– Но мы же можем немножко их нарушать, когда никто не видит? – просяще посмотрела на миссис Пайк Айрис. – Неужели вы запретите мне смотреть с вами телевизор по вечерам?

– Конечно, вы можете смотреть с нами телевизор, если вам так хочется, но так не положено, – миссис Пайк покачала головой.

– Ну и пусть! В конце концов, я не из Вентвортов, а просто работаю на них.

– Но вы совсем другого поля ягода, мисс Бирн. Это видно.

– Но если вы и девушки не будете со мной общаться, я же просто с ума сойду. Энид меня терпеть не может, сэр Дэвид почти не выходит из кабинета. Вчера мы с ним впервые за всё время проговорили дольше двух минут без мисс Причард – а при ней мне даже смотреть в его сторону неловко. Мы, конечно, ни о чём таком не говорили… По делу и немного про его брата.

– Про его брата? – насторожилась миссис Пайк. – Зачем он вам вдруг понадобился?

– Как-то к слову пришлось, – придумала отговорку Айрис. – Мне просто было любопытно, как растут приёмные дети, как всё это устроено.

– Думаю, что везде по-разному. Но с Рупертом всегда обращались очень хорошо. Очень! Ему повезло попасть к Вентвортам. Боюсь, ничего хорошего из него не вышло бы, попади он в приют или в семью, где приёмных детей заставляли с утра до позднего вечера работать на ферме. Он был для леди Клементины всё равно что родной.

– Как я поняла, отличия всё же были.

– Ну конечно. Все понимали, что Дэвиду перейдут поместье, фабрики, деньги… Руперт его дразнил «вашим высочеством» и ещё по-разному. Но леди Клементина говорила, что Дэвиду полезно иметь такого товарища в играх, который ни его положение, ни титул ни во что не ставит. Мол, не было бы Руперта, единственного ребенка избаловали бы донельзя.

– Думаю, она была права.

– Кто знает… – уклончиво ответила миссис Пайк. – А мне пора идти. – Она сделала пару шагов к двери, а потом обернулась и добавила: – Кстати, мисс Причард сказала, что будет завтракать внизу. Будете с ней вместе? Или принести поднос вам в комнату?

– Лучше принести, – чуть поморщилась Айрис. – Думаю, мисс Причард будет не очень рада меня видеть.

– Это уж точно… – Миссис Пайк всплеснула руками: – А я-то думаю, чего она вчера после ужина напустилась на Уилсона? Я его отправила Мэри помочь – надо было быстрее бельё снять и перенести в сушильную, потому что дождь начался. А Уилсон калиткой на хозяйственный двор загрохотал. Так уж получилось. А мисс Причард не поленилась прибежала и давай отчитывать его, что не даёт ей отдыхать. И мне попало. Кто, мол, в сентябре вешает бельё на улице? А то я за пятьдесят с лишним лет не разобралась, где мне бельё сушить! – Миссис Пайк воинственно вскинула подбородок. – Теперь-то понятно… И как я сразу не сообразила?! Это она узнала, что вы долго разговаривали, вот и взбеленилась!

– Ох, мне так жаль, миссис Пайк. Она умеет быть такой… ядовитой! – Айрис не сразу подобрала нужное слово. Но оно очень подходило Энид: она умела, обходясь самыми вежливыми словами, нанести такое оскорбление и уязвить так глубоко, как другой не сумел бы, даже если бы грубо бранился. Как будто что-то долго копилось и настаивалось внутри неё, а когда выходило наружу, то даже крошечная капля была смертельна.

– Умеет, не отнимешь, – согласилась миссис Пайк. – Ну ничего, сегодня опять будет стирка, специально отправлю Уилсона развесить всё на улице и шуметь посильнее. Будет она меня учить! – грозно добавила миссис Пайк.

– У Уилсона же сегодня выходной, – напомнила Айрис.

– Ради такого дела он бы и в выходной вышел, – хохотнула миссис Пайк. – Но сэр Дэвид попросил его поработать сегодня, а отдохнуть потом, среди недели. Надо приглядеть за посетителями из города. Егеря-то у нас уже скоро два месяца нет, как Крейн ногу сломал. Приходил какой-то один, мальчишка совсем, разве ж ему по силам?

– А что за посетители? – перебила Айрис.

– Из Стоктона. Есть там один… Так вы же его знаете! Мистер Хоутон, дантист. Он собрал группу туристов – придут смотреть часовню в лесу. И сэр Дэвид ещё разрешил им парк осмотреть, часть, что по ту сторону мостиков. Мистер Хоутон, конечно, не допустит, чтобы что-то сломали или зашли куда не полагается. Но лучше пусть Уилсон приглядит. Чужие люди, как-никак.

* * *

Три часа спустя Айрис вместе с Уилсоном шла к реке. Конечно же, она вызвалась составить ему компанию, а он не стал отказываться. Айрис не думала, что услышит что-то совершенно новое, и отправилась с Уилсоном больше для того, чтобы развеяться и чтобы поскорее прошла первая половина дня, до того момента, когда она сможет забрать у мистера Дента газету.

Она в начале недели ходила в то место, что называли «Лесом самоубийц», чтобы получше изучить церковь в миниатюре: теперь, зная связанную с ней историю, Айрис смотрела другими глазами. Это была не просто игрушечная церковь, а кенотаф, но, как выяснилось, и не кенотаф тоже, а надгробный памятник Фрэнсиса де Вернея и его сына. По иронии судьбы, настоящая церковь Святого Ботольфа уже давно была разрушена, от неё остались только похожие на остов древнего ящера руины, а крошечная копия до сих пор стояла…

Так же и книги, те хроники и жизнеописания, что Айрис изучала в Сомервиле, были лишь хрупкой копией, миниатюрой, малым подобием настоящей жизни: дворцов, кораблей, венценосных особ, военачальников и священнослужителей. То величие ушло, а копии остались.

Айрис и Уилсон, стоя на площадке перед ведущими вниз ступенями, наблюдали, как пять больших лодок плыли вверх по течению. Потом, когда они приблизились к причалу, Уилсон побежал вниз, чтобы помочь гостям высадиться. Конечно же, мистер Хоутон повёл всех осматривать эллинг, и Айрис пошла туда же.

Мистер Хоутон, увлечённый рассказом о тюдоровской архитектуре, кажется, даже не заметил, что среди слушателей появился новый человек.

Потом они довольно бегло осмотрели Ивовый коттедж и направились в «Лес самоубийц». Айрис в который уже раз думала про название и странное совпадение с «Божественной комедией». Если подумать, странным оно не было; оно просто описывало место: лес, в котором захоронили тела самоубийц, – в отличие от Данте, чьё воображение породило вещи куда более жуткие. Буквально лес из самоубийц, из душ, обращённых в деревья и вечно терзаемых гарпиями…

Айрис хорошо помнила полную напряжения гравюру Доре, на которой корчащиеся в муках полулюди-полудеревья тянули к небу ветви. Лес за Эбберли нисколько не напоминал ту картину. Он был тихим, безмолвным, похожим на зачарованный лес из сказки, на тёмный зал с сотнями колонн, сквозь купол которого свет падал длинными тонкими лучами.

Да, скорее Уильям Блейк, чем Доре. Мощные стволы, бесконечность прямых линий… И, может быть, даже угнездившиеся в ветвях гарпии с переливчатыми крыльями и старушечьими лицами.

Мистер Хоутон молчал, видимо, заворожённый мрачным величием этого места.

Наконец они вышли на небольшую поляну, где на расстоянии дюжины шагов друг от друга стояли часовня и кенотаф.

Мистер Хоутон, взбодрившись, начал объяснять, где в шестнадцатом веке проходили дороги, где пересекались… «Следы» одной из дорог до сих пор были заметны: если смотреть с определённого места, то было видно нечто вроде прохода между деревьев, который, однако, быстро терялся, если глядеть вдаль.

Потом Айрис повторно выслушала рассказ про Анну Вентворт, на этот раз рассматривая кенотаф, его маленькие арки и башенки, тонкую каменную резьбу, отполированные зеркальца гранита на месте окон и почти незаметный шов там, где сдвигалась крышка. Толщиной крышка была с полфута, если не считать башенок, и весила наверняка немало.

– Кенотаф ещё недавно был совсем другим. Он зарос мхом и лишайником, но девять лет назад Вентворты разрешили провести на своих землях раскопки и тогда же пригласили реставраторов. Оказалось, что мох скрывал вот такую красоту. Внутри кенотафа были обнаружены записки, к сожалению не в том состоянии, чтобы можно было их прочесть, но это, тем не менее, свидетельствует о том, что кенотаф не единожды открывали, возможно привлечённые легендой об Анне Вентворт. Зато под ним…

Покончив с кенотафом и историей о перезахоронении тел, мистер Хоутон увёл всех к часовне. Айрис осталась возле крошечной церкви Святого Ботольфа и обошла её вокруг. Чуть поодаль курили и тихо переговаривались двое молодых мужчин. Один пришёл на экскурсию с матерью, второй, видимо, тоже попал сюда не по своей воле. Про самоубийц и найденные тела они слушали с вниманием, но вот часовня и утраченные фрески их совершенно не интересовали, и оба не пытались скрыть, что невыносимо скучают.

Айрис не вслушивалась в их болтовню, так что даже не поняла, о чём речь, когда один сказал:

– Ну что, попробуем? Думаешь, хватит силёнок?

– Знаешь, какие я на стройке поддоны ворочал?! – отозвался второй. – А тут всё отполированное. Да я один могу.

Оба, как по команде, двинулись к кенотафу и, встав с торца, упёрлись руками в крышку.

– Отойдите немедленно! – возмутилась Айрис. – Что вы делаете?!

– Прекратите сейчас же! – завопил с другого края поляны мистер Хоутон.

– Джонни, ты рехнулся?! – заглушил его высокий женский голос.

Всё это произошло в одну секунду, а в следующую крышка – не со скрежетом, как можно было бы ожидать от столь древнего сооружения, а с мягким, чуть свистящим звуком – сдвинулась фута на полтора.

– Не трогайте! Вы же сломаете! Вот придурки! – раздались сразу несколько голосов.

Джонни и его друг отскочили от кенотафа, точно их током ударило.

Оба таращились на что-то внутри.

Айрис сделала два шага.

Она думала, что-то лежит на самом дне, но ей не потребовалось заглядывать. Уже под самой крышкой было что-то… Что-то непонятное, похожее на… Айрис почему-то подумала о Коко, стареньком йоркширском терьере соседки. Коко сворачивалась в кресле в клубок, и не было видно ни носа, ни хвоста – лежала как комок рыжевато-пепельной шерстки.

Внутри кенотафа было нечто похожее. И ещё отвратительный запах.

Вокруг собрались остальные, Уилсон пытался оттеснить их в сторону. Возникла неразбериха, кто-то закричал. Айрис всё ещё не понимала и глупо таращилась на то, что было в кенотафе. Что-то жуткое…

К ней, растолкав толпу, бросился Уилсон.

– Бегите в дом, мисс Бирн. Надо вызвать полицию…

– Я не поняла… Что им сказать? Что это?!

– Скажите, что нашли тело. – У Уилсона задрожали губы. – Это она… Это леди Клементина.

Глава 8

Список

6 сентября 1964 года

Констебль из Тэддингтон-Грин прибыл в поместье уже через полчаса. Через час добрались полицейские и коронер из Стоктона, а ближе к вечеру – ещё какие-то полицейские и судебные медики.

Айрис старалась не путаться у них под ногами, но констебль её всё же допросил, потому что полицию вызвала она. Больше всего он расспрашивал про то, зачем те молодые люди сдвинули крышку с кенотафа, точно ли это было сделано просто со скуки, для демонстрации силы.

Неужели он думал, что те двое дурней могли быть замешаны и знать заранее, что найдут?

Потом Айрис вернулась в свою комнату и не выходила до поздней ночи, когда прокралась на пустую кухню и налила себе воды. Есть она не то что не хотела – физически не могла.

Она всё думала о том, что успела увидеть. Комок блеклых иссохших волос – вот и всё, что она разглядела. Даже не поняла, что это был человек. Вернее, останки человека.

Уилсон стоял ближе и по другую сторону кенотафа. Что видел он? Полусгнившее лицо? Череп? Айрис не знала, что может произойти с телом за шесть лет.

Она шесть лет пролежала там. Шесть лет её искали, ждали, мучились тайной, а она была здесь, совсем рядом.

Вот и разгадка тайны Клементины Вентворт. Она была мертва все эти годы.

Просто мертва.

Но вот как она умерла? Где? Когда? Почему оказалась внутри фальшивой гробницы?

Эта страшная находка порождала только больше вопросов. Раньше вопрос был один: куда пропала леди Клементина? Теперь их стало множество. И был ещё один, прямо её не касавшийся, но очень тревоживший Айрис: что сейчас происходит с Дэвидом Вентвортом?

Айрис просто не могла представить, что он чувствовал, какую боль, какое потрясение. И ещё, наверное, непонимание. Господи, как такое вообще могло произойти?

Насколько Айрис знала, сэр Дэвид не выходил из комнаты. Даже на вопросы полицейских не отвечал. Но они и не настаивали – из уважения к его горю.

Айрис, сидевшая со стаканом воды за столом, едва не подпрыгнула, когда открылась дверь на кухню.

– А, это вы, мисс Бирн, – протянул Уилсон. Лицо у него как будто состарилось за полдня. Уилсон был немолод, но лицо было бодрое, гладкое, почти без морщин. Теперь же он словно иссох. – Я шёл к миссис Пайк, увидел свет и решил проверить… Мало ли кто тут бродит.

– Это всего лишь я.

– Не спится? – спросил Уилсон, не глядя на нее. Он так и стоял, ссутулившись, в дверях.

– Вам тоже?

– Потому-то и я пошёл к миссис Пайк. Не храню у себя спиртное. Не пью уже четырнадцать лет. После войны пил, а потом… Ну, знаете… В общем, не пью. Хотел попросить у неё из домашних запасов, потому что… – он приложил руку к груди. – Не могу просто. Не могу! Так и стоит перед глазами!

– У меня тоже. Хотя тогда я не сообразила даже… Только когда вы сказали. – Айрис тяжело выдохнула.

Она вспомнила, как неслась в большой дом. Понимала, что по сравнению с шестью прошедшими годами лишние пять минут ничего не решали, но всё равно бежала изо всех сил, пока у неё не закололо в боку, а грудь не начало рвать изнутри спазмами.

– А как вы поняли? Там же…

Уилсон потёр красные воспалённые глаза.

– По волосам, – сказал он. – Они в паутине были, но я всё равно узнал. Остатки блузки, брошь…

– Она надевала брошь, чтобы кататься на лодке?

– Это для шали, чтобы не спадала. У неё этих шалей несколько штук прямо в эллинге лежало, на случай, если забудет из дома взять. Я… Мы все так хорошо её помним, леди Клементину… Все её привычки. Как будто было неделю назад.

– А шали на ней не было… – задумчиво сказала Айрис. – И они не пропадали, шали эти?

– Не слышал такого. Фенвик или Пайк сказали бы, если бы недосчитались. А что?

– Да так, просто интересно.

Да, Айрис было интересно, что никто не обратил на это внимания. Конец августа, почти вечер – на воде должно было быть прохладно, а все шали оказались на месте. Полиция должна была заподозрить неладное! Они должны были задуматься, почему леди Клементина не надела шаль из тех, что были в эллинге. Потому что так и не дошла до него! Она не брала лодку. Лодку столкнул в воду кто-то другой.

– …как так можно, мисс Бирн?!

Айрис, погружённая в свои мысли, расслышала только конец фразы.

– Что, простите?

– Я говорю, кто-то оставил её лежать в этом ящике, валяться там… Зачем? Кто? Господи боже мой, кто мог такое сотворить?! – губы Уилсона скривились, уголки, подрагивая, поползли вниз.

– Я просто не представляю… – у Айрис в глазах появились слёзы. – Не понимаю, как…

Она не смогла договорить, потому что горло сжало болезненным спазмом.

– Не по-человечески, вот как. – Уилсон покачал головой. – Ну, я пойду к Пайк за бренди. А вам не нужно? Вы не обижайтесь, я понимаю, что молодой девушке такое не предлагают, но после сегодняшнего…

– Нет, спасибо. Я, пожалуй, обойдусь.

* * *

Возможно, ей не стоило полагаться на успокоительный чай миссис Пайк и, по совету Уилсона, выпить бренди, потому что уснуть не получалось.

Всю ночь Айрис мучили мысли о леди Клементине. Кто поместил её тело в кенотаф? И тело ли? К тому времени, как начало светать, Айрис в своих полубезумных размышлениях дошла до того, что леди Клементина могла оказаться в кенотафе живой. Была погребена заживо, как Фортунато[5]. Крышку, наверное, невозможно было сдвинуть изнутри, и она кричала там и билась, и умерла мучительной смертью, потому что вокруг не было ни души, и никто не слышал её криков…

«Прошло полвека, и ни один смертный их не тронул».

Айрис пыталась успокаивать себя тем, что если бы леди Клементина была жива, то её бы нашли. Люди из поместья, из окрестных деревень и городов обходили берега в поисках лодки или тела. Парк и лес тоже обыскивали. Кто-то бы её услышал.

А может быть, она действительно утонула, кто-то нашёл тело и решил таким образом позаботиться о нём?

Нет, слишком странно… Так долго нести от реки. И зачем?

Когда стало понятно, что даже если она каким-то чудом уснёт, времени на сон всё равно не останется, Айрис поднялась с кровати и раздвинула шторы на окнах. Утро выдалось ясным, и парк за окном в мягком осеннем свете выглядел умиротворённым и неуместно прекрасным.

Странное ощущение… Сделанное вчера ужасное открытие не сопровождалось бурей и громом, и за стенами не завывал ветер, как это происходило в романах Бронте или хотя бы в современных детективах в момент совершения злодеяния. Парк был спокоен и красив, а ей предстояло самым прозаическим образом работать в библиотеке так же, как она работала в пятницу, четверг, неделю назад.

Сидеть и работать, словно ничего не произошло.

Но сначала газеты! Утренние и та, которая со вчерашнего дня дожидалась её у мистера Дента!

* * *

После того, как она вернулась из Тэддингтон-Грин с газетами и дождалась, когда полицейские освободят библиотеку, Айрис вернулась к книгам. Она честно старалась работать, но не могла сосредоточиться. Перепечатывала имя автора и застывала на середине заглавия.

В голову лезли мысли о чём угодно, только не о книгах.

Что же произошло шесть лет назад? Если леди Клементину действительно убили, то что это было – несчастный случай или спланированное преступление? И неужели в этом был замешан кто-то из прислуги или гостей? Сколько человек тогда было в доме? Точно больше десяти. А ведь про это наверняка написано в «Сандей пикториал», которая ждёт её наверху!..

И как дождаться перерыва на обед?!

Айрис начала набирать заглавие дальше. В жутковатом безмолвии библиотеки стук литер звучал особенно громко и резко. В этом доме никогда не было шумно, но сейчас воцарилась мёртвая, противоестественная тишина, точно все попрятались по щелям, опасаясь беды. Айрис так и не решилась напечатать следующее слово. Она взялась заполнять журнал – это можно было делать беззвучно, – но её хватило только на десяток строк. Она опять думала о леди Клементине, о статье, в которую она даже одним глазком заглянуть не успела.

Через полчаса Айрис сдалась. Работать было просто невозможно.

Она принесла из своей комнаты купленную у мистера Дента газету и начала читать.

Статья в красках (в основном тёмных) описывала жизнь семейства Вентвортов до исчезновения леди Клементины и после. Айрис всегда думала, что Вентворты разбогатели благодаря фабрикам, где производились двигатели, детали машин, инструменты и прочее. Но из статьи следовало, что у Вентвортов были и консервные заводы, и поля, и теплицы, где выращивались овощи, а в течение тридцати лет в конце девятнадцатого века они владели чайной плантацией в Индии. Также им принадлежала земля в Лондоне. Их владения, конечно, не могли сравниться с тем, что принадлежало Гровенорам или Кадоганам, но располагались по соседству с ними, в Белгравии и Мэйфэйре, и наверняка оценивались в миллионы фунтов. При этом Вентворты не принадлежали к высшей британской знати; после войны велись разговоры о том, чтобы дать Джону Вентворту титул виконта, но он умер в конце 1945 года, так его и не получив.

Айрис по диагонали прочитала историю женитьбы Джона Вентворта на Клементине Ситон, отметив для себя лишь то, что многие считали, что она выйдет за своего кузена Роланда, с которым её с подросткового возраста связывали очень близкие отношения, если не любовь. Но Клементина неожиданно для всех увлеклась Джоном Вентвортом. Неназванный источник уверял, что вскоре после свадьбы Клементина разочаровалась в супруге. Он устраивал её как человек, который мог взять на себя заботу о семейном состоянии, всех этих имениях и фабриках, которые достались девушке от отца, но управлять которыми она не умела и не хотела; но они с ним были слишком разными людьми. Сэр Джон крепко стоял на ногах, был человеком практичным и даже приземлённым, но зато деятельным, прямым и добродушным, то есть полной противоположностью своей жены, меланхоличной интеллектуалки, живущей больше книгами, чем настоящей жизнью, нелюдимой и непредсказуемой. Они не были чужими друг другу, но близости между ними не сложилось. С годами леди Клементина всё сильнее замыкалась в себе, уходила в мир своих историй, и что лондонский дом, что Эбберли, когда-то полные родственников и друзей, стояли тихими и пустыми. Самыми частыми гостями были граф Роланд Ситон с женой и детьми и семья Роберта Вентворта, младшего брата сэра Джона. В статье прямо писалось, что Роберт ничего почти не имел, кроме военной пенсии. Деньги, полученные в наследство от родителей, были то ли им, то ли его женой Мюриэл бездарно растрачены, и он финансово зависел сначала от брата, а после его смерти – от леди Клементины.

Через пять лет брака, в феврале 1939 года, у Вентвортов родился сын. Леди Клементина переложила все заботы о нём на прислугу, в конце концов, так было принято. Что удивительно, даже сэр Джон, несмотря на занятость, находил время на то, чтобы заниматься с сыном, – видимо, от безысходности. Ходили слухи, что у леди Клементины обнаружилось то самое «послеродовое помешательство», которое так часто диагностировали у женщин во времена королевы Виктории. Её мучили странные, почти бредовые фантазии, и сэр Джон даже думал поместить жену в лечебницу. До этого дело не дошло, а потом началась война. Со временем ситуация улучшилась, и через несколько лет леди Клементина превратилась в обыкновенную любящую мать, гуляющую с детьми по парку, сочиняющую для них сказки и поющую вместе с ними песенки.

Когда дети выросли, Дэвид уехал учиться в Итон, а Руперт какое-то время учился дома – видимо, приёмные дети не могли рассчитывать на столь же хорошее образование, как родные. Руперт становился, по словам автора статьи, «неуправляемым». Он отказывался учиться, убегал из дома, несмотря на слабое здоровье, так что мать отправила его в какой-то пансион в Швейцарии. Возможно, просто чтобы избавиться от тяжелого, нервного подростка хотя бы на время. Руперт проучился там несколько лет. В августе 1958 года он был в Эбберли на каникулах, как и Дэвид, в это время уже учившийся в Оксфорде, в Тринити-колледже.

Кроме них в тот день в поместье гостили:

• Мюриэл Вентворт с дочерью от первого брака, семнадцатилетней Энид Причард («Обе были одержимы мыслью более плотно породниться с леди Клементиной, на этот раз через брак с юным Дэвидом, и изобретали предлоги, чтобы приехать в Эбберли, когда он там находился, – безжалостно разоблачал всю подноготную неизвестный источник. – В тот раз предлогом послужили старые письма, написанные Джоном Вентвортом брату много лет назад. Миссис Вентворт приехала, чтобы передать их леди Клементине и её детям»);

• Эрик Ментон-Уайт, оксфордский профессор, преподававший историю и до войны бывший редактором романов леди Клементины;

• Реджинальд Баттискомб, поверенный леди Клементины из юридической фирмы «Медвин, Перри, Баттискомб и партнеры» в Лондоне.

Также в поместье находилась прислуга, всего шестнадцать человек. Полный список Айрис, попросту говоря, ужаснул:

Миссис Пайк, домоправительница

Миссис Хендерсон, повариха

Мисс Фенвик, старшая горничная

Мистер Лилли, лакей

Мисс Блум, горничная

Мисс Роули, горничная

Миссис Смит, посудомойка

Мисс Годвин, помощница на кухне

Мистер Макмиллан, шофёр

Мистер Уилсон, рабочий

Мистер Уайт, садовник

Мистер Плейс, садовник

Мистер Аткинсон, садовник

Мистер Оуэн, садовник

Миссис Оуэн, жена садовника, проживавшая вместе с ним в коттедже

Мистер Крейн, егерь.

Сейчас в поместье работали шестеро из этих шестнадцати: Пайк, Хендерсон, Уилсон, егерь и два садовника. Некоторые должности были упразднены вовсе, а на некоторых работали другие люди.

Если прибавить хозяев и гостей, то получалось, что только в поместье кроме леди Клементины находились двадцать два человека, каждый из которых теоретически мог оказаться убийцей. Это вовсе не походило на расследования в детективных романах. Двадцать два человека, бо́льшая часть из которых давно уехала!

28 августа 1958 года было описано в статье очень подробно, что наводило на мысль, что источником был или кто-то из Эбберли (не садовник или егерь, а кто-то находившийся в доме), или полицейский.

26 августа прибыла Мюриэл Вентворт с дочерью, третий раз за лето. Утром 28 августа на одном поезде приехали Баттискомб и Ментон-Уайт; обоих леди Клементина пригласила лично. Профессору Ментон-Уайту она позвонила примерно за неделю, а мистеру Баттискомбу утром 26 августа и попросила приехать так быстро, как он только сможет. Ни тот ни другой так и не узнали, зачем леди Клементина их позвала. Она предложила Баттискомбу поговорить перед ужином. Ментону-Уайту точного времени не назначила. Баттискомб предполагал, что речь могла идти об изменении завещания, Ментон-Уайт – что о возврате леди Клементины к «настоящим» романам. В статье не было сказано, почему Баттискомб так думал, но с предположением Ментона-Уайта Айрис была согласна: в ежедневнике были записи, которые леди Клементина могла бы сделать, если бы писала не сказку про рыцарей и фей, а роман в духе тех, что выходили у неё до появления детей. Также леди Клементина пригласила в поместье Роланда Ситона, но тот приехал только на следующее утро, когда уже шли поиски.

Вскоре после обеда к леди Клементине, работавшей или же отдыхавшей у себя в кабинете, пришёл Дэвид. Прислуга и Мюриэл Вентворт с дочерью сказали, что они ссорились, слов было не разобрать, но говорили на повышенных тонах, а в конце «леди Клементина выставила сына из кабинета» – что бы это ни значило.

Айрис подчеркнула показавшуюся ей важной фразу:

«Леди Клементина часто отчитывала Руперта и даже ссорилась с ним, причин тому было множество. Руперт как будто просто не мог не создавать проблем семье, но с Дэвидом у неё всегда было взаимопонимание. Должно было произойти нечто из ряда вон, чтобы они так сильно повздорили».

Примерно через час после ссоры леди Клементина переоделась и отправилась к эллингу. Домашняя прислуга не видела, как она выходила, но видели Уилсон и садовники, работавшие у оранжереи. Уилсон через кое-то время пришёл в дом и сказал миссис Пайк, что леди Клементина ушла; никто не был удивлён – леди Клементина часто брала лодку, когда была расстроена. А раз она поссорилась с сыном, то не было ничего странного, что она, несмотря на то что в доме были гости, ушла на реку.

Когда подошло время, на которое леди Клементина договорилась с Баттискомбом, её всё ещё не было. Но даже тогда никто не заволновался всерьёз – леди Клементина не славилась пунктуальностью и, расстроившись, запросто могла забыть о времени.

К ужину она всегда возвращалась, к тому же начало смеркаться. Именно тогда Уилсон вместе с Дэвидом Вентвортом пошли к эллингу. Они обнаружили, что лодки нет, разделились, и каждый пошёл вдоль берега в свою сторону, надеясь найти леди Клементину; она чаще плавала вверх по течению, но иногда делала и наоборот.

Когда стало ясно, что леди Клементина действительно исчезла, а не задержалась допоздна на реке, на поиски отправились все мужчины, кто был в Эбберли, за исключением Руперта, который из-за хромоты не мог ходить подолгу. Домой они вернулись с рассветом, ничего не найдя. От собак пользы не было, потому что леди Клементина часто гуляла по парку, и псы так и неслись по дорожке к эллингу нахоженной тропой. Руперт, оставшийся в доме, «внёс свой посильный вклад: так переволновался, что переломал мебель и вещи в своей комнате, добавив хлопот прислуге. По его словам, он делал это бессознательно, чтобы унять переживания».

Поиски продолжались все следующие дни, подключилась полиция… Но даже три дня спустя подозрений, что произошло убийство, не возникло. Говорили только про несчастный случай на реке.

В статье рассматривались лишь два возможных исхода: леди Клементина утонула, выпав из лодки, или по какой-то неведомой причине решила уйти из дома. В пользу последней версии говорило то, что со счёта леди Клементины в дни, последующие за исчезновением, была снята крупная сумма денег, такая, которой хватило бы на несколько лет.

В статье было упомянуто много мелочей, которые могли быть известны тому, кто хорошо знал Вентвортов и большой дом. Например, истории из детства Дэвида и Руперта или то, что из курительной, в которой развлекали себя беседой Ментон-Уайт и Баттискомб, нельзя было услышать, что в кабинете кто-то спорит. Это явно был кто-то из «своих», а скорее даже не один человек. Ещё в статье удивительным образом чувствовалась нелюбовь автора или поставщика информации к Руперту. Когда речь заходила о нём, фразы становились на грани с уничижительными и даже оскорбительными. И редактор наверняка смягчил их для печати.

У Айрис ушло несколько часов, чтобы прочитать статью, подчеркнуть и выписать самое важное. И только закончив с записями, она подумала о том, для чего это делает.

Не собиралась же она проводить собственное расследование?

Она вспомнила разговор с Дэвидом Вентвортом, который из-за последних событий так отдалился в памяти, словно произошёл месяц назад. То, что тело леди Клементины нашли, никак не отменяло того факта, что её исчезновение было связано с тем письмом. Как раз наоборот – тайна, о которой шла речь, могла стать причиной убийства!

Айрис прикрыла ладонью рот, боясь поверить в то, о чём только что подумала.

«Тайна умрёт со мной», – написала леди Клементина.

Так и произошло.

Глава 9

Cui bono?

8 сентября 1964 года

На следующую ночь Айрис, хотя и сумела уснуть лишь в первом часу, спала как убитая, пока будильник не зазвонил. Завтрак ей принесли в комнату. Айрис хотела поговорить с Джоан, но та сказала, что у неё очень много дел: в Эбберли должны были приехать Руперт, мать Энид, поверенный сэра Дэвида, а возможно, и не только они. Нужно было готовить комнаты к их приезду. Джоан только успела шепнуть, что вчерашний полицейский, тот самый, в коричневом костюме, допрашивал всех, кто работал в Эбберли шесть лет назад, и делал это в такой отвратительной грубой манере, что миссис Пайк даже пришлось пить капли после беседы. Уже почти закрыв за собой дверь, Джоан обернулась и прошептала:

– А вы не верили, что Вентвортам счастья нет. Это проклятый дом. Гроб этот Анна Вентворт как раз и поставила! Где началось, там и кончится.

Айрис пришла в библиотеку вовремя, но чувствовала себя донельзя глупо, снимая с полок книги и перепечатывая названия на карточки. Произошло убийство, а она занимается никому не нужной ерундой… Даже займись она своим маленьким расследованием, толку было бы больше! Кому вообще нужны эти книги, когда какой-то безумец засунул леди Клементину в каменный ящик в лесу и оставил там?!

Её убили, Айрис не сомневалась. Но почему?

От размышлений её отвлек шум за окном. Айрис встала со стула и выглянула. На площадке возле парадного крыльца остановилась длинная чёрная машина. Из неё вышли двое мужчин, оба в мрачных тёмных костюмах, плащи, тоже тёмные, были перекинуты через руку. Мужчины быстро прошли к крыльцу. Быстро, но без торопливости; по дороге они внимательно оглядывали и клумбы, и деревья парка, и фасад дома. Айрис даже показалось, что взгляд одного из них, того, что был помоложе, остановился на ней самой.

Она быстро отошла от окна.

Через пару мгновений раздался едва слышный в библиотеке звук звонка.

И всё, больше ничего, как будто огромный дом легко вобрал в себя двух человек и поглотил, утянул в ту же непроницаемую тишину, в которой уже давно исчезли сэр Дэвид, Энид и сама Айрис.

Мысли опять где-то блуждали и скатывались к кенотафу, к словам Джоан, даже к женщине в чёрном – Анне Вентворт. Джоан сказала, её видели у дома Руперта. Неужели в 1964 году кто-то в это верит?

Дверь со стороны гостиной хлопнула, и Айрис точно очнулась.

В дверях стояла Джоан.

– С вами хочет поговорить этот новый полицейский, – сказала она.

– Новый полицейский? И зачем?

– Не сказал.

Айрис поднялась на ноги и разгладила юбку.

– Хорошо. И где он?

– В угловой гостиной.

Когда Айрис вошла в гостиную, один из полицейских рассматривал висевший над камином портрет кого-то из Вентвортов или Ситонов, второй сидел за столом и писал в блокноте. Стол был маленьким и изящным, а мужчина очень высоким и широкоплечим. Выглядело это почти комично.

Первый из полицейских повернулся к Айрис, второй поднялся из-за стола.

– Вы, как я понимаю, мисс Айрис Бирн? – спросил тот, что до этого сидел за столом. – Позвольте представиться, детектив-инспектор Годдард, Скотленд-Ярд. А это детектив-сержант Леннокс.

– Вы из Скотленд-Ярда? – Айрис даже забыла, что нужно ответить на приветствие.

– Да, дело громкое. Поднялась шумиха, а учитывая, что смерть наступила несколько лет назад, полиции графства это расследование может оказаться не по силам. Поэтому прислали нас. Прошу вас, присаживайтесь, – инспектор Годдард указал на стул, стоявший по другую сторону того самого маленького стола.

– Не знаю, чем могу быть вам полезна, – сказала Айрис, опускаясь на стул. – Меня здесь не было шесть лет назад.

– Вы могли слышать разговоры. Постарайтесь вспомнить, возможно Дэвид Вентворт что-то упоминал о тех событиях. Или горничные обсуждали.

– Вы можете спросить их.

– Могу. Но я понимаю, что со мной они не будут откровенны.

– Вы думаете, они будут что-то скрывать? Зачем?

– Например, чтобы защитить своего нанимателя. Я так понял, что прислуга ему предана. Честно говоря, сейчас редко где такое встретишь.

– Подождите… Почему они должны защищать своего нанимателя? Вы что, думаете, что леди Клементину… Что её собственный сын засунул в кенотаф? – Айрис чувствовала что-то среднее между удушьем и тошнотой, когда говорила это.

– Это покажется старомодным, но мы по-прежнему руководствуемся принципом «Cui bono?»[6]. И, надо сказать, он редко нас подводит. Больше всех от смерти Клементины Вентворт выигрывал её сын. Огромное наследство, как я понимаю.

– Не ему одному полагалось наследство!

– Вот видите, – улыбнулся Годдард. – Вы уже за него вступаетесь.

Улыбка у Годдарда была на удивление мягкая, какую не ожидаешь увидеть на столь суровом лице. Впрочем, Айрис начинала догадываться, что Годдард не так суров, как кажется. Он был очень молод для инспектора, чуть за тридцать, и, видимо, старался выглядеть старше, серьёзнее, может быть даже грубее, чем он был.

– Да, вступаюсь, потому что ваши обвинения мне кажутся несправедливыми! Его брату Руперту тоже что-то было завещано… Говорят, что много. И мало ли кому ещё!

– Завещание – это отдельная история. Леди Клементина пригласила сюда поверенного, по общему мнению, чтобы переписать документ. Возможно, что кто-то хотел не допустить изменений, поэтому её и убили.

– Боже… – выдохнула Айрис. – Как это произошло? Вы уже знаете?

– Медицинская экспертиза займёт несколько дней, возможно её придётся делать даже не здесь, но это однозначно насильственная смерть. Вряд ли жертва забралась в кенотаф добровольно, а потом задвинула крышку. Кто-то этому поспособствовал. И пока весомые мотивы совершить преступление я вижу только у Дэвида Вентворта: большое наследство, громкая ссора в день убийства.

– Мне кажется, он не такой человек.

– А какой он, мисс Бирн? – Годдард вытянулся через стол.

Айрис поняла, что не может ответить на этот вопрос. «Очень закрытый», – единственное, что она могла бы сказать. Дэвид Вентворт оставлял приятное впечатление, но, возможно, это была лишь тоненькая сахарная глазурь воспитания, образования и хороших манер. Внутри могло скрываться что угодно.

– Он умный, сдержанный, не особенно общительный, но если тема его интересует, то с ним приятно поговорить.

– И какие темы его интересуют?

– Наверняка этих тем много, но мы разговаривали о книгах и об Оксфорде. Я тоже там училась.

– Какой колледж?

– Сомервиль.

– А я – Лонсдейл.

– Вы окончили Лонсдейл и работаете в полиции?

– Вы же работаете в библиотеке, – быстро парировал Годдард.

– Девушкам сложнее с карьерой.

– Мне нравится то, чем я занимаюсь. И стать инспектором мне было, наверное, сложнее, чем человеку без оксфордского образования. Из-за моей семьи.

– Подозреваю, они думали, что вы способны на большее? – спросила Айрис, понимая, что допрос внезапно превратился в светскую беседу.

– Именно так они и думали. В моей семье уже много поколений все становятся докторами или где-то около. Мой предок Джонатан Годдард был хирургом в армии Кромвеля, а также врачом Карла I, пока тот находился в заточении. Представляете, чего стоило сломать традицию, которой уже триста лет?

– Наверное, нет, не представляю.

– Так что с разговорами среди прислуги? Ни за что не поверю, что они это не обсуждают с каждым новым человеком в поместье.

Айрис рассказала Годдарду всё, что смогла вспомнить: про то, что леди Клементина хорошо плавала, про чеки, про шаль, а в конце упомянула про письмо.

– Не знаю, сказал ли вам сэр Дэвид, но я нашла в одной из книг черновик письма. Подозреваю, это последнее, что писала леди Клементина перед смертью. Это можно понять по её ежедневнику… В письме идёт речь о тайне и о ссоре. Сэр Дэвид говорит, что это не та ссора, которую все в доме слышали.

– Это он так говорит, – вставил детектив-сержант Леннокс. – При этом сказать, из-за чего же они на самом деле ссорились, отказывается.

Годдард бросил на Леннокса быстрый взгляд и снова перевёл свои глубоко посаженные серые глаза на Айрис:

– Сэр Дэвид отдал мне письмо, но я сумел разобрать в нём разве что одно слово из двадцати. Изучу его позднее.

– Я сделала копию письма… Для себя. Если хотите, можете прочитать мой «перевод».

Айрис провела обоих полицейских в библиотеку, где и отдала Годдарду свои записи.

– Я могу переписать всё для вас. Но этот листок отдать не могу.

– Почему? – насторожился Леннокс, который в это время прикладывал черновик к остатку страницы в ежедневнике. – Зачем вам письмо?

– У меня есть некоторые идеи… Вернее, были. – Айрис покачала головой. – Я думала, это письмо как-то объясняет её исчезновение. Хотела провести собственное… даже не расследование, просто кое-какие поиски. Но это было до того, как нашли тело. Так что сейчас я даже не знаю…

Годдард, который всё это время читал копию, сделанную Айрис, нахмурился:

– Письмо действительно выглядит довольно… хм… тревожно. И, господи, как вы это расшифровали?

– Я часто имела дело с рукописями, в том числе старинными. Это не самый непонятный почерк, поверьте.

– Что ж, спасибо за помощь. А насчёт вашего расследования – что конкретно вы планировали?

– Найти что-то о Руперте Вентворте и его настоящих родителях. Может быть, вы тоже захотите проверить? Я напишу вам его имя до усыновления и всё остальное, что знаю.

– Спасибо, мисс Бирн, но очень маловероятно, чтобы он был замешан.

– Почему вы так думаете?

– Есть кое-какие данные.

– Похоже, что вы уже нашли виноватого и собираетесь всё повесить на него, – произнесла Айрис, стараясь, чтобы голос её прозвучал как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело от негодования.

– Мы ничего не «вешаем», мисс Бирн, – заговорил сержант Леннокс за её спиной. – Это очень сложный случай, именно поэтому прислали нас, чтобы местные не «повесили» вину на первого попавшегося, чтобы быстрее закрыть это дело.

У Айрис появилось неприятное ощущение, что этот выскочка-сержант отчитывает её как школьницу. Она даже не стала поворачиваться к нему, ответила, словно продолжая беседовать с Годдардом:

– Надеюсь, вы сохраните непредвзятость.

– Постараюсь, – сказал Годдард, чуть усмехнувшись. – Возможно, я ещё раз обращусь к вам по тому или иному вопросу, мисс Бирн. Сделайте копию, если вас не затруднит. А если вы что-то ещё вспомните, то позвоните по этому… – Годдард протянул ей визитку, но рука замерла в воздухе. – Нет, это мой лондонский номер. Минутку. – Он вытащил ручку, прицепленную на обложку блокнота, и написал номер на обратной стороне визитки. – Это отделение полиции в Стоктоне. В ближайшие дни буду работать там.

– То есть вы тут остаётесь?

– Разумеется. Такие дела за час не раскрываются. Тем более шесть лет назад полиция сработала из рук вон плохо. Понятно, что они не рассматривали это дело как дело об убийстве, а просто пытались восстановить картину исчезновения. Но я сработаю хорошо. Обещаю.

Айрис ничего не ответила. Она пожила в Эбберли, в отличие от инспектора Годдарда. Это дело было намного сложнее, чем он думает. Всё в этом доме было сложнее, чем он думает.

– А что это за статья у вас? – спросил Годдард, заметив газету, оставленную Айрис на соседнем столе. – Про Вентвортов?

– Довольно старая. Вышла в октябре пятьдесят восьмого. Больше сплетни, конечно.

– Могу я у вас её позаимствовать на время?

– Она мне нужна, – сказала Айрис. И ей не хотелось, чтобы Годдард видел, что она подчеркнула. – Думаю, вы можете найти номер в библиотеке Стоктона. А ещё его можно купить в Тэддингтон-Грин. В лавке мистера Дента.

* * *

После обеда мисс Причард засела в кабинете и говорила по телефону, почти не переставая. Айрис не должно было быть до этого никакого дела, но почему-то именно сегодня она вслушивалась в каждый звук и не могла сосредоточиться. Она не отвлекалась на доносящийся из-за двери ровный, низкий голос мисс Причард, только пока стучала на печатной машинке.

Дверь кабинета открылась. Энид Причард выглядела очень плохо, даже обычные слои косметики не могли скрыть припухлости вокруг глаз и наметившиеся складки у рта.

– Мисс Бирн, можно вас попросить немного поработать? – это прозвучало как просьба об услуге и одновременно как намёк на то, что обычно Айрис бездельничала. – Мне нехорошо. Вся эта история… Боже…

– Да, конечно, мисс Причард. С радостью вам помогу.

– Обещали перезвонить от нашего поверенного. Мне нужно дождаться звонка и нельзя отходить от телефона, а я… Боюсь, я не могу… – мисс Причард захлопала ресницами, как будто собиралась расплакаться. – Можете подежурить здесь?

– Могу, а что нужно делать?

– Позвонят из «Медвин, Перри, Баттискомб», и нужно будет записать, когда приедет поверенный. Если он собирается приехать не на машине, а на поезде, то узнать время прибытия, чтобы послать шофёра на станцию. И запишите фамилию того, кто приедет. Это очень важно, мисс Бирн! Речь идёт об оглашении завещания. Пожалуйста, сделайте всё без ошибок!

– Оглашение завещания? Чьего? – не поняла Айрис.

– Тёти Клементины, разумеется, – весьма резко, несмотря на болезненный вид, ответила мисс Причард.

– Но она же… Господи, я поняла, простите, – спохватилась Айрис.

Раз тело леди Клементины не было найдено, то она считалась живой. Официально признать человека умершим можно было только через несколько лет после того, как его видели в последний раз.

– Семь лет не прошли, так что наследство никто не мог получить, – пояснила, тем не менее, мисс Причард. – Но раз она… Она была там… – Мисс Причард сглотнула и словно выдавила из себя заключительные слова: – Теперь всё официально, и стервятники слетятся.

– Мисс Причард, не волнуйтесь, я всё запишу. А вам нужно отдохнуть.

Энид Причард торопливо ушла, а Айрис села ждать у телефона. Просидела она минуты две. Потом она погладила дремлющего в круглой корзинке Наггета – тот лениво лизнул её руку и продолжил спать, – и начала осматривать кабинет. Она как раз остановилась у Тёрнера, пытаясь понять, оригинал это или нет, когда за спиной у неё раздался вежливый кашель.

– Добрый день, мисс Бирн, – произнёс Дэвид Вентворт. – Я думал, здесь будет Энид…

– Мисс Причард плохо себя чувствует и попросила меня дождаться звонка. Насчёт поверенного.

– Я буду здесь работать и сам его приму.

– Если вам что-то понадобится, я в библиотеке.

Дэвид Вентворт кивнул. Он подошёл к столику, где стоял графин с бренди, и налил в низкий хрустальный стакан.

– Не думаю, что что-то потребуется, – сказал он, не глядя на Айрис. – И, кстати, я отдал полиции то письмо, которое вы нашли.

– Инспектор Годдард мне сказал.

– Вы тоже с ним разговаривали? – Дэвид Вентворт сделал глоток бренди.

– Да. И обещала подготовить копию письма, потому что ни он, ни тот второй полицейский не могут разобрать почерк. Этот Годдард показался мне толковым.

– Мне тоже, но я всё равно вызвал частного детектива. И связался с адвокатом. Надеюсь, они смогут чего-нибудь добиться от полиции. Пока ничего не говорят. Всё скрывают.

– Что именно? – не поняла Айрис.

– Они даже не говорят, как она умерла. – Дэвид сделал второй глоток. Движение вышло дёрганым, нервным. – Годдард сказал только, что точно не утонула.

Айрис облизнула губы и тихо произнесла:

– Вы у него главный подозреваемый.

– Я знаю. Из-за ссоры и из-за наследства, но это не имеет смысла! Хотя бы потому, что я ничего не получил. Мне было девятнадцать. Даже если бы тело нашли сразу, то я всё равно не смог бы вступить в наследство до двадцати одного года. Всем занимался бы мой опекун. Я… Я не убивал её! – Дэвид Вентворт посмотрел на Айрис: – Вы мне верите?

Айрис смутилась. Скорее от пронзительного, отчаянного взгляда, чем от вопроса.

– Разве это имеет значение?

– Имеет.

Дэвид Вентворт допил бренди, поставил пустой стакан на свой стол и, отвернувшись от Айрис, произнёс:

– Мне нужно поработать.

Айрис поняла намёк: ей нужно было вернуться в библиотеку.

Дэвид Вентворт держался куда лучше Энид, но было понятно – он тоже не в порядке.

* * *

Ночью – по обыкновению – Айрис не могла уснуть, и только на неё стал наплывать сон, как она услышала тихие звуки, похожие на плач. Неужели опять?

У неё заколотилось сердце и на спине выступил пот, когда она вспомнила ту ночь. Теперь у неё был фонарик – она купила его в деревне, – но, если подумать, какая от фонарика польза? Это не оружие.

Звук повторился. В отличие от прошлого раза, когда действительно невозможно было понять, что это за звук, сейчас Айрис расслышала вполне отчётливый и узнаваемый всхлип.

– О боже, Джоан!

Айрис взяла со стола фонарик, включила его и вышла в коридор. До комнаты Джоан было всего несколько шагов, но она ни за что не решилась бы сделать их в темноте.

Она постучалась и сразу громко сказала:

– Это Айрис!

Джоан всё равно сначала испуганно вскрикнула и только потом отперла дверь.

– Почему ты плачешь? Что случилось?

– Да как что случилось, мисс Айрис?! Как будто вы не знаете? – Джоан бессильно опустилась, почти рухнула на кровать, которая тоненько заскрипела.

Айрис подумала, что кто-то в доме, услышав этот звук, запросто мог похолодеть от ужаса.

Она села рядом с Джоан и приобняла её за плечи:

– Эти полицейские умеют навести жуть. Даже мне казалось, что меня подозревают в убийстве, хотя шесть лет назад я ходила в школу в Лондоне.

– Да плевать на полицейских! Это ужасный, ужасный дом! Разве это дело? Хозяйку убили, да ещё как… В ящик засунули! Зачем я только согласилась здесь работать?! Ведь говорили мне…

– Миссис Пайк работает здесь почти двадцать лет. С ней ничего плохого не произошло, – Айрис попробовала успокоить Джоан.

– Да и хорошего тоже! Не надо было мне сюда приезжать… Этот дом, эта семья…

Джоан заплакала.

* * *

Всю ночь Айрис снились тёмные лестницы и коридоры, по которым она ходила и пыталась собрать разлетевшиеся листы. Они все были исписаны, но, когда она брала их в руки, чернила таяли. Во сне она была уверена, что написанное было невероятно важно, и плакала от бессилия и отчаяния.

Проснулась она с головной болью.

За окном стучал дождь. Облака были низкими. Казалось, ещё немного, и они коснутся макушек деревьев в парке.

Несмотря на погоду, Айрис всё равно вышла на короткую прогулку, потому что надеялась, что свежий воздух и движение помогут от головной боли. Гулять она пошла в главный парк, тот, что был перед домом: красивый, светлый, ухоженный, даже сейчас с яркими клумбами. Идти в парк позади дома с его тенистыми аллеями, петляющими потоками, высокими живыми изгородями ей не хотелось.

Когда она возвращалась, то увидела на крыльце высокую фигуру в чёрном. Сначала она испугалась: ей почудилась женщина в старинном одеянии с пышными юбками и стоячим воротником. Но уже через секунду она поняла, что это была Энид Причард, и не в чёрном даже, а в сером. Она подняла широкий отложной воротник своего пальто, чтобы защититься от ветра. Айрис предпочитала не сталкиваться с мисс Причард без необходимости, так что сделала ещё один круг по печальному увядшему розарию, но мисс Причард по-прежнему стояла на крыльце.

Айрис слегка промокла, потому что зонт не защищал от капель дождя, летевших сбоку, к тому же времени было уже восемь двадцать. Пожалуй, было бы слишком нахально на глазах мисс Причард гулять по парку в рабочее время. Айрис пошла к крыльцу.

Энид Причард держала в тонких пальцах сигарету, причём запах табака был грубый, крепкий… Так пахло разве что от дорожных рабочих да грузчиков.

Айрис хотела сделать безразличное лицо, когда здоровалась, но, видимо, ей не удалось, потому что мисс Причард пояснила:

– Не курила два года. Пришлось просить сигареты у садовника… – она зажмурилась и болезненно кашлянула.

Айрис решила быть дружелюбной, поэтому сказала:

– Я собиралась сегодня в деревню, если дождя не будет. Могу купить вам сигареты.

– Я уже попросила Уилсона. Он поедет на станцию встречать Руперта. – Мисс Причард с каким-то ожесточением затянулась.

– Он уже сегодня приедет?

– Да, сегодня. – Мисс Причард смерила Айрис неодобрительным взглядом. – Вы как будто радуетесь, мисс Бирн.

– Я не радуюсь. Но мне любопытно. Я столько о нём слышала.

– Ничего интересного, поверьте. Язвительность и хромота. В некотором смысле оригинально, но и только.

– Я думала, вы друзья детства.

– О да… Но вещи, которые кажутся очаровательными в мальчиках, совершенно не идут мужчинам.

– Например?

– Импульсивность. – Мисс Причард выпустила дым изо рта. – Нахальство. Легкомыслие. Глупость.

Айрис изумлённо уставилась на мисс Причард. Та стояла с равнодушным видом и смотрела куда-то вдаль.

– Вряд ли он вам понравится. – Мисс Причард снова затянулась и снова закашлялась. – Вы же у нас окончили О-о-оксфорд, – противным насмешливым тоном протянула она. – А Руперт наоборот… Вы знали, что его место в городском совете Кроли, по сути, куплено? Он занимает должность с красивым названием и не делает ни-че-го, изредка подписывает бумажки да приходит на собрания. А за это «Вентворт эстейт» делает пожертвования городу. Довольно большие – ну, для такого городка. А ещё они затевают там строительство фабрики. Рабочие места, всё такое…

– Это никому не вредит, – сказала Айрис, которой было неприятно всё это слышать.

– Да… Но хотела бы я, чтобы кто-то вот так же расстилал передо мной ковровую дорожку, куда я только ни ступлю.

Айрис про себя подумала, что про семью мисс Причард прислуга говорила то же самое: живут за счёт Вентвортов, хотя даже и не родня. Конечно же, она промолчала.

Глава 10

Стервятники слетаются

9 сентября 1964 года

По случаю приезда Руперта Вентворта обед подали в столовой – впервые с того дня, как обнаружили тело. До того все ели в своих комнатах и избегали встречаться.

Айрис работала в библиотеке и не слышала, как приехал Руперт. Возможно, как раз в это время лазила по лестницам. Она встретила его в галерее, когда шла в малую столовую.

Айрис открыла дверь в галерею и тут же увидела на другом её конце тёмный силуэт. Она сразу поняла, что это Руперт: мужчина шёл, опираясь на трость, и заметно приволакивал левую ногу, вся его фигура была склонена в правую сторону. Но каким-то непостижимым образом то, как передвигался Руперт, казалось изящным. Была в нём странная хрупкая грация.

Услышав шаги, Руперт обернулся, а дойдя до двери в столовую, и вовсе остановился, поджидая Айрис.

– Вы, должно быть, мисс Бирн, которая работает в библиотеке? – спросил он, улыбнувшись немного снисходительно, но беззлобно.

– Вы угадали, мистер Вентворт. Рада знакомству.

– Прошу вас, – довольно ловко балансируя с помощью трости, Руперт Вентворт открыл перед Айрис дверь.

Сэр Дэвид и Энид Причард уже сидели за столом. Руперт сел на приготовленное для него место, повесив трость на спинку стула.

– Ну что ж, рад всех видеть, – сказал Руперт. – Хотя повод, по которому мы собрались, невесёлый.

– Кристина поэтому осталась дома? – спросил Дэвид.

– Кристина? Нет, она хотела приехать, поддержать тебя, всех нас… Просто Мэтью болеет уже вторую неделю. Сейчас ему стало лучше, но она решила не возить его никуда, пока доктор не скажет, что это не повредит.

– Что-то серьёзное?

– Скорее неприятное. Проблемы с пищеварением. – Руперт повернулся к Айрис и пояснил с милой и забавной гордостью в голосе: – Мэтью – это мой сын, ему год и три месяца.

На этом разговор закончился. Все думали об одном, но никто не решался заговорить за столом про тело, шесть лет пролежавшее в кенотафе.

Айрис заметила, что Руперт в самом начале обеда переложил вилки так, что все столовые приборы оказались справа от тарелки. И ел он тоже только правой рукой. Левая хотя на вид казалась здоровой, видимо, не действовала.

Дэвид Вентворт тоже это заметил:

– Тебе стало хуже? – спросил он. – Что-то с рукой?

– Всё то же самое, Дэвид… Не могу сказать, что она совсем не работает, кое-что я делаю прекрасно, но вилку роняю.

Дэвид помрачнел.

– Ты говорил с тем новым доктором? Помнишь, я присылал тебе номер телефона?

– Да, говорил. – Руперт взял стакан с водой и отпил немного. – Он сказал то же, что доктора до него. Врождённое заболевание, деградация нервных волокон, проблема в двигательных нейронах, ничего не поделать…

– А что насчёт клиники в Нью-Йорке?

Руперт, который только что взял в руку вилку, с грохотом положил её на стол:

– Давай не будем сейчас об этом. Я признателен тебе, но сомневаюсь, что дамам приятно слушать про мои болезни. Я уже всё решил. Мне осталось не так уж много. Хочу прожить эти годы не на больничной койке, а как счастливый человек: побыть с женой, с детьми… Как, кстати, с этим у тебя?

Дэвид опустил глаза:

– Пока никак.

– Ну конечно, – усмехнулся Руперт. – Тебе-то некуда торопиться. У тебя вся жизнь впереди.

Айрис чувствовала себя здесь ужасно лишней; разговор был явно не для её ушей. А Руперт… Он говорил какие-то жуткие вещи таким тоном, словно обсуждал результаты скачек или погоду. И этот немного циничный и откровенный тон ему невероятно шёл; в этом было тревожное, трудно определимое, но очарование.

Руперт наверняка нравился женщинам, несмотря на хромоту и скрюченную спину. Было в нём что-то… Его нельзя было назвать красавцем, скорее молодым человеком приятной наружности, но мимика, выражение лица, улыбка были завораживающими. Худой и невысокий, с непослушными тёмно-русыми волосами, которые не желали укладываться в причёску, он напоминал Питера Пена – если бы тот повзрослел: смелый, весёлый, бессердечный. Энид говорила, что он был обворожительным ребёнком. Айрис даже сейчас это видела.

Руперт был твёрдо намерен сменить тему разговора:

– Чудесное платье, Энид, – сказал он. – Что это? Кристиан Диор?

Энид почти смущённо оглядела себя, точно впервые видела своё шёлковое антрацитово-серое платье с элегантным бантом на шее.

– Спасибо, Руперт. Это Шанель.

– Послушай, Дэвид, можно я устроюсь к тебе секретарём? – тут же повернулся Руперт к брату. – Мы с Кристиной пока не можем позволить себе вещи от Шанель. Но очень хочется.

Несмотря на то что в глубине души Айрис немножко злорадствовала, ей стало жаль Энид. Руперт сделал комплимент только для того, чтобы потом сказать гадость – напомнить о том, что она и её мать жили на деньги Вентвортов.

Вместо Энид ответил сэр Дэвид:

– Если тебе чего-то не хватает, Руперт, например платьев от Шанель, ты всегда можешь сказать об этом мне.

– Чтобы ты облагодетельствовал меня новым чеком? – спросил Руперт задиристо и издевательски.

– Чтобы я узнал, что ты в чём-то нуждаешься.

* * *

– Это был самый странный обед за всю мою жизнь. Я почти не ела, так всё это было неловко.

– Хотите приготовим вам сэндвич? – заботливо спросила миссис Пайк. – Могу принести говядину в сли…

– Нет-нет, миссис Пайк, ничего не нужно, – покачала головой Айрис. – Разве что чай.

– Пойдёмте тогда ко мне, – сказала миссис Пайк, поняв намёк. – Я как раз в это время пью чай.

Когда они пришли в маленькую, тёмную, но очень уютную гостиную миссис Пайк, та поставила чайничек кипятиться, а потом нетерпеливо спросила:

– Что, Руперт устроил представление?

– Я бы не сказала, что это было представление. Но он… Он довольно острый на язык и обо всём говорит так, словно… Словно это вина его брата, что он болен или что он не настолько богат.

– Руперт такой, да, – закивала миссис Пайк. – На самом деле он хороший мальчик. Но он всегда честно говорил, что думает. Поэтому Энид с мамашей его и не любят. Нет-нет да скажет, что они приживалки. И что его дом заняли.

– Какой ещё дом?

– На самом деле это не его дом, конечно. Но все знают, что леди Клементина в завещании отписала его Руперту. Дом в Кенсингтоне. Он ей тоже достался от какой-то тётки или вроде того. Она там никогда и не бывала. Говорят, небольшой, но в хорошем месте, стоял пустой несколько лет. А Роберт, младший мистер Вентворт, с семьей жил в каком-то пригороде, в тесной квартирке… Я уж не знаю, Роберт попросил или Мюриэл добилась, но леди Клементина разрешила им занять дом. Там у них и доктор был рядом, и школа для девочек хорошая, да и условия, конечно, не чета старым. В общем, они туда все вселились, документы оформили, и говорят, по этим документам они вообще ничего ни платили! Не то что леди Клементине, а даже за содержание дома. Так и не платят до сих пор. Леди Клементина деньги-то никогда не считала, все расходы взяла на себя… А Мюриэл устроила там театр… – миссис Пайк неодобрительно скривилась. – Разыгрывала из себя аристократку. Обзавелась знакомыми среди соседей, все богатеи, сливки общества. На последние деньги устраивала для соседей то пикники, то ужины, а дети потом неделями впроголодь сидели, на галетах и консервах. Очень хотела, чтобы её там своей считали… Не напрасно, надо сказать. Старшая дочка так и вышла замуж за сына какого-то богатея, в поло играет, на яхте катается. Говорят, что не очень ладно живут, но дети есть, двое уже…

– А что, Руперт заранее знает, что ему достанется?

– Да, леди Клементина не скрывала. Что какому университету, какую картину в какой музей… Большая-то часть, конечно, сэру Дэвиду отойдёт, но даже слугам кое-что отписано. До шиллинга мы не знаем, но много. Несколько тысяч фунтов.

– Как странно, что это так обсуждается…

– Когда столько денег, ничего не странно. Надо же ими распорядиться: тому родственнику что-то дать, другого не обидеть.

– А получается, что сейчас Руперт ничего не получает? Он жаловался, что не хватает денег.

– Ему ещё мало?! – возмутилась миссис Пайк. – Не знаю, сколько он получает, но его точно не обижают. Просто он… Понимаете, у людей, кто тяжело болен, всегда характер портится. Он же знает, что скоро совсем ходить не сможет. Всё хуже делается. Он с детства такой был… Например, мяч поймать не мог, иногда голова кружилась. Зато лазил по крышам и по деревьям что мартышка. Мы даже внимания не обращали на такие мелочи. Подумаешь, немного неловкий, с равновесием чуть-чуть неладно. Дети такое перерастают. А потом вон что… Конечно, он озлобился. А кто бы не озлобился? Дэвиду и деньги, и здоровье, и титул. Но Руперт неплохой человек, мисс. Болезнь ещё не то с людьми делает.

– Вы его любите, да? – улыбнулась Айрис.

– А как же? Своих детей бог не дал, я хоть на чужих поглядела. На моих глазах росли. Дэвид… Он себе на уме, не поймёшь, что и думает. А Руперт весь нараспашку был, что злится, что радуется – всё на лице написано. Бывало, натворит что-то или накричит, но потом всегда придёт прощения просить. Обнимет и смотрит снизу… Такие глазёнки у него ясные, чистые.

Миссис Пайк улыбалась, но уголки губ подрагивали, словно она того и гляди, растрогавшись от воспоминаний, заплачет.

Айрис уже долгое время мучил один вопрос, и она решилась его задать. Ей показалось, что момент подходящий.

– Знаете, миссис Пайк, я читала статью в «Пикториал», про Вентвортов…

– Знаю я ту статью! – гневно воскликнула миссис Пайк, мгновенно переменившись в лице.

– И мне показалось, что кто-то, кто рассказал журналистам о леди Клементине и детях, очень не любил Руперта.

– Это Дороти! – сказала, точно выплюнула, миссис Пайк. – Мы все тут так решили. Она. Не она одна, конечно, но она точно постаралась.

– А кто такая эта Дороти?

– Горничной работала раньше. А потом вышла история нехорошая… Дороти уволилась, но… – миссис Пайк поморщилась.

– Она считала, что с ней нехорошо обошлись? – спросила Айрис.

– Не с ней, с женихом её. Он тоже тут работал, шофёром у леди Клементины. Вилли Дженкинс. Толковый парень, старательный. Всё у него хорошо было, а потом приехал Руперт на каникулы. Он в Швейцарии тогда учился, в пансионе… Мальчики Вилли давно знали, он с шестнадцати лет помощником садовника работал. А тут они с Рупертом прямо-таки сдружились. Я ему говорила, и мистер Лилли, это лакей наш, тоже говорил, что не дело это. Они господа, мы слуги. Вилли Руперта то туда возил, то сюда. Но это недолго продолжалось, недели две. Они как-то из Стоктона возвращались, и чёрт Вилли дёрнул поехать коротким путём. Через поля, значит, и сразу на мост. Если по дороге ехать, так больше часа уходит, ну вот они и решили срезать. А дорога плохая, только под машинки, как у фермеров, маленькие, высокие, а у леди Клементины «Роллс-Ройс» был. А ещё железная дорога. Ну и застряли они, когда через неё переезжали. Машину развернуло, она, считай, вдоль рельсов встала. Ни туда ни сюда.

– Мне Уилсон рассказывал! – вспомнила Айрис день своего приезда. – Даже место показал.

– А то ж! Знаете, какой скандал был?! На машину-то поезд наехал. Не успел затормозить. Ладно, что вагоны с людьми не опрокинулись! Почтовые только. Ну и Вилли Дженкинса сразу арестовали. Леди Клементина, поведи себя Вилли по-человечески, и адвоката бы ему наняла, и штраф бы оплатила, но он вычудил, конечно…

– А что он сделал?

– В отказ пошёл, что это не он. Вилли понять можно, кому в тюрьму охота, но кто ж в такое поверит? Я верю, что Руперт подначивать стал, мол, давай коротким путём поедем. Это же сын хозяйки, Вилли отказать ему не мог, раз тот велел. Но Вилли говорил, что Руперт за рулём был. Только вот Руперт водить не умел. Откуда ему уметь? Их всегда шофёр возил. Никто водить не учил ни Руперта, ни Дэвида… Суд потом был, Вилли посадили на два года. Его семья в Тэддингтон-Грин жила, так они оттуда в Стоктон уехали. Все на них косо смотрели. А потом, года не прошло, Вилли погиб. То ли драка какая была в тюрьме, то ли несчастный случай. Не вернулся он. А Дороти и так обозлённая была, но тут уж совсем… Горе такое.

– Это было в тот год, когда леди Клементина пропала?

– Нет, за два года до того. Руперту семнадцать только исполнилось. Но когда журналисты начали про Вентвортов писать, Дороти не растерялась, конечно, всё им выложила, что знала и чего не знала. Гадостей всяких, что леди Клементина не в себе, и что ребёнка не любила, и всякое…

– А она не могла?.. Вдруг это она напала на леди Клементину?

– Она бы на Руперта напала. Леди Клементина совсем ни при чём была. Да и Дороти к тому времени уже уехала, работала где-то в Лондоне официанткой. А вот родители Вилли в Стоктоне жили. Их, кстати, подозревали. Потому что они вдруг взяли и уехали, чуть не в тот самый день, как леди Клементина пропала. Все втроём: отец, мать и сын у них ещё был маленький, брат Вилли. Но потом выяснилось, что они не могли здесь в то время быть, их и кондуктор вспомнил в поезде, и люди в гостинице видели. Они сюда не вернулись больше. У мистера Дженкинса родня в Тэддингтон-Грин, и даже к ним не приезжают.

Айрис очень захотелось, чтобы у неё сейчас под рукой были блокнот и карандаш, чтобы всё это записать.

– Так, ну вот и чай готов, пока мы с вами болтали, – сказала миссис Пайк. – Вернее, я болтала.

– Сколько вы всего здесь повидали, миссис Пайк!

– Ох да… Но вот такого, чтобы убили кого, – такого близко не было. Вот ведь судьба какая у неё… – Миссис Пайк пододвинула чашечку ближе к Айрис. – Вы, наверное, тоже в ужасе. Приехали в библиотеке поработать, а тут такое. Спать получше стали?

– Пока плохо, даже с вашим чаем. А вчера… – Айрис замолчала, подумав, стоит ли говорить, но потом решила, что миссис Пайк нужно это знать. – Джоан плакала полночи. Мне кажется, она хочет уйти…

– Опять, наверное, про проклятие говорит? Про женщину в чёрном?

– Да, про то, что всех несчастья преследуют.

– Джоан – девушка старательная, но суеверная. Я думала, ваше поколение поумнее должно быть, чем мы, но всё равно в призраков верите. Но ведь какая ерунда, сами подумайте! Джоан как историю про Вилли Дженкинса узнала, сразу сказала, что это всё из-за Вентвортов. Проклятие… Да какое проклятие, если он сам через поля поехал?

– А звук? Вы его слышали?

– Про который Джоан всё время твердит? Слышала один раз, хотя и не уверена, что мне не показалось.

– Но ведь слышали?

– Да, это было после того, как в библиотеку грабители пытались залезть. Я и так плохо сплю, а уж на следующий вечер вообще никак не уснуть. И такая мысль в голову вступила, что наверху окна открытыми остались. Хотя и знаю, что быть такого не может. Пошла проверить. Окна все закрыты были, а вот когда по лестнице спускалась с третьего этажа, что-то такое услышала, вроде как звон. Но, может, это у меня в ушах звенело.

– Я тоже его слышала, – сказала Айрис.

– Мне мистер Викерс объяснял про эти звуки. Это дворецкий наш, давно уже умер. Достойный был человек. Всю жизнь в Эбберли проработал. Он сказал, что в домах бывают такие звуки, обычно в начале ночи. Днём здание нагревается, камень расширяется, а вечером остывает. Глазу эти изменения не видны, но камни, дерево как бы движутся, оттуда и странные звуки.

– Но камень вряд ли может так звучать…

– Чего только не бывает, – примирительно сказала миссис Пайк. – А может, это просто нервы. До исчезновения леди Клементины никто на звуки не жаловался, а тогда кто-то перепугался, выдумал или почудилось что, а за ним все остальные повторяют. Вы пейте, пейте, мисс Бирн. Не торопитесь. А мне надо кое-что проверить до ужина. Завтра Мюриэл Вентворт приезжает, потом ещё поверенный и мистер Ментон-Уайт, молодая миссис Вентворт с сыном и няней, да у меня целый список. Хорошо ещё, графиня пока не собирается, и молодые Ситоны где-то на континенте.

* * *

Утро началось с неприятных вещей. Джоан объявила, что уходит. Не может больше оставаться в этом доме. Мало того, что она два года прожила рядом с не погребённой по-христиански леди Клементиной, так теперь ещё и эти звуки.

Айрис ничего той ночью не слышала, но верила Джоан.

Миссис Пайк еле-еле уговорила её остаться до конца недели. В поместье должно было приехать сразу несколько гостей, а найти новую горничную за день не было никакой возможности.

Джоан согласилась только потому, что понимала, сколько работы ляжет на плечи миссис Пайк и Мэри.

Когда Айрис вышла утром из своей комнаты, то увидела, что дверь комнаты напротив открыта и Джоан перестилает там постель.

– Здесь будет жить миссис Вентворт, – сообщила Джоан. – Взбесится – жуть.

– Почему?

– Потому что в этом же коридоре моя комната. Скажет, что её поселили со слугами, и это оскорбительно. Не скажет, конечно, она перед сэром Дэвидом ходит на задних лапках… Но даст понять мне и миссис Пайк.

– Я так поняла, её здесь не любят.

– Миссис Пайк не любит. Потому что она перед всеми прикидывается дамой из высшего общества, а сама выпрашивает деньги у родни. Говорят, раньше её дочки, когда приезжали в Эбберли, накидывались на еду как голодные. Сюда отъедаться приезжали, потому что все деньги тратили на дорогую одежду да на коктейли, на причёски, чтобы казаться богатенькими.

– В голове не укладывается, – ответила Айрис.

– А леди Клементина их не очень-то ждала, так они придумывали всякие предлоги, чтобы приехать. Вроде того, что книгу из библиотеки с собой увезли в прошлый раз, надо бы вернуть. А то почитать тут нечего!

– Мне так жаль, что ты уходишь, – сказала Айрис, которой уже надоело слушать о том, какой корыстной и пронырливой особой была Мюриэл Вентворт.

– Мне тоже жаль. Я ведь так всех полюбила… Знаете, мисс, я в других домах работала, нигде не видела такого хорошего отношения. Но сам дом – дурной. И вы уезжайте, пока не поздно.

Айрис покачала головой. Она знала, что ни за что теперь не уедет. Тайны этого дома зацепили её как рыбу на крючок.

* * *

Мюриэл Вентворт прибыла перед обедом. Она оказалась невысокой ширококостной женщиной с красно-каштановыми кудрями до плеч и удивительно добродушным лицом. В молодости она явно была хороша собой, но не настолько, как Энид. В Энид было изящество, которого очень не хватало Мюриэл.

Как и Энид, одета она была превосходно: хорошо сидящий тёмно-синий, почти чёрный костюм, шляпка-таблетка и крошечная сумочка. Нитка жемчуга была скромно спрятана под воротником блузки.

Мюриэл тепло улыбалась, обнимала Руперта и Дэвида и – особенно горячо – свою дочь, выражала соболезнования со слезами на глазах, и если бы Айрис не была предупреждена, то подумала бы, что тётушка Мюриэл – добрейшей души человек.

Сэр Дэвид пригласил Айрис в гостиную вместе со всеми, чтобы она познакомилась с Мюриэл до обеда, который обещал стать таким же ужасным, как и предыдущий. Мюриэл искренне расспрашивала Айрис о её работе, об учёбе в Оксфорде, и Айрис начинало казаться, что миссис Пайк её обманула: быть того не могло, чтобы все те гадкие вещи оказались правдой!

Но потом кое-что произошло. В гостиную вошла Мэри и сказала, что сэра Дэвида просит к телефону инспектор Годдард. Сэр Дэвид вышел, и какое-то время в гостиной продолжалась сдержанно-приятная беседа, которая приличествует дому, где скоро состоятся похороны. Это была полностью заслуга Мюриэл, потому что она вовремя задавала вопрос или подавала реплику, не давая повиснуть неловкому и печальному молчанию. Всё это продолжалось до того самого момента, пока Руперт, совершенно не смущаясь тем, что разговор шёл о тяжело заболевшем графе Шелторпе, вдруг обратился к Мюриэл:

– Вы, возможно, поторопились приехать, Дэвид что-то говорил про то, что оглашение завещания из-за всех этих дел могут отложить… Вас там, кстати, нет. Но не переживайте, ваши дочери точно упомянуты. Моей матери всегда нравилась крошка Энид. – Руперт закатил глаза. – Хотя, конечно, не настолько сильно, чтобы она видела в ней подходящую невесту для Дэвида.

Айрис невольно задержала дыхание, такая жуткая и пугающая воцарилась тишина.

– Руперт, заткнись! – сквозь зубы прошипела Энид. – Есть у тебя хоть капля совести?!

– О нет, Энид, пусть говорит, – насмешливо протянула Мюриэл. – Ведь, в отличие от нас с тобой, совершенно здесь посторонних, он получит наследство по праву рождения.

На впалых щеках Руперта проступил румянец. Айрис не сомневалась, он ответит сейчас не менее колко, но тут в гостиную вернулся сэр Дэвид.

– Чего он хотел? – спросил Руперт, быстро взяв себя в руки.

– Инспектор Годдард приедет в три часа, чтобы побеседовать с тобой и с Мюриэл.

– Боже, зачем? – Мюриэл растерянно хлопала глазами. – Вряд ли я смогу вспомнить что-то, чего не вспомнила шесть лет назад. Я бы рада помочь, но, боюсь, в голове у меня всё смешалось… Как бы я не запутала следствие.

Глава 11

Синий час

10 сентября 1964 года

Инспектор Годдард беседовал с Рупертом в курительной, а Мюриэл сказала, что может побеседовать при всех, в гостиной. Ей абсолютно нечего скрывать, и – Мюриэл выразительно посмотрела на Руперта – она не хочет, чтобы о ней подумали, что она на кого-то втихую наговаривает.

Выяснилось, что сказать ей особо нечего. После обеда они с дочерью были внизу, но, услышав, как леди Клементина ссорится с Дэвидом, решили её не ждать: хозяйка дома явно была не в духе. Они ненадолго заходили в курительную, где сидели поверенный мистер Баттискомб и профессор Ментон-Уайт, но им показалось, что эти джентльмены придерживались викторианских взглядов и считали женщин в курительной лишними, поэтому они поднялись наверх, в отведённую им комнату. Они отдохнули, а потом подбирали наряды для ужина. Ещё они просили принести им лимонад, но не запомнили, кто из горничных принёс и в котором часу. Ближе к восьми к ним постучался Дэвид и спросил, не видели ли они Клементину. Тогда они и узнали, что она ушла на реку и не вернулась.

– И вы больше никого не видели за все эти несколько часов? – уточнил инспектор Годдард.

– Когда мы поднимались по лестнице, то на площадке второго этажа видели Руперта. Это всё.

– А он шёл вверх или вниз?

– Признаться, не помню. Помню, что он остановился на площадке между этажами и отдыхал. С его ногой тяжело что спускаться, что подниматься.

– Я шёл наверх, – вставил Руперт.

Проигнорировав его, инспектор задал следующий вопрос:

– С какой целью вы приехали в Эбберли в тот день?

– Мы приехали не в тот день, а за два дня до того. Я разбирала бумаги своего покойного мужа и нашла несколько писем от его брата. Я решила привезти их… Подумала, что его сыновьям или Клементине будет любопытно их прочитать. К сожалению, я ошиблась. Пачка так и провалялась в библиотеке на столике около дивана. Дэвид и Клементина были постоянно чем-то заняты, а Руперт вообще…

Мюриэл сделала такую красноречивую паузу, что Айрис подумала, она сейчас скажет: «Вообще не умеет читать».

– Руперт никогда не выказывал интереса к семейной истории, – продолжила Мюриэл. – В конце концов, это не его семья. И, понимаете, дети даже не помнят отца, как ни прискорбно. Война… – Мюриэл тяжко вздохнула. – Им было по два года, когда Клементина увезла их на север. Потом они вернулись в Эбберли, а Джон пропадал на фабриках. Как сейчас помню, позвонили с фабрики под Честером и сказали про сердечный приступ… Такое горе!

– Я его помню, – произнёс Руперт, дождавшись конца монолога Мюриэл. – Помню, как хотел подбежать к воде, а он каждый раз подхватывал меня на руки и не пускал к пруду.

– Это твои фантазии, – заявила Мюриэл. – Никто не помнит себя в столь юном возрасте. – Она повернулась к инспектору: – И на этом, пожалуй, всё. Больше мне нечего сказать.

Годдард что-то долго черкал в блокноте, а потом сообщил, что вопросов больше нет, но в ближайшие дни, возможно, завтра, он сможет сообщить родственникам о причинах смерти леди Клементины и прочем.

Когда инспектор, попрощавшись, вышел, Айрис вышла вслед за ним.

– Инспектор Годдард, я хотела отдать вам копию письма, которую обещала вчера. И… Я думаю, что у меня есть важная информация. Я кое-что узнала от… от кое-кого среди прислуги.

Когда они пришли в библиотеку, Айрис отдала ему листок, а потом рассказала про Вилли Дженкинса.

– Не вижу, как это может быть связано с убийством, если у родителей и бывшей невесты было алиби, – сказал инспектор Годдард.

– Вы сами говорили, что шесть лет назад никто не думал об убийстве и никого не подозревали. Вдруг произошла ошибка?

– Мы не сможем исправить её сейчас, мисс Бирн. Вы юны и впечатлительны, вас всё это взволновало, но предоставьте это дело полиции, хорошо?

– Но вы же смотрите только в одну сторону!

– Это в какую?

– В сторону Дэвида Вентворта. Хотя с ним ваш любимый cui bono как раз и не срабатывает!

– Не сработал в тот момент, но уже через несколько дней всё состояние Вентвортов перейдёт к сэру Дэвиду.

– Но вы даже не хотите подумать о письме! О тайне! И о деньгах, которые леди Клементина выплатила неизвестно кому. Говорят, там было десять тысяч фунтов! В чеках на предъявителя. Она их выписала буквально за день до смерти. Что, если её кто-то шантажировал? Кто снял все эти деньги?

– Я попробую это выяснить, хотя вряд ли это имеет отношение к убийству. Просто потому, что я – вопреки тому, что вы обо мне думаете, – проверяю разные версии. А насчёт письма… вы сказали, что нашли его в книге. В какой?

– Подарочное издание «Оливера Твиста» 1900 года.

– Это не может быть намёком? Оливер не знает своих родителей, но потом все тайны раскрываются…

– Очень красиво, но… Зачем оставлять намёки? Для кого? Обычно люди или уж хранят тайны, или раскрывают их без всяких намёков.

– Это же вы считаете, что письмо имеет важное значение. Но вот что я скажу: изучением книг дела на раскрываются.

– Вам это может показаться смешным, но я изучила одну пусть не книгу, но статью и составила список всех, кто был в тот день в поместье. Отметила тех, кто никак не мог быть замешан. Так что книги вовсе не бесполезны.

– Могу я посмотреть?

Айрис боялась, что инспектор Годдард над ней просто насмехается, но он смотрел с искренним интересом.

Айрис подошла к своим бумагам, сложенным на столе, и протянула Годдарду листок:

Дэвид Вентворт

Руперт Вентворт

Мюриэл Вентворт

Энид Причард

профессор Ментон-Уайт

Реджинальд Баттискомб, поверенный

миссис Пайк, домоправительница

миссис Хендерсон, повариха

мисс Фенвик, старшая горничная

мисс Блум, горничная

мисс Роули, горничная

миссис Смит, посудомойка

мисс Годвин, помощница на кухне

мистер Лилли, лакей

мистер Макмиллан, шофёр

мистер Уилсон, рабочий

мистер Уайт, садовник

мистер Плейс, садовник

мистер Аткинсон, садовник

мистер Оуэн, садовник

миссис Оуэн, жена садовника, жила вместе с ним в коттедже

мистер Крейн, егерь.

– Неплохо, – произнёс инспектор Годдард. – Десять вместо двадцати двух. И на каком основании вы исключали людей из вашего списка?

– Я прочитала статью, кое с кем поговорила и тех, кого видели несколько человек, что исключает сговор, вычеркнула. Например, к Баттискомбу и Ментону-Уайту в курительную приходили лакей Лилли и миссис Пайк. На кухне готовили ужин, и если бы кто-то надолго отлучился, это бы заметили. Уилсон и садовники работали у оранжереи, и их было видно из окон кухни.

– Можете вычеркнуть и Крейна. Он обходил лес и встретил королевского егеря на границе с Ковенхэмским лесом. Он бы никак не успел добраться оттуда в поместье и провернуть всё это. У Оуэна был выходной, и он отправился вместе с женой в Стоктон. Мисс Фенвик тоже довольно долго пробыла на кухне со всеми. Мисс Блум очень миниатюрная, она не смогла бы сдвинуть крышку кенотафа в одиночку, только с сообщником. Я проделал примерно ту же самую работу, что и вы, только у меня был полицейский отчёт.

– Но это всё бесполезно, если кто-то пришёл снаружи.

– Что-то мне подсказывает, что нет. А я привык доверяться своему чутью.

– Оно вас не обманывало? Никогда-никогда?

– Скажем так, оно меня всегда выводило в нужную сторону. Я ищу странность. Нестыковку. Может быть, существуют идеальные убийства, но мне они не попадались. Даже если нет ошибки, есть какое-то нарушение естественного хода вещей.

– Вы уже нашли странность в этом деле?

– Сразу несколько. Это очень нетипичный случай. Неувязанные концы торчат во все стороны, но за какой ни потянешь, все обрываются. Из-за наследства мотив есть чуть ли не у всех подозреваемых, но если станешь вдаваться в детали, то понимаешь, что игра не стоила свеч. Слишком большой риск. Нет никаких очевидных причин делать это именно в тот день. Неразумно. А мои главные подозреваемые – все люди очень разумные. Вся эта история – как облако. Видишь, а ухватить невозможно. И то, что с момента убийства прошло несколько лет, всё усложняет. Я готовлюсь потерпеть поражение. Потому что даже если я установлю, кто убийца, у меня не будет доказательств, годных для суда. Боюсь, все улики уже уничтожены.

– Надеюсь, вы всё же найдёте, за что ухватиться, – грустно улыбнулась Айрис.

– Спасибо, мисс Бирн. – Годдард взял её руку и поцеловал.

Этот жест, старомодный и удивительно искренний, не похожий на просто знак вежливости, Айрис почти растрогал.

Айрис, вспомнив себя в первые дни в этом запутанном доме, решила довести инспектора Годдарда до холла. Она не была уверена, что он на каждой из «развилок» сумеет выбрать правильную дверь и выбраться из этого лабиринта.

Когда они вышли в холл, то в дальнем его конце увидели стоящих у ступенек лестницы братьев Вентвортов.

Дэвид почти никак не отреагировал на их появление: кивнул и безразлично попрощался с инспектором, а на лице Руперта появилась длинная демонстративная ухмылка, едва не разрезавшая его узкое лицо пополам.

Когда дверь за инспектором закрылась, Айрис подошла к братьям – не кричать же ей было через весь холл.

– Я сделала для инспектора копию письма, – пояснила она, стараясь не глядеть на Руперта. – Он не смог разобрать почерк сам.

– Что за письмо? – спросил Руперт.

– Письмо леди Клементины. – Айрис смотрела на Дэвида, не зная, что ей делать, и надеясь, что Дэвид придёт на помощь.

– Это насчёт расходов, – пояснил Дэвид. – Некоторые выглядят подозрительно, и я подумал, что полиции следует их проверить.

– Понятно, – незаинтересованно ответил Руперт. – Но ты смотри, Дэвид, как бы инспектор не завербовал мисс Бирн в свои шпионы.

– Мне нечего скрывать, – ответил Дэвид. – Тебе помочь подняться по лестнице?

– Спасибо, я сам, – с плохо скрываемой злостью в голосе отозвался Руперт.

Айрис с облегчением развернулась и пошла в сторону библиотеки.

Её не задевали намёки Руперта, она уже поняла, что он за человек, но вот то, как просто, не моргнув глазом и, главное, быстро солгал Дэвид… Это её насторожило, а потом она поняла, что даже немного завидует этому умению: она-то сама, даже если не надо было лгать, часто терялась и говорила какую-то ерунду.

* * *

– Миссис Пайк, извините, что отвлекаю, но я хотела спросить у вас, потому что не очень разбираюсь в правилах хорошего тона… Это будет очень грубо, если я не стану с ними ужинать?

Миссис Пайк подняла глаза от тетради и стопки счетов рядом и сняла очки.

– А что случилось?

– Руперт придирается к каждому слову миссис Вентворт, Энид на всех фыркает, и только сэр Дэвид пытается изображать обычную беседу. – Айрис присела на стул, стоявший по другую сторону стола. – А я себя там чувствую лишней.

– Было бы хорошо, если бы вы помогли сэру Дэвиду, – ответила миссис Пайк. – И, если уж совсем начистоту, нам куда легче накрыть всем в столовой. Мы и так тут с ног сбились. Понимаете, в Эбберли уже много лет не было столько гостей, разве что Руперт с женой приедут… Я позвонила в агентство, должны прислать кого-то на помощь, но вряд ли завтра. Когда леди Клементина пропала, тоже всякой родни понаехало, и адвокат, и детектив. И что вы думаете? Мы потом столовых приборов недосчитались! Семь штук пропало и солонка, представляете? Солонка тоже серебряная с позолотой, с гербом Ситонов. И ещё нож для бумаг пропал из библиотеки, очень дорогой.

– Я поняла, поужинаю со всеми, – сказала Айрис.

– Но если уж вам совсем никак…

– Нет-нет, всё нормально. Просто они немного необычные. А у вас на самом деле много работы.

– Это всё полицейский. Он же придумал всех собрать.

– Кого собрать? – не поняла Айрис.

– Мне сэр Дэвид сказал, что инспектор хочет поговорить со всеми, кто здесь в тот день был. Вот они и приедут. Кого найти можно. Лилли, говорят, на континент уехал, где его отыщешь теперь? А Фенвик даже не знаю, жива ли. Ей сейчас за семьдесят должно быть.

– Надеюсь, это поможет следствию…

– Может быть, может быть. Этот полицейский мне куда больше нравится. Те, что шесть лет назад были… – миссис Пайк махнула рукой. – Если бы не капитан Марч… Капитан Марч – это детектив из Лондона, сэр Дэвид его вызвал. Так вот, он тут начал всех опрашивать, и полицейским из Стоктона тоже пришлось. Вроде как чтобы не отставать от него. А так они даже и думать не думали. Говорили, несчастный случай на воде. А этот инспектор Годдард очень подробно расспросил и всё записал. Даже про одежду, представляете?! И про тех, кто до того гостил, про сезонных работников, про тех, кто в поместье часто бывал. Только я такое уже не помню, – вздохнула миссис Пайк.

– Он спрашивал про одежду? – удивилась Айрис.

– Да, кто во что одет был. И всё записал, до буковки. А потом, – миссис Пайк понизила голос, – всех остальных то же самое спросил. Уилсона, садовников, кто тут ещё был: во что все были одеты? Нашёл кого спросить! Как будто Уилсон наряды гостей помнит! – хохотнула миссис Пайк. – Ума не приложу, зачем это полицейским.

Айрис задумалась. И правда, зачем инспектору Годдарду было знать, кто во что был одет?

Её осенила догадка. Он наверняка проверял её версию про шаль, которую леди Клементина обязательно надела бы, если бы дошла до эллинга. Только зачем? Сейчас и так было ясно, что в лодку она не садилась.

– А он спрашивал про погоду? – уточнила она.

– Спросил. Я сказала, что середина дня ясная была, а потом хмурить стало. Но без дождя. А холодно или тепло… Обычно было, как в конце августа.

– Он потому и спросил вас про одежду, что вы не помните, тепло или холодно было. Чтобы по одежде понять.

– А ведь точно! – миссис Пайк уважительно покачала головой. – Какой этот полицейский дотошный. Может, разберётся, как оно так вышло… А те, которые из Стоктона тогда приезжали, половину мимо ушей пропустили. Когда я им про фотографии сказала, знаете что ответили? Что я детективов начиталась! Можно подумать, мне есть когда детективы читать!

Айрис насторожилась:

– А что за фотографии?

– Леди Клементина, не в тот день, а за два дня до того, сожгла фотографии, я полицейским про это сказала, и они только посмеялись. А инспектор Годдард записал. Сказал, что всё может иметь значение.

– А вы что думаете?

– Да я-то ничего не думаю. Просто показалось странно. Я тут много лет работала, и никогда хозяйка ничего не жгла. У неё бумажек всегда полная корзина была, но чтобы жечь… А тут Блум мне говорит, что убиралась в кабинете и нашла пепел и кусочки фотографий. Я её отругала, конечно, что подглядывает, что хозяева выбрасывают, но сама посмотрела краем глаза. Там был конверт – марка не английская – и в нём фотографии. Уголки только остались. Ничего не понять. Небо, облака, забор вроде… Но я полиции всё равно рассказала. Они меня спросили, не было ли чего странного, а я только это и смогла вспомнить.

Айрис была с миссис Пайк несогласна. Странного было много. Сожжённые фотографии, срочный вызов поверенного, телеграмма двоюродному брату, письмо про усыновление, обналиченные сразу после убийства чеки… Слишком много странного. И это если не считать тела, спрятанного в кенотафе.

Айрис не покидало ощущение, что незадолго до смерти леди Клементины в поместье что-то происходило, разворачивалась какая-то скрытая ото всех история, может быть трагедия, которая и привела к столь ужасному концу.

– Вы правильно сделали, что рассказали. – Айрис захотелось положить ладонь на пухлую подрагивающую руку миссис Пайк. Бедной женщине было очень тяжело – и в тот раз, и в этот, и ей даже не дали возможности скорбеть о своей хозяйке: нужно было управлять армией слуг, расселять и кормить гостей, удовлетворять все их желания и прихоти.

– Может, это и неважно вовсе, но я так испугалась, когда она фотографии сожгла… Я и Фенвик рассказала.

– Чего вы испугались?

– Раз вы ту статью прочитали, то знаете, что леди Клементина не в себе была после родов. Меня здесь ещё не было, я и не знала про те времена, но потом… – миссис Пайк остановилась, словно сомневаясь, стоит рассказывать или нет, а потом сказала: – Ну, ей уже от моих слов хуже не будет! В большом доме ведь как: одно услышишь, другое… И мисс Фенвик, горничная хозяйки, как-то проболталась… Миссис Хендерсон готовила рождественский ужин, только вот не помню, в каком году все произошло. В конце сороковых у нас и продуктов таких не было, в начале пятидесятых тоже. Может, в пятьдесят пятом… Да и не важно это. В общем, миссис Хендерсон готовила на Рождество пирог, а мисс Фенвик страсть как любила минсмит[7]. И так получилось, что начинки этой много сделали. Лишнюю в баночки закатали, но и мисс Фенвик оставили полакомиться. А она уж старенькая, много ли ей надо, захмелела немного. Миссис Хендерсон, когда минсмит делает, бренди не жалеет. Фенвик начала вспоминать про то, как они Рождество праздновали в войну, на севере, значит, когда жили. И про детство, про леди Ситон, про свадьбу, про ребёночка… А потом Фенвик и говорит, что все боялись, что после родов леди Клементина немного головой повредилась. Чудила очень… Когда она приехала с ребёнком, наделали фотографий, на крестины тоже, а через несколько недель она взяла и все в камин покидала. Тогда отопления не было, только каминами и грелись. И ребёнком отказалась заниматься, а сама всё писала какую-то книгу. Вы молодая, не знаете, но иногда с женщинами такое случается. Ребёнка видеть не хотят. Иногда даже убить пытаются! Кажется, им, к примеру, что это не ребёнок, а чудовище какое-то, или что в него дьявол вселился. У леди Клементины такого, слава богу, не было. Но малыш-то недоношенный был, больной, страшненький, говорят… Она, поди, о розовом ангелочке мечтала, а тут такое! Никак смириться не могла! А он всё кричал не переставая, и днём и ночью. Вот с ней что-то и сделалось… Я сюда пришла, когда они из Ланкашира вернулись после войны, она уже в порядке была. Детей любила. Но всё равно никогда почти не фотографировалась, сколько я её знала. И фотографий в доме не стояло, ни одной. Она все убрала. То, что сейчас есть, это уже сэр Дэвид поставил. И мать, и отца, и деда с бабкой… И вот я тогда подумала, что это она фотографии-то жжёт? Не началось ли опять то самое? Перепугалась, Фенвик рассказала. А потом и думать об этом стало нечего… – печально заключила миссис Пайк.

Айрис и без рассказа миссис Пайк обратила внимание, как мало было фотографий в альбомах. Но почему? Очередная странность леди Клементины или нечто иное?

Как будто она боялась оставить следы после себя. Любые следы, кроме книг.

* * *

После ужина, за которым все вели себя удивительно доброжелательно и прилично, Айрис вышла на улицу. Там, где кончались цветники, деревья парка стояли чёрной стеной, но небо над ними, над куполом оранжереи было того невероятного, ослепительно-синего цвета, который появляется после захода солнца.

Айрис услышала, как стукнула у неё за спиной дверь, а затем послышался глухой, солидный «вуф!» Наггета. Она обернулась. От дома шёл сэр Дэвид.

– Тоже решили прогуляться? – спросила Айрис.

– Вообще-то нет. Я увидел, как кто-то ходит по саду. У вас тёмный плащ, похож на мужской. Я решил проверить.

– Это же опасно! А если бы это на самом деле был злоумышленник?

– Я узнал вас, когда открыл дверь.

Наггет плюхнулся на землю у ног Дэвида – прямо на холодный гравий.

– Думаю, вам не стоит гулять одной в темноте, мисс Бирн, – сказал Дэвид.

– Сейчас ещё не темно. – Айрис указала на светящийся синий свод над их головами.

– Люблю это время суток.

– Синий час… Красиво, но тревожно.

– Мне тоже тревожно, мисс Бирн, поэтому я и прошу вас не выходить одной.

– Можно просто Айрис, – улыбнулась она. – Но я бы и не ушла далеко. Мне самой страшновато даже до качелей дойти.

– Пойдёмте вместе, Айрис.

Она обратила внимание на то, что он не предложил называть его просто Дэвидом в ответ.

Они дошли до качелей, и Айрис села на широкое сиденье. Хорошо смазанные, они качались абсолютно беззвучно. Сэр Дэвид, немного подумав, сел рядом.

– Я хотела с вами поговорить, но рядом постоянно кто-то есть, – сказала Айрис.

– О чём?

– Ни о чём особенном. Я собираюсь в выходные поехать в Лондон и разузнать что-нибудь насчёт усыновления. Решила вас предупредить. Начну с церкви. Кстати, оказалось, что она католическая. Леди Клементина ведь была англиканкой?

– Она не была религиозна, но да, она была прихожанкой англиканского прихода.

– Ещё одна странность. Я понимаю, что с нашего последнего разговора всё… очень изменилось. Но я всё равно хочу разобраться с этим письмом. Инспектор Годдард не сбрасывает его со счетов, но, кажется, не намерен копать в этом направлении.

– Он уже решил, что это был я, – глухо произнес Дэвид Вентворт.

– Вы должны защищаться! – Айрис повернулась к нему.

Лицо у сэра Дэвида оставалось спокойным, почти расслабленным. Айрис поражалась этому хладнокровию – или же этому умению держать лицо и скрывать настоящие чувства.

– Завтра приедет мой адвокат. И он пока не видит особых причин для волнения. Он уверен, что что бы ни нарыл инспектор, по этому делу вряд ли будет вынесен обвинительный приговор. Доказательства найти невозможно. Прошло шесть лет. То, что у меня был мотив, не доказывает, что я и есть убийца.

– Даже если нет доказательств, вы представляете, через что вам придётся пройти? – Айрис почти возмущало равнодушие Дэвида к собственной судьбе.

– Я шесть лет жил с мыслью о том, что виновен в её смерти. Хотя я даже не был уверен, что она мертва, но всё равно. Наверное, где-то в глубине души я знал. Знал, что она не оставила бы меня… нас. Так что она должна была быть мертва. Иначе бы она вернулась.

– Но почему вы считали себя виновным?

– В тот день она не собиралась идти на реку, у нас были гости, Баттискомб её ждал. Она расстроилась из-за разговора со мной и ушла. Руперт потом сказал, что это из-за меня она взяла лодку и утонула, что если бы не наша ссора… Не было ни одного дня, чтобы я не вспоминал об этом. И знаете, наверное, очень низко – испытывать такие чувства, но когда нашли её тело, мне стало легче. Неизвестность была… гнетущей. А ещё я знаю теперь, что это не моя вина. Она погибла не из-за того, что расстроилась из-за меня, совершила какую-то глупую ошибку с лодкой и не сумела выплыть. Кто-то хотел её смерти. Есть виновный. И это не я. Это ужасно – так думать о кончине собственной матери?

Дэвид заглянул ей в глаза, насколько позволяли сгущающиеся сумерки.

Айрис ответила не сразу. На такой вопрос было очень сложно ответить, по крайней мере сложнее, чем сделать логическое умозаключение.

– Я не считаю, что это ужасно. То, что вам больше не больно из-за вины, не значит, что не больно вообще.

– Спасибо, – едва заметно улыбнулся Дэвид.

Он оттолкнулся ногами от земли, раскачиваясь на качелях.

– Почему вы не расскажете инспектору, из-за чего поссорились с матерью? Он ведь из-за этого спора и подозревает вас.

– Хочу сохранить некоторые вещи в тайне. Конечно, если мне на самом деле будет грозить тюрьма, я расскажу. – Дэвид Вентворт спрыгнул на землю. – Мы поссорились из-за книги. Если я скажу, Годдард всё равно в это не поверит. Думаю, в его представлении люди не ссорятся из-за книг так, что на весь дом слышно.

– Вы так бурно обсуждали книгу?

– Не совсем. У нас были очень разные мнения насчёт того, что делать с книгой дальше.

Больше Дэвид ничего не сказал. Он позвал Наггета, и они все втроём пошли к дому.

Слова Дэвида Вентворта долго не шли у Айрис из головы.

Не было ни одного дня, чтобы он не вспоминал об этом.

Шесть лет он жил, не зная, жива она или мертва, но всё равно чувствуя подспудную вину за её исчезновение. Жил в доме, где всё было оставлено в таком виде, словно леди Клементина могла вернуться в любой момент, где ощущалось её живое, настоящее присутствие.

Тело в кенотафе, тело на лодке «Je reviens»[8]… Какие бы беды ни ждали впереди, ответ на самый главный и мучительный вопрос они получили. Она мертва. Наконец мертва.

Глава 12

Серебряная птица

11 сентября 1964 года

На следующий день, в пятницу, в Эбберли прибыло сразу двое гостей: капитан Марч, военный в отставке, занимающийся частными расследованиями, и мистер Баттискомб.

Прежней тишины и след пропал. Если присутствие капитана Марча особенно не ощущалось, то громкий голос мистера Баттискомба разносился по всему первому этажу. А потом ещё и инспектор Годдард вместе с детективом-констеблем приехали взять показания у Баттискомба и сделать некое заявление.

Айрис не слышала, о чём инспектор разговаривал в курительной с Баттискомбом, но, судя по всему, про наследство. Потому что, когда дверь открылась, было слышно, как Баттискомб всё пытался что-то втолковать инспектору про трастовый фонд. Потом все члены семьи, частный детектив и полицейские прошли в малую гостиную.

Конечно, Айрис учили, что подслушивать нехорошо, но разве она могла удержаться? В доме было множество проходных комнат с несколькими дверями, так что она другим путём прошла в библиотеку и прижалась ухом к той двери, что вела в гостиную.

Слышно было на удивление хорошо.

Инспектор рассказывал о том, что ему уже удалось выяснить об обстоятельствах смерти леди Клементины.

– Хочу начать с того, что леди Клементина Вентворт была убита. Ей нанесли пять ударов тонким острым предметом вроде ножа или стилета в грудную клетку и левое подреберье. Два из них смертельные. Лезвие прошло между четвёртым и пятым рёбрами и вошло в сердце. Удары были нанесены со спины.

В гостиной послышался шум голосов, но так как говорили все хором, было невозможно ничего разобрать.

– Вскоре после смерти тело было перенесено в кенотаф в так называемом «Лесу самоубийц». Тело находилось в полусидячем положении, что указывает на то, что, когда его туда опустили, оно не было окоченевшим или, возможно, было на начальных стадиях окоченения. Леди Клементина была убита, скорее всего, на значительном отдалении от того места, где её нашли. На её одежде обнаружили остатки грунта, растений и прочего, что говорит о том, что тело тащили… – Инспектор Годдард дождался, пока все замолчат, и продолжил: – Пока судебные медики продолжают работу и пытаются проанализировать остатки растений. Возможно, это поможет точнее установить место. Как можно предположить, преступник, спрятав тело, отправился к эллингу и вывел одну из лодок. Скорее всего, проплыл в ней какое-то время. Также он бросил в воду туфлю леди Клементины, чтобы ввести в заблуждение тех, кто отправится на поиски. Мы считаем, что лодку взял именно преступник. Следствие рассматривало версии, где леди Клементина сама отплыла на лодке, а потом причалила к берегу и была убита, но от них отказались. Во-первых, мисс Бирн обратила моё внимание на то, что если бы леди Клементина взяла лодку, то надела бы шаль. В тот день было прохладно, она бы не поплыла в одной блузке. Все остальные, кто выходил из дома, надевали жакеты или куртки. И даже если она позабыла взять тёплую одежду из дома, то взяла бы одну из шалей, хранившихся в эллинге.

Айрис не верила своим ушам. Инспектор Годдард упомянул её!

Слова инспектора ей, конечно, очень польстили, но времени посмаковать этот момент не было. Инспектор рассказывал дальше:

– Во-вторых, первоначальный анализ остатков грунта показал, что тело леди Клементины перемещали в том числе через участки парка, где есть отсыпанные гравием дорожки. То есть убийство, скорее всего, произошло не где-то далеко в лесу, а вблизи дома, а затем тело переместили в кенотаф. Из вещей, которые предположительно были у леди Клементины с собой, ничего не пропало: брошь, серьги, кольца – всё осталось на ней. В кармане юбки также был обнаружен некий документ, но он плохо сохранился. Пока сложно сказать, о чём идёт речь, похоже, что это письмо. А сейчас я предложу вам для опознания некий… Даже не предмет, а его часть. Дело в том, что нож, которым нанесли удар, был довольно тонким или, возможно, был повреждён до того. Небольшой кусочек остался в реберной кости. Детектив-констебль сейчас подойдёт к каждому и покажет осколок.

Послышались шум шагов и тихие разговоры.

– Лезвие стальное, но, что любопытно, покрытое серебром, – продолжал тем временем Годдард. – Также эксперт предполагает, что это нож не фабричного производства, скорее всего антикварный. Очень вероятно, что он был взят откуда-то из дома.

Айрис перевела взгляд на стол, который про себя называла столом леди Клементины.

Из-за двери послышался голос сэра Дэвида, немного растерянный, но очень чёткий:

– Я думаю, что знаю, что это за нож. Секунду, я покажу.

Айрис, догадавшись, что он сейчас войдёт в библиотеку, перебежала к дальнему стеллажу и даже успела подняться на три ступеньки лестницы.

Сэр Дэвид подошёл к столу и, не заметив стоявшую на лестнице Айрис, взял нож и вернулся в гостиную. Дверь он прикрыл неплотно, и Айрис даже со своего места слышала, как он сказал:

– Пропал второй такой же нож. Глаза птицы были синего цвета, а в остальном такой же.

– Позвольте, – произнёс инспектор и через долгую паузу добавил: – Похоже, что это действительно идентичный нож. У вас было два одинаковых?

– Насколько я знаю, три.

– Мне нужно будет забрать два оставшихся, чтобы эксперты изучили.

– Конечно, берите этот, а ещё один в серебряной комнате. Вам его принесут.

– Получается, один нож пропал. Из какой комнаты?

– Скорее всего, из кабинета. Моя мать разрезала им конверты. Но иногда он оказывался в библиотеке.

– Кто обнаружил пропажу? Когда?

– Я думаю, что дня через три после исчезновения, когда кто-то из прислуги начал прибираться в кабинете. Это делается не каждый день.

– И вы не обратились в полицию? – послышался голос сержанта Леннокса.

Айрис, стараясь не шуметь, спустилась с лестницы и начала медленно продвигаться к двери.

– Пропало ещё несколько серебряных вещей и… Это довольно тонкий момент, – сэр Дэвид как будто пытался подобрать слова. – Приехало много гостей, в основном родственники, и заявлять о пропаже ложек было… оскорбительно. Все и без того были на взводе. Мы с дядей… с графом Роландом Ситоном посоветовались с миссис Пайк и решили, что нам не нужен новый скандал из-за пропавших приборов. Это не такая уж большая сумма, в конце концов. Нож для бумаг было жаль, потому что им много лет пользовалась моя мать. Но оказалось, что у нас есть ещё два похожих, мы просто положили другой.

– Очень плохо, что вы не обратились в полицию сразу же!

– Не знаю, что бы это изменило, – подала голос Мюриэл. – Мою невестку всё равно искали в реке.

Снова заговорил инспектор Годдард:

– Мистер Вентворт, где и когда вы видели тот нож для бумаг в последний раз?

– В тот самый день, двадцать восьмого августа, в кабинете, на рабочем столе. Или за день до того…

– А если точнее?

– Прошло шесть лет. Если я вообще что-то помню про этот нож, то только потому, что прислуга его искала. Я понятия не имел, что он важен.

– Кто-то ещё видел нож в виде серебряной птицы в тот день?

В гостиной стояла тишина.

– Итак, – произнёс инспектор Годдард. – До этого самого момента я, хотя особо не верил в это, всё же рассматривал версию чужака, кого-то, кто пришёл от реки, перелез через ограду и так далее. Но раз орудием убийства был личный нож леди Клементины, то очевидно, что убийца взял его в доме. Нет никаких свидетельств того, что сюда кто-то проникал. Насколько я помню из показаний, в доме находилось сразу три собаки, они бы почуяли чужого. Нож взял кто-то, кто был в доме.

Раздались крик и грохот стульев.

Судя по звукам, все вскочили на ноги и куда-то побежали.

Громче всех кричала Мюриэл:

– Энид! Энид, пожалуйста! Что с тобой?!

– Принесите воды!

– Приподнимите её!

– Да не так, осторожнее…

– В кабинете есть вода и бренди…

– Кажется, очнулась, – с облегчением произнёс мистер Баттискомб.

* * *

Энид Причард за обедом даже пыталась шутить по поводу своего обморока, но получалось не очень смешно. Не было ровным счётом ничего забавного в том, что убийца был в доме; возможно, сидел за этим же столом. Айрис казалось, что все и до того понимали, что убийца – вовсе не пришлый человек, не бродяга, случайно забредший в парк, но теперь во всём этом появилась однозначность, тяжёлая, как свинцовая плита.

После обеда Дэвид Вентворт привёл к Айрис в библиотеку капитана Марча, чтобы она показала ему письмо и рассказала про свою теорию. Айрис протянула капитану Марчу листок с текстом черновика, а сама зашла вслед за Дэвидом в кабинет.

– Я хочу спросить вас кое о чём. Вам, наверное, ужасно надоели мои расспросы… Но вы не знаете, кто мог писать леди Клементине из-за границы?

Дэвид Вентворт удивлённо поднял брови:

– Вы нашли ещё одно письмо?

– Нет, это, возможно, совершенно несвязанная история, но я должна её проверить. У ваших компаний, наверное, есть покупатели и поставщики в других странах, но это была, скорее всего, личная переписка.

– Её троюродный брат работал в посольстве в Австрии, но тогда он, возможно, ещё не… Не могу вспомнить, когда он получил назначение. Кто-то из знакомых мог путешествовать и прислать открытку. Но вряд ли письмо. – Дэвид задумался, а потом воскликнул: – Могли писать из школы! Из Швейцарии. Счета и прочее они посылали в офис, а личным письмом – что-то вроде отчётов, как успехи Руперта, чем он занимается.

Айрис уже начинала ликовать: школа в Швейцарии очень подходила.

– А они могли присылать фотографии?

– Они точно их присылали. Могу попросить Энид их найти.

– Нет, не стоит. Думаю, тех, что мне нужны, там нет. Как называется школа?

– Какая-то новая школа профессора… Как же… Ecole nouvelle… Что-то вроде школы гуманизма профессора Эскюде. Можно посмотреть в счетах, если нужно.

– Я бы хотела позвонить им… Если вы не против.

– Зачем?

– Возможно, кто-то сможет вспомнить, какие фотографии отсылали. Я понимаю, что прошло шесть лет, но негативы обычно хранят. Попрошу их отправить фотографии в Эбберли повторно.

– Что происходит? – Дэвид обеспокоенно посмотрел на Айрис.

– Пока не буду вас отвлекать этим, а если придёт ответ и там будет что рассказывать, всё расскажу. Так я могу с ними связаться от вашего имени?

Дэвид несколько секунд смотрел на неё с озадаченным видом.

– Хорошо, позвоните им. А вы не хотите поделиться с капитаном Марчем своими идеями?

– Я ему всё расскажу.

Дэвид сделал пометку в блокноте:

– Я попрошу, чтобы нашли для вас адрес и телефон. Здесь настолько старые счета не хранятся.

* * *

Капитан Марч произвёл на Айрис хорошее впечатление: к сожалению, не своими манерами, внешним видом и запахом (от него шага на три несло крепким табаком), а только лишь своим деловым подходом. Айрис была впечатлена: детектив привёз из Лондона целый портфель с записями шестилетней давности. Марч опросил всех в Эбберли и даже окрестностях и всё тщательно запротоколировал. К идеям Айрис он отнёсся довольно прохладно, да и вообще поглядывал на неё свысока, в прямом и переносном смысле этого слова, но сказал, что если ей так охота заняться происхождением Руперта, да ещё и в личное время, то вреда от этого точно никакого нет, и он даже подозревает, что в этом действительно может быть смысл, но остаётся большое «но».

– Что бы вы ни откопали в его прошлом, мисс Бирн, это нельзя использовать как доказательство. Улики не в прошлом, они вот тут. – Он постучал жёлтым потрескавшимся пальцем по документам. – Вот тут! Только хорошие улики, которые можно пощупать и потрогать, помогут посадить преступника. Всё остальное – спекуляции. Каких только предположений не строили насчёт леди Клементины. И что? Хоть один человек угадал?

– А я думала об этом, – сказала Айрис. – Почему никто не догадался проверить кенотаф? Это же буквально готовый гроб!

– Интересный вопрос, – капитан Марч обхватил рукой подбородок и устремил куда-то вдаль взгляд своих светлых, точно выцветших, глаз. – Это вопрос восприятия. Воспринимаем ли мы или кто-то ещё некую вещь как гроб? Все о нём знали, но думали скорее как о памятнике, скульптуре, не как о вещи, которую можно использовать по такому назначению. В конце концов, если кто-то пропадает в Лондоне, полиция не идёт проверять крипту в соборе Святого Павла или любой другой церкви, просто потому, что там есть саркофаги. Я думаю, примерно по этой же причине никому не пришло в голову заглянуть в кенотаф.

– Кроме убийцы, – заметила Айрис.

– Увы.

– И раз уж мы заговорили о неудачных предположениях: чеки, из-за которых думали, что леди Клементина может быть жива… Вы занимались ими?

– О да, конечно! – надул щёки капитан Марч. – Только позднее. Здесь уже всё закончилось, я вернулся в Лондон, а потом меня попросили подъехать в их контору. Вы, наверное, знаете, у Вентвортов есть целое здание в Мэйфэре, там сидит толпа бухгалтеров, счетоводов, ведёт дела всех фабрик, ну и личные финансы тоже на них. Так вот, с чеками такая история: банки предъявляют их к оплате не сразу, это такая канитель… Потом ещё клерк соображал, стоит сообщать руководству или нет. В общем, прошло больше месяца. Было выписано двадцать чеков, каждый по пятьсот фунтов.

– Ничего себе!

– Да, большая сумма. Если частное лицо, да ещё в небольшом отделении банка, предъявит чек на десять тысяч, да даже на пять, этим заинтересуются. А пятьсот фунтов – сумма большая, но не настолько, чтобы вызвала беспокойство. Поэтому двадцать чеков. И самое интересное – леди Клементина заранее позвонила своему бухгалтеру и предупредила, что будут чеки на предъявителя на большие суммы, она действительно их выписала. Это на случай, если бухгалтер подумает, что чеки подделывают мошенники. Все они были выписаны одним днём, 25 августа. Леди Клементина была убита вечером 28 августа. Все десять чеков были обналичены в разных банках с 29 по 31 августа. Клерки через месяц уже не могли вспомнить, кто получил деньги. Какая-то женщина. В пяти отделениях сказали, что, кажется, это был мужчина. Но теперь мы знаем, что это была не леди Клементина, так что всё это не имеет значения, – заключил капитан Марч, поглядывая на Айрис с видом учителя, объясняющего недалёкому ученику, как решить задачку.

– А если её шантажировали? – неуверенно предположила Айрис, растеряв уже весь задор.

– Может быть… Но шантажисты не убивают курочек, несущих золотые яйца.

* * *

Вечер Айрис посвятила изучению записей, которыми с ней по просьбе Дэвида Вентворта поделился капитан Марч, и утром субботы, едва проснулась, тоже занялась ими.

Капитан Марч заполнил своими страшненькими, но зато довольно разборчивыми каракулями несколько блокнотов. Айрис пролистала уже с сотню шершавых, в крошках табака и, возможно, еды, страниц в надежде найти новую зацепку, но пока ничего стоящего не попадалось.

Капитан Марч провёл большую работу, аккуратно допросив всех и даже оставив перекрёстные ссылки, которые позволяли сопоставить рассказы разных людей об одном и том же моменте времени. Показания всех обитателей и гостей дома согласовывались друг с другом и так же согласно оставляли белые пятна в общей картине событий.

Прислуга была в основном занята на кухне или около, в бельевой, например, и не видела, что происходило в семейной части дома. Гости и хозяева разбрелись по комнатам и тоже не видели друг друга. Сколько-то стоящее алиби было только у Ментона-Уайта с Баттискомбом, они вместе были в курительной. Они, если верить записям Марча, в тот день впервые познакомились, и было очень маловероятно, что они сумели сговориться убить леди Клементину. Опять же, если верить их словам…

В «Восточном экспрессе», например, собрался целый вагон якобы незнакомых людей!

После разговора с инспектором Годдардом и просмотра документов Марча список Айрис заметно сократился и вместо устрашающих двадцати двух там осталось всего четверо подозреваемых, но на этих четверых у неё не было ничего.

Дэвид Вентворт

Руперт Вентворт

Мюриэл Вентворт

Энид Причард

профессор Ментон-Уайт

Реджинальд Баттискомб, поверенный

миссис Пайк, домоправительница

миссис Хендерсон, повариха

мисс Фенвик, старшая горничная

мисс Блум, горничная

мисс Роули, горничная

миссис Смит, посудомойка

мисс Годвин, помощница на кухне

мистер Лилли, лакей

мистер Уилсон, рабочий

мистер Уайт, садовник

мистер Плейс, садовник

мистер Аткинсон, садовник

мистер Оуэн, садовник

миссис Оуэн, жена садовника, жила вместе с ним в коттедже

мистер Крейн, егерь.

И даже Руперта Вентворта из списка стоило вычеркнуть – он остался только потому, что у Айрис буквально рука не поднялась. Слишком подозрительной казалась история с усыновлением и тайной, которая должна была умереть с леди Клементиной.

Вычеркнуть Руперта стоило по той же причине, по которой инспектор Годдард, даже не знакомый пока с подробными отчётами капитана Марча, исключил мисс Блум: Руперт физически не смог бы всё это проделать. С его хромотой и скрюченной спиной он не сумел бы перенести тело в «Лес самоубийц» да ещё и засунуть в кенотаф. По словам миссис Пайк, шесть лет назад Руперт и хромал не так сильно, и держался вполне прямо, но всё равно не был здоровым человеком. От сколько-то длительного напряжения у него начинались приступы судорог, и если в детстве они довольно быстро проходили, то с возрастом становились всё более и более жестокими.

* * *

В половине одиннадцатого в дверь Айрис постучала Джоан:

– Вас спрашивает инспектор, – сказала она. – Который из Лондона.

– По телефону? – удивилась Айрис.

– Нет, он тут, внизу! Недавно приехал. Со всеми уже поговорил и теперь приглашает вас.

– Меня? – У Айрис неприятно ёкнуло в груди. В детективах полиция обычно была не в восторге, когда кто-то пытался вести параллельное расследование.

Инспектор Годдард ждал Айрис в библиотеке. Наверное, вид у неё был очень встревоженный, потому что Годдард опять улыбнулся ей той самой мягкой, доброй улыбкой.

– Простите, что беспокою вас в выходной день, мисс Бирн, – сказал он. – Но некоторые дела лучше не откладывать.

– Какие именно?

– Начну пока с другого. С Руперта Вентворта. Я на всякий случай поручил Ленноксу проверить, кто его родители. На всякий случай. Что любопытно, он ничего не нашёл. В офисе регистрации в Стоктоне есть запись об усыновлении, но про родителей ничего не сказано. Так как Руперт был сиротой, родители к судье по понятным причинам не явились, и усыновление произошло на основании соглашения между Вентвортами и, – Годдард заглянул в блокнот, – «Католическим обществом призрения бездомных и заблудших», заключенного 31 марта 1941 года. От лица общества выступал преподобный В. Мейсон. Вот и всё. Учитывая, каким влиянием в этих местах обладали Вентворты, никто не стал требовать соблюдения всех формальностей. Тем более всё происходило в сорок первом году. Если они хотели усыновить сироту, то все только рады были им помочь…

В Айрис боролись разочарование и радость: разочарование оттого, что ничего не нашлось, а радость оттого, что это доказывало: с усыновлением дело действительно было нечисто!

– А если обратиться в это самое общество призрения? – предложила она. – У них могли сохраниться записи.

– Его не существует. Есть общество с таким же названием, основанное англиканской церковью, а католического нет и никогда не было.

– Но как это возможно? Если не было такого общества, то как оформили документы?

Годдард дёрнул плечом:

– Пришли всеми уважаемые Вентворты и с ними священник. Разумеется, никто не стал проверять. Поверили, что такое общество действительно существует.

– Можно обратиться в Сомерсет-Хаус[9]. Фернсби – редкая фамилия. Думаю, они смогут найти и Руперта, и его родителей.

– Я уже отправил туда запрос. Ни в Олд-Форде, ни в Ист-Энде, ни в Лондоне вообще не нашлось Фернсби. Но да, фамилия редкая, так что Сомерсет-Хаус поищет для нас Фернсби в других графствах. Правда, это займёт какое-то время… – Годдард усмехнулся: – Надеюсь, он не шотландец. И что Вентворты не выдумали это имя.

– Но что они так хотели скрыть? – задумчиво произнесла Айрис.

– Возможно, ничего особенного. Приёмные родители обычно не хотят, чтобы настоящие мать и отец знали, где найти ребёнка.

Айрис покачала головой: она была уверена, что всё гораздо запутаннее.

– Но приехал я сюда не за этим, – сказал Годдард. – Хочу, чтобы вы кое на что посмотрели.

Он подошёл к дивану, взял оставленную на нём папку и раскрыл:

– Подойдите сюда, мисс Бирн, не хочу лишний раз его шевелить.

В папке под слоем плотного полиэтилена лежал ветхий лист бумаги, вернее две трети листа, так много в нём было дыр, больших и маленьких. Тем не менее в тех местах, где он был целым, виднелись ряды слов. Бумага побурела, чернила побледнели, так что прочитать что-то было практически невозможно. Строки письма походили скорее на узоры, чем на слова.

– Вы узнаёте почерк? – спросил Годдард.

Как ни странно, несмотря на то что букв было не разобрать, рисунок почерка легко считывался. Айрис не сомневалась, что если бы ей дали пятьдесят листов с образцами почерка, она легко бы нашла для этого пару. И ей казалось, что она этот почерк видела… Но где? Когда?

– Нет, – ответила она.

Она не была уверена, что видела именно этот почерк. К тому же всё равно понятия не имела, где она его встречала.

– Вы были моей последней надеждой. Я показал его всем в доме. Никто не узнал.

– Это письмо, которое нашли у леди Клементины? – Айрис даже немного попятилась назад.

Листок, который шесть лет пролежал рядом с трупом в кармане юбки. Брррр…

– Да, это оно. К сожалению, мы смогли прочитать только: «важный», «15» и «боюсь». Поэтому я и решил обратиться к вам. Вы сказали, что имеете опыт чтения таких документов.

Айрис кивнула:

– Можете положить на тот стол? Тут темновато.

Она долго рассматривала листок, а потом начала указывать пальцем на слова:

– Прибыл вчера. Важный. Вот здесь дыра, но это очень редкое сочетание букв. Я бы сказала, что это кусочек от слова «лейтенант». Так, дальше… Дом. Занимаюсь или занимается. Сложности. Ухаживать. 15. Деревня. Опасный. Боюсь за него. Остальное слишком сильно повреждено… И вот здесь, если вы заметили, видно заглавную букву К. Судя по тому, как близко находится предыдущая буква, эта К стоит не в начале предложения, а в середине. Вполне вероятно, что это имя. Например, Клементина.

– Я впечатлён, – сказал Годдард, пристально рассматривая Айрис.

– Только вряд ли это вам поможет.

– Да. Письмо, написанное неизвестно кем неизвестно кому. Слова, из которых ничего не складывается. Я планирую отправить его в Лондон, возможно, там найдут способ восстановить чернила.

– Знаете что? – воскликнула Айрис. – Свяжитесь с профессором Фицджеймсом из Мертонского колледжа! Он изучает старинные манускрипты и просвечивает страницы или что-то вроде того.

– Попробую, если химики в Скотленд-Ярде окажутся бессильны. Спасибо за совет.

– Спасибо, что не отбрасываете сразу мои идеи.

Годдард кивнул и улыбнулся.

Айрис улыбнулась в ответ. Инспектора полиции представлялись ей куда менее приятными людьми.

Когда Годдард ушёл, Айрис достала из ящика стола толстый журнал в плотной кожаной обложке.

За месяц с небольшим она просмотрела и описала пятьсот восемьдесят семь книг. Многие из них были с дарственными надписями и маргиналиями на полях. И в одной из них она уже встречала этот почерк. Больше ей негде его было увидеть, только здесь.

Если потребуется, она просмотрит заново все пятьсот с лишним книг, но найдёт ту самую.

Глава 13

Мария и Этельбурга

13 сентября 1964 года

Машина ехала мягко и плавно, за окном мелькали поля, церкви, дома – всё под ярко-голубым небом, которое бывает только осенью, в прохладные безоблачные дни. Полей становилось всё меньше, домов – всё больше, да и сами они росли, дорастая порой до гигантских ангаров, или зданий фабрик, или бесконечно длинных жилых комплексов. Они приближались к Лондону.

Дэвид Вентворт сам предложил Айрис подвезти её: он всё равно собирался в Лондон по делам. Айрис не стала отказываться. Во-первых, ей был симпатичен Дэвид, во-вторых, кому захочется ехать поездом, если есть возможность прокатиться в быстрой и красивой машине со всем возможным комфортом?

Она думала, что Дэвид просто высадит её у церкви Святых Марии и Этельбурги, а сам отправится на встречи, но, когда они сели в машину, Дэвид сказал, что пойдёт в церковь вместе с ней. Айрис обрадовалась: до сегодняшнего утра ей казалось, что только она всерьёз воспринимает письмо о «тайне». Дэвид помогал ей и отвечал на вопросы, но как будто больше из вежливости, а инспектор Годдард – ради того, чтобы соблюсти все формальности и провести расследование по всем направлениям, ничего не пропустив.

Айрис так и подмывало спросить у Дэвида, верит ли он в её теорию и связь убийства с усыновлением Руперта (хотя Айрис и сама временами в неё не верила), но она решила не искушать судьбу. Вдруг бы он ответил, что верит, но она бы по голосу поняла, что он лжёт. Лучше не портить себе настроение. Оно у Айрис впервые за много дней было хорошим. Правда, она опасалась, что эта бодрость вызвана не естественными причинами, а чрезмерным поеданием «виндзорских рыцарей»[10]. Миссис Хендерсон готовила их по-особому: смешивала молоко с шерри, и кроме корицы использовала ещё какие-то чу́дно пахнущие пряности. Даже сам хлеб, который шёл на тост, был каким-то противозаконно вкусным, мягким, едва ли не как крем. А взбитые сливки сверху – м-м-м!..

Айрис на завтрак съела одно яйцо и целых четыре тоста «рыцаря», и плевать, что остальные о ней подумали. Это было слишком вкусно. Но, возможно, и шерри было слишком. Айрис владело настолько необъяснимо радостное чувство, что она боялась, что просто пьяна.

Сначала она ехала молча, а потом осторожно начала заговаривать о вещах, не связанных с расследованием и леди Клементиной. Музыка, книги и Оксфорд были безопасными темами. Дэвид поначалу отвечал немного рассеянно, но в итоге они проговорили до самого Лондона. Рядом с Дэвидом лежала толстая папка с бумагами, и если бы ему не хотелось продолжать беседу, он в любой момент мог сказать, что ему нужно изучить важный документ. Ему даже никакие предлоги не требовались – в конце концов, Айрис на него работала. Но он говорил с ней, говорил долго, с интересом, и Айрис это до смешного сильно радовало.

Когда они добрались до Олд-Форда, Аллен, шофёр, немного заплутал, свернув не туда. Но острую крышу церкви Святых Марии и Этельбурги было хорошо видно отовсюду – церковь была скромной, но всё равно возвышалась над крышами однообразных кирпичных домов, которыми был застроен Олд-Форд.

Наконец они остановились возле церкви, вернее возле её железной ограды. По другую её сторону росло несколько старых раскидистых деревьев, а всё пространство между ними было заполнено серыми могильными камнями. Машин в этом районе было мало, а такие роскошные, как «Ягуар» Дэвида, и вовсе появлялись, наверное, раз в год, так что автомобиль тут же окружили неизвестно откуда взявшиеся дети. Только что улица была пустой – и вот уже целая толпа мальчишек.

Дэвид, выходя из машины, предложил Аллену сходить перекусить – они могут задержаться в церкви, но Аллен, неодобрительно оглядев мальчишек, сказал:

– Ох нет! Я здесь автомобиль без присмотра не оставлю.

Район был бедным: это было видно и по старым выцветшим занавескам на окнах, и по облупившейся краске на дверях, и по тому, какая застиранная и перештопанная одежда висела на верёвках, натянутых поперёк узких боковых аллеек.

Церковь была сложена из грубоватого серого камня, и единственным её украшением было небольшое окно-роза и каменная резьба над входом.

Служба уже закончилась, и свет внутри погасили. Зато в полутьме ярко горел витраж на стене за алтарём. Недалеко от дверей полный мужчина тихо разговаривал с женщиной. Он был с ног до головы в чёрном, и только на шее белел тонкий ободок колоратки.

Мужчина заметил их и, попрощавшись с женщиной, повернулся к ним с любезной, но почему-то тревожной улыбкой.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил он.

Айрис торопливо шагнула к нему, представила себя и Дэвида и объяснила, что ищет информацию о священнике, предположительно служившем в этой церкви в сороковые годы. Мужчина, оказавшийся дьяконом, вежливо, но однозначно дал понять, что подобные сведения они не сообщают. Если угодно, мисс может обратиться в архиепархию Вестминстера.

Айрис растерялась. Слова «архиепархия Вестминстера» сами по себе звучали внушительно, почти угрожающе, и она сразу подумала, что в таком-то месте на её расспросы тем более никто отвечать не будет.

И тут заговорил до сих пор державшийся позади Дэвид:

– Возможно, вы не расслышали моё имя, преподобный. Меня зовут Дэвид Вентворт, моя семья ежегодно в декабре жертвует вашей церкви семьсот фунтов, начиная, если я не ошибаюсь, с 1941 года. Мы будем рады и дальше оказывать этому приходу помощь, если…

Дьякон даже не дал Дэвиду договорить. Он изменился в лице и тут же сообщил, что немедленно проводит их к отцу Мёрфи, настоятелю церкви.

Дом настоятеля оказался рядом, с другой стороны церковного двора, почти полностью превращённого в кладбище, а отец Мёрфи – куда более приятным собеседником, чем дьякон. Айрис показалось, что он с удовольствием согласился бы им помочь даже без напоминаний про пожертвования.

– В. Мейсон, говорите? – поднял он чёрные кустистые брови. – Отец Винсент, я полагаю. Винсент Мейсон.

Айрис от радости чуть не захлопала. Наконец-то хоть что-то! А не вечный тупик, куда ни глянь.

– Вы его знаете? – спросила Айрис.

– Нет, я с ним не знаком, но знаю, кто это. Он служил здесь в годы войны, недолго. А потом, кажется, сложил с себя сан, но насчёт этого не уверен. Я здесь всего четыре года… Но я знаю, кто вам может помочь! Отец Трокмортон, настоятель церкви Святого Петра.

– Где эта церковь? Хотя бы в Лондоне? – спросил Дэвид.

– О да, но вам не надо никуда идти, молодые люди. Мы с отцом Трокмортоном по воскресеньям играем в шахматы. Я позвоню ему и попрошу прийти пораньше. А вы пока попьёте чай. Миссис Хинсли испекла вкуснейший яблочный пирог.

Пирог действительно оказался вкуснейшим, хотя, возможно, и уступал несравненным тостам миссис Хендерсон, так что полчаса до приезда отца Трокмортона пролетели незаметно. Отец Трокмортон оказался высоким и внушительным седовласым старцем, хотя, возможно, был не так уж и стар – просто седина делала своё дело. При ходьбе он опирался на трость, и отец Мёрфи тут же усадил его в кресло.

– Преподобный Винсент Мейсон… – задумчиво сказал он, когда Айрис рассказала, кого разыскивает. – Не слышал о нём много лет. Я служил раньше здесь, в Марии и Этельбурге, но вместе с ним недолго. Может, месяца два-три. Я начинал здесь дьяконом при отце Муре, а когда тот слёг, прислали отца Мейсона. Если правильно помню, осенью сорокового года. А в январе я ушёл добровольцем на флот. Потерял почти всю ступню, – отец Трокмортон указал тростью на свою ногу: вполне обычно выглядевшую ногу в чёрном начищенном до блеска ботинке. – Меня отправили домой, и в сорок третьем я снова оказался в этой церкви. Отца Мейсона здесь уже не было. Вы уверены, что ищете именно его?

– Да, пока всё сходится. Мы предполагали, что священник, который устроил усыновление, был из этой церкви. А в документах указано имя «В. Мейсон». Он как раз служил здесь в нужные годы.

– Очень странно, потому что церковь не занималась усыновлениями. Возможно, это было личное желание отца Мейсона, не исключаю. Мы собирали деньги, раздавали горячие обеды нуждающимся, но усыновление… Нет, такого не было. И вот ещё в чём дело. Не припоминаю, чтобы какая-то семья из нашего прихода погибла во время «Блица», а ребёнок остался. Это небольшой приход, католиков здесь не так уж много. Есть ирландцы, но они в основном селятся ближе к докам. Я бы знал про этот случай… И фамилию Фернсби бы помнил. Конечно, меня здесь не было два с лишним года, но мне бы рассказали. Но лучше спросить у миссис Хинсли, она наверняка знает. Она уже ушла? – повернулся отец Трокмортон к отцу Мёрфи.

– Да, уже ушла. Но я могу ей позвонить, – отец Мёрфи с готовностью встал со стула.

– А вы не знаете, как найти отца Мейсона? – спросила Айрис.

– К сожалению, нет. У него, как я понял, начались какие-то сложности с управлением церковью. Это не так просто, как кажется. Так что его назначили в какой-то маленький приход на севере, а потом он сложил сан. Это всё, что я знаю.

– А что за сложности?

– Полагаю, личного характера. Война – тяжёлое время для всех, а для тех, кто чаще других имеет дело с людским горем, это тяжело вдвойне. Возможно, сказалось то, что он пережил в… И как я сразу не подумал! – отец Трокмортон хлопнул себя по колену. – Ребёнок мог быть не отсюда, а из того городка… Как же его?!

– Алистер! – громко крикнул отец Трокмортон. – Алистер, будьте добры, спросите заодно у миссис Хинсли, откуда приехал отец Мейсон. – Он снова повернулся к Айрис: – До Марии и Этельбурги отец Мейсон служил в другой церкви, точно не в Лондоне. А в самом начале «Блица» в его церковь попала бомба, представляете? Несколько человек погибло. Вот отца Мейсона и перевели сюда. Но он мог поддерживать отношения с кем-то из старых прихожан. И если там остался мальчик-сирота, отец Мейсон мог бы ему помочь.

В комнату вошёл отец Мёрфи:

– Миссис Хинсли говорит, что у нас в приходе никогда не было никого по фамилии Фернсби, и не только в приходе. Она в ближайших кварталах всех знает, не только католиков. Говорит, первый раз такую фамилию слышит. А отец Мейсон до того служил в Котгрейве, в Хартфордшире.

* * *

Мистер Аллен любезно разрешил воспользоваться своим атласом дорог Англии. Городок Котгрейв был небольшим, и ближайшая к нему железнодорожная станция находилась в Броксборне.

– Если мне нужно в сторону Кембриджа, то садиться на поезд надо, получается, на Ливерпуль-Стрит… Или на Кинг-Кросс? – Айрис не очень-то разбиралась в движении поездов и вокзалах. Она ездила только до Оксфорда и обратно. Недавняя её поездка до Стоктона была приятным исключением.

– Нет, мисс, вам будет удобнее сесть в Стратфорде, – подсказал Аллен. – Это совсем рядом.

– Подвезём вас туда, – сказал Дэвид. – К сожалению, поехать в Котгрейв я не могу. Запланирован обед, который я не могу пропустить.

– Возможно, вам и не стоит тратить на это время. Не уверена, что смогу там что-то узнать… Прошло больше двадцати лет.

– В маленьких городках как раз и можно. У них долгая память. В Лондоне люди постоянно переезжают, перемешиваются, да и вообще мало обращают друг на друга внимания. А в городках вроде Стоктона или этого Котгрейва помнят любое событие чуть не по сто лет.

– В Стоктоне Анну Вентворт помнят с шестнадцатого века, – заметила Айрис.

– Судя по всему, яркая была личность.

* * *

До отправления поезда оставалось двадцать минут, и Дэвид Вентворт сказал, что подождёт вместе с Айрис.

– Боитесь, я перепутаю платформы и уеду не туда? – спросила она.

– Уверен, вы справитесь, Айрис. Просто раз уж я всё равно тут оказался, то решил посмотреть на… на станцию.

– Зачем? – озадаченно спросила Айрис.

– Это личное. А ещё я хотел просто поговорить с вами без чужих ушей.

– О чём?

– Ещё не придумал, – признался Дэвид. – Просто хотел сказать: я рад, что вы сейчас живёте в Эбберли. Немного разряжаете обстановку. Я люблю Руперта и много лет знаю Энид, но… Я не поверю, что он или она могли причинить вред моей матери, но всё равно не могу отделаться от мысли, что кто-то из них может оказаться убийцей.

– А миссис Вентворт вы исключили?

– Нет. Мюриэл – медсестра. В основном она работала в госпиталях, но какое-то время в действующей армии тоже. Она видела столько такого, чего мы даже и представить не можем. Это ожесточает. Смерть, убийства одними людьми других перестают казаться чем-то из ряда вон. Это вовсе не значит, что Мюриэл это сделала, – добавил Дэвид. – Это к тому, что я её не исключаю. Но у неё нет мотива.

– Но кого-то вы всё же подозреваете?

– Никого и всех. Никто не кажется более подозрительным, чем остальные.

– Инспектор Годдард сказал примерно то же самое: возможность была у каждого, а достаточного мотива – ни у кого.

– Он обсуждает с вами расследование?

– Немного. Ничего такого, чего не знали бы вы. И я не думаю, что он вознамерился отправить вас на виселицу. На него давят, он должен предоставить хотя бы какие-то результаты работы, назвать основного подозреваемого… Вы подходите на эту роль больше всего. Наследство, потом ссора… И вы даже не назвали ему её причину.

– Я хочу сохранить её в тайне.

– Вы серьёзно? – Айрис очень злило подобное глупое упрямство. – Что это за книга такая, которая стоит вашей жизни?

– Мой адвокат, с которым, я, кстати, сегодня опять встречаюсь, говорит, что у Годдарда ничего на меня нет. Была бы хотя бы мелкая улика, он бы уже взял меня под стражу. Так что пока я спокоен.

Айрис не знала, что сказать. Сэр Дэвид точно не был одним из тех наивных людей, которые уверены, что раз они ничего дурного не сделали, то и бояться им нечего. Возможно, то, что он принадлежал к одной из самых богатых семей королевства и имел связи в самых высоких эшелонах власти, дарило ему ощущение неуязвимости…

Ложное ощущение.

Неужели он считал, что если он Вентворт, то неприкосновенен?

– Если честно, гораздо больше надежд я возлагаю на капитана Марча, – сказал Дэвид. – Он раскрыл несколько сложных дел. И во многих ситуация была похожей: полиция хотела повязать того, кто больше всего был похож на убийцу. А он прорабатывал все версии и докапывался до правды.

– В мою версию он не особо верит.

– Мне кажется, он думает, что в общем и целом вы правы: в усыновлении Руперта есть странности, было бы хорошо их прояснить. Но это не связано с убийством. С убийством скорее связано то, что моя мать вызвала в Эбберли своего поверенного и Роланда. Или то, что она выписала чеки на большие суммы. Но не история двадцатилетней давности.

– А если это всё одна история?..

У Дэвида на лице вдруг отразилась такая искренняя растерянность, что Айрис поняла: он не знает, как ей сказать, что она заблуждается, чтобы это не прозвучало обидно.

– Вы тоже так думаете, да? – спросила Айрис. – Что это вроде как любопытное генеалогическое исследование, но к преступлению оно не имеет отношения?

Дэвид Вентворт хотел что-то сказать, но от необходимости это делать его избавило объявление: дребезжащий женский голос сообщил о прибытии поезда до Ипсвича и начале посадки.

– Если вы вдруг не успеете вернуться из Котгрейва до вечера… Или возникнут какие-то проблемы, обязательно сообщите, хорошо? Позвоните в Эбберли или в лондонский дом.

– У меня полно времени, не беспокойтесь, сэр Дэвид.

– Просто Дэвид, – сказал он в ответ.

Айрис не помнила, как заскочила в вагон. Она нашла место у окна и смотрела в окно, пока не потеряла Дэвида из виду.

Хотя Айрис и сказала ему, что не нужно о ней беспокоиться, сама она волновалась – потому что не знала, как добраться от станции в Броксборне до Котгрейва. Скорее всего, до городка ходил автобус, но вот как часто?

На крайний случай всегда оставалось такси.

Айрис надеялась, что ей поможет кондуктор: обычно они такие вещи знали, но кондуктором оказался невыспавшийся парнишка лет восемнадцати; когда Айрис спросила его про автобус, он бросил короткое «без понятия» да и вообще общался с пассажирами не очень-то любезно. Айрис даже слышала, как пожилая леди через три сиденья впереди возмущалась подобным отношением и грозилась пожаловаться руководству компании.

Наконец объявили Броксборн.

Айрис ожидала увидеть милую старую станцию вроде той, что была в Стоктоне, симпатичное здание с множеством стеклянных дверей и окошек, а увидела современное неуютное сооружение, похожее на крепость, которое всем видом как будто бы кричало: «Не входить».

Из вагона, в котором ехала Айрис, никто не вышел. Но, на её счастье, из соседнего выплыла полная дама в необъятном бархатном пальто и в шляпе с вуалеткой. Когда она проходила к спуску с платформы мимо Айрис, та поздоровалась и спросила у неё, ходит ли отсюда автобус до Котгрейва.

– Вы здесь впервые, милочка? – вместо этого спросила дама.

– Да, впервые.

– Автобусы ходят, но по выходным очень редко. Думаю, вам стоило озаботиться изучением расписания заранее, – строго добавила она, но тут же довольно заулыбалась: – Я видела, как в поезд садилась миссис Симмонс. Её всегда встречает муж. Уверена, они не откажутся вас подвезти.

Айрис попробовала возразить, но возражать этой внушительной громкоголосой леди было бесполезно. Та нашла миссис Симмонс на платформе, и пять минут спустя Айрис уже сидела на заднем сиденье синего «Воксхолла» и ехала в сторону Котгрейва.

Глава 14

Котгрейвское кладбище

Симмонсы два года назад купили ферму возле Котгрейва, чтобы разводить цветы и продавать их в лондонские магазины, и про отца Мейсона ничего, разумеется, знать не могли. Айрис пробовала расспрашивать их про католическую церковь в Котгрейве, но они сказали лишь, что она была разрушена во время войны и до сих пор не восстановлена, как и дома поблизости. Службу теперь проводили в часовне какого-то большого поместья – владельцы разрешили.

– Зачем сбрасывать бомбы на Котгрейв? – удивилась Айрис.

После того как они выехали из Броксборна, ей не встретилось ничего более примечательного, чем заправочная станция. Поля, фермы, иногда деревушки… Что немецкие бомбардировщики хотели разрушить в Котгрейве? Не церковь же.

– Котгрейв-то им, конечно, не нужен был, – ответил мистер Симмонс. – Но по другую сторону реки завод мистера де Хэвилленда и аэродром. Явно туда метили. В завод тоже прилетело, но, говорят, ущерб был совсем незначительный, а в Котгрейве несколько семей погибло.

– А вы не знаете, у кого я могу расспросить про старую церковь? Или хотя бы где найти священника?

– Даже не знаю, отсюда он или приезжает. Мы не католики, – покачала головой миссис Симмонс. – Но миссис Пондерс точно знает. Познакомим вас с ней.

– А кто это?

– Жена доктора. Она всё про всех знает. Про каждый дом может рассказать, кто и в каком году его построил.

Айрис чувствовала себя бандеролью, которую доброжелательные жители Хартфордшира передавали из рук в руки, пока самым бережным образом не доставили к дому доктора Пондерса.

По дороге туда Айрис мельком видела церковь: слишком большое для такого крохотного городка сооружение из серого камня. Теперь от церкви Святого сердца осталась лишь левая половина. Здание напомнило Айрис рисунки, на которых изображался готический собор в разрезе, – с подписями, где у него хоры, где неф, где нервюры… Только, разумеется, без подписей и с грудами камня внизу.

Приёмная доктора была закрыта по случаю воскресенья, но миссис Симмонс это нисколько не смутило – она постучала в другую дверь. Дверь приоткрылась, и миссис Симмонс, скользнув внутрь, быстро с кем-то переговорила. Затем дверь открылась широко, и на пороге показалась высокая женщина в цветастом платье. Возраста она была неопределённого; ей могло быть и пятьдесят, и семьдесят; губы, глаза и брови были аккуратно подкрашены, золотисто-каштановые волосы красиво уложены и завиты на концах в плотные локоны.

– Добрый день, мисс! – она внимательно осмотрела Айрис. – Интересуетесь историей нашей церкви? Вы из Лондона?

– Скорее из Оксфорда. И, если честно, я бы хотела узнать не столько про церковь, сколько про священника, который служил в ней до войны.

– Про отца Мейсона?! – миссис Пондерс сделала брови домиком. – Подождите секунду. Я возьму сумочку… Покажу вам нашу прекрасную церковь!

Миссис Пондерс вышла через минуту в бежевом жакете, с маленькой белой сумочкой и в белых перчатках по моде пятидесятых.

– Итак, мисс… – она вопросительно взглянула на Айрис.

– Бирн.

– Итак, мисс Бирн, что вас сюда привело?

– Я провожу небольшое генеалогическое исследование по заказу частного клиента. Один из найденных мной документов привёл меня сюда. Дело в том, что священник, служивший здесь, принимал участие в усыновлении ребёнка во время войны… Он мог бы пролить свет на его происхождение. Вот я и пытаюсь его найти.

– Ну что ж, давайте дойдём до церкви, – миссис Пондерс указала Айрис направление, точно та сама не видела изуродованную крышу, торчавшую над домами, как готовый в любой момент обрушиться утёс. – Там можно найти отца Мейсона, вернее его могилу. Здесь многие продолжали называть его отцом Мейсоном, хотя он и отказался от сана.

– Он умер? – сердце у Айрис упало.

– Ну разумеется, моя дорогая, раз он лежит в могиле! Уже почти десять лет как.

– Так он, значит, вернулся сюда из Лондона?

– Из Лондона он уехал куда-то на север, к родным, я полагаю. А в сорок седьмом году приехал сюда. Он работал учителем в школе. У нас есть католическая школа, – горделиво пояснила миссис Пондерс. – Преподавал латынь и математику.

Они тем временем вышли на небольшую площадь перед церковью. Её даже площадью назвать было нельзя – просто несколько домов были построены с небольшим отступом от линии.

– А почему он вернулся именно сюда? – спросила Айрис. – У него здесь есть родные?

– Родных здесь нет. Я думаю, дело в том, что самая важная часть жизни отца Мейсона была связана с Котгрейвом и нашей церковью Святого Сердца. Это была величественная церковь. Её построили на деньги, оставленные по завещанию бароном Хэттерсли в середине девятнадцатого века. Если вам будут рассказывать, что это тот же архитектор, что построил здание парламента, – не верьте. Это другой Барри, но тоже очень талантливый. Отец Мейсон служил здесь с двадцатых годов. Он провёл оба моих венчания, крестил моих детей, произнёс такую трогательную речь, когда умер мой первый муж… Его все здесь любили, так что, когда он вернулся сюда простым мистером Мейсоном, община радостно его приняла.

– Почему он сложил сан? – спросила Айрис. – Вы что-то знаете об этом?

– Ничего, – покачала головой миссис Пондерс. – Но я подозреваю, что трагедия, которая случилась здесь, сильно его потрясла. Он не смог оправиться.

Они дошли до церкви и двинулись вдоль ограды, за которой виднелся двор, поросший густой травой и усыпанный белыми надгробиями. Несколько домов дальше по улице также были разрушены – некоторые до основания. Видно было, что один из них начали восстанавливать, но стройка так и замерла где-то на середине.

– Он бы перенёс потерю церкви, – сказала миссис Пондерс. – Но вот смерти прихожан, которых знал много лет… Это его сломило. Отец Мейсон уже не был прежним. А потом его отправили в Лондон. Если бы не отправили, боюсь, он бы сошёл с ума. Видеть это каждый день…

Миссис Пондерс подошла к почти невидимой в решетчатой ограде дверце и, просунув руку между прутьями, открыла калитку.

– Его могила тут недалеко. Пойдёмте, покажу. Отец Мейсон тогда чудом спасся… Его вечером вызвали на ферму, мать Фрэнка Уильямса была при смерти… Он задержался допоздна, и ему предложили заночевать. Если бы не это, он бы погиб. Дом священника вон там, – миссис Пондерс вытянула вперёд затянутую в перчатку руку. – Видите, за рядом дубов? Воронка и груда камня, вот что от него осталось. Бомбы было две, ни одна в церковь не попала. Она обрушилась от ударной волны. Мы двое суток разбирали завалы, надеялись, что успеем кого-то вытащить. Но спасли только миссис Прайс с дочерью. Девять человек погибли. Отец Мейсон работал вместе со всеми.

Миссис Пондерс остановилась у простого надгробного камня, сильно отличавшегося от прочих: старых, искрошенных ветром и покосившихся. Этот был гладким, совсем новым.

ВИНСЕНТ МЕЙСОН

25 января 1881 – 13 мая 1952

Не плачьте о моей смерти, но радуйтесь о моей жизни

Айрис смотрела на блестящий камень и думала о человеке, который покоился под этой плитой. Ей казалось, он знал некую тайну, но, как и леди Клементина, унёс её с собой в могилу.

– Тайна умрёт со мной, – тихо произнесла Айрис.

– Вы что-то сказали? – спросила её миссис Пондерс.

– Думаю вслух… – Айрис достала из сумки блокнот, чтобы списать на всякий случай даты жизни отца Мейсона. – Очень жаль… Мне кажется, он был достойным человеком.

– Одним из лучших, кого я знала, а я знала многих. Он был человеком с большим сердцем. И в церкви он был на своём месте.

– Он оставил какие-то записи? Может быть, дневники?

– Нет… Похоронами и имуществом занималась его сестра, приехала из Норфолка, но не думаю, что что-то такое было. Отец Винсент был несомненно образованным человеком, но он даже проповеди не писал, так, набрасывал. А когда стал учителем, то в свободное время возился в саду или вырезал что-то из дерева. Он был не из тех, кто пишет дневники и оставляет их потомкам. Полагаю, он был для этого слишком смиренным, слишком скромным.

Они пошли дальше, обходя по кругу разрушенную церковь. Удивительно, но кто-то стриг траву, выпалывал сорняки на церковном дворе, хотя церковь уже много лет не действовала.

– Может быть, вам известно что-то о сиротах или просто детях, для которых отец Мейсон подыскивал семью?

– Не припоминаю. Может быть, он занимался чем-то таким в Лондоне, но точно не здесь. Я бы знала. Да мне и в голову не приходит, для какого ребёнка из Котгрейва он мог бы искать семью. Круглых сирот у нас не оставалось. Сидни Смита разве что отправили в Джермин-Хаус, это заведение для мальчиков, но он потом вернулся к тётке. Сейчас у него автомастерская в Броксборне. – Миссис Пондерс решительно потрясла головой: – Нет, не было у нас такого, и на фермах тоже не было.

– Вы когда-нибудь слышали фамилию Фернсби? – решила попытать удачу Айрис. Это был последний шанс.

– Не слышала много лет… – миссис Пондерс странно покосилась на Айрис.

– Вы их знаете? Знаете эту семью?!

– Знала когда-то. Видите девушку?

Айрис посмотрела туда, куда указала миссис Пондерс, на дальний уголок кладбища с более богатыми надгробиями. Там стояли высокие резные камни, погребальные урны на постаментах и даже одна мраморная статуя, изображавшая печальную девушку с венком в правой руке.

– Вижу, – ответила Айрис.

– Это их часть кладбища. Больше тридцати могил. Фернсби когда-то были очень богаты. Одна из самых видных семей в окру́ге.

Айрис торопливо пошла в сторону каменной девушки, но надгробные плиты с именем Фернсби начали попадаться гораздо раньше.

Эдвард Фернсби

Кэтлин, жена Джеймса Фернсби

Томас Фернсби, возлюбленный первенец. 2 года

Статуя девушки была установлена на могиле Элеанор Фернсби, прожившей 17 зим.

Айрис увидела, что справа могилы были проще, но и новее.

– Вы сказали, что не слышали про них много лет, – громко произнесла Айрис, потому что миссис Пондерс от неё немного отстала. – Они переехали? Их можно найти?

– Правее, – сказала миссис Пондерс. – Ещё правее. Большой камень…

Айрис поняла, про какое надгробие говорит миссис Пондерс. Оно было тёмное, широкое и приземистое, как кусок стены.

Ниже витиеватой надписи «Нет на земле той печали, которая не будет утолена на небесах» камень глубокими бороздками был поделен на четыре равные таблички, каждая со своим собственным именем.

Николас Фернсби | Бриджит Фернсби

Кэтлин Фернсби | Руперт Фернсби

Все скончались в один день – 10 августа 1940 года.

Айрис вздрогнула, когда громкий голос миссис Пондерс прозвучал у неё едва ли не над ухом:

– Их дом был через улицу от церковного двора. Можно сказать, что напротив домика священника. Миссис Фернсби была очень религиозна. Много времени посвящала делам церкви, а когда экономка отца Мейсона уезжала, брала на себя заботы по дому. Дети часто к нему ходили. Наверное, по семье Фернсби он горевал больше всего.

Айрис почти не слушала миссис Пондерс. Она безотрывно смотрела на даты жизни Руперта Фернсби.

4 апреля 1935 – 10 августа 1940

Это был день рождения Руперта. Другого Руперта, того, что сейчас носил фамилию Вентворт. Год другой, но дата, дата…

Айрис была почти на сто процентов уверена, что во всей Англии не было второго Руперта Фернсби – слишком редкая фамилия. Если уж Сомерсет-Хаус согласился вручную перебрать всех людей с этой фамилией, то их должно было быть не больше пары десятков[11].

А уж поверить в существование второго Руперта Фернсби с той же датой рождения было совсем невозможно. Это вам не Джон Смит.

Руперт Фернсби погиб более двадцати лет назад и лежал в земле на Котгрейвском кладбище. Настоящий Руперт Фернсби.

Но кого тогда усыновила леди Клементина?

И знала ли она сама кого?

Отец Мейсон явно хотел скрыть правду. Он назвал другое имя, возможно, первое пришедшее в голову, возможно, то, которое для него многое значило… Как будто бы хотел дать вторую жизнь ребёнку, который так рано и страшно погиб.

Но зачем было скрывать настоящее имя, если это был просто сиротка, чьи родители погибли во время авианалёта?

Айрис понимала, что задаст сейчас очень странный вопрос и, возможно, даже напугает миссис Пондерс, но она должна была это спросить:

– Этот мальчик, Руперт… Он точно погиб? Я знаю, звучит ужасно, но…

Миссис Пондерс окинула её изумлённым и одновременно оскорблённым взглядом; уголки её губ поползли вниз. Она судорожно втянула воздух, прежде чем заговорить:

– Я своими собственными глазами видела Руперта, его тело… Я собственными руками… Пресвятой Господь, как вы можете такое спрашивать?! – миссис Пондерс всхлипнула. – Это был чудесный ребёнок… Да и вся их семья. На церковном дворе уже давно перестали хоронить, но для их семьи… Для них сделали исключение, так что они покоятся рядом со своими предками. Как и для отца Мейсона потом. Так горько, что… – миссис Пондерс провела кончиками пальцев под глазами, и на белых перчатках остались синевато-серые следы.

– Миссис Пондерс, простите! Я не хотела вас обидеть или обидеть память семьи Фернсби. Мне просто попались документы, где…

– Руперт Фернсби мёртв, – не дослушав, объявила миссис Пондерс. – Никаких сомнений быть не может. Я была здесь… Видела, что с ним стало. Они… Понимаете, они даже в подвал не спустились. Подвалов здесь ни у кого почти нет, но у Фернсби был старый дом, с винным погребом. Но они не знали… Никто не знал. Налётов на Лондон тогда ещё не было… Мы, конечно, слышали, что где-то был удар по военному аэродрому, по радару, но никто не думал, что наш Котгрейв кому-то нужен… Для Котгрейва «Блиц» начался не седьмого сентября, а гораздо раньше.

* * *

На станции в Броксборне, куда ее подвезли по просьбе миссис Пондерс, Айрис купила газеты (которых в Эбберли в последнее время было просто-таки не достать), но просмотрела их очень быстро. Всю дорогу до Лондона, а потом до Стоктона, где её должен был забрать Уилсон, она думала о том, что ей удалось – а точнее, не удалось, – узнать.

Священник по имени В. Мейсон действительно существовал; он привёз ребёнка, по его словам из Лондона, в марте 1941 года. Но ребёнок не был Рупертом Фернсби. И, вполне возможно, не был сиротой, чьи родители погибли во время авианалёта. Эту часть биографии отец Мейсон просто позаимствовал у настоящего Руперта вместе с фамилией и датой рождения.

Айрис помнила, что Дэвид Вентворт ей сказал:

«Его имя при рождении Руперт Фернсби. Он родился в Лондоне четвёртого апреля тысяча девятьсот тридцать восьмого года».

Имя и дата рождения оказались ложью. Но, возможно, он действительно родился в Лондоне и где-то в Олд-Форде или поблизости. Отец Мейсон жил там, при церкви Святых Марии и Этельбурги, никуда не выезжая, и маловероятно, что мог отыскать ребёнка где-то ещё.

Иногда Айрис начинала думать, что всё это зря. Даже если она докопается до правды, это не поможет понять, кто убил леди Клементину, и не поможет Дэвиду. Вот что главное.

Он был уверен, что ему ничего не угрожает: не было никаких улик, которые свидетельствовали бы против него. Отсутствие алиби не означало вину.

Айрис, погружённая в свои мысли, не заметила, как за окном вагона стало темнеть. Когда она добралась до Стоктона, солнце уже село. Был тот самый «синий час», и она снова вспомнила Дэвида. Всё это время она думала о нём отвлечённо – как о работодателе или как о сыне леди Клементины, но он был ещё и молодым мужчиной, общение с которым ей было приятно. С ним было интересно и спокойно. Не совсем спокойно, конечно… Сердце у Айрис начинало биться чаще рядом с ним. Это было спокойно в значении «хорошо», когда другой человек не заставляет чувствовать тебя тревожно или напряжённо, когда не думаешь постоянно, поступил ли правильно.

Нельзя было сказать, что Дэвид оказывал ей знаки внимания, он был доброжелательно вежлив, не более, но его внимание и забота значили много, учитывая, что неделю назад нашли тело его матери. Наверняка была тысяча вещей, о которых Дэвиду Вентворту нужно было думать, но он не забывал о ней, Айрис, выслушивал её идеи, помогал…

Она не верила, что Дэвид мог быть причастен к убийству. Просто невозможно. Или она так думала, потому что он ей нравился? Потому что она в кои-то веки подолгу общалась с молодым человеком её возраста?

Айрис почему-то была так рада увидеть Уилсона на платформе, что бросилась к нему едва ли не бегом. Он тоже ей улыбался из-под козырька кепки.

– Волновался, как бы вы не опоздали на поезд, мисс Айрис, – сказал он. – Это же последний из Лондона. Устали, наверное?

– Устала, да… Где я только не была!

– Ничего, сейчас в машине отдохнёте. Можете даже поспать.

Айрис не собиралась спать, но вскоре после того, как они выехали из Стоктона, задремала. Проснулась она, когда Уилсон остановил машину, чтобы открыть ворота. Оставшегося времени ей как раз хватило, чтобы прийти в себя и стереть с лица сонное осоловелое выражение.

Она всегда плохо чувствовала себя, если спала в неурочное время.

Айрис сразу пошла на кухню выпить какао – чтобы немного взбодриться и не уснуть прямо сейчас. Ей ещё нужно было записать всё, что узнала сегодня, в блокнот. Она делала записи и во время разговора со священниками в Лондоне, и в Котгрейве, но это были отдельные имена, места, даты. Надо было изложить всё слово в слово, потому что какие-то важные детали запросто могли позднее стереться из памяти. А для этого надо было иметь ясную голову, а не такую, как сейчас, – точно набитую ватой.

Айрис, держа в одной руке свою сумку, в другой – большую чашку с какао, поднималась на третий этаж. Возле двери в комнату ей пришлось поставить чашку на маленький узкий столик, стоявший между её дверью и дверью комнаты Джоан, чтобы достать из сумки ключ. Она теперь не решалась оставлять комнату открытой.

Айрис вставила ключ в замок, но так и не повернула…

Она услышала звук.

Он не был похож на тот призрачный и бесплотный, который шёл словно бы из ниоткуда, от самих стен. Это был далёкий и горький плач. И он не пропадал быстро, как тот звук, а длился…

Айрис постучала в комнату Джоан, только потом сообразив, что не стоило её лишний раз тревожить. Она ведь скажет, что это плачет женщина в чёрном или ещё что-то в этом роде. Но Айрис и сама была напугана.

– Что случилось? – высунулась из дверей Джоан.

– Кто-то плачет. Слышишь?

Айрис только в этот момент сообразила, что плакать мог кто-то из вполне себе живых обитателей дома, правда тон был слишком высокий.

Джоан выдохнула:

– Ну и напугала ты меня! Это же Мэтью.

– Кто?

– Сын Руперта. Его жена приехала сегодня. А комната под твоей, ну и под моей тоже. Она большая.

Айрис выдохнула:

– Это просто ребёнок… А я уже не знала, что и думать.

– Я про это и говорю. Свихнуться в этом доме можно.

Глава 15

Почерк

14 сентября 1964 года

За завтраком Айрис увидела ещё одну миссис Вентворт – жену Руперта Кристину. Она была красива, но совсем не так, как Энид: та была классической красавицей, почти как Грейс Келли, а Кристина напоминала белокурую пастушку из пасторали, такая у неё была нежная, хрупкая, кукольная красота. Сложно было поверить, что у этой тоненькой девушки с милыми и наивными жестами и нежным голосом был уже свой ребёнок.

За столом говорила почти она одна. Айрис что-то спросила про Мэтью, и Кристину было не остановить. Мистер Баттискомб смотрел на неё с отеческой снисходительностью, Мюриэл – утомлённо-пренебрежительно, Энид – равнодушно. Руперт, судя по его легкой усмешке, прекрасно понимал, что рассказы его жены о режиме дня и болезнях Мэтью, да ещё и произносимые так эмоционально, были неуместны за завтраком в обществе гостей, но и не подумал её остановить. Возможно, его даже веселило то, что все понимают нелепость ситуации, но слишком вежливы, чтобы прервать его жену. И Айрис, и мистер Баттискомб пару раз пытались сменить направление разговора, но Кристина не поддавалась на такие уловки и упорно возвращалась к своей излюбленной теме.

После завтрака Айрис закрылась в библиотеке. Два часа она честно позанималась своей работой, а потом занялась пересмотром книг. Она была уверена, что видела тот почерк в одной из них – больше негде было.

Она находила книгу в своём журнале, снимала с полки, просматривала, возвращала на место, брала следующую по списку.

Помогло то, что Айрис делала в журнале пометки о наличии маргиналий, автографов и дарственных надписей, но даже так в её списке оставалось почти триста книг. Не так уж и много, если подумать.

После обеда она снова вернулась к своей обычной работе – в конце концов, она сказала Дэвиду Вентворту, что будет заниматься своим расследованием в своё личное время. С другой стороны, она искала образец почерка не для своего расследования, а для основного – письмо ей показал инспектор Годдард.

Копии у Айрис пока не было, и она очень боялась, что пропустит пометки, написанные тем самым почерком, просто потому, что не узнает. Так что она даже отложила пару книг на всякий случай: ей казалось, что почерк похож, но уверенности не было.

Дэвид приехал перед ужином и почти сразу же пригласил Айрис в кабинет. Энид вышла позвать её с обычным каменным выражением лица, но в какой-то момент маска дрогнула, и Айрис увидела на её лице злость и пренебрежение… Мраморная красавица Энид вообще стала очень нервной после того, как обнаружилось тело, Айрис однажды даже видела, как она плакала в саду, когда думала, что рядом никого нет.

Когда Дэвид Вентворт выслушал, что Айрис удалось узнать в Котгрейве, то какое-то время сидел, ничего не говоря, как будто пытаясь уложить услышанное в голове.

– Я даже теряюсь, что делать дальше, – сказал он наконец. – Что можно попробовать ещё? Найти всех сирот в Лондоне, которым в начале 1941 года было около двух лет? Это безумное мероприятие. Но даже этим можно было бы заняться, если бы мы знали, что усыновление Руперта действительно связано с убийством моей матери. А я в этом не уверен. И даже если предположить, что существует мотив и мы его найдём… Мотив – это не доказательство.

– Я тоже уже не уверена, что нужно всё это делать, – призналась Айрис. – Слишком много неудач, наверное…

– Всего лишь один день неудач, – ободряюще улыбнулся Дэвид. – И я бы не сказал, что это неудачи. Теперь мы знаем, что чутьё вас не подвело. С усыновлением Руперта действительно что-то нечисто.

– А вы сами никогда об этом не думали? Не спрашивали мать?

Дэвид задумчиво наклонил голову:

– Нет. Я не видел в этом ничего необычного. Для меня Руперт был всегда. Мне кажется, я даже думал, когда был совсем маленьким, что почти у всех есть приёмные братья.

– У меня есть ещё кое-какие идеи. Хочу съездить в Лондон ещё раз… И, может быть, ответ из Швейцарии скоро придёт. Я попросила их отправить всё экспресс-доставкой в Эбберли на ваше имя.

– «Всё» – это что? – спросил Дэвид.

– Оказывается, школа отсылает родителям учеников регулярные отчёты, а в конце года – отчёт с фотографиями. Они не знают, какие именно фотографии были высланы леди Клементине в 1958 году, но негативы у них хранятся, и они распечатают то, что им самим покажется подходящим. Ещё они сказали, что некоторые из наставников были весьма педантичны и письма родителям печатали под копирку и оставляли копии у себя. Если они найдут то письмо, то пришлют и его тоже. Так что если вам придёт письмо из Швейцарии, покажите его мне.

– Хорошо. Обязательно вас позову. И… Ещё раз напомню: Руперту об этом лучше не говорить. Его никогда не интересовало собственное происхождение, он скорее хотел забыть об этом. Он… Он хотел быть Вентвортом. Сейчас я понимаю, как это было жестоко со стороны моих родителей – вроде и принять его в семью, но и оставить его чужим в ней.

– Вы поэтому всё это делаете для него? Чувствуете вину?

– Что я делаю? – непонимающе посмотрел Дэвид.

– Обеспечиваете его из своих средств, пока он не получит наследство.

– Удивительно, как всё быстро узнаётся в этом доме, – сказал Дэвид без тени недовольства, скорее констатировал факт, точно говорил о стихии, вроде солнца или ветра, перед которой был бессилен. – А что я должен был сделать? Выкинуть его на улицу? Больного?

– Дать ему работу на одной из фабрик… – предположила Айрис. – Не за станком, конечно, но ведь что-то он умеет?

– Всё не так просто, – уклончиво ответил Дэвид.

Айрис давно занимал вопрос, было ли у Руперта какое-то образование, кроме той загадочной швейцарской школы. По всему выходило, что нет. Она решила не спрашивать у Дэвида в лоб и задать сначала более невинный вопрос:

– А почему Руперт учился в Швейцарии? Его не приняли бы в Итон из-за происхождения? Но есть другие школы.

Дэвид поднялся из-за стола. Айрис заметила, каким резким, напряжённым было это движение. Дэвид отошёл к окну. Она понимала, что он избегал смотреть на неё.

– Дело не в происхождении. Руперт не смог бы учиться там по другим причинам. Его отправили в школу профессора Эскюде, потому что… Потому что здесь не было подходящего учебного заведения. – Дэвид замолчал, видно было, что ему не хотелось об этом говорить, и он всё кружил вокруг да около. – У него были сложности с чтением, со счётом… особенно с письмом. Вы же видите, он… он не умственно отсталый, но в детстве ему в некоторых вещах было сложнее, чем другим. Он не мог учиться в обычной школе, но других вариантов не было. Или обычная школа, или заведения для идиотов. Поэтому он учился дома, а потом нашлась эта школа в Швейцарии, где детям помогали освоить всё что нужно, а не заставляли полоть грядки и лепить собачек из глины.

– Я не заметила ничего такого, – произнесла ошеломлённая Айрис.

– Потому что нечего замечать. Он прекрасно читает и пишет, просто научился позднее других. Доктором наук ему не стать, но он вовсе не глуп. Только не говорите Руперту, что знаете… Это ещё одна из причин, почему Руперт учился в Швейцарии, а не здесь, – чтобы не разнеслись слухи.

– Почему вы рассказали мне?

Дэвид усмехнулся:

– Потому что тогда вы решили бы, что это ещё одна страшная тайна, имеющая отношение к убийству.

– Вполне возможно, – согласилась Айрис.

Она даже не знала, как воспринимать это замечание: как упрёк или как своего рода комплимент своей настойчивости. Больше было похоже на второе, и Айрис даже хотела улыбнуться в ответ, но это было так неуместно сейчас. Со смерти матери Дэвида прошло восемь дней, пусть даже на самом деле она была мертва уже шесть лет.

Они с Дэвидом оба молчали, не зная, что сказать. От неловкости их избавил короткий стук в дверь.

Вошёл мистер Баттискомб.

– Добрый день! Мисс Бирн, сэр Дэвид, – он кивнул поочерёдно каждому. – Мне только что перезвонили из Лондона, но, к сожалению, они пока не могут сказать ничего определённого. Я смог только узнать, что инспектора Годдарда не удовлетворили результаты экспертизы, которую сделали местные медики. Так что тело… В ближайшие дни его не отдадут точно. И повлиять на это никак не получится. Но в этом можно увидеть и хорошую сторону, – добавил мистер Баттискомб, увидев, как Дэвид изменился в лице. – Инспектор взялся за дело всерьёз. Он хочет привлечь лучших судебных медиков…

Не успел он договорить, как дверь распахнулась, и в кабинет едва ли не влетела Мэри:

– К вам инспектор, сэр, – торопливо произнесла она, лишь на секунду опередив самого инспектора.

Быстро и сквозь зубы поздоровавшись, инспектор Годдард остановился напротив Дэвида:

– Вы отсутствовали дома два дня. Где вы были?

– Я был у себя дома в Лондоне, – без тени волнения на лице ответил Дэвид Вентворт. Если инспектор рассчитывал запугать его, это не вышло. Или сэр Дэвид просто не показывал виду.

– Вы прекрасно знаете, что идёт расследование!

– Я знаю. Но я же не под арестом.

– Можете считать, что под арестом! – прорычал Годдард, наклонившись вперёд. – Вы не должны покидать Эбберли. Советую вам меня слушаться, иначе я добьюсь ордера…

– Позвольте, инспектор! – вмешался мистер Баттискомб. – Я не специалист по уголовному праву, но даже я понимаю, что у вас нет никаких законных оснований. Нет никаких доказательств причастности, а поведение сэра Дэвида Вентворта все эти годы было безупречным…

Инспектор Годдард, смерив Баттискомба долгим взглядом, снова повернулся к Дэвиду:

– Уедете ещё раз – увидите, что будет. Я объявлю вас в розыск. Я не шучу.

Инспектор сделал шаг назад и отыскал глазами Айрис:

– Мисс Бирн, прошу меня простить. – Он надел шляпу, которую всё это время держал в руке, и вышел из кабинета.

* * *

Когда Айрис поднималась в свою комнату, то услышала голоса, доносившиеся из коридора третьего этажа.

– …и меня тоже! Возьми уже себя в руки! – негромко и раздражённо говорила Мюриэл Вентворт. – Это не имеет к нам никакого отношения!

– Ещё как имеет! Зачем я только послушала тебя?! – скорее прорыдала, чем произнесла Энид. – Ты же понимаешь, что они думают, что это произошло…

– Да какая разница? – оборвала её Мюриэл. – Подумай, какие будут последствия! И не стой в дверях. Если уходишь – уходи, если остаёшься – зайди в комнату.

Наверху хлопнула дверь. Айрис выдохнула.

Если бы Энид решила спуститься вниз по этой лестнице, то наткнулась бы на неё и сразу бы поняла, что Айрис подслушивала. Айрис, конечно, сделала это непреднамеренно, и даже если ей было немного стыдно, она ни капли не жалела. К счастью, Энид ушла в сторону главной лестницы.

Айрис не была уверена, что всё расслышала правильно, но разговор был подозрительным. Может быть, они говорили про что-то, что не имело отношения к убийству и Эбберли, и речь шла о разногласиях с лондонскими соседями, но Айрис пыталась всё истолковать применительно к расследованию смерти леди Клементины.

Она и сама заметила, что Энид стала очень неуравновешенной. Ничего удивительного в этом не было – они все здесь были как на иголках и разве что от громких звуков не вскакивали. Айрис сначала казалось, что раз тело найдено, то всё должно разрешиться быстро, но дни проходили, расследование тянулось, а они всё жили в этом бесконечном мучительном напряжении. Нервы у всех сдавали, у Энид в том числе.

«Зачем только я послушала тебя?!» – сказала Энид. Эту фразу мог произнести только человек, который что-то сделал, поддавшись на чужие уговоры. Или не сделал, когда нужно было.

Айрис вспомнила свой список. Мюриэл и Энид были в самом верху.

Они обеспечивали алиби друг друга, но их словам нельзя было доверять. Если бы Мюриэл отсутствовала, дочь ни за что бы её не выдала. И наоборот.

* * *

Вслед за понедельником прошли вторник и среда, тоже без особых событий. Разве что мистер Баттискомб уехал, завершив какие-то свои дела с Дэвидом, а профессор Ментон-Уайт приехал.

Инспектор Годдард затребовал для дачи показаний всех, кто был в Эбберли шесть лет назад. Насколько Айрис знала от капитана Марча, полиция времени не теряла и разыскала почти всех. Не сумели найти только мисс Фенвик и Дженкинсов, родителей погибшего шофёра. Дженкинсы явно были живы, просто не хотели, чтобы их кто-то нашёл, а вот со старушкой Фенвик всё было не так просто. Выяснилось, что она была жива: пенсию, которую раз в год выплачивал ей трастовый фонд, она получала исправно. Чеки отправляли письмом до востребования в почтовое отделение на вокзале Виктория в Манчестере. Обналичивали их в день получения в банке через дорогу. Большего выяснить о мисс Фенвик пока не удалось.

Инспектор Годдард не настаивал на приезде Ментона-Уайта в Эбберли – Оксфорд был не так уж и близко, и допрос могли провести местные полицейские. Но профессор вызвался приехать сам. Он обнял Айрис так, словно она была его любимой племянницей, и выразил глубочайшие сожаления, что ей пришлось пережить столь тяжёлые события. К неудовольствию Айрис, профессор бо́льшую часть дня находился в библиотеке. Нельзя было сказать, что он наблюдал за тем, что она делает, но он проявлял очень уж живой интерес к её работе, давал советы и постоянно был рядом. Из-за этого она не могла вновь заняться пересмотром старых книг. Профессор сразу бы понял, что она занимается не тем, чем должна, и начал бы задавать вопросы, а Айрис не хотелось делиться с ним информацией. Она даже инспектору Годдарду решила ничего не говорить, пока не найдёт ту самую запись, а Ментона-Уайта это тем более не касалось.

Со всеми прочими она почти не виделась, кроме как за столом. Руперта словно укротило присутствие жены, и он прекратил отпускать колкости, так что завтраки, обеды и ужины протекали спокойно и на вид даже мило. Правда, это спокойствие вряд ли могло кого-то обмануть.

Чем занимался Руперт в остальное время дня, сложно было понять, как будто бы отдыхал. Он несколько раз заходил в библиотеку, искал книги для себя и Кристины, а ещё Айрис каждый день видела его в парке. Кристина и малыш проводили на улице часа по четыре ежедневно, и Руперт обычно гулял вместе с ними.

У них была чудесная семья – как с картинки. Айрис решила, что Руперт очень любит жену. Он менялся рядом с ней, от язвительности не оставалось и следа; он смотрел на Кристину так, словно каждое её движение приводило его в восторг и самой страшной вещью в мире было для него опечалить её. Любила ли Кристина Руперта? Айрис казалось, Кристина любит всех и никого в особенности. Она была доброй и жизнерадостной в какой-то чрезмерно искренней, даже простодушной манере; и болтала она столь же простодушно. За ужином во вторник профессор Ментон-Уайт заговорил о том, какое чудесное место – Эбберли, Кристина согласилась, и Дэвид предложил ей и Руперту чаще приезжать сюда. Начался разговор о прелестях деревенской жизни, и Кристина очень рассудительно объяснила, что ей было бы тревожно жить с маленьким ребенком в поместье, где ближайший доктор находится в часе езды, и это в хорошую погоду, да и неизвестно, что за доктора в этом Стоктоне. Потом она сказала, что, когда ребёнок вырастет, ему будет недоставать товарищей для игр, а когда станет ещё старше, поблизости не будет приличной школы.

– Как только разрешится эта непонятная ситуация с наследством, мы переедем в Лондон. Руперту должен отойти дом в Кенсингтоне. Все говорят, что детям там очень хорошо. Руперт ещё сомневается, жить в том доме самим или продать, но я не сомневаюсь!.. Он найдёт работу в Лондоне не хуже, чем в Кроли, я уверена. Да и, может быть, ему вообще не нужно будет работать… – она повернулась к мужу, сидящему рядом, и широко ему улыбнулась. – Поскорее бы.

Все за столом были смущены, а Мюриэл, которая сейчас занимала тот самый дом, не сумела скрыть раздражения:

– Кристина, дорогая, поразительно, как вы нетерпеливы! Вы ждёте этого наследства всего два года – куда меньше всех остальных.

Кристина раскрыла рот, чтобы что-то ответить, но Руперт её опередил, видимо опасаясь, что ответ может получиться ещё более неловким.

– Сейчас наконец-то будут развязаны руки по многим вопросам, особенно связанным с деньгами, с бизнесом, – сказал он. – Это действительно было проблемой, особенно для Дэвида.

Дэвид поспешил это подтвердить, лишь бы Кристина снова не начала вслух мечтать о том, как её муж получит наследство.

И при всём при этом Кристина не вызывала неприязни. Было совершенно ясно, что в её словах не было ни жестокости, ни жажды наживы, разве что почти детская сосредоточенность на своих нуждах и желаниях.

Айрис иногда болтала с ней – вечером в малой гостиной или днём во время прогулок. Когда бы Айрис ни выходила в парк, Кристина уже была там. Мэтью или спал в коляске, или бегал по лужайкам, а Кристина следила за ним.

В один из дней Айрис, когда вернулась с прогулки в дом, увидела Энид. Та стояла возле высокого окна в холле и наблюдала за Кристиной, катившей коляску вокруг пруда. Айрис показалось, что Энид простояла тут уже долго и видела, как они с Кристиной разговаривали, – они сделали вместе два круга.

– Беседовали о подгузниках? – спросила Энид.

– Не совсем. Миссис Вентворт рассказывала про свой садик в Кроли.

Энид закатила глаза, развернулась и пошла в сторону лестницы.

Айрис подождала, пока она поднимется и стихнет звук шагов, а потом сама поднялась на второй этаж.

Она остановилась у комнаты Дэвида. От кого-то из горничных она знала, где находится комната, но необходимости приходить туда у неё никогда не возникало. И вот теперь она стояла и не решалась постучаться.

Айрис хотела рассказать ему, что звонил инспектор Годдард и сообщил, что Сомерсет-Хаус не смог найти людей с фамилией Фернсби, которые могли бы оказаться родителями Руперта, нашли только того самого Руперта, погибшего в Котгрейве в 1939 году в возрасте пяти лет.

Дэвид не приходил работать в кабинете после обеда, и Айрис сомневалась, стоило ли вообще беспокоить его. В конце концов, полиция не обнаружила ничего, чего бы они уже не знали.

Айрис так и стояла возле двери, не зная, постучаться ей или нет.

Из-за двери была слышна музыка.

После того как нашли тело, Дэвид Вентворт не включал те записи, что раньше. По крайней мере, когда Айрис доводилось слышать. Это была классика, но не что-то узнаваемое… Сегодня Айрис впервые узнала арию. Это был «Плач Дидоны»[12].

Айрис прислонилась к стене возле двери. Ей нужно было постучаться или уйти. Она не могла сделать ни того, ни другого. Она не могла сейчас войти к нему, просто не могла… Она не хотела знать, что Дэвид Вентворт сейчас чувствует, не хотела бы застать даже малый след отчаяния на его лице, – вдруг бы он не успел его скрыть? Но и уйти она тоже не могла. Душераздирающая боль этой музыки точно приковала её к полу. Дидона пела так прекрасно и горько, что невозможно было уйти, не услышав следующую ноту, и следующую, и следующую…

Музыка стихла ненадолго. Послышался звук шагов, а потом снова: «Дай руку, Белинда!»

У Айрис сдавило в груди так, что стало трудно дышать. Цепляясь рукой за стену, точно в полусне, она дошла до лестницы.

* * *

В конце ужина Дэвид сказал, что ему нужно кое-что обсудить с семьёй и поэтому он просит не расходиться сразу по комнатам.

– И что мы будем обсуждать? – спросил Руперт.

– Дату похорон.

Руперт неловко опустил вилку в тарелку, так что несколько горошин скатились на скатерть, и резко повернулся к Дэвиду:

– То есть они уже…

– Да, мне сегодня звонили из полиции насчёт этого. Давай поговорим позже.

После ужина Дэвид, Руперт, Кристина, Энид и её мать ушли в новую гостиную. Айрис отправилась в библиотеку, собираясь поискать образец почерка, но профессор Ментон-Уайт пришёл туда вслед за ней. На него напала охота поболтать, и хотя Айрис всегда нравились и профессор, и беседы с ним, сейчас она вполуха слушала его рассуждения. Запомнила она только одно: что раз уж скоро будут похороны, профессор решил остаться в Эбберли до них.

Всю ночь Айрис слышала в голове голос Дидоны.

Когда я лягу в землю…

* * *

Похороны были назначены на субботу. Айрис узнала об этом утром в четверг от миссис Пайк – и больше никаких подробностей. Миссис Пайк была слишком занята. Вместо ушедшей Джоан ей прислали из агентства сразу двух молодых женщин, но те пока плохо справлялись. И Айрис не могла их за это осуждать: она несколько дней не могла запомнить даже расположение комнат на первом этаже, особенно в части прислуги. На счастье миссис Пайк, на похороны пригласили лишь самую близкую родню. Учитывая особые обстоятельства смерти и продолжающееся расследование, церемонию хотели провести как можно более незаметно.

Айрис собиралась в субботу ехать в Лондон ещё раз и поговорить с кем-нибудь, кто знал отца Мейсона, но теперь это было невозможно. Разумеется, никто бы даже не заметил, что какого-то там библиотекаря не было на похоронах, но это было бы неуважением к леди Клементине, к сэру Дэвиду… И, может быть, он бы заметил, что её не было.

Утром, пока в библиотеку не пришёл профессор Ментон-Уайт, Айрис снова начала пересматривать книги, которые уже внесла в каталог. И, перелистывая в поисках пометок страницы второго тома «Мельницы на Флоссе», она внезапно поняла… У неё не было абсолютной уверенности, но она догадывалась, что за книга это была. Что-то про историю Сассекса… Страницы про Вентвортов!

Боже, как она раньше не сообразила?!

Айрис сняла книгу с полки и начала искать листок бумаги. А что, если он выпал? Или она сама переложила его в другую книгу? Она же будет искать его год и не найдёт!

Айрис выдохнула. Листок был здесь. И почерк был очень-очень похож. У него был свой особый, узнаваемый рисунок, буквы были ровными и круглыми, как бусины на чётках, и плотно прижимались друг к другу толстенькими бочка́ми.

10 ф. Томсон

2 ф. цв-ы

100 ф. бр.

4 ф. портной

12 ф. ужин и пр.

Айрис буквально подлетела к двери в кабинет, быстро постучалась и вошла. В кабинете никого не было. И к завтраку Дэвид не спускался.

Она вернулась в библиотеку и в нетерпении начала ходить кругами вокруг диванов.

Надо срочно кому-то показать!..

Нет, надо сначала самой подумать, кто мог написать письмо и эту короткую записку.

Но Айрис казалось, что тут и думать нечего. Судя по почерку (довольно современному, писа́вший ходил в школу явно не во времена королевы Виктории) и крупным расходам, это мог быть только один человек. Смущало лишь то, что он умер намного раньше леди Клементины, и было непонятно, что его письмо могло делать в её кармане в августе 1958 года.

Глава 16

Последний роман Клементины Ситон

17 сентября 1964 года

Айрис решила не звонить инспектору Годдарду до того, как убедится, что нашла автора письма. Но чтобы убедиться, ей нужен был Дэвид Вентворт.

Она вложила листок обратно в книгу, захлопнула её и вышла из библиотеки. Дэвида не было в кабинете, а идти в его комнату…

Айрис вспомнила, как стояла вчера под дверью и так и не решилась постучаться.

В холле она встретила Мэри, которая катила куда-то пылесос. У неё она и спросила, не видела ли она сэра Дэвида.

– Он после завтрака сразу уехал. – Мэри понизила голос до шёпота: – Вроде бы насчёт похорон. Получить какие-то документы.

Айрис казалось, она просто лопнет от желания кому-нибудь рассказать про записку, – а рассказать было некому.

Ей надо было успокоиться. Она, не накинув даже плаща и всё так же сжимая книгу в руках, вышла на улицу. Прохладный утренний воздух словно отрезвил её.

Айрис решила пойти вдоль восточного крыла, а потом в сторону реки – путём, который она про себя всегда называла дорогой леди Клементины, – и не успела дойти до мостика, как радость от собственного открытия утихла. Это ведь не так уж много и значило. Её догадка никак не помогала понять ни мотивов убийства, ни тем более того, кто его совершил.

Айрис сделала небольшой круг по парку, а потом пошла назад другим путём, через мост из камней.

Вокруг камней в плавных водоворотах кружились жёлтые и красные листья. Самые первые в этом году. Деревья на вид были совсем зелёными, но на самом деле осень уже подкрадывалась.

Айрис аккуратно ступала с одного камня на другой и старалась не слишком всматриваться в воду – от этого у неё начинала кружиться голова.

Когда она перешла на другую сторону и подняла глаза, то увидела на боковой дорожке Кристину. Та махала ей рукой. Айрис махнула в ответ и пошла дальше, но Кристина как будто бы начала катить коляску быстрее – она явно хотела догнать Айрис. Сбегать от неё демонстративно было бы невежливо, так что Айрис остановилась и подождала Кристину.

Та тут же рассказала все новости насчёт похорон леди Клементины: где будут проходить, кто организует, кто приедет, а потом перешла к Мэтью и сообщила, что он не спал всю ночь, так что ей пришлось в четыре утра сменить Шейлу, няню, чтобы та могла поспать хотя бы утром.

– Хотела отвезти его домой, показать доктору, но тот на какой-то конференции в Кембридже. Дотерпеть бы до завтра. Мэтью почти ничего не ест, даже на лицо похудел. Не знаю, что с ним и делать…

Мэтью, беловолосый голубоглазый ангелочек, сидел в коляске с безучастным видом. Айрис казалось, что он скоро уснёт – взгляд уже был плывущим, бессмысленным. Но вот похудел ли он, Айрис не могла сказать: она не слишком часто рассматривала Мэтью.

– Ты вчера за обедом говорила, что собираешься в субботу в Лондон, – вдруг сказала Кристина.

– Теперь уже нет, – покачала головой Айрис.

– Мы можем поехать вместе! – радостно предложила Кристина. – Если тебе пятница подходит, конечно. Мы живём недалеко от Лондона, если нет пробок, то меньше часа. Аллен всё равно повезёт нас с Мэтью к врачу. Очень удобно получается! Поболтаем по дороге… Я тебе сад покажу, если будет время.

– Пятница – рабочий день… – начала Айрис.

– Не говори ерунды. Конечно же, Дэвид тебя отпустит!

– Я спрошу, когда он вернётся. Надеюсь, у него не будет неприятностей. Инспектор ведь просил не покидать поместье.

– Дэвид как раз какие-то дела с полицией улаживает или вроде того. Руперт сначала хотел с ним поехать, но потом передумал… Вернее, ему стало не очень хорошо, опять сильные судороги.

Кристина погрустнела.

Айрис прикусила губу, не зная, что сказать: обычно в таких случаях говорили что-то утешительное про скорое выздоровление, но в случае с Рупертом даже этого сказать было нельзя. Айрис не очень хорошо представляла, чем он был болен, но знала, что заболевание было врождённым и прогрессировало.

– Очень жаль, – наконец нашлась она. – Ты, наверное, очень переживаешь.

– Да, но… В каком-то смысле я смирилась. Я же всегда это знала. – Кристина вздохнула. – Родители были против… Не хотели, чтобы я выходила за него. Да и все остальные говорили: «О чём ты думаешь? Не ломай себе жизнь! Он же калека». Но лучше прожить недолго с человеком, который хорошо к тебе относится, чем всю жизнь с тем, кто… Знаешь, ни у одной из моих подруг и близко нет такого счастливого брака, как у меня, хотя мужья здоровые. Не в здоровье дело, ты же понимаешь.

Айрис могла только согласиться. А Кристина продолжала рассуждать в своей обычной непосредственной манере:

– И то, что их мужья здоровы, не значит, что они проживут с ними всю жизнь. Сколько людей гибнет в автомобильных авариях! А мой дядя умер в тридцать семь от сердечного приступа. По крайней мере, мы с Мэтью, даже если что-то случится, будем обеспечены. И Руперт прекрасный отец.

– Да, я заметила. Он много времени проводит с Мэтью, редко такое увидишь…

– Думаю, это потому, что он сам остался без родителей. Приёмная семья – это всё же не то. Хотя разные люди бывают. Говорят, она и с Дэвидом не то чтобы много времени проводила. Думала о своих книгах целыми днями, никого не замечала… Я о леди Клементине, – пояснила Кристина.

– Мне кажется, они оба всё равно её очень любили.

– Руперт сказал, что в детстве да, очень любил, а потом разочаровался.

Кристина заглянула под капюшон коляски: Мэтью спал.

– Разочаровался? – переспросила Айрис.

– Он так сказал, но, я думаю, речь про то, что в детстве мы любим родителей слепо, а потом… Мы не перестаём их любить, просто видим, что они не во всём правы и иногда даже поступают дурно. Но ведь если подумать… Леди Клементина, может быть, и хорошая писательница, я не читала… Вообще не понимаю, о чём её романы, ничего не происходит. А сказки просто жуткие! Так вот, писательница она хорошая, но сомнительно, что она была хорошей матерью или хорошей женой. Про неё ходило много слухов… Ты знала, что муж её чуть в клинику не отправил? Для душевнобольных… У неё куча странностей была. И по её сказкам это видно. Разве можно детям такое читать? Кошмарные фантазии. Она и детьми пренебрегала, и мужем… Ты только не подумай, что Руперт неблагодарный. Да, она много сделала, но это не значит, что у неё не было недостатков.

– Я и не думала ничего такого. Леди Клементина была непростым человеком, это я знаю, но в поместье её любят. Миссис Пайк, Уилсон, они всегда по-доброму её вспоминают.

– А вот её родственники – нет. На похороны приедут Ситоны, от них такого можно наслушаться! Особенно если они тебя не заметили и думают, что говорят между собой. Я думаю, они просто леди Клементине завидовали из-за денег, а теперь завидуют Руперту и Дэвиду, вот и злословят: Руперт у них приблудный щенок, Клементина – сумасшедшая, её муж – нищий авантюрист, а Дэвид – незаконнорожденный. Только старая графиня достойно себя ведёт, вот она – настоящая леди. Она…

– Незаконнорожденный? – перебила Кристину Айрис. – Сэр Дэвид?

– Ну конечно, он законнорожденный. Просто они так говорят… – Кристина махнула рукой. – У леди Клементины долго не было детей. Вот и пошли слухи, что это у её мужа было что-то не в порядке и она Дэвида от кого-то другого родила. А ещё… Нет! – Кристина решительно затрясла головой. – Не буду даже говорить! Не знаю, зачем я рассказала… Сама сплетничаю ничуть не хуже них.

Кристина повернула к дому:

– Если решишь ехать со мной, то скажи заранее, хорошо? Мы рано выедем. Не позднее половины седьмого.

* * *

– Я не уверен, тот ли это почерк, но он очень похож, – сказал Дэвид, когда Айрис показала ему записку из книги.

– Мне тоже кажется, что тот же самый. Я просила у инспектора копию, но он так её и не сделал. Я понимаю, что он не обязан, но это же в его интересах. Может быть, капитан Марч сможет помочь?

– Каким образом? – переспросил Дэвид.

Он, сидя за столом в своём кабинете, сосредоточенно рассматривал записку, которую принесла ему Айрис.

– Он ведь как-то договаривается с полицией. Я так думаю… Насчет улик и прочего…

– Точно не знаю, как они это делают. В любом случае, капитан Марч уехал.

– Куда?

– В Лондон. Он сказал мне вчера вечером, что не может ничем помочь, слишком много времени прошло.

– Он просто сдался?

– По его словам, это будет тратой времени и денег. Сказал примерно то же, что мой адвокат: полиция может предполагать что угодно, доказать они ничего не смогут; если убийца и оставил улики, то позднее он их или уничтожил, или их уничтожило само время.

– Это хотя бы честно…

– Да, – вздохнул Дэвид. – И он честно сказал мне, что будь он полицейским, то подозревал бы меня.

Айрис опустила глаза. Её список – если не считать принудительно добавленного туда Руперта, – сократился буквально до трёх имён: Дэвид Вентворт, Мюриэл Вентворт, Энид Причард. И самым очевидным кандидатом на роль убийцы оказывался Дэвид.

Ей самой было тяжело про это думать. Она искала способы оправдать Дэвида – и не находила. Инспектор Годдард был прав: она хотела верить в то, что Дэвид – не убийца, и пыталась найти доказательства в пользу этого. Это просто не мог быть он!

– Может быть, они всё же ошиблись, и преступник не из поместья? – сказала она. – Иначе это бессмыслица какая-то!

– Я сегодня виделся с тем вторым детективом, с Ленноксом. Они подтвердили, что орудием убийства был такой же нож, как те два, что я им передал. Это антикварная нефабричная вещь, так что сплав относительно уникален. Обломок выкован из того же сплава, состав серебрения тот же самый, форма совпадает. Это точно нож из библиотеки. А значит, убийца – кто-то из дома.

– Может быть, есть ещё какое-то объяснение? – почти в отчаянии проговорила Айрис.

Дэвид Вентворт положил листок на стол.

– Я бы хотел, чтобы так оно и было, потому иначе я должен подозревать убийцу в одном из тех, кто живёт сейчас здесь. Это не даёт мне покоя… Господи, это один из них! Я знаю их всех много лет, они мои родственники, и… – Дэвид резко замолчал. – Вы пришли показать записку, а не выслушивать, как мне тяжело. Извините, Айрис.

– Ничего страш… То есть я думаю, что если вам нужно с кем-то поговорить, то я не против.

Дэвид поднял на неё глаза, но ничего не сказал, снова начал читать написанное на листке.

– Знаете, кто мог это написать? – спросила Айрис.

– Предполагаю, – задумчиво протянул Дэвид. – А вы?

– Думаю, это ваш отец. Записка – что-то вроде расходов за неделю. Возможно, «100 ф. бр.» – это сто фунтов брату. Я слышала, что ваш отец помогал ему. Деньгами в первую очередь.

– Я тоже подумал, что это мог бы быть он. – Дэвид достал из ящика стола маленький серебряный ключ, а потом подошёл к высокому старинному бюро, стоявшему в углу возле окна. – Тут должны быть его письма, открытки… Можем сравнить.

Дэвид, немного провозившись с непослушным замком, достал из бюро пачку писем в конвертах, развязал стягивающий их шнур и начал перебирать.

– Это не от него, это тоже… Не думаю, что отец много писал. Только маме во время войны… Ещё брату, у того дома не было телефона. Вот это похоже… «Как погода в Шотландии? Не верю, что может быть хуже, чем у нас». Посмотрите! – Дэвид протянул Айрис письмо.

Это был тот же почерк, может быть чуть более торопливый и одновременно чёткий, но, несомненно, тот же самый. Айрис посмотрела в начало письма, там стояла дата «17 октября 1936 года», а потом в конец, на подпись.

«Твой любящий муж Джон».

Айрис вздохнула: если письмо в кармане леди Клементины действительно было написано её мужем, то это делало историю ещё более странной. Джон Вентворт умер от сердечного приступа в ноябре 1945 года. Даже если это было последнее написанное им письмо, оно всё равно было написано почти за тринадцать лет до того дня, как погибла леди Клементина!

– Ваша мать… – осторожно начала Айрис. – Она часто перечитывала письма мужа?

– Сомневаюсь. Она вообще не была сентиментальна, и… Я почти не помню отца, но мне сложно представить мать, перечитывающей его письма. Но это может быть одно из тех самых писем Мюриэл.

– Которые она привезла в тот день в Эбберли?

– Она привезла их на пару дней раньше, и они лежали в библиотеке. Наверное, их никто так и не прочитал. Не представляю, что в них могло быть интересного. В любом случае, такая переписка – это очень личное, – добавил Дэвид словно оправдываясь.

Что-то не складывалось.

– Получается, – сказала Айрис, – что леди Клементина вызвала по срочному делу поверенного и редактора…

– Профессора Ментон-Уайта она пригласила за неделю до того, но случайно получилось, что они с Баттискомбом приехали в один день, – поправил Айрис Дэвид.

– Пусть так. Но поверенного она точно вызывает внезапно, и еще вашего дядю Роланда. У неё происходят самое меньшее два тревожащих её разговора, один с вами, другой с кем-то неизвестным. Она пишет письмо или, по крайней мере, его черновик, и пишет в очень взволнованном состоянии. Она очень расстроена, собирается пойти на реку, чтобы успокоиться, подумать… А потом замечает старые письма в библиотеке и решает их почитать?

– Она могла положить письмо в карман раньше.

– Но она ведь переоделась, чтобы идти на реку. Уилсон сказал, что по одежде понял, куда она собралась.

– Да, у неё было несколько вещей, которые она надевала, чтобы было удобно грести, – подтвердил Дэвид. – За обедом и после него она была в платье. Такое бледно-лиловое с узорами… Она переоделась в блузку и юбку, только серьги остались те же самые, очень большие. Она, наверное, забыла их сменить. Инспектор сказал, что их скоро вернут, и брошь тоже. Только я не представляю, что нам с ними… – Дэвид резко замолчал. – Простите… Я хотел сказать, что она действительно переоделась после обеда, но она ходила на реку и за день до того. Не помню, что она надевала, но вполне возможно, что ту же самую юбку, и письмо могло лежать в кармане с предыдущего дня. Но брать письмо с собой странно в любой день, – Дэвид возразил самому себе. – И к тому же, если она переоделась, чтобы идти на реку, то как оказалась потом в библиотеке? Если собираешься идти на реку, то выйти можно, во-первых, через парадное крыльцо, во-вторых, через двери, которые выходят в малый парк, за дом, и, в-третьих, через двери в восточном крыле.

– Уилсон её видел от оранжереи, значит, она вышла через дверь в малый парк. Если бы она вышла через две другие, он бы её не увидел. Восточное крыло закрыло бы её.

– В тот день да, но в другой она могла пойти иначе. Быстрее всего, конечно, идти через восточное крыло, тогда не приходится его огибать, проходишь насквозь. Но она не любила там ходить. Та часть дома не сказать что совсем запущенная, её проветривают, прибираются время от времени, но ощущение всё равно немного… печальное, что ли. И дверь там обычно заперта, потом приходится возвращаться, чтобы закрыть её. Или звать прислугу. В любом случае, как бы она ни пошла, библиотека не по пути. Вот о чём я говорю. Ей нужно было бы специально туда пойти. Или заранее унести письмо к себе в комнату.

– Мне казалось, что чем больше узнаёшь подробностей, тем более понятной становится картина. А я только запутываюсь ещё больше, – призналась Айрис.

– Для начала надо точно узнать, тот это почерк или нет. Может, нам это просто кажется… Я позвоню инспектору Годдарду.

– Может быть, у него появятся какие-то идеи. Хотя это письмо может совсем-совсем ничего не значить. В смысле, не иметь никакого отношения к преступлению. Мало ли у людей бумажек в карманах?

– Да, в той одежде, в которой ты ездишь в город, по делам… Но не в одежде, которую ты надеваешь только для катания на лодке. Вы правы, Айрис, в этом есть какая-то странность. У неё должна была быть причина взять письмо с собой.

– Я снова думаю о тайне, – сказала Айрис. – Если письмо старое, то сэр Джон мог упомянуть усыновление. Может быть, невольно раскрыть часть той самой тайны.

– Боюсь, мы вряд ли это узнаем. От письма почти ничего не осталось.

– Я думаю, кое-что всё же расшифруют. Поэтому хочу спросить: письмо могло иметь отношение к вашей ссоре с леди Клементиной? Может быть, какие-то денежные вопросы, вопросы наследства? Что-то, что очень обрадует инспектора Годдарда?

– Письмо отца? Нет, конечно. Мы спорили совсем не об этом. Хотя… – Дэвид нахмурился. – Я уже не знаю, что и думать…

Дэвид обессиленно опустился в кресло напротив Айрис.

– Из-за чего вы с ней поспорили? – Айрис решила ещё раз попытать счастья. – Вдруг это важно… Вы говорили, что из-за книги. Что это за книга? Какая-то новая? Она поэтому пригласила Ментон-Уайта?

– Глупо было думать, что вы не поймёте. – Дэвид откинул упавшие на лоб волосы. – Да, это была её новая книга. И я считал, что её нельзя печатать. Может быть, кому-то другому и можно, но не моей матери. Она хотела отдать её Ментон-Уайту, а я считал, что это… Это вызовет скандал, и нашей семье придётся расхлёбывать его всю жизнь. Я понимал, что она вложила в книгу столько сил, столько… боли, но это нельзя было публиковать, – с отчаянной убеждённостью повторил он.

– И что там такого было?

У Айрис уже зрела в голове новая мысль. Если в книге было что-то настолько неприятное, опасное, способное спровоцировать скандал, мог ли кто-то убить ради того, чтобы не пропустить её в печать?

– Там несколько сюжетных линий, но одна, самая яркая… Я бы сказал, самая сильная… – Дэвид поднёс ладони к лицу и с силой потёр глаза, как делает уставший человек в конце дня. – Боже… Книга была про мать, которая не любит своего ребёнка. Вы можете сказать, что про это писали и раньше, но такого я никогда не встречал… Обычно описывается женщина, которой невозможно сопереживать, её нелюбовь делает её каким-то чудовищем в глазах читателей. И это всегда не единственная дурная черта героини. Например, это легкомысленная и тщеславная женщина, которая не то чтобы не любит ребёнка, просто равнодушна к нему и занята другим, светской жизнью, например. А там было другое… Героиня вызывает симпатию, она хороший человек. Она хочет любить своего сына, но не любит. Понимает, насколько она неправильная, пытается себя пересилить, найти в этом маленьком существе что-то трогательное, милое, но у неё не получается. Я не в состоянии описать в двух словах то, что расписывается на целые главы. Это и отвращение, и стыд, и отчаяние, и чего там только нет. Только не подумайте, что я почувствовал себя оскорблённым из-за этой истории. Я знал, что в этом нелюбимом ребёнке все увидят меня, но я был против публикации не поэтому. Вернее, не только поэтому.

– А почему? Из-за самой темы? – Айрис понимала, какое она вызовет негодование в обществе.

– Да. Я боялся… Я думал, мою мать просто распнут из-за этого. Все же считают, что женщина любит своего ребёнка просто потому, что она его мать. Так должно быть. Всегда бывает. Не может быть иначе, ведь это то же самое, что дышать, – никому не нужно учиться, оно происходит само собой, так устроен человек. Только чудовища, ужасные порочные женщины не любят своих детей. А Агнес, главная героиня, – вовсе не чудовище, она обычная, хорошая женщина. Она счастлива в браке, не изменяет мужу, не делает других ужасных вещей, которые объясняли бы подобное «извращение». Я думаю, моя мать не решилась бы опубликовать такое в тридцатых годах, но, мне кажется, и в пятьдесят восьмом было ещё рано… Даже сейчас. Я не уверен, что эту книгу правильно поймут. Её объявят безнравственной, скажут, что недопустимо, чтобы книги такого автора читали дети. Я сразу подумал, что после выхода истории Агнес сказки тоже перестанут продаваться, родители не будут читать их детям. А для моей матери это было очень важно – чтобы её читали, покупали книги. Не из-за денег… Для неё была важна любовь читателей, а она получила бы от них ненависть и презрение. Все сказали бы, что она написала о себе, что она – ужасная женщина.

– И вы, получается, прочитали книгу в тот день?

– Нет, на несколько дней раньше. Мы с ней спорили, но не так… не так горячо. А в тот день приехал Ментон-Уайт. Я знал, что, если она отдаст ему рукопись, он в неё вцепится и не отстанет от моей матери, пока не добьётся публикации. Эта книга… Это лучшее, что моя мать написала. Она не останется незамеченной. Её будут бесконечно обсуждать, кто-то будет пытаться запретить… А шумиха и скандал – это то, что нужно издательству. В тот день я пытался отговорить её ещё раз. А она… Она вспылила. Я даже не ожидал, что она так отреагирует. Мне надо было уйти, но я… В общем, мы поссорились. Сильно.

– А что с книгой? – спросила Айрис. – Вы просто взяли и спрятали последний роман вашей матери? Никто о нём не знает?

– Да, никто не знает. Копия лежит в сейфе у нашего поверенного. Я указал в завещании, что после моей смерти она должна быть отправлена в «Чатто и Виндус».

– После вашей смерти?! – возмутилась Айрис. Она сжала руки в кулаки. – Но это же как минимум пятьдесят лет! И никто не сможет прочитать эту книгу до начала следующего века? Это просто преступление!

– Кажется, мне тоже надо начинать бояться за свою жизнь, – усмехнулся Дэвид Вентворт.

Айрис эта шутка не показалась хорошей.

В тот день Айрис опять не удалось поработать в библиотеке. Дэвид нашёл те письма, что Мюриэл Вентворт привезла накануне исчезновения леди Клементины, и они все их перечитали в надежде обнаружить намёки на то, почему одно из писем было настолько важным, что леди Клементина взяла его с собой.

Писем было одиннадцать. Самое раннее было датировано двенадцатым января 1937 года, самое позднее – девятым октября 1940-го. Возможно, братья не так уж часто общались, возможно, часть писем не сохранилась.

Они не нашли ничего по-настоящему важного. Сэр Джон писал о встречах с родственниками и знакомыми, о том, что происходило в Эбберли, но никогда много или подробно. Несколько предложений обычно были посвящены работе, но были не особенно понятны: сэр Джон как будто продолжал разговор, ранее начатый или по телефону, или в другом письме. Про жену он писал мало, в основном это было что-то вроде «Клементина здорова, передаёт тебе привет» или «Клементина здорова, в марте возвращается в Эбберли». Только два письма, написанные одно в мае, другое в июле 1939 года, рассказывали о леди Клементине чуть больше. Сэр Джон был очень обеспокоен её состоянием: он думал, что с рождением ребёнка их семейная жизнь наладится, и сначала так всё и было, но потом у Клементины появились странные идеи. Она воспринимала собственного сына как врага, который отнимает у неё её настоящую жизнь, и не желала тратить её на пелёнки и вытирание слюней. Дэвидом занимались Фенвик и молоденькая няня, которую прислали из Лондона, Клементина к нему почти не подходила, хотя ребёнок был слаб, мал и как никто нуждался в материнской заботе.

Айрис посмотрела на Дэвида. Каково ему было читать эти строки?

Конечно, он всё это знал и раньше, но прочитать ещё раз… Он словно расцарапывал плохо зажившую рану.

– Если двенадцатое письмо было примерно таким же, – сказал Дэвид холодным, ровным тоном, – то я просто ума не приложу, зачем его было брать с собой. Гости, дни рождения, заболевшие собаки, выздоровевшие собаки… Ничего важного.

– А что, если то письмо было написано после усыновления Руперта, и в нём есть что-то про причины?

– Сомневаюсь. Тогда дядя Роберт уже был в армии, письма читали цензоры. Отец не стал бы писать что-то, что не предназначалось для чужих глаз.

* * *

Рано утром в пятницу Айрис поехала в Лондон – вместе с Кристиной, Мэтью и его няней. Конечно, так она делала крюк до Кроли, но зато в Лондоне она доберётся сразу до места, и Аллен даже сможет отвезти её обратно.

Айрис было немного неловко пользоваться машиной Вентвортов. Она не была членом семьи. Кристина на это сказала, что всё это глупости, к тому же из-за того, что Дэвиду теперь нельзя покидать Эбберли, – разве что для разговора с полицейскими и похорон, – Аллен бы скучал, а так ему будет чем заняться.

– И мне кажется, что Дэвид рад сделать тебе что-то приятное, – с намёком улыбнулась Кристина.

– Он просто джентльмен. Он ко всем так относится.

– Я знаю его гораздо дольше, чем ты. Знаю, к кому и как он относится.

Айрис, чтобы прекратить разговор про Дэвида, спросила что-то про Мэтью и его доктора: это был верный способ переключить внимание Кристины.

На подъездах к Кроли Кристина, которая до этого увлечённо рассказывала про их с Рупертом дом и сад, где она посадила новые цветы и куст жасмина, сказала, что Айрис должна зайти к ним в гости: выпить чаю и посмотреть на дом.

Кристина была очень милой, и Айрис было просто неудобно ей отказывать. А ещё ей было немного, самую малость, любопытно посмотреть, как жил Руперт.

В районе, куда они приехали, все дома были с садами, широкими газонами и деревьями, постриженными в виде шаров – видимо, такова была местная мода. Большинство домов были старыми, но в отличном состоянии и очень ухоженными. Почти у каждого дома было своё название… Над воротами к дому Кристины было написано «Свон-Холл».

Няня взяла Мэтью на руки и сразу понесла его в дом, Кристина неспешно повела Айрис вдоль дорожки, рассказывая попеременно то про цветы, то про соседей с той и другой стороны.

Когда они вошли в дом, их ждала немолодая уже женщина в переднике. После того как они поздоровались, она тихонько сказала Кристине:

– Вам нужно было предупредить меня о гостье, миссис Вентворт. Я вызвала людей из агентства, в гостиной сейчас моют окна… Расставили там стремянки, вёдра. И в столовой тоже.

– Ничего, миссис Клоуз, подайте чай в кабинете. И шофёру тоже предложите чай, будьте добры.

– С окнами вышла небольшая неприятность, но тут у нас почти гостиная, – Кристина распахнула дверь в кабинет.

Это была большая светлая комната с эркером, выходившим на лужайку, мягкими диванами, креслами и роскошным мраморным камином. Только наличие в комнате небольшого письменного стола сбоку от эркера намекало на то, что эта комната была кабинетом.

– Подожди здесь секундочку, – сказала Кристина, – я поднимусь к Мэтью. Переодену его сама. Нам уже скоро к доктору…

Через минуту после того, как Кристина ушла, из коридора послышался страшный грохот. Айрис открыла дверь и выглянула.

В приоткрытую дверь комнаты напротив был виден кусок паркета и растекающаяся по нему лужа воды.

– Что вы натворили? – отчитывала кого-то миссис Клоуз. – Хорошо ещё, что я велела унести ковры… Немедленно всё уберите!

Где-то хлопнула дверь.

Айрис услышала шаги по лестнице и скрип ступенек.

– Шейла, как ты, бедняжка? – послышался голос миссис Клоуз. И на этот раз она говорила совсем другим тоном, мягким, матерински-заботливым.

– Не сплю два дня уже, – ответила няня Мэтью. – Когда ехала в машине, едва держалась. Задремала даже несколько раз. Было так неудобно перед мистером Алленом, я же рядом с ним сидела. Я когда сидя засыпаю, то храплю…

– Может, дома Мэтью станет получше…

Ответ Шейлы Айрис не расслышала.

– У нас? Да, все по-старому… – сказала миссис Клоуз. – Только вчера вечером, ты представляешь, опять та женщина появилась. Стояла по ту сторону ворот… Я решила, мне мерещится, только там была – и исчезла! Так жутко! А потом, минут через двадцать, звонит миссис Личпул и говорит: «У вас по саду кто-то ходит… Кто-то в чёрном. Женщина». Я так перепугалась! Сразу позвонила в полицию, и они…

У мойщиков окон опять что-то загремело, и Айрис не услышала, что было дальше.

Опять разговоры про женщину в чёрном… Как будто прислуга Рупертов заразилась страхами от горничных в Эбберли. Хотя Джоан говорила, что Шейла сама им рассказала про женщину в чёрном ещё до того, как услышала историю про Анну Вентворт.

Айрис отошла к эркеру и посмотрела в сторону ворот. До них было шагов тридцать. Вечером, да ещё сквозь прутья, померещиться могло что угодно. А может быть, там кто-то на самом деле стоял. Только не призрак.

Неужели они в это верят?

Айрис отошла от окна, и взгляд её упал на стол Руперта. На нём были беспорядочно свалены книги, журналы, газеты, какие-то тетради. Между лампой и карандашницей была засунута целая пачка разнокалиберных листочков с заметками.

Но среди этого хаоса Айрис заметила одну очень любопытную вещь. На столе стояло три фотографии: свадебное фото Кристины и Руперта, фото Кристины с маленьким Мэтью на руках и фото сэра Джона Вентворта.

Сэр Джон пожимал руку Уинстону Черчиллю на фоне высоких книжных шкафов. Вероятнее всего, фото было сделано во время войны, когда заводы Вентвортов выполняли военные заказы.

Но Айрис заинтересовало даже не фото, а паспарту.

Оно было сделано из уже пожелтевшего матового картона, и прямо на нём рукой Джона Вентворта – теперь Айрис хорошо знала этот почерк – было написано:

«Встреча мистера Уинстона Черчилля с представителями промышленности в Сэдлер-Хаусе. 20 июня 19…»

Год был перекрыт рамкой.

Почему на столе Руперта стоял портрет его приёмного отца? Не матери, которая воспитывала его с двухлетнего возраста, а отца, которого он, скорее всего, не помнил и с которым провёл под одной крышей всего несколько месяцев. Почему?

А ещё Айрис тревожило другое.

Инспектор Годдард сказал, что показал письмо из кармана леди Клементины всем, и никто не узнал почерк.

Мюриэл видела те письма, а почерк был очень узнаваемым, парадоксально узнаваемым: даже слов было не разобрать, но его рисунок считывался. Но за шесть лет она вполне могла забыть. Айрис даже месяц спустя не смогла вспомнить, где именно его видела.

Но вот Руперт… Он видел надпись на паспарту несколько раз в неделю. Он должен был узнать, кто написал то письмо.

Это было недоказуемо, но Айрис была уверена, что он солгал.

Глава 17

Мальчик на мосту

18 сентября 1964 года

– Почти приехали, мисс Бирн, – сообщил Аллен.

Айрис подняла глаза от блокнота, в котором записывала все те вопросы, что у неё за сегодня накопились, и увидела в конце дороги острую крышу церкви Святых Марии и Этельбурги.

Ей нужно было хорошенько расспросить миссис Хинсли, экономку в доме священника, об отце Мейсоне и о приходе, но вместо того, чтобы ещё раз подумать над будущими вопросами, она думала о том, что обнаружила в кабинете Руперта Вентворта: портрет человека, которого он можно сказать что не знал и который был ему отцом лишь по документам.

Ещё среди журналов и книг по обустройству дома и сада Айрис заметила несколько очень неожиданных для Руперта изданий. Например, британские и американские медицинские журналы и книгу некоего Герберта Юджина Уолтера «Генетика: Введение в изучение наследственности».

Кроме того, Айрис заметила небольшой листочек, на котором буквами, похожими на детские, было написано: «Д-р Джеймс Эмери, Манчест. унив. Связаться». А чуть ниже в жирном, много раз обведённом кружочке были написаны две фамилии без всякого пояснения:

Бамбергер и Уоткинс

Айрис очень сильно сомневалась, что генетика входила в сферу профессиональных интересов Руперта Вентворта.

Он тоже пытался найти своих родителей?

Но это делают совсем не так. Ни один учебник по генетике не поможет найти человека.

Айрис не знала, что и думать. И даже про что ей сейчас думать: про то, что Руперт соврал насчёт почерка, про его необъяснимый интерес к генетике или про то, что, несмотря на все старания отца Мейсона, всё равно должны были остаться следы, зацепки, ведущие к настоящим родителям Руперта. И Айрис нужно было их найти. В конце концов, ребёнок – это не сумка, или портсигар, или кольцо, его не спрячешь.

Айрис заранее позвонила в церковь Марии и Этельбурги и договорилась о встрече с миссис Хенсли, поэтому не стала заходить в саму церковь, а пошла сразу к домику священника. Она знала, что у него есть вторая дверь, ведущая не на церковный двор, а на одну из соседних улиц.

Миссис Хенсли оказалась дамой очень преклонных лет и очень непреклонного вида, худой и прямой как палка, с неулыбчивыми глазами и поджатыми губами. При взгляде на неё у Айрис всё упало: из такого человека обычно ничего не вытянешь.

Миссис Хенсли испекла к приходу Айрис абрикосовый крамбл, и Айрис из вежливости опять пришлось сесть за стол, хотя она пила чай с Кристиной час назад. Миссис Хинсли, несмотря на суровый вид, оказалась разговорчивой. Но не такой, как Кристина, которая беспрерывно болтала; Айрис показалось, что миссис Хинсли по сути своей была молчуньей, но когда её спрашивали о чём-то, она рассказывала всё, что ей было известно, с готовностью и в мельчайших подробностях. Её, по-видимому, тронула история о мальчике-сироте, который решил найти своих родителей, и она изо всех сил старалась помочь Айрис. Она подтвердила то, что сказал отец Трокмортон: в их приходе не было католической семьи, чей ребёнок нужного возраста остался без попечения родителей или другой родни во время «Блица». И она не помнит таких семей не из прихода, просто живущих рядом. Айрис поинтересовалась, не было ли бедных семей или незамужних женщин, которые бы могли отдать ребёнка, не имея возможности заботиться о нём. Миссис Хинсли вспомнила несколько имён, но постоянно не подходили то возраст, то пол. Чаще всего таких детей отдавали на усыновление вскоре после рождения, а не в двухлетнем возрасте. Но Айрис всё равно всё записала – прошло более двадцати лет, и миссис Хинсли могла помнить неверно.

Айрис надеялась, что та расскажет что-то про отца Мейсона, что могло бы стать зацепкой, но и тут ей не повезло. Он никогда не упоминал, что отвозил в Сассекс ребёнка для усыновления.

– Да нам и не до разговоров было, тут такое творилось! Постоянные налёты, постоянный страх… Увечья, смерти. Отец Мейсон хорошо справлялся. Негоже так говорить, но хорошо, что он тогда пришёл на место отца Мура. Тот был жёстким человеком. В нём было мало милости. В тяжёлые времена люди ищут утешения, а найти его у отца Мура было ой как трудно. Отец Мейсон был совсем другого склада. Чуткий, понимающий… Жаль, что он решил оставить церковь.

– А вы знаете почему?

– Не знаю. Он не объяснял причин. Один раз только сказал, что не считает себя достойным, но было ли это причиной ухода – не знаю. Мы с ним не очень-то сблизились.

Разговор с миссис Хинсли помог только в одном: она подтвердила, что отец Мейсон в Лондоне ни с кем, кроме как по делам церкви, не общался, знакомых, не связанных с церковью, у него не было, так что, получалось, ребёнок должен был быть из Олд-Форда или, по крайней мере, из ближайших к нему мест вроде Боу.

Под конец миссис Хинсли посоветовала Айрис посмотреть старые газеты:

– Мы публиковали объявления о сборе средств, и иногда в них писали, для кого собираем, например дом был разрушен во время налёта или выгорела квартира. Может быть, я что-то забыла, а там будет написано… И другие церкви тоже объявления печатали, англиканские, я имею в виду. Церковь Святого Павла, например. Правда, она закрылась, в неё бомба попала, но это, кажется, уже позднее марта было… Потом церковь Святой Марии в Боу, церковь Всех святых, церковь Святого Варнавы, – миссис Хинсли загибала пальцы. – Хотя эта тоже уже не действовала…

– А в какие газеты давали объявления?

– В наши, местные. Точно в «Ист-Лондон эдвертайзер» и ещё в какие-то.

* * *

В библиотеке, адрес которой Айрис подсказала миссис Хинсли, объяснили, что настолько старые номера нужно будет поднимать из архива, и поэтому придётся ждать от получаса до часа. Айрис написала заявку и отправилась обедать, хотя есть ей не хотелось. Она рассудила, что правильнее будет сделать это сейчас, а потом, уже не прерываясь, работать с газетами до вечера.

Соглашение об усыновлении Руперта было подписано 30 марта 1941 года, и Айрис решила отсматривать «Ист-Лондон эдвертайзер» от этой даты, двигаясь назад.

Найти в газетах упоминание о том самом ребёнке было маловероятно, Айрис это понимала. Но она надеялась найти хотя бы косвенные «улики»: сборы средств, списки погибших во время авианалёта, некрологи… Она понятия не имела, что ищет, но надо же было с чего-то начать. Вернее, чем-то продолжить расследование, которое в церкви Марии и Этельбурги зашло в тупик.

Слова миссис Хинсли про местные газеты очень помогли. В городских или национальных, скорее всего, просто писали бы про то, сколько домов разрушено и сколько людей погибло. В местных газетах упоминались фамилии, возраст и место работы погибшего, адреса домов, а иногда даже упоминалась семья. Последнее было очень полезно. Например, если было указано, что погибла «Памела Энн Моррис сорока восьми лет, мать троих детей, средний из которых служит в 14-м/20-м Его Величества гусарском полку», то можно было сделать вывод, что даже младшему ребёнку не могло быть два года. А если это была «Барбара Слейтер двадцати шести лет, вдова, мать двоих сыновей», то её имя стоило выписать.

Она читала только те новости и объявления, которые могли иметь отношение к её поискам, но за некоторые другие заголовки глаза сами цеплялись. В самом первом из номеров, который она просмотрела, за 28 марта 1941 года, они зацепились за объявление о поисках ребёнка.

Там было фото и надпись чуть ниже:

ПРОПАЛ ТОНИ ХЬЮЗ, 2 ГОДА

Это было совсем не то, что она искала. Ей нужен был мальчик без родителей, а здесь были родители – Марта Хьюз и Рональд Хьюз, проживавшие на Осмонд-стрит, – оставшиеся без ребёнка.

Два года – вот что её зацепило.

Снимок был плохого качества, и личико ребёнка, как часто бывает со старыми фото, напоминало гладкое яйцо с тёмными дырками там, где должны быть глаза и ноздри, и изогнутой полосочкой на месте губ. Ребёнок на фотографии был одновременно ни на кого не похож и похож на любого мальчика двух лет. Или девочку. На пол указывали только коротко остриженные светлые волосы, а лицо могло принадлежать кому угодно.

Айрис перелистнула страницу и начала просматривать газету дальше. Эту, а потом следующую, и ещё одну.

Кончики пальцев вскоре стали чёрно-перламутровыми от плохой, легко сходящей типографской краски, но Айрис, к сожалению, не взяла с собой перчатки. Когда она уезжала из Эбберли, то не думала, что опять окажется в библиотеке.

Она иногда останавливалась и давала себе отдых, потому что начинала замечать, что скользит глазами по объявлениям и статьям, не улавливая смысла написанного, а потом принималась за работу снова.

Она дошла уже до первой недели января, выписала несколько фамилий, а Тони Хьюз всё не шёл из головы.

Нет, он не подходил! Если бы отец Мейсон нашёл ребёнка, он бы не стал искать ему семью, потому что немедленно узнал бы из газет, что его ищут.

Дойдя до 14 декабря, Айрис сдалась.

Она вернулась к марту и прочитала, что ещё было написано про исчезновение Тони Хьюза.

Мальчик исчез в четверг, 27 марта, в шесть часов двадцать минут утра, на мосту через реку Ли.

Вот и всё, «Эдвертайзер» не специализировался на новостях, так что из обстоятельств исчезновения было указано лишь то, что могло помочь в поисках.

Айрис подтянула к себе другие газеты.

В «Ист-Лондон обсервер», который ей тоже выдали из архива, про Тони Хьюза было написано чуть больше.

Миссис Хьюз катила перед собой коляску с младшим ребёнком, отвлеклась на него, когда он расплакался, и не сразу спохватилась, что Тони нет рядом. На мосту в это время людей почти не было. Единственный прохожий шёл впереди и сказал, что ничего не заметил, оглянулся только тогда, когда услышал плач младенца. Мальчика рядом с коляской он не видел, но из-за темноты не может точно сказать, что его не было. Полиция предполагала, что Тони, оставшись без присмотра, мог пролезть между прутьями ограждения и упасть в реку.

Ещё Айрис узнала, что отцу Тони было тридцать четыре и он работал в железнодорожном депо, матери был двадцать один год. У Тони была сестра и двое братьев.

Айрис пролистала более поздние выпуски газеты: за седьмое, четырнадцатое и двадцать первое апреля, но про Тони так и писали как о ненайденном. Двадцать восьмого апреля объявления о поиске уже не было, как и в майских номерах.

В апрельских и майских номерах «Доклэндс эдвертайзер» и «Ист-Лондон эдвертайзер» тоже не было никакой новой информации; только объявления о поисках, которые потом перестали публиковать.

Мысль, конечно, была безумной: католический священник похищает двухлетнего ребёнка в Ист-Энде и увозит в Сассекс, где его усыновляет богатая и знаменитая женщина.

Кроме близости дат – всего четыре дня разницы – и возраста ничто не указывало на то, что истории связаны, но это каким-то невероятным образом могло объяснять, почему никто ничего не знал о том, что отец Мейсон занимался усыновлением осиротевшего ребёнка. Но одно то, что он указал в соглашении вымышленную организацию и вымышленное имя, уже говорило о том, что дело было тайным, запутанным. Священник обманул нотариуса и судью, почему бы ему не быть ещё и похитителем?

Айрис стиснула пальцами виски.

Она как будто блуждала по бесконечному лабиринту. Каждый раз, когда она думала, что вот тут-то будет выход, всего лишь появлялась новая развилка.

Айрис оставалась в библиотеке до пяти вечера и вышла из неё с ощущением, что ни на что не годна. Она потратила столько времени, столько сил – и ничегошеньки не нашла. Она чувствовала себя человеком, который читает невероятно запутанный детектив и обнаруживает, что последняя страница с разгадкой выдрана; он бежит в библиотеки, в букинистические магазины, даже в издательство, и никто не может ему помочь: экземпляров больше не сохранилось. Один пропал, другой сгорел, третий был разорван, и так с каждым, – как будто книгу преследовал злой рок.

У неё был список имён погибших и фотокопия статьи про Тони Хьюза. Вот и весь улов за сегодня.

В следующий раз можно будет наведаться в Сомерсет-Хаус и узнать, какого возраста были дети тех людей, чьи имена она выписала. И ещё было бы неплохо узнать дату рождения Тони Хьюза – на всякий случай. Ему только-только исполнилось два года или было уже почти три?

Айрис задумалась. Она бы не смогла отличить двухлетнего ребёнка от трехлетнего. Судья, если ему вообще показывали ребёнка, тоже мог не разбираться в малышах. То есть Руперту могло быть и не два года вовсе.

От этой истории с ума можно было сойти.

Недалеко от входа в библиотеку стояли красные телефонные будки. Айрис набрала номер матери.

Они разговаривали два дня назад – мать начала звонить часто после того, как узнала из газет, что расследование в Эбберли возобновилось, – но теперь задать ей несколько вопросов хотела Айрис.

– Пожалуйста, не спрашивай, зачем мне это нужно, – сказала она, – просто ответь. Ребёнок какого возраста может сойти за двухлетнего? Понятно, что пятилетний уже нет, а вот трёхлетний? Или, например, ребёнку полтора года – он сильно отличается от двухлетнего?

Мать хмыкнула и замолчала.

– Сложно сказать, – ответила она наконец, – если ребёнка плохо кормили или он тяжело болел, то и четырёхлетний может походить на двухлетку. Но такое редко случается. Я бы сказала, что трёхлетнего с двухлетним уже мало кто спутает. Полтора года и два… Можно спутать, если давно не имел дела с маленькими детьми. Некоторые дети в полтора года бывают очень крупными, отличаются они скорее поведением, тем, что умеют и не умеют делать. И, Айрис, с тобой всё хорошо?

– Да, всё отлично. Работаю с документами.

Они ещё чуть-чуть поговорили, и Айрис повесила трубку.

Мимо телефонной будки прошли три девушки – несмотря на прохладный ветреный день, в коротких юбках, которые виднелись из-под не менее коротких пальто. Все были ярко накрашены, в ушах качались крупные серьги чуть не до плеч, туфли на платформе блестели лаком.

Айрис, по привычке надевшая тёмное, казалась себе настоящим книжным червём.

А ещё девушки смеялись, а она нет. Она постоянно металась в мыслях от пятьдесят восьмого года к сорок первому, так что ей уже казалось, она сама живёт вовсе не в шестьдесят четвёртом…

В кого она превращается?

Она решила позвонить миссис Хинсли. Та была очень мила, сказала обращаться к ней, если возникнут ещё вопросы, и дала свой домашний номер. Айрис спросила, может ли она заехать к ней буквально на пять минут. Миссис Хинсли не возражала.

Аллен наверняка думал, что они сейчас поедут в Эбберли, но Айрис была вынуждена его разочаровать. Она протянула ему блокнот, где был записан адрес миссис Хинсли, и попросила поехать туда.

– Это ненадолго, обещаю, – сказала Айрис. – Извините, что так задерживаю вас.

– Ничего, мисс. Ждать – моя работа! И ещё, у вас, это… – он потыкал пальцем в свои щёки. – На лице что-то чёрное.

Айрис вытянулась вперёд и заглянула в зеркало заднего вида.

На лбу, висках, щеках и подбородке была размазана типографская краска. А она так по улице шла… И фотокопию в библиотеке делала.

Она, кажется, действительно не в себе последнее время…

Айрис достала платок и начала оттирать чёрные пятна с лица.

* * *

Миссис Хинсли отвергла извинения Айрис и её предложение быстро спросить всё в прихожей и провела её в маленькую аскетичную гостиную, единственным украшением которой была широкая, чуть не на всю стену картина, изображающая Христа в роли пастыря. Дюжина белых овечек толпилась вокруг него на фоне пустынного, видимо палестинского, пейзажа.

– Я нашла несколько подходящих семей, – начала Айрис. – Вы ведь знаете многих в приходе и просто в кварталах рядом с церковью. Может быть, вам известно, что стало с детьми… У меня здесь небольшой список.

Судьбу одной семьи миссис Хинсли действительно знала, про остальных она никогда не слышала.

– И вот ещё, – Айрис развернула фотокопию статьи об исчезновении Тони Хьюза.

На копии лицо мальчика стало ещё больше похоже на плоскую белую маску.

– Вы что-нибудь знаете про эту семью?

– Они из нашего прихода, – сказала миссис Хинсли. – Католики. Мистер Хьюз всегда помогал церкви. Миссис Хьюз мы нечасто видели. До того… А после… Да, она заходила… Такое несчастье, – вздохнула миссис Хинсли.

– То есть вы их знали? – Айрис не могла поверить неожиданной удаче.

– Да, конечно. Я и родителей Рона Хьюза знала. Они приехали сюда откуда-то с севера. Первая жена от Рона сбежала… И он никак не мог её найти, чтобы оформить развод. Потом всё-таки нашёл и развёлся, женился на Марте. Они плохо жили.

– В каком смысле?

– Во всех, – отрезала миссис Хинсли. – Во всех. Он хорошо зарабатывал, говорят, в депо его очень ценили, но он пил. Страшно пил… Поэтому денег у них никогда не было, дети ходили в обносках, вечно в долгах. Не знаю, как у него получалось: пьёт полночи, а на работу утром идёт – весь свежий, аккуратный, чистый как стёклышко. До поры до времени… Потом его уволили, конечно.

– А про Тони вы что-то знаете?

– Детей постарше я знаю, когда они начинают в церковь ходить или в воскресную школу, в хор… А Хьюзы все маленькие были, я их не знала, – покачала головой миссис Хинсли. – Когда Тони пропал, на миссис Хьюз столько грязи вылилось, мол, не уследила. Говорили, сама пьяная была. Но это неправда, не была она пьяная. Просто… Она, мне кажется, из сил выбивалась. Ей, когда Тони пропал, двадцать два, кажется, было.

– Двадцать один, – подсказала Айрис.

– И уже четверо детей. Она как замуж вышла, рожала чуть не каждый год. Вся как высохшая была. Второй ребёнок у них был совсем плох… Идиот. Они хотели его в Фонтейн поместить, это больница, куда детей таких определяют, но всё никак не брали. Говорили, что тяжелее случаи есть, что пока очень мал. А может, семьи были получше Хьюзов. Достойные семьи, вы понимаете. Им же трудно, а беднота из Ист-Энда ничего, помучается. Миссис Хьюз было очень тяжело. Помощи ни от кого, считай, нет. Денег нет. Ещё и муж поколачивал… Все знали. Она и запила. Но в тот день трезвая была. Мне констебль Ретт говорил. Он первым приехал туда, когда Тони пропал. Не пила она. Просто… Так получилось.

– А что она на мосту в шесть утра делала?

– К тётке шла. Её тётка воспитала. Она в Стратфорде жила, работала в больнице, медсестрой, кажется. Мисс Мэри Симпсон. Она тогда жила не в нашем приходе, но я её знала. Ревностная католичка… Когда шествия устраивали или что-то для церкви надо было сделать, она всегда участвовала, так и познакомились… Так вот, мисс Симпсон заболела, и Марте надо было к ней сходить. Еды приготовить или прибраться, не знаю уж. Видно, решила с утра пораньше всё сделать. Старшие дома остались, а двоих младших она с собой взяла: Тони и ещё мальчик у них был, совсем маленький, меньше года. – Миссис Хинсли сложила фотокопию пополам и протянула Айрис. – Бедная девушка. Её все здесь отговаривали за Хьюза выходить. Он ей рассказывал, что пить бросит, уже бросает, и будет у них счастливая жизнь. – Миссис Хинсли горько усмехнулась. – Но всё так и продолжилось. А идти ей от него было некуда.

– А отец Мейсон знал эту семью?

– Знал немного. Видел на службах и, кажется, как-то раз ходил с Роном Хьюзом беседовать. Из-за того, что он жену бил. Да, точно! Он был у них дома… Припоминаю что-то такое. А уже после того, как Тони пропал, Марта приходила несколько раз к отцу Мейсону. Он с ней беседовал, успокаивал…

– А вы знаете, чем дело кончилось? В газетах я не нашла ничего. Как я поняла, Тони так и не нашли?

– Не нашли. Решили, что упал с моста. Да и, боюсь, не искал по-настоящему никто. Тогда констебли на каждом углу не стояли… Не как сейчас. Война, знаете ли. Мужчин не хватало.

– Да, я понимаю, – сказала Айрис. – А вы знаете, где Хьюзы живут сейчас? Там же?

– Нет-нет! Марта давно исчезла, сбежала от этого проклятого пьяницы. Она после того, как мальчик пропал, ещё родила дочь, мёртвую, а потом как испарилась. Никому ничего не сказала. Никто не видел. Рон пришёл домой – никого нет, ни Марты, ни детей. Даже вещи не взяла. Хотя что там брать-то было? Тряпьё одно. Он её искал, в полицию заявлял. Не нашли. Да и не до того полиции было – жён искать. А Рон всё больше пил, с работы его выгнали. Ну и упился. Как Марта сбежала, он ещё сколько-то лет прожил, но недолго. Года четыре… Мэри Симпсон умерла три года назад. Она переехала сюда из Стратфорда, жила над обувным магазином Доусона. Всё ждала, что Марта вернётся. А она так и не объявилась. Когда мисс Симпсон умерла, похоронами занимался приход.

Айрис торопливо всё записывала, надеясь ничего не упустить.

– И последний вопрос, миссис Хинсли, – извиняющимся тоном произнесла Айрис. Ей было неловко так надоедать людям: – Я хотела бы узнать, когда точно Тони родился. И ещё: он так и был записан Тони по документам или он всё-таки Энтони?

– А что, кто-то называет детей просто Тони? – с нескрываемым удивлением посмотрела на Айрис миссис Хинсли.

– Бывает. Я знала таких.

– Очень сомневаюсь, что Хьюзы бы дали ему такое имя, а отец Мур согласился бы крестить. Он в этом отношении был строг, придерживался традиций.

– Его крестили здесь?

– Да, как и всех детей Хьюзов.

– Получается, все записи есть в церкви?

Айрис обрадовалась. Получить церковные записи было бы куда проще, чем обращаться в Сомерсет-Хаус или местный регистрационный офис.

Миссис Хинсли с сомнением покачала головой:

– Это очень старые документы. Надо спросить у отца Мёрфи, но подозреваю, что их отправили в архив епархии. Я ему передам и уверена, что он не откажется поискать для вас записи об этом мальчике.

– Надеюсь, что не откажется… От меня вам и отцу Мёрфи столько хлопот.

– Нет же, какие хлопоты! Вы ведь делаете очень важную работу. Но вряд ли тот человек, чью семью вы ищете, окажется Тони Хьюзом. Представить себе не могу, чтобы отец Мейсон в подобном участвовал!

Айрис с миссис Хинсли договорились, что она передаст отцу Мёрфи её просьбу и он поищет записи о крещении Тони в приходских книгах. Айрис не хотела оставлять миссис Хинсли номер Эбберли, так что сказала, что позвонит вечером в понедельник сама.

Глава 18

Десять тысяч фунтов

19 сентября 1964 года

Айрис ехала на кладбище в одном из чёрных автомобилей, которые заказало похоронное агентство. С ней ехали профессор Ментон-Уайт и миссис Пайк, которая, несмотря на неотложные дела в поместье, не могла не проститься с леди Клементиной.

Похороны были наполовину тайными. Дэвид сделал всё, чтобы про них не прознали журналисты, и гостей тоже было мало. Приехали родители Кристины, две семьи со стороны Вентвортов и сколько-то человек со стороны Ситонов – Айрис не могла понять, в каких они отношениях друг с другом, кто кому сестра, кто кузина, кто мать. Из их толпы она запомнила только величественную и высокомерную графиню Шелторп, похожую на удивлённую цаплю; семидесятилетняя гранд-дама внушала смешанное с ужасом почтение всем – от шофёра до графини Ситон.

Семейный склеп Вентвортов находился на церковном кладбище в деревне чуть побольше, чем Тэддингтон-Грин. Езды до неё было около пятнадцати минут.

Инспектор Годдард, видимо, разрешил сэру Дэвиду покинуть Эбберли ради похорон, однако полиция за ними всё равно присматривала. Но хотя бы одеты все были в штатское.

Стоя на вымощенной мрамором площадке перед входом в склеп, Айрис заметила инспектора Годдарда. Он наблюдал, не скрываясь, но держался в отдалении, в тени деревьев, плотно высаженных вдоль забора кладбища.

После окончания похорон сэр Дэвид и Руперт остановились на ступенях склепа о чём-то поговорить со священником, Кристина и её родители стояли поблизости, и Кристина заметно нервничала: Мэтью остался с няней в поместье, а с того момента, как они уехали, прошло почти два часа. Но священник всё говорил и говорил, а графиня Шелторп тем временем повела всех остальных показать надгробия предков. Она выросла в Эбберли, и, вполне вероятно, на этом кладбище ей приходилось бывать не раз.

Айрис, миссис Пайк и профессор Ментон-Уайт вслед за ней не пошли: это было слишком личным делом. Они посмотрели только на находившуюся ближе других могилу, где под простой тёмной плитой были похоронены предположительно Френсис де Верней и его сын, чьи останки были найдены под кенотафом в «Лесу самоубийц».

Немного пройдясь с профессором вдоль надгробий, надписи на которых он читал с огромным интересом, Айрис решила подождать в машине: день был ветреным и на удивление холодным, как в ноябре, и она уже начала хлюпать носом.

Когда она поравнялась с инспектором Годдардом, тот приподнял шляпу – вид у него тоже был продрогший, – и Айрис решила, что эта встреча – хорошая возможность что-нибудь у него выспросить.

– Высматриваете, не выдаст ли себя убийца на похоронах жертвы? – спросила Айрис.

– Не выдаст. – Годдард поёжился на ветру. – На такое можно надеяться, когда убийство произошло недавно и эмоции еще сильны, но через шесть лет… Нет.

– У вас есть новости? Что с письмом?

– Письмо написано Джоном Вентвортом, это теперь подтверждено.

Айрис едва удержалась от того, чтобы не фыркнуть в раздражении. Она и без того знала, что письмо написано Джоном Вентвортом. Она была тем, кто это обнаружил.

– Так что благодарю вас за помощь в расследовании, мисс Бирн, – продолжал Годдард. – Ваши познания в… даже не знаю, как это назвать… В книгах? В письмах? В общем, ваши познания нам очень помогли.

– А вы не связывались с профессором Фицджеймсом?

– Я передал его контакты ребятам в нашей лаборатории. Они пока работают над письмом сами. Экспериментируют с небольшими кусочками. А вы вчера куда уезжали? По делам своего расследования?

Годдард чуть улыбнулся, и Айрис не могла понять, что за улыбка это была: он посмеивался над ней?

– Да, по ним, – ответила она резко, с вызовом. – Пытаюсь выяснить, что там за история с усыновлением.

– И как?

– Пока не очень.

– Но вы не сдаётесь.

– Кто-то же должен это делать, раз вы отказались от этой версии.

– Я не считаю эту информацию существенной.

– Я слышала, что главное правило детектива – собирать все сведения, какие только возможно.

– Это сказал Пуаро в «Убийстве в Месопотамии», кажется.

Айрис едва не взвыла от досады. Она была уверена, что читала это в газете или слышала в какой-то передаче от настоящего полицейского детектива.

– Иронизируйте сколько хотите, – немного обиженно сказал Айрис, – но это не мои фантазии. Не я написала тот черновик, а леди Клементина. И ещё… – Она на мгновение задумалась, стоит ли говорить об этом инспектору Годдарду, но потом решилась. Ведь это подтверждало её теорию о важности усыновления. – Руперт Вентворт, кажется, тоже пытается что-то выяснить про своих родителей.

– Это неудивительно в его ситуации. И как у него успехи?

– Честно говоря, я не спрашивала. Я узнала про это случайно, и, если спрошу, это будет не очень красиво, мне кажется. К тому же я могу ошибаться, и он просто в качестве хобби интересуется генетикой.

– Генетикой? – вот тут инспектор Годдард наконец заинтересовался тем, что говорила Айрис.

– Да, именно. У него на столе лежат книги по генетике и медицинские журналы. А ещё, – Айрис вынула из сумки свой неизменный блокнот и нашла то, что записала в доме у Руперта, – он искал что-то про доктора Джеймса Эмери из Манчестерского университета. Я посмотрела справочник, он занимается медицинской генетикой. Вот этих пока не нашла: Бамбергер и Уоткинс. В Манчестере их нет, но наверняка тоже генетики. Я попробую поискать.

– Это не генетики, – покачал головой инспектор Годдард. – Это фамилии семей из Чикаго.

– Каких ещё семей? – удивилась Айрис.

– Я ведь говорил вам, что мой отец врач? И дед, и дядя, и тётка… Так что я постоянно слышу разговоры о лекарствах, экспериментах и прочем. Знаете, в какие исследования сейчас вкладывают очень много денег? В анализы для установления родства. В Америке так вообще помешаны на этом. Тот, кто изобретёт способ доказать отцовство, обогатится. У многих людей настоящая паранойя и насчет того, что жена изменяет, и насчёт того, что детей в больнице перепутали. Дело Бамбергеров–Уоткинсов как раз про это. Уоткинсы приехали домой с младенцем и нашли на нём ленточку из больницы, на которой было написано «Бамбергер». И никто не мог сказать однозначно, что перепутали: ленточку навесили не на того ребёнка или ленточка правильная, но ребёнка отдали не той семье. Они подали в суд на больницу, но всё равно так и не выяснили, где чей ребёнок. Детей потом, кажется, поменяли, но, может быть, и зря. Семьи верили, что воспитывают своих детей, но у остальных уверенности не было[13].

– Какая ужасная и какая глупая история… Может, когда они станут ещё старше, всё выяснится? Станет понятно, на кого они похожи.

– Это происходило в тридцатые. Они уже должны быть взрослыми мужчинами. Видимо, фамильное сходство особо не прослеживается.

– А тестов, получается, до сих пор не придумали?

– Какие-то есть, но ненадёжные. И нужен настолько большой объем крови, что ребёнку такой тест сделать невозможно. В общем, достоверных анализов до сих пор нет, но мой отец говорит, что их появление – вопрос десяти-двадцати лет, не больше.

– Интересно, зачем это Руперту? – пробормотала себе под нос Айрис. – В любом случае спасибо, что рассказали про этих Бамбергеров. И неужели вам совсем-совсем это не кажется подозрительным?

– Мне кажется, что вам пора, – сказал Годдард, указывая Айрис за спину.

Она обернулась. Вентворты и Ситоны, возглавляемые графиней Шелторп, которую поддерживал под руку Дэвид, возвращались к машинам.

* * *

История с Бамбергерами и Уоткинсами не шла у Айрис из головы ещё несколько часов. Почему она заинтересовала Руперта? Он нашёл своих родителей, но не был уверен и пытался теперь понять, можно ли это доказать? Может быть, родители нашли его сами, а он не верил, что это они и есть?

Портрет Джона Вентворта на столе Руперта – вот что ещё не давало Айрис покоя. Почему не леди Клементина, а он? Что это значило?

И ещё этот пропавший мальчик…

Айрис с утра, ещё до того, как все поехали на кладбище, зашла в гостиную и достала альбомы с немногочисленными детскими фотографиями мальчиков Вентворт. Лицо Тони Хьюза было настолько неопределённым, что он мог быть не только Рупертом, но и Дэвидом, и леди Клементиной, и какой-то посторонней девочкой на снимке с дня рождения Дэвида.

Было понятно, что фото ей никак не поможет.

Вторую половину дня Айрис провела в библиотеке. На семейном сборище Вентвортов–Ситонов она чувствовала себя ужасно лишней и в библиотеку можно сказать что сбежала. К тому же собрание это было весьма печальным даже по меркам похорон. Все тяжело молчали и наверняка думали о том, что убийцей может оказаться один из тех, кто находится сейчас в этой комнате. Возможно, именно поэтому никто не остался в Эбберли на ночь – все довольно быстро уехали.

Кристина тоже хотела уехать, и Руперт с ней, но – как неожиданно выяснила Айрис – инспектор Годдард вежливо попросил его не покидать поместье. У него не было законных оснований запереть Дэвида и Руперта в Эбберли, но они предпочитали его слушаться. Мало кому хотелось оказаться в участке, даже если на короткое время. Так что и Руперт, и Кристина остались.

Когда все наконец разъехались, в доме наступила привычная тишина. Айрис вспомнила, как она пугала её в первые дни, а теперь… Теперь она ассоциировалась скорее с чем-то ностальгически-приятным, когда разгадка тайны леди Клементины ещё казалась чем-то вроде игры, волнующего, щекочущего нервы приключения.

В шесть вечера в библиотеку вошёл Дэвид.

– У меня есть кое-что для вас, – сказал он. – Письмо из школы Эскюде. Почту привезли утром, но у меня не было времени её просмотреть.

Он протянул Айрис толстый, плотный пакет из жёлтой бумаги. Она взяла его в руки, но пару секунд не решалась открыть.

– Надо чем-то разрезать, – сказала она.

Нож-птичку Дэвид отдал инспектор Годдарду, как и ещё один из того же набора, с рубиновыми глазами, а новый на столе так и не появился. Айрис взяла ножницы и отрезала уголок конверта.

Внутри были два листа и с десяток фотографий.

– Можно? – Айрис посмотрела на Дэвида. Это всё же были письма и фотографии, которые предназначались Вентвортам, а не ей.

– Читайте письмо, а я посмотрю фото.

Первое письмо было от секретаря школы; она писала, что нашла в архиве второй экземпляр письма мсье Пикара и прилагает фотокопию. Какие фотографии были отправлены леди Клементине, сейчас понять было невозможно, поэтому секретарь отобрала несколько из тех, что были распечатаны для ежегодных альбомов.

Мсье Пикар напечатал своё письмо на машинке, поставив внизу лихую подпись, так что Айрис в кои-то веки не пришлось разбирать чей-то малопонятный почерк.

«Дорогая леди Клементина!

Надеюсь, моё письмо найдёт Вас в добром здравии.

От лица Новой школы ещё раз выражаю Вам благодарность, что именно наше заведение Вы выбрали для обучения Вашего сына Руперта. Мы гордимся оказанным нам доверием.

Моя коллега мадам Юбер уже отправила Вам итоговые оценки Руперта, и, надеюсь, Вы довольны его результатами. Если по какой-то причине Вы не получили письмо мадам Юбер, дайте знать, и мы немедленно вышлем его повторно.

Я, со своей стороны, как наставник Руперта, хотел бы больше рассказать не о его академических успехах, а об эмоциональной и психологической составляющей его личности».

Айрис без особого интереса просматривала многословные, но почти бессмысленные абзацы, рассказывающие об успехах Руперта в спорте, труде на благо школы, командной работе и так далее, когда её позвал Дэвид:

– Айрис, посмотрите сюда.

На фото, которое он показывал, Руперт сидел за рулём непривычно выглядящего маленького глазастого автомобиля; рядом с ним сидел мужчина с орлиным носом и густыми усами. Позади машины ещё один молодой человек широко улыбался, подняв руку в приветственном жесте.

Айрис заметила, что Дэвид немного побледнел. Губы сложились в жёсткую гневную полоску.

– Это ничего не значит… – сказала Айрис. – Просто снимок. Он мог сесть за руль просто ради хорошего кадра.

– Моя мать сожгла фотографии, и вполне возможно, что из-за этого! – резко ответил Дэвид. – Нашли что-нибудь в письме?

Айрис быстро побежала глазами по строкам.

– Вот… Читайте с этого места! – показала она. – Боже…

«Надеюсь, этим летом Руперт сможет наконец получить права. Он был полностью готов к их получению прошлой зимой, но тогда, насколько я слышал, выдача документов была приостановлена[14]. Мы чрезвычайно горды успехами Руперта, ведь ему, учитывая его физическое состояние, тяжелее управляться с педалями, чем остальным. Мсье Руа разработал для него специальную систему занятий. Сожалею, что обстоятельства помешали ему сдать экзамен в прошлом году…»

Дэвид забрал листок у Айрис.

История с поездом произошла летом 1956 года. Руперт был готов к экзамену зимой, то есть в рождественские каникулы с декабря 1956-го по январь 1957-го. Летом он, скорее всего, уже занимался с этим мсье Руа и водил, пусть и не очень уверенно.

Руперту все поверили, потому что он, во-первых, был Вентвортом и его слово весило больше, во-вторых, потому, что все считали, что он просто не мог быть за рулём.

У него ещё и нога действовала плохо. Конечно, он не мог водить.

А он водил.

Конечно, то, что он умел водить машину, ничего не доказывало, но если бы Руперт это не скрыл, у Вилли Дженкинса был бы шанс оправдаться.

– И вы не знали? – спросила Айрис. – Никто не знал?

Дэвид покачал головой:

– Он почти ничего не рассказывал про школу. И в том году я после экзаменов гостил у Марти Шевингтона, его семья меня пригласила. А сюда я приехал за день до того, как всё это случилось. Мы мало о чём успели поговорить, Руперт рассказывал в основном про какую-то медсестру из их школы, в которую все были влюблены.

– А с вашей матерью он тоже не говорил про машину?

– Не знаю. – Дэвид тёр переносицу и лоб, как будто хотел избавиться от нестерпимой головной боли. – Но если говорил, то она, получается…

– Она защитила своего сына, – тихо произнесла Айрис.

Любая – или почти любая – мать на её месте попыталась бы выгородить своего ребёнка, спасти от суда и тюрьмы. Но вот отправить в тюрьму невиновного? Была леди Клементина на это способна или нет?

– Мне кажется, она не знала. – Дэвид положил письмо на стол. – Я могу допустить, что она скрыла правду, чтобы спасти Руперта. Но тогда она помогла бы Вилли. Да, она могла бы солгать ради меня, ради любого другого из родни, но она не была жестокой. У Вилли были бы самые лучшие адвокаты, моя мать задействовала бы все связи, какие могла… Я думаю, что Вилли отделался бы крупным штрафом. Его бы не посадили. Или посадили не на такой долгий срок. Она бы помогла ему. Но она этого не сделала. Думаю, она считала его по-настоящему виновным, а про Руперта узнала только из письма.

– И решила всё сжечь.

– Вилли уже было не помочь. Какой смысл уничтожать Руперта, портить ему жизнь? Думаю, она рассуждала так.

– Но его семья… Его родители потеряли сына, и он так и остался для всех преступником. Они бы хотели знать правду, даже если Вилли уже не помочь. Каково им…

Айрис замолчала на полуслове.

Дэвид посмотрел на неё, и по его взгляду она поняла, что он тоже догадался.

– Чеки, – сказала Айрис. – Десять тысяч фунтов.

– Она хотела… Она пыталась возместить им потерю. Сделать хоть что-то…

– И что, они приняли? – неверяще покачала головой Айрис. – Спустили всё Руперту с рук и взяли деньги?! За своего погибшего сына?

– У них был второй сын. Им нужны были деньги. Я могу только предполагать, но, возможно… – Дэвид сглотнул. – Возможно, им было не до гордости. Вилли ведь не вернуть, а так они хотя бы могли устроить свою жизнь.

– Инспектор Годдард хотел найти Дженкинсов, чтобы повторно взять показания. Если у него получилось, они могут всё рассказать. Возможно, это просто совпадение, и никаких денег они не получали.

– Думаю, не совпадение. Моя мать ездила в Стоктон в предыдущий день. Они получили от неё чеки, а потом сняли всю сумму.

– Но почему не рассказать про это полиции, когда их допрашивали? Они только всё запутали! Просто ужасно запутали!

Дэвид пожал плечами:

– Вы бы на их месте рассказали? Рассказали бы, что взяли деньги вместо того, чтобы восстановить честное имя своего погибшего сына? Я думаю, им было стыдно… А может быть, она им даже не сказала ничего про Руперта. Просто предложила помочь.

– И они ничего не заподозрили?

– Даже если и заподозрили – у них же не было никаких доказательств виновности Руперта. С чем бы они пошли в суд? С тем, что леди Клементина Вентворт захотела дать им денег?

Айрис вздохнула:

– Надеюсь, они хотя бы сумели с умом употребить эти десять тысяч.

– Надеюсь… – Дэвид слепо смотрел перед собой. – Только вот Руперт…

– Что Руперт?

– Он всё знал. Знал, что Вилли Дженкинс не виноват, и позволил этому случиться. Хотя бы матери он мог рассказать! Она бы… Я не знаю, что она сумела бы сделать, но эта история могла кончиться иначе, если бы он рассказал ей правду. Я уверен.

В голосе Дэвида звучало разочарование. Не злость, не гнев, не неверие – одно только разочарование.

– Ему было семнадцать. Он испугался, – сказала Айрис.

Дэвид сложил письмо, потом разложил снова, опять сложил… Айрис и на этот раз догадывалась, о чём он думал. Знал ли Руперт про письмо и фотографии из школы?

Глава 19

Совпадение

20 сентября 1964 года

Айрис стояла на крыльце, которое выходило в малый парк, и ждала, когда Уилсон подгонит машину. Она договорилась съездить вместе с ним в Стоктон – на этот раз за покупками. Ей нужны были чулки и ещё одна блузка на смену – ничего особенного, но даже такого в Тэддингтон-Грин не было, по крайней мере тех марок, к которым Айрис привыкла.

У нижних ступенек крыльца стояла коляска Мэтью, а сам он вместе с обоими родителями качался на качелях. Даже с такого расстояния до Айрис долетал звонкий смех Кристины и весёлые повизгивания Мэтью.

Удачный брак, милый ребёнок, прогулки и катание на качелях, счастливая и спокойная жизнь…

А Вилли Дженкинс сел в тюрьму за преступление, которого не совершал, и умер там.

Возможно, жизнь Руперта сейчас была бы другой, скажи он правду. Но в этом мире ведь каждый за себя, так?

«Нет, не так», – подумала Айрис.

Интересно, что думала про это леди Клементина? Что сделанного не воротишь? Или, может быть, что Руперт должен понести наказание за свой обман?

Машина остановилась перед ней и скрыла Руперта и Кристину.

В Стоктоне Айрис управилась быстро, купив всё что нужно в первых же двух магазинах. С Уилсоном они договорились встретиться у церкви в половине двенадцатого, так что у Айрис ещё оставалось время, и даже много. Она нашла маленький ресторанчик и думала скоротать время там, но вылетела наружу, едва допив шоколад: кухонный воздух шёл в зал, и ей казалось, что она за десять минут вся пропахла томатным супом, подгоревшей рыбой и горячим маслом. Она села на скамейку у входа в ресторан, размышляя, куда ей податься теперь, и почти сразу же упёрлась взглядом в идущего по другой стороне улицы инспектора Годдарда.

Прежде чем она сообразила, что делает, Айрис махнула ему рукой, как старому приятелю. Она тут же опустила руку, для надёжности даже спрятала за спину, но Годдард всё видел.

Он перешёл улицу и направился к ней.

– Я думала, вы уезжаете в Лондон на выходные, – сказала Айрис и тут же поправилась, вспомнив, что вчера, в субботу, Годдард был на кладбище: – На выходной.

– Не имеет смысла ездить туда-сюда, – сказал Годдард. – Уеду во вторник, насовсем, если станет понятно, что это дело… затягивается окончательно.

– А что будет во вторник? – спросила Айрис.

– Обещали завершить вторую экспертизу, на этот раз в Лондоне. Правда, они не торопятся браться за моё дело. Лаборатория завалена работой, и есть дела, где преступников можно задержать по горячим следам, а тут…

– Шесть лет прошло, так что лишняя неделя ничего не решает?

– Вроде того. С одной стороны, на меня давит начальство, требует результатов, потому что дело громкое, а с другой стороны, все говорят про шесть лет и никуда не спешат.

– Скажите, а вы нашли Дженкинсов?

– Нашёл.

– И допросили?

– Строго говоря, не я. Мои коллеги из Глазго.

– И что вы узнали?

– Не могу вам этого сказать, мисс Бирн, это материалы полицейского расследования.

– Это ведь Дженкинсы получили те десять тысяч?

Любезная полуулыбка исчезла с лица Годдарда. Он взирал на Айрис со смесью изумления и негодования.

– Не хотите выпить чаю, мисс Бирн? – спросил он тоном, который больше напоминал угрозу, чем приглашение. – Тут за углом есть приличный ресторан. Я бы сказал, единственный приличный в этом городе.

– Спасибо, не хочу. Я только что пила горячий шоколад.

– Тогда составите мне компанию.

* * *

Годдард, не глядя в меню, заказал джин с тоником себе и молочный коктейль для Айрис.

– Молочный коктейль? – фыркнула она, когда официант отошёл. – Я что, ребёнок?

– Почти, – сказал Годдард. – А теперь расскажите мне, как вы, бога ради, разнюхали всё про Дженкинсов?

Айрис не стала изворачиваться и честно рассказала про фотографии, звонок в школу профессора Эскюде, дубликат письма и выводы, которые они с Дэвидом Вентвортом из всего этого сделали. Инспектор Годдард слушал, не прерывая.

– Вы никогда не думали о работе в полиции? – спросил он полушутя.

– Нет, я для этого не гожусь. Мне ведь сначала придётся быть констеблем, патрулировать улицы, а я… Ну, я всего боюсь.

– А в Эбберли жить не боитесь?

Айрис заправила прядь волос, лезшую в глаза, за ухо и медленно проговорила:

– Когда задумываешься об этом, то становится немного… жутковато. Но, видимо, мозг так устроен, что о таких тяжёлых, страшных вещах со временем перестаёшь думать. Привыкаешь, наверное. К тому же вполне может быть, что сейчас в Эбберли преступника уже нет.

– Я подозреваю, что он всё ещё там. Все эти разъехавшиеся садовники и горничные… Мне кажется, они ни при чём.

– А если вы ошибаетесь? Нельзя же ориентироваться только на чутьё, – возразила Айрис, хотя сама тоже отбросила всю прислугу.

Официант подошёл к ним с подносом и составил напитки на стол. Айрис взяла свой молочный коктейль и немного отпила через трубочку.

– Что вы думаете насчёт этой ситуации с Рупертом и Вилли Дженкинсом? Это ведь может быть мотивом…

Годдард сделал глоток джина и поморщился:

– Вы так хотите выгородить Дэвида Вентворта, что готовы ухватиться за соломинку. Это может быть мотивом, но всё же… Он слишком слабый, этот ваш мотив. То, что Руперт умел водить, не делает его виновным в аварии. Как доказать через два года, что он был за рулём? К тому же раз леди Клементина сожгла фотографии и письмо, то, значит, хотела это скрыть. Она не собиралась сдавать Руперта полиции.

– Может быть, фотографии сожгла не она, а Руперт?

– Уничтожил фотографии и на всякий случай убил мать, которая их видела? Ради того, чтобы скрыть правду, которая ему ничем серьёзным не грозила? Его бы даже не посадили. А за убийство вешают, если вы вдруг забыли.

– А если леди Клементина решила что-то предпринять…

– Что-то настолько ужасное, что он решился её убить? – Годдард постучал кончиками пальцев по ножке своего бокала. – Знаете, именно это сводит на нет все мои усилия. Отсутствие мотива. Это ведь не пьянчуги из Поплара, которые могут поспорить насчёт марки проехавшей машины и дойти до поножовщины. Умные, образованные, воспитанные люди. Чтобы кто-то из них решился на убийство, ставка должна быть очень высока.

– Или же это был приступ ярости, ненависти такой силы, что человек не думал о последствиях.

– Только Дэвид ссорился в тот день с леди Клементиной.

– Господи, он бы её не убил! Тем более из-за этого.

– Так вы знаете, из-за чего? – быстро спросил Годдард.

– Да, но… Они поссорились из-за книги, больше я вам ничего сказать не могу. Из-за такого не убивают.

– Это именно то, о чём я и говорю. – Годдард вернул бокал на стол, не донеся до рта. – Нет мотивов.

– Или они в прошлом. Я знаю, вы скептически относитесь к этой версии, но я думаю, что там что-то есть… Тайна.

– Вся ваша версия, мисс Бирн, основывается даже не на письме, на черновике письма!

– И ещё на письме, которое было в кармане. Оно не могло быть написано позднее сорок пятого года. Так что это старая история.

– И всё ещё никакого мотива.

– Есть одна вещь… – Айрис чуть помедлила. – Это невозможно доказать, но я думаю, что Руперт узнал почерк в письме. Почему он тогда солгал? Зачем? Я думаю, он знает, о чём было письмо… И все эти книги на его столе. Здесь точно что-то есть.

– Откуда вы знаете, что он узнал почерк?

– На его рабочем столе стоит фото с длинной надписью, сделанной рукой Джона Вентворта. Он видит её если не каждый день, то очень часто, а почерк очень запоминающийся.

Инспектор Годдард сделал глоток – медленно, неторопливо, давая себе время подумать над словами Айрис.

– Этого не доказать, вы правы. Но даже если доказать какой-то злой умысел, всё разбивается о то, что Руперт Вентворт физически не смог бы дотащить тело от парка до «Леса самоубийц», а потом поместить в кенотаф. После этого ему нужно было пойти к эллингу, вывести лодку на реку и вернуться назад в поместье. Даже если предположить, что при должном упорстве он бы сумел всё это проделать, у него на это ушло бы очень много времени, недопустимо много. И я узнавал – у него не получалось править такой лодкой. В ней надо стоять и действовать одним веслом. А у него, видимо, были проблемы с координацией и равновесием. Причём начались давно, даже до того, как явно проявилась хромота.

– Думаю, при желании лодку можно было вытолкать как-то иначе… Или грести сидя, – не сдавалась Айрис. – И про Руперта, кстати, все думали, что он не умеет водить машину, а он умел.

– Вы же не думаете, что он с раннего детства начал готовиться к убийству матери и симулировать болезнь?

– Нет, конечно… А вдруг у него был сообщник? Кто-то из гостей, из прислуги, снаружи…

– Кто? Мне не показалось, что Руперт умеет заводить друзей – как и Дэвид, если на то пошло. Он несколько лет жил в Швейцарии, тут никого почти не знал. А после случая с Дженкинсом никто бы и близко к Руперту не подошёл. И я так понял, местные уже пару столетий стараются не связываться ни с кем из большого дома. Не представляю, где бы он мог найти сообщника. И как бы мог вызвать его в нужное время? Леди Клементина ушла внезапно. Никто не знал заранее, что она уйдёт к реке. Очень маловероятно, чтобы это мог быть Руперт. Ни мотива, ни физической возможности.

* * *

В понедельник Айрис занялась каталогом библиотеки. Казалось, что в последний раз она бралась за работу месяц назад, хотя это было всего лишь в четверг.

На лестнице она догнала медленно спускавшуюся вниз Энид Причард. Они поздоровались, Энид окинула Айрис своим обычная холодно-придирчивым взглядом, задержавшись на крупной заколке, приколотой за левым ухом, и кофейного цвета блузке в мелкий голубой горошек. Энид, разумеется, заметила, что это были новые вещи.

– Не старайтесь, мисс Бирн, – не глядя на неё, произнесла Энид. – Вы не его круга. Ничего не выйдет.

Это было настолько неожиданно и унизительно, что Айрис даже не нашлась что ответить. А когда сообразила, Энид уже дошла до поворота лестницы, – и бежать сейчас за ней и что-то доказывать, было бы ещё более унизительно.

Но всё равно: Айрис так и не смогла сосредоточиться на работе и постоянно думала об Энид. Конечно, та заметила, что они с Дэвидом часто разговаривают наедине, и решила, что между ними что-то происходит. Надо было просто выкинуть из головы эти слова, явно сказанные со злости, может быть, из ревности, но никак не получалось. Укол Энид был таким болезненным, возможно, ещё и потому, что Айрис нравился Дэвид Вентворт. Но она вовсе не собиралась вешаться ему на шею или что там ещё Энид заподозрила.

В первые дни после приезда Айрис действительно старалась его избегать – при всей своей вежливости и доброжелательности Дэвид был для неё совершенно непонятным. Миссис Пайк была права: по нему было не понять, что он думает, в каком настроении, и из-за этого Айрис всегда чувствовала себя напряжённой и немного смущённой рядом с ним. Иногда ей даже казалось, что когда он вежливо отвечает на её вопросы, то на самом деле просто скрывает своё раздражение или отпускает в мыслях примерно такие же язвительные замечания насчёт её внешнего вида или одежды, как и Энид Причард. Позднее она поняла, что он не притворялся: он на самом деле неплохо к ней относился, – просто был так устроен, да и обстоятельства были непростыми…

Если бы над Айрис нависли обвинения в убийстве матери, она бы ни за что не смогла вести себя так спокойно и уверенно. Она даже представить не могла, что бы с ней было в такой ситуации. Она просто плакала бы в своей комнате от страха и отчаяния.

Дэвид тоже подолгу запирался в своей комнате. Вряд ли плакал… Но эта полная предсмертной тоски обречённая музыка… Он как будто хотел ещё больших мучений, намеренно растравливал раны.

Айрис посмотрела на часы. Она уже двадцать пять минут сидела над одной книгой.

Прекрасно! Она просто великолепный работник. Занимается чем угодно, только не каталогом.

Айрис решительно пододвинула к себе журнал. Следующие несколько часов она старательно разбирала и описывала книги, пытаясь наверстать всё потраченное на расследование время.

И часы эти тянулись бесконечно.

Она едва дождалась времени, когда было уместно позвонить в Лондон, в церковь Марии и Этельбурги. Она не посмотрела расписание и не знала, бывает ли месса по понедельникам и во сколько, так что решила, что во время, близкое обеденному, отец Мёрфи, скорее всего, будет свободен.

Трубку взяла миссис Хинсли. Она сразу узнала Айрис и не без гордости сообщила, что отец Мёрфи нашёл запись о крещении Тони Хьюза.

Айрис взяла в руки карандаш и приготовилась записывать:

– Таинство крещения было совершено девятнадцатого марта тридцать девятого года, – начала диктовать миссис Хинсли. – Младенец мужского пола. Энтони Фредерик Хьюз. Родители Рональд Хьюз и Марта Рут Хьюз, проживающие на Осмонд-стрит в Олд-Форде. Родился двадцать второго февраля того же года в Стратфордском госпитале. Восприемниками были мистер Джеймс О’Рурк и миссис Элис Смелли.

Айрис вернулась в библиотеку, села за стол и без какой-то особой цели подчёркивала имя пропавшего мальчика, раз за разом проводя по нему карандашом. Тони Хьюзу было два года и месяц, когда он исчез.

И что дальше? Ничего.

Её собственное предположение ей самой казалось фантастическим, неправдоподобным. И тем не менее две вещи она знала точно: 27 марта, в четверг, один ребёнок двух лет исчез без следа в Олд-Форде, а 31 марта, в понедельник, другой ребенок двух лет был усыновлён супругами Вентворт, причём ребёнка привёз священник из того же Олд-Форда. И, так же как первый исчез в никуда, второй мальчик из ниоткуда появился, словно до заключения соглашения об усыновлении его просто не существовало.

Да, она ничего не сможет сейчас доказать, но это совпадение что-то да значит.

По правде говоря, Айрис надеялась, что в прошлом Руперта откроется что-то по-настоящему таинственное… Может быть, он окажется ребёнком из семьи вроде Вентвортов, богатой или аристократической. Или даже сыном Джона Вентворта от любовницы – на эту мысль Айрис натолкнули книги на столе Руперта, – хотя такое было маловероятно: идея усыновить ребёнка принадлежала леди Клементине, а она, если бы узнала о таком, скорее развелась бы, чем стала усыновлять. Конечно, в истории Тони Хьюза тоже было что-то таинственное, но совсем не в духе красивых и немного диккенсовских версий Айрис. Скорее что-то бессмысленно-таинственное. Зачем похищать ребёнка, если полным-полно сирот?

Бессмыслица.

Но чем дольше Айрис смотрела на лист с записями, тем чаще её взгляд останавливался на дате.

Двадцать второе февраля.

Как будто бы это число уже где-то всплывало. В каких-то письмах или ещё где-то. Может быть, в разговорах за столом.

Это какая-то годовщина, или день рождения, или…

Айрис ненавидела это ощущение: когда точно знаешь, что где-то видел нужную тебе вещь, но не можешь вспомнить где. И это было даже хуже, чем с почерком: она хотя бы знала, что могла увидеть его только в одной из книг, а эту дату она могла увидеть или услышать где угодно.

Что-то крутилось в памяти, совсем близко, на самой поверхности, но Айрис никак не удавалось поймать ниточку воспоминаний.

Она встала из-за стола.

Можно спросить Дэвида или миссис Пайк. Вдруг они что-то вспомнят.

Айрис решила начать с миссис Пайк.

Миссис Пайк была на кухне и обсуждала с миссис Хендерсон какой-то рецепт. Миссис Хендерсон тем временем ловко отрезала тонкие куски мяса от большого отруба и передавала своей помощнице. Та их энергично отбивала.

Из-за стука молотка говорить приходилось громко, и, когда Айрис вошла в кухню, её не заметили. Потом миссис Хендерсон всё же подняла глаза от куска мяса и увидела Айрис. Они поздоровались, немного поболтали о том о сём, Айрис рассказала, что инспектор Годдард уже поговаривает о возвращении в Лондон. Айрис только собиралась задать свой вопрос про двадцать второе февраля, как в кухню заглянула Мэри и сказала, что миссис Пайк нужно подойти к телефону. Та поднялась с табурета и сказала, что возьмёт трубку у себя.

Айрис решила подождать миссис Пайк у дверей её комнаты.

Та вышла очень быстро – и с очень озадаченным лицом.

– Мисс Бирн, – воскликнула она. – Вы разве меня ждёте?

– Да, я хотела кое-что спросить, поэтому и пришла.

– А я и не поняла. Проходите! – Она пошире распахнула дверь комнаты. – Простите, что заставила вас ждать.

– Ничего страшного, это я вас отвлекаю.

– Тогда подождите ещё секунду, я запишу кое-что. А то забуду…

Миссис Пайк села за свой стол и что-то вписала в толстую тетрадь. По движению её руки Айрис поняла, что она поставила в конце три восклицательных знака.

– Если у вас срочное дело, я могу подойти потом, – сказала Айрис.

– Нет, не срочное. Надо кое-что передать Уилсону, а я даже не знаю, где он. Собирался отвезти собаку к ветеринару, но я что-то не слышала машину.

– Что-то с Наггетом?

– Нет, с ним хорошо всё. Собака из сторожевых. Вроде на одну лапу стала припадать, точно не знаю. Не хожу туда.

Айрис тех собак тоже почти не видела. Иногда слышала лай, но и то редко. Собак держали в большом вольере рядом с Утиным коттеджем, где жили садовники, и если и выпускали побегать днём, то уходили с ними далеко в лес.

Миссис Пайк снова посмотрела на свою запись в тетради и качала головой, словно недоумевая.

– Даже не верится… – сказала она. – Вот Уилсон удивится! – Она перевела глаза на Айрис и пояснила: – Мисс Фенвик звонила, горничная леди Клементины. Я думала… Ох… Боялась, её и в живых-то уж нет. Она очень старенькая. Я вам рассказывала про неё…

– Её же инспектор Годдард искал, найти не мог! – воскликнула Айрис.

– А она сама позвонила, представляете? Она, оказывается, живёт с троюродной сестрой на её ферме в какой-то глуши. И вот объявилась! Телевизора у них нет, радио тоже редко слушают… Она даже не знала, что леди Клементину нашли. Сегодня где-то услышала. Плачет, говорит, даже на похороны не успела… Бедная! Она же с рождения её растила!

Айрис вздохнула.

– Может быть, она всё равно приедет? Сможет прийти на кладбище…

– Так она поэтому и звонила. Сказала, чтобы её в Стоктоне с поезда встретили. – Миссис Пайк всплеснула руками: – Ох, я вас заболтала опять! Вы же по делу пришли.

– Не совсем по делу… Даже не знаю, как и сказать. Очень странный вопрос, но у меня так и крутится в голове одна дата, и не могу вспомнить, что это такое. Может быть, вы знаете… Двадцать второе февраля.

– Конечно, знаю, – не задумываясь, ответила миссис Пайк. – Это день рождения сэра Дэвида.

Глава 20

Обыск

Айрис подумала, что не может дышать, – как будто что-то ударило её изнутри. Ужасная догадка.

Одно мгновение ей казалось, что все те нити, что она нащупывала и распутывала, расплелись – и она увидела весь узор. Но в следующую секунду они стянулись в какой-то невообразимый узел. Такой, что невозможно развязать.

– Вы уверены? – произнесла Айрис плохо слушающимися губами. – Это точно?

– Разумеется, я уверена, – ответила миссис Пайк почти обиженно. – Как бы я могла спутать? Мы же всё планируем заранее, продумываем стол, принимаем гостей. Если тут празднуют, а не в Лондоне, конечно.

Странное совпадение… Могло оно быть не просто совпадением?

– А где он родился? – задала Айрис вопрос, который должен был разрешить её сомнения окончательно. – В Лондоне или здесь?

– Ох… – выдохнула миссис Пайк. – Как же его, дай бог памяти!.. Городок какой-то под Лондоном. Стратфорд!

Кровь бросилась Айрис в голову. Этого не могло быть, просто не могло быть! Дата рождения могла совпасть случайно, но ещё и место… Таких случайностей не бывает.

– Но как?! – спросила она. – Не понимаю…

– Там такая история… – протянула миссис Пайк. – В доме её вспоминать не любили. Я здесь лет шесть или семь проработала до того, когда узнала. Приятного мало, надо сказать.

Айрис не пришлось долго уговаривать миссис Пайк. Та охотно делилась историями из жизни хозяев – при условии, что это не выставляло их с плохой стороны. Из спутанного рассказа – миссис Пайк несколько раз исправляла саму себя или возвращалась к началу истории, потому что забыла упомянуть что-то важное, – Айрис поняла следующее.

Когда леди Клементина была на последних месяцах беременности, она навещала свою тётку, графиню Гвендолин Шелторп, чей день рождения ни в коем случае нельзя было пропускать… Айрис понаблюдала за графиней во время похорон: все подчинялись ей беспрекословно. Она была властным матриархом не только Шелторпов (семьи своего мужа), но и Ситонов – по праву рождения в этой семье. До родов было ещё несколько недель, и после празднования леди Клементина осталась погостить в поместье. Её муж пробыл там два дня и уехал. У него возникли срочные дела на одном из предприятий, но ходили слухи, что он оттуда просто сбежал: Гвендолин Шелторп его недолюбливала и даже не пыталась это скрыть. Она считала, что Клементина, дочь графа Ситона и её родная племянница, должна была и замуж выйти самое меньшее за графа… А с таким приданым могла бы стать даже герцогиней. Брак с жалким баронетом, к тому же небогатым, казался графине мезальянсом. Двадцать четвёртого февраля леди Клементине нужно было быть в Лондоне на каком-то другом празднике или приёме. Во время беременности её ужасно тошнило в машинах, поэтому двадцать второго февраля она отправилась в Лондон на поезде, и отправилась одна, потому что родов так скоро никто не ждал. В пути у неё начались схватки. До Лондона было близко, так что она решила, что в запасе ещё несколько часов и она доберётся до дома. Ей многократно предлагали сойти с поезда раньше, но она упорствовала до последнего. В конце концов, когда оставалась всего одна станция до вокзала Ливерпуль-Стрит, стало понятно, что ждать больше нельзя. С поезда пришлось сойти в Стратфорде, и со станции её быстро доставили в больницу.

Айрис представляла, что леди Клементина чувствовала: она и без того была напугана, мучилась от боли, и к тому же ей предстояло рожать не с заботливой акушеркой у себя дома, зная, что, если что-то пойдёт не так, к ней немедленно прибудет доктор из лучшего в городе госпиталя, а в крошечной старой больнице, куда в случае обычных родов попадали или очень бедные, или безмужние[15].

Родные хотели забрать леди Клементину из больницы на следующее утро после родов, но и она, и преждевременно родившийся ребёнок были так слабы, что доктора не рискнули такое одобрить. Спустя неделю леди Клементину всё же перевезли в госпиталь в Лондоне, и там они с Дэвидом пробыли ещё почти месяц. Но родился он в Стратфорде. В том самом Стратфорде.

Поговорив с миссис Пайк, Айрис поднялась к себе в комнату. Ей надо было подумать. Хорошенько подумать, и чтобы никто не мешал.

Она не верила в такие совпадения.

Тони Хьюз и Дэвид Вентворт родились в один день в одной и той же больнице. Так что если Руперт и был тем самым Тони Хьюзом, то леди Клементина усыновила вовсе не случайного ребёнка. Возможно, она знала его мать… Насколько Айрис могла судить, было очень маловероятно, что в Стратфордском госпитале были палаты для одного человека. У леди Клементины были соседки…

И что дальше?

Она два года спустя усыновляет ребёнка одной из этих женщин. Зачем?

А что, если детей перепутали?

Но тогда их надо было бы поменять, как в случае Бамбергеров и Уоткинсов, а не забирать обоих себе. Но на каком основании она могла бы их поменять? Если то, что рассказал инспектор Годдард, – правда, то в начале сороковых у людей и мыслей не было, что родство можно точно установить научными методами.

А Руперт, получается, изучал статьи по генетике и читал про Бамбергеров и Уоткинсов, потому что знал про общую дату рождения? Знал, что усыновлённый ребёнок мог быть на самом деле родным и это в скором будущем можно будет доказать?

А что, если…

Айрис даже боялась о таком думать.

Она сняла колпачок с ручки, чтобы записать свои версии в блокнот, но тут же отложила. Из-за дверей доносился шум – редкое дело в этом доме (если не считать плача Мэтью).

Кто-то – судя по интонациям, Мюриэл – был очень возмущён и яростно что-то выговаривал.

Айрис осторожно приоткрыла дверь в коридор.

Она подумала, что Мюриэл отчитывает горничную или, в крайнем случае, свою дочь, но в коридоре, к удивлению Айрис, стояли миссис Пайк, инспектор Годдард и детектив-сержант Леннокс.

Годдард и его сержант были настроены довольно решительно, а миссис Пайк пряталась за их спинами с таким видом, точно ей хотелось немедленно исчезнуть отсюда. Куда угодно. Хоть под землю провалиться.

Мюриэл Вентворт стояла в дверях своей комнаты, широко разведя руки, чтобы преградить вход в неё, – точно если бы она этого не сделала, то полицейские прошмыгнули бы сбоку.

– Вы не имеет права обыскивать мои вещи! – негодующе кричала Мюриэл. – Я знаю свои права! Никому не разрешается прикасаться к личным вещам без согласия владельца. Я подам жалобу, будьте уверены!

– Хорошо, миссис Вентворт, – сказал Годдард. – Я хотел обойтись без ордера, но если вы настаиваете, детектив-сержант Леннокс сейчас отправится в Стоктон и получит ордер. На это уйдёт самое меньшее три часа. Вам в это время нельзя будет находиться в комнате, вы будете под постоянным наблюдением констебля. Дверь в вашу комнату тоже. – Инспектор Годдард повернулся к миссис Пайк. – В комнате ведь нет смежных дверей?

– Нет, – подтвердила миссис Пайк. – Только эта дверь.

– Да что вам надо? – гневно выплёвывая слово за словом, возмутилась Мюриэл. – Что вы собираетесь искать? Думаете, я прячу в своих вещах орудие убийства? Вы в своём уме?! Вы подозреваете меня? – в её глазах горели обида и гнев. – Меня?! На каком основании, позвольте спросить?

– На основании полученных улик, – ответил Годдард. – Так вы разрешите осмотреть ваши вещи?

– Мне нечего скрывать, но сам факт подозрений… он… он просто оскорбителен!

Пока Мюриэл препиралась с инспектором Годдардом, Айрис подошла к миссис Пайк и спросила шепотом:

– Что происходит?

– Сама не знаю, – ответила та. – Инспектор пришёл и опять спрашивал про одежду… Я вам рассказывала, помните? А потом…

Миссис Пайк не договорила.

Мюриэл, поняв, что всё равно не сможет воспрепятствовать полицейским осмотреть её вещи, пропустила Годдарда и детектива-сержанта Леннокса в комнату.

На лице её застыла яростно-высокомерная маска. И ни капли страха или хотя бы колебания.

– Мама? – послышалось сбоку.

В дверь, которая вела с лестницы, вбежала Энид. Вот с её лица маска наконец-то спала: она была напугана, глаза глядели умоляюще.

– Что случилось? Почему… Почему здесь полиция?

– Всё в порядке, Энид. – Мюриэл Вентворт властным и уверенным движением обняла дочь за плечи. – Эти господа из полиции думают, что я как-то причастна к… к той истории… Уму непостижимо!

Энид схватила мать за руку и судорожно стиснула пальцы – как ребёнок, который ищет защиты:

– Нет-нет! Этого не может быть… Ты же… Это какая-то ошибка!

– Конечно, ошибка! Скоро всё выяснится, не переживай… – Мюриэл прижимала Энид к себе.

Айрис и без того было плохо видно, что происходило в комнате Мюриэл, а потом Леннокс открыл дверцу шкафа, и та окончательно перекрыла обзор.

Все замерли в ожидании.

Наконец дверца закрылась. В руках инспектора Годдарда была вешалка, на которой висел кардиган ярко-горчичного цвета с крупными деревянными пуговицами; на каждой из пуговиц было вырезано и даже частично инкрустировано золотистым металлом что-то вроде герба.

– Миссис Вентворт, это ваш жакет? – спросил инспектор Годдард.

Мюриэл переглянулась сначала с дочерью, потом посмотрела на миссис Пайк, словно прикидывая, не выйдет ли солгать.

– Это мой кардиган, – ответила она наконец, надавив на последнее слово.

– Давно он у вас?

Мюриэл слегка скривилась. Видимо, ей не хотелось признаваться в том, что вещь была не исключительно новой, никак не последнего сезона.

– Довольно давно, лет пять-шесть, – сказала она.

Миссис Пайк рассерженно фыркнула и вставила:

– Леди Клементина подарила этот кардиган на Рождество пятьдесят шестого года. Она осенью ездила на континент с леди Гор…

– Спасибо, миссис Пайк, – вежливо, но сурово оборвал её инспектор Годдард. – Но сейчас мне нужны ответы миссис Вентворт. Миссис Вентворт, вы можете сказать точнее, когда у вас появился этот кардиган?

Мюриэл сглотнула и притворно равнодушно произнесла:

– Думаю, миссис Пайк права. Да, это подарок на Рождество. Только не уверена, какого года… Клементина подарила мне этот кардиган, а дочкам свитера, тоже от Теодоро Фоскарини.

Инспектор Годдард чуть сдвинул кардиган на вешалке, чтобы увидеть белый ярлычок.

– Итак, вы подтверждаете, что этот жёлтый жакет… простите, кардиган, изготовленный компанией Теодоро Фоскарини, принадлежит вам? – произнёс Годдард.

– Да! Сколько можно повторять одно и то же?

Мюриэл опустила руку, которой до того прижимала к себе взволнованную Энид, и даже слегка отодвинулась от неё. Она так и не переступила порог комнаты, будто та была ей отвратительна оттого, что там сейчас хозяйничали полицейские.

– Миссис Пайк, Мюриэл, что здесь происходит?

Все обернулись на голос Дэвида Вентворта. Он стоял в дверях, ведущих на лестницу, а за его спиной маячило перепуганное личико Мэри. Видимо, это она позвала его.

– Добрый день, – поздоровался Годдард. – Я, с позволения миссис Вентворт, произвожу осмотр её вещей.

– С какой целью? – в голосе Дэвида слышались недобрые нотки.

– Я здесь с одной целью, сэр Дэвид, – ответил инспектор. – Если вы не возражаете, я продолжу делать свою работу. – Он повернулся к Мюриэл: – Миссис Вентворт, вы надевали этот кардиган в день исчезновения леди Клементины Вентворт?

– Не уверена… Возможно… – ответила Мюриэл. – Хотя маловероятно. Это был август. Вряд ли было настолько холодно.

Миссис Пайк втянула воздух – наверняка чтобы снова обличить Мюриэл Вентворт, но инспектор Годдард заговорил первым:

– У меня есть показания троих человек. Они говорят, что в тот день после обеда похолодало, и вы были именно в этом кардигане.

– Вполне возможно. Не буду отрицать. Это преступление – носить кардиганы в августе?

– Мне нужно будет забрать его на экспертизу.

Айрис ахнула, вовремя прикрыв рот рукой.

Раз требовалась экспертиза, то получается, инспектор Годдард рассчитывал найти что-то на кардигане. Следы крови? Через столько лет?

– Какого рода экспертизу? – спросила Мюриэл. – В чём вы меня обвиняете?

– Ни в чём, пока не проведем дополнительные исследования. Но если мои предположения подтвердятся, тогда да, может быть выдвинуто обвинение…

– Инспектор, вы можете объяснить, что за экспертиза? И при чём здесь этот кардиган? – спросил Дэвид.

– Для начала мне нужно задать миссис Вентворт ещё несколько вопросов. Мы можем сделать это в участке… Или, может быть…

– Я не буду отвечать ни на какие вопросы без адвоката! – заявила Мюриэл. – Я не понимаю, в чём меня обвиняют! Дэвид, – повернулась она к нему, – поверь, я понятия не имею, что происходит. Это какая-то ошибка!

– Инспектор, – произнёс Дэвид, – нам нужно вызвать адвоката или вы всё же объясните, что это за история с кардиганом?

Инспектор Годдард сложил кардиган и передал Ленноксу, у которого наготове был плотный непрозрачный пакет.

– Хорошо, – сказал Годдард. – Я поясню. Была проведена дополнительная экспертиза. На этот раз её проводили очень хорошие специалисты в Лондоне, и они обнаружили то, что пропустила местная лаборатория. На броши леди Клементины, на правой серёжке и на застёжке юбки были обнаружены волоконца шерсти. Это козья шерсть, предположительно кашемир, окрашенная в тёмно-жёлтый цвет, вроде этого, – Годдард указал на пакет в руках детектива-сержанта Леннокса. – Краситель был использован очень специфический, редкий, и по нему мы можем очень точно сравнить волокна с кардигана и те, что были найдены на теле.

По лицу Мюриэл расплывалась мертвенная бледность, её губы дергались, но изо рта не вылетало ни звука, точно зубы сцепились намертво. Айрис подумала, что Мюриэл сейчас или упадёт в обморок, или её стошнит.

Энид схватила мать за руку и начала трясти, бормоча что-то бессвязное:

– Мама!.. Мама, как это… Мы… мы же не…

По щекам у неё, оставляя дорожки туши, потекли слёзы.

– Это ничего не значит. – Мюриэл всё же пришла в себя. – Мало ли когда на одежду могли попасть эти, как вы говорите, волоконца!

– И когда же, миссис Вентворт? – спросил Годдард. – Когда, при каких обстоятельствах серьги леди Клементины или застёжка её юбки оказывались так близко от вашего жакета, что за них зацепились шерстинки?

– Я не помню! Это было шесть лет назад.

– Эти волоконца найдены в том числе и внутри образца земли, забившейся в застёжку юбки. Это значит, что тело сначала тащили спиной по земле, потом за застёжку зацепился предмет одежды, связанный из жёлтой шерсти, а потом тело снова тащили.

Дэвид шагнул к Мюриэл:

– Ты?!.. Как ты могла…

В его взгляде были столь сильные ярость и боль, что Айрис испугалась, что он сейчас набросится на Мюриэл. Не одна она так подумала, потому что миссис Пайк схватила его за локоть, а детектив-сержант Леннокс преградил ему путь к Мюриэл Вентворт.

– Это не я! – выкрикнула тем временем Мюриэл. – Дэвид, ты же знаешь, что я не могла! Не могла! Неужели ты поверишь, что я могла это сделать?.. Это не то, что ты думаешь!

– А что? – хрипло выдохнул Дэвид. – Что это тогда?!

– Я не… Я не знаю, как это объяснить. Ты же знаешь, что я всегда…

– Да прекрати ты врать, наконец! – разрыдалась вдруг Энид. – Ты… Ты своим враньём… Ты это всё придумала! Зачем я только… Господи, какая я дура, что послушала! Какая я дура!

– Замолчи, Энид! – резко повернулась к ней Мюриэл. – Не лезь! Тебя это не касается. Я сама… – она обвела всех столпившихся вокруг загнанным, ненавидящим взглядом. – Я сама всё расскажу. Не мешай!

Мюриэл обхватила себя руками и, ссутулившись, произнесла:

– Я не убивала её… Я бы никогда. Никогда. Я просто…

– Миссис Вентворт, нам надо проехать в участок, чтобы вы дали показания по всей форме, – заговорил инспектор Годдард.

– Чтобы меня везли в участок? Может, ещё и в наручниках? – Мюриэл смерила Годдарда яростным взглядом. – А тут про меня рассказывали невесть что? Думали, что я… Мне нужно всё объяснить, Дэвид, послушай, прошу тебя! Я ничего плохого не делала. Я просто нашла её. Клементину. Она уже была мертва.

Глава 21

Женщина в белом

Мюриэл даже не смотрела на полицейских. Она рассказывала Дэвиду, ему одному, как будто её будущее зависело не от полиции и суда, а от Дэвида Вентворта:

– Зачем мне было её убивать? Она же… Клянусь, я ничего не делала! Я просто нашла её возле дорожки. Я увидела издалека, она была в белом. Вернее, блузка у неё была белая. Конечно, я не поняла, что это блузка. Просто удивилась, что это такое может быть, а когда подошла ближе… Она лежала навзничь. Ей уже нельзя было помочь.

– Где вы её нашли? – спросил инспектор Годдард.

– На дорожке, которая идёт от буков к эллингу. Та, которая немного левее, если идти от дома, и проходит через низину.

Инспектор Годдард наморщил лоб, видимо, пытаясь представить, где это было.

– Я могу показать, – сказала Мюриэл, – но вряд ли точно. Я шла от солнечных часов…

– В какое время это было?

– Не могу сказать точно. Я вышла из дома, когда ещё не было четырёх, но сначала гуляла в главном парке, перед домом, у пруда, у розария. Потом пошла к фигурным клумбам и часам. Какое-то время посидела там на скамейке и решила пройтись по лесу. Я перешла мостик…

– Который из них?

– Мраморный, с вазонами. Прошла совсем немного, а потом мы… Потом я увидела что-то белое в траве. Решила посмотреть, что это такое. Если вам важны подробности, она… Она уже пролежала там какое-то время, полчаса, я думаю, не больше. Скорее даже меньше. Я работала медсестрой, во время войны видела много умерших и знаю, что происходит с человеком после смерти.

– А орудие убийства? Оно там было?

– Нет, не было. По крайней мере, его не было где-то рядом. Я… Я не искала. Мне было не до того. Мне стало очень дурно. Плохо. Я хотела бежать к дому, звать на помощь, но не могла.

– Отчего вам стало плохо? – спросил Леннокс. – Вы сами сказали, вы медсестра, навидались всякого. Испугались вида крови?

– Крови не было. Совсем немного вокруг раны. Очевидно, удар в сердце. Я испугалась, что этот человек мог быть рядом. Потом я поняла, что убийце незачем оставаться поблизости, наоборот, он захочет оказаться как можно дальше. Но тогда я… Я не могла мыслить ясно. Я была напугана. К тому же это была Клементина, моя родственница, близкий человек. Не как раненые в госпитале, которых не знаешь… Я сделала несколько шагов и поняла, что не могу идти. Ноги не держали. Я села на траву, прямо там. Не рядом с телом, а чуть подальше… Привалилась к дереву. Я подумала, что до дома далеко, и если этот человек, этот убийца, где-то здесь, то он может напасть, и никто не услы…

– Зачем вы спрятали её?! – не выдержал Дэвид. – Почему не рассказали? Что это за… Зачем вы это сделали, господи?!

– Я сидела там… – Мюриэл медленно шевелила губами. – А потом я поняла, что… Что с её смертью мы всё потеряем! Всё, что у нас было, отнимут! – Мюриэл прикрыла рот ладонью. Плечи подрагивали, но она не плакала; в глазах не было ни слезинки. – У нас был дом, прекрасный дом, Энид два года проходила в школу, в хорошую… Которую я сама никогда не смогла бы оплатить! Мардж начала встречаться с Артуром… Что было бы, если бы мы оттуда уехали? И куда?

– Какое бесстыдство! – воскликнула миссис Пайк. – Думает только о себе! О доме и женихах для дочери!

– В отличие от вас, я забочусь не о себе одной! – огрызнулась Мюриэл. – У меня есть дети, и я должна думать о них.

– А о детях леди Клементины вы не думали?! А о…

– Миссис Пайк, помолчите, – прикрикнул инспектор Годдард.

– У детей Клементины всё и так прекрасно! – отмахнулась Мюриэл. – Она оставила им кучу денег, даже Руперту! А что с моими?! Роланд вышвырнул бы нас из дома в два счёта!

– Вы имеете в виду графа Роланда Ситона? – уточнил инспектор.

– Да, он был опекуном мальчиков. Я прекрасно знаю, что он обо мне думал. Клементина была прекрасной женщиной, доброй, с большим сердцем. Она много кому помогала. А Роланд… Он не из таких, у него каждый пенни…

– И это так вы обошлись с прекрасной женщиной, которая вам помогала? – спросил Дэвид с отвращением в голосе.

– Ей было всё равно. Да и для остальных ничего не меняло… Она была мертва! Мертва. Если бы я выбирала, жить ей или умереть, конечно, я бы побежала в дом и позвала людей. Но она всё равно уже умерла, её не вернуть… А для меня… Для нас это был вопрос жизни и смерти!

Дэвид смотрел на Мюриэл уже даже не с отвращением, а с изумлением.

– Я была в отчаянии! – Мюриэл переплела пальцы и крутила руками, едва не выворачивая себе запястья. – Я думала, что без неё мы… Я просто не знала, что нам теперь делать… И я вспомнила про миссис Кук, миссис Джун Кук, я помогала ухаживать за её матерью. Муж миссис Кук пропал, уехал по делам в другой город, и больше его не видели. И они пять лет так и жили, мучились… Их имущество и все сбережения были оформлены на его имя, и они не могли их получить, вообще ничего не могли сделать. Ей сказали, что его признают умершим и она сможет получить наследство только через семь лет, а до тех пор всё так и будет. И я подумала, что… Что если Клементину не найдут, то… То всем будет управлять поверенный, как раньше, а он… Он ведь всё оставит как было.

Мюриэл замолчала, и никто не говорил ни слова. Повисла тяжёлая, напряжённая тишина, которую разбавляли лишь слабые всхлипы Энид и шумное дыхание разъярённой миссис Пайк.

Потом, точно опомнившись, заговорил инспектор Годдард:

– И что было дальше? Вы решили переместить тело в кенотаф?

– Нет-нет! Я не планировала. Я просто подумала, что вот если бы её не нашли!.. Мне и в голову не пришло прятать тело. Куда? Как? В реку? Там его всё равно бы нашли рано или поздно. А потом… Я посидела, отдышалась, стало полегче. Я сумела подняться на ноги, пошла к дому и подумала про то, что сейчас начнётся… Про Дэвида, про старушку мисс Фенвик. Она любила Клементину как родную дочь… И тут я вспомнила про слухи о проклятии, про женщину в чёрном, Анну Вентворт. Про часовню и кенотаф. Я не знаю, как мне пришло это в голову, честно, не знаю… Вспыхнуло в одну секунду, вроде озарения. Я подумала, что если спрятать тело в кенотаф, его не найдут, будут искать на реке, проверять затоны, но про кенотаф никто и не подумает. Решат, что она утонула, но пока нет тела, она будет считаться живой… Пусть даже Клементину признают умершей раньше, не через семь лет, всё равно это даст мне время. Даст время моим детям. Я знаю, что поступила дурно. Я никогда не думала, что смогу сделать такое, но, клянусь чем угодно, я её не убивала! Для меня, для моей семьи, её смерть была катастрофой… Просто катастрофой… Я поэтому и пошла на это. Я сделала это ради моих девочек. Я не могла допустить, чтобы нас выселили из дома, оставили без средств к существованию! Вы скажете, что это низко, жестоко, но, знаете, бедность – тоже штука низкая и жестокая…

– Да она же ни дня не работала… – проскрипела сквозь зубы миссис Пайк. – Просто чудовищно! Чудовищно.

– И вы перенесли тело в «Лес самоубийц»? – продолжил инспектор Годдард. – Одна? В одиночку сдвинули крышку?

– Да, это было трудно, но я справилась. Я перетащила тело к часовне, сдвинула крышку и… И на этом всё. Я пошла к реке и отвязала лодку, вытолкнула её подальше, чтобы подхватило течением. Туфлю ещё бросила в воду. Это всё, что я сделала.

Инспектор Годдард смотрел на Мюриэл недоверчиво.

– Хорошо, что вы признались, – сказал он, откашлявшись. – Но нам всё равно нужно будет проехать в участок. Ваши показания должны быть зафиксированы письменно, и нам нужно будет уточнить множество деталей.

Мюриэл умоляюще посмотрела на Годдарда:

– Можем мы не ездить в участок?..

– Таков протокол.

– Но это ведь… ненадолго?

– Боюсь, я буду вынужден вас задержать до выяснения всех обстоятельств. Мисс Причард тоже придётся поехать с нами.

– Зачем? Она тут ни при чём! – заявила Мюриэл. – Она была в доме.

– Ваша дочь сказала, что вы всё время после обеда и до того момента, как начали искать леди Клементину, находились вместе с ней. Получается, она была с вами в сговоре.

Энид попыталась что-то сказать, но мать не дала ей:

– Энид, помолчи! Я ей велела, инспектор, ей тогда даже восемнадцати не исполнилось… И что, разве вы в такой ситуации не защитили бы мать? Любой бы так сделал!

– С этим всем мы разберёмся позже, а сейчас вы покажете то самое место в парке. Затем мне нужно будет собрать детальные показания, буквально по минутам. Миссис Вентворт, мисс Причард, прошу! – Годдард указал в сторону лестницы.

Мюриэл стиснула зубы и на секунду прикрыла глаза, но потом, с гордым и мученическим видом вскинув подбородок, развернулась. Она коснулась руки дочери и тихо сказала:

– Пойдём. С тобой всё будет хорошо, не бойся.

Она отыскала глазами Дэвида и хотела сказать что-то ему, но лишь покачала головой и прошла дальше.

Когда мимо него проходила Энид, Дэвид остановил её:

– Ты на самом деле оставалась здесь, в доме?

– Да, да! – Энид торопливо закивала, но секундной паузы и взгляда, растерянного и виноватого, было достаточно, чтобы понять, что она лгала.

Энид Причард была в лесу с матерью. Они сделали это вдвоём.

Дэвид посмотрел на неё, как смотрят на отвратительное и опасное насекомое:

– Ты была со мной… Старалась утешить, а сама всё это время знала, что моя мать гниёт в этом ящике в лесу.

Энид, захлёбываясь слезами, попыталась ему что-то ответить, но Айрис не разобрала ни слова. А потом детектив-сержант Леннокс подтолкнул Энид, чтобы она шла дальше.

Дэвид громко сказал вслед Энид:

– Ваши с матерью вещи упакуют немедленно. Сообщите миссис Пайк, куда их доставить.

* * *

Айрис не знала, что ей делать после того, как Энид и её мать увели. Не спускаться же вслед за ними вниз… И даже возвращаться работать в библиотеку после такого было как-то глупо.

Она закрылась в своей комнате, села на кровать и постаралась успокоить дыхание и бешеный стук сердца.

Ей не нравились ни мать, ни дочь. Мюриэл напоминала ей хищного зверька вроде ласки, а Энид была не очень удачливым её подражателем. В ней не было того стержня, что был у Мюриэл, не было её настойчивости и хладнокровия. Обе были неприятны, но она не верила, что они могли убить, и верила им, что они просто перенесли тело. Это было преступление в их духе: низкое, трусливое и эгоистичное.

Ей казалось, инспектор Годдард был того же мнения. Хотя у него теперь было достаточно доказательств, чтобы Мюриэл отправили на виселицу.

Или всё же это сделала она? Мюриэл поссорилась с леди Клементиной, нанесла удар в порыве гнева, только потом осознав, что натворила и какие будут последствия.

Могло такое быть? Айрис не знала. Она ничего уже не знала.

Надо было записать всё то, что она узнала от Мюриэл сегодня.

Записи всегда помогали упорядочить факты в голове. Когда она переносила услышанное в блокнот, у событий появлялся призрачный и шаткий, но смысл. И она так и не записала ту смелую и невозможную мысль, что пришла её в голову как раз перед тем, как начался обыск.

Айрис встала, чтобы подойти к письменному столу, и взгляд её невольно упал за окно. Руперт с Мэтью на коленях сидел на скамейке, а Кристина их фотографировала.

Они гуляли в саду и ничего ещё не знали.

Интересно, как отреагирует Руперт?

А ещё интереснее, что бы он сказал, если бы узнал, что Айрис пытается найти его родителей и даже, кажется, нашла?

Нашла что-то, что не поддавалось пока разумному объяснению.

Кристина поманила Мэтью к себе, и он, неуклюже соскользнув с коленей Руперта, поковылял на толстеньких ножках к матери. Кристина, присев, распахнула руки и заключила Мэтью в объятия.

Руперт, оперевшись на трость, попробовал встать, но не смог и снова опустился на скамейку. Со второго раза у него получилось, и он, что-то сказав Кристине, пошёл к качелям.

И тут в голове Айрис словно что-то щёлкнуло.

Если тело перенесли в кенотаф Мюриэл и Энид, то убийцей мог оказаться почти кто угодно из людей, находившихся в доме. Айрис вычеркнула из списка очень многих, Руперта в том числе, потому что им было не под силу перенести тело на такое расстояние и поместить в кенотаф или же у них не было достаточно времени. Но если на леди Клементину напали неподалёку от мраморного мостика, то убийце хватило бы и десяти минут. А если бежать, то можно управиться и быстрее.

Даже миссис Хендерсон могла бы найти предлог, чтобы отлучиться минут на семь-восемь.

Все предыдущие расчёты Айрис и инспектора Годдарда теперь не имели смысла: убить мог буквально кто угодно.

Они вернулись на исходную точку. Ни мотива, ни главного подозреваемого.

Айрис увидела, как Мэри Тёрнер, старшая горничная, бежит по дорожке к Руперту – рассказать, что случилось.

Тот обернулся. Айрис было жаль, что Руперт слишком далеко и она не видела выражения его лица, когда он услышал новости. Он стоял неподвижно, только рука, которой он опирался на трость, время от времени дёргалась.

Потом он резко развернулся и похромал в сторону дома. Кристина окликнула его, но он даже не оглянулся.

Она подхватила Мэтью на руки и побежала за ним.

Догнала она его почти у самого дома. Айрис на всякий случай спряталась за занавеску – она не хотела, чтобы они её заметили. Но они вряд ли бы стали смотреть сейчас наверх. До Айрис долетали их голоса, хотя слов было не разобрать.

Руперт говорил что-то Кристине сначала зло, но потом спокойнее с каждой фразой. А потом он уронил голову ей на плечо.

Кристина обняла его.

Мэтью, которого она держала второй рукой, тоже попытался обнять отца.

Айрис подумала, что сейчас расплачется, – и вряд ли тому виной была эта трогательная сцена. Просто накопилось.

Зачем она только впуталась в это расследование, в эти старые тайны?

Такими вещами должны заниматься люди вроде Годдарда – профессиональные и отстранённые. А она всё думает и думает о них: о леди Клементине, которую засунули в каменный ящик, как вещь, ради того чтобы ещё немного пожить в её доме и за её счёт; о мальчике, усыновлённом в марте 1941 года; о его родителях, которые потеряли сына; о Дэвиде, которого предали те, кого он считал самыми близкими людьми…

* * *

Бо́льшая часть обеда прошла в гробовой тишине. Руперт иногда начинал что-то говорить – про неблагодарную мерзавку Мюриэл, разумеется, – но, встретив просящий взгляд брата, останавливался. Каменное спокойствие на лице Дэвида не могло обмануть Айрис. Это было и не спокойствие даже – Дэвид был словно оглушён произошедшим. Энид была рядом с ним в последние несколько лет, пыталась вернуть его к нормальной жизни: поездкам, фильмам, театрам, друзьям, ресторанам, кафе. И всё это время знала, что его мать мертва и лежит в «Лесу самоубийц». Это был уровень бессердечия, недоступный пониманию Айрис.

– Как думаете, в участке их просто допросят или посадят за решётку? По-настоящему? – не унимался Руперт.

– Энид точно нет. Мюриэл взяла всё на себя, а вот она… – Дэвид раздражённо качнул головой. – Мне это неинтересно.

– Я даже не удивлена, – добавила Кристина. – То есть я шокирована тем, как они поступили с вашей матерью… Но не удивлена, что именно им пришло такое в голову. Они всегда казались мне неприятными. Две крысы, честное слово. Надеюсь, мы их больше никогда не увидим!

– Разве что в зале суда, – сказал Дэвид.

– Как можно было на такое пойти ради дома? И ладно бы он им достался! Так ведь нет. Они всего лишь могли в нём жить.

– И ещё кое-какие деньги. Сколько там было? – Руперт посмотрел на Дэвида. – Кажется шесть тысяч в год?

– Вроде того, но точно не помню.

– Что ещё за деньги? – спросила Кристина.

– Мать оплачивала школу для Энид, очень дорогую школу, – пояснил Руперт. – Она распорядилась посылать чеки дважды в год, в июле и ещё когда-то. Но чеки уходили не в саму школу, а Мюриэл. Когда Энид школу окончила, чеки так и выписывали дальше. Я говорил Дэвиду, что надо это прекратить. Думаю, можно было что-то сделать, как-то отменить её распоряжение; все знали, что эти деньги были на оплату школы, а не просто помощь Мюриэл. Но Дэвид же любит помогать людям…

– Мне кажется, – решилась вступить в разговор Айрис, – миссис Вентворт так легко бы не уступила. Был бы скандал…

Руперт понимающе ей кивнул:

– Да, она умеет биться за своё.

* * *

Айрис долго не могла заснуть, думала о мальчиках, рождённых в один день в одной больнице, о леди Клементине, о Вилли Дженкинсе, погибшем из-за чужой лжи, о Энид и её матери. Когда она наконец-то начала проваливаться в сон, послышался звук.

Тот самый бесплотный, постепенно затихающий звон или гул. Айрис показалось, его вибрации отдаются у неё в костях. Жуткое ощущение.

Самым пугающим было то, что звук, казалось, не имел источника, доносился как будто бы со всех сторон сразу или же, наоборот, звучал в голове.

Может быть, это было всего лишь воображение?

Даже если так, воображение лишило Айрис ещё двух часов сна. Да и тот был плохим, беспокойным. Ей раз за разом снилось, что она идёт по парку Эбберли и видит вдали что-то белое в траве, чью-то смутно очерченную фигуру, бежит к ней. Это была женщина, лежащая навзничь, но когда она пыталась перевернуть её, чтобы увидеть лицо, всё исчезало, и она снова брела по парку и снова видела белое…

Лишь в самый последний раз ей удалось увидеть лицо. Оно было белым и идеально-прекрасным, как у греческой статуи, лишь в глазах колыхались тёмные кровавые озёра, подёрнутые тончайшей плёнкой. Айрис делалось невыносимо страшно оттого, что от малейшего сотрясения плёнка могла порваться, и тогда кровь хлынула бы багрово-чёрным на гладкие мраморные щёки.

Проснулась она разбитой и ещё долго не могла встать после того, как прозвенел будильник.

За завтраком их было трое: Айрис, Дэвид и Руперт. Кристина вчера после обеда уехала домой, в Кроли, сказав, что нужно снова показать Мэтью врачу. Айрис не знала, правда ли это или Кристина соврала, чтобы сбежать из этого мрачного дома.

Айрис, чтобы разбавить тягостное молчание, начала рассказывать о любопытных и ценных книгах, которые нашла в библиотеке, Дэвид даже поддержал разговор, но потом тот всё равно затух.

Их тягостный молчаливый завтрак прервало появление Бетт, новой горничной, которая подошла к Айрис и тихо сообщила, что приехал инспектор Годдард и спрашивает её.

Дэвид с Рупертом переглянулись.

Айрис давно уже заметила, что братья часто так делали: словно искали поддержки друг у друга или даже согласовывали действия.

– Как интересно… – протянул Руперт. – Что ему нужно?

– Я предупредил инспектора Годдарда, что сегодня приедет мисс Фенвик. Он хотел её допросить, – сказал Дэвид. – Но она будет здесь не раньше половины одиннадцатого.

Айрис ничего не могла сказать в ответ: она понятия не имела, зачем понадобилась Годдарду. Она убрала салфетку с коленей и встала из-за стола.

– Узна́ю, что ему нужно, – сказала она.

Руперт и Дэвид проводили её встревоженными взглядами.

Глава 22

Двенадцатое письмо

22 сентября 1964 года

Когда Айрис с инспектором Годдардом пришли в библиотеку, он достал из своего портфеля конверт из коричневой бумаги и протянул Айрис:

– Вот. Хотел, чтобы вы посмотрели.

– Что это? – спросила Айрис, перед тем как заглянуть внутрь.

– Специалисты в лаборатории сумели проявить чернила на том письме. Прочитали чуть больше, чем раньше, но всё равно не очень-то понятно, о чём речь. Я подумал, что раз вы в прошлый раз прочитали больше слов, чем кто бы то ни был ещё, то и сейчас поможете.

– Попробую, – неуверенно сказала Айрис.

Она по прошлому разу помнила, как мало осталось от листа. Даже если они прочитают каждое слово на сохранившихся участках, то вряд ли сумеют восстановить смысл письма. Слишком мало уцелело…

В конверте лежали две большие цветные фотографии. Чернила действительно проявились – и стали красновато-коричневого цвета, словно буквы были выведены кровью. Но проявились они таким образом, что написанное на лицевой и обратной стороне было видно одинаково ярко. Там, где строчки на разных сторонах листа оказались ровно на одной линии, прочитать что-либо было очень тяжело. Строки превратились в сплошную путаницу палочек и петель. Хорошо читались – из-за своей краткости – только предлоги и артикли.

– Это будет непросто, – сказала Айрис. – Можете показать мне расшифровку, которую сделали ваши коллеги?

– Могу, но пока не буду, – сказал Годдард. – Насчёт кое-каких мест в письме есть несколько вариантов прочтения. Хочу услышать ваше мнение и чтобы вы были беспристрастны.

– Хорошо. Только это может занять несколько часов.

– Ничего, я подожду. Я всё равно должен сегодня побеседовать с мисс Фенвик, а она приедет ещё не скоро. И я хочу ещё раз осмотреть то место, на которое указала миссис Вентворт.

– А что с ней? Где она?

– Я её задержал до выяснения всех обстоятельств. Могу подержать её несколько дней в камере без предъявления обвинений.

– Боже, она, наверное, просто раздавлена! Оказаться в камере…

– Вот уж нет! Раздавлена – точно не про неё. А вот её дочь…

– Её вы тоже задержали?

– Нет, у нас не было оснований. На миссис Вентворт можно, конечно, надавить посильнее, может, она и расскажет правду – очевидно же, что она проделала всё это не одна. Но, я думаю, не стоит тратить на это усилия. Во-первых, Мюриэл Вентворт – крепкий орешек и будет стоять на своём до последнего, во-вторых, я не вижу смысла окончательно разрушать жизнь молодой женщины… Ей и так достанется, уж поверьте моему опыту. А если не повезёт, то её привлекут за соучастие.

– Журналисты уже там? – спросила Айрис.

– Пока нет. Мы пытаемся, как можем, не допускать распространения информации. Это распоряжение сверху – у Вентвортов влиятельные друзья. Да и мне самому шумиха не нужна. Я хочу тихо и спокойно доделать свою работу.

– Я тогда займусь письмом, – сказала Айрис.

– И не рассказывайте о результатах никому, хорошо? Я понимаю, что не имею права настаивать на этом. Вы не связаны ни контрактом, ни присягой, я обращаюсь к вам за помощью частным образом, но всё же буду очень признателен, если вы…

– Я вас поняла, инспектор, – не дала ему договорить Айрис, которой ужасно не терпелось изучить письмо.

* * *

Айрис погорячилась насчёт нескольких часов. От письма осталось так мало, что Айрис разобрала то, что вообще можно было разобрать, за час. Она выписала всё на отдельный листок:

поддержка … не обойтись

продолжает работать … но

рик (фабрика?)

зак (заказ?)

есть

прибыл вчера … важный … комиссия

от того, что лейтенант

писал домой … доро … тц … поряд (здоровье отца в порядке?)

пока дома … занимаюсь

сложности, которых я не … ухаживать

Клем…на (Клементина?)

сын

рислу (прислуга?)

с трудом… ей 15…

из деревни не … беспо (бесполезный?)

произошло … не знаю, как нам

буты (бутылка?) … несча (несчастье? несчастный?)

если бы… мой сын … Она не

плохо

прошло … остались

просто опасно

Клемент

Я теперь боюсь за него

ехать на … могу

К (Клементина?)

рат (брат?)

40

Айрис глядела на свой листок почти с гордостью. Из этого даже можно было сделать кое-какие выводы и понять, о чём примерно писал Джон Вентворт. В целом письмо мало чем отличалось от тех одиннадцати писем, что привезла Мюриэл: немного про фабрики, немного про семью, немного про родителей, которые жили в Кембридже. Пожалуй, про семью было написано чуть больше обычного и не было ничего про то, как отстранённо Клементина ведёт себя по отношению к сыну, – или же этот кусочек не сохранился.

Так зачем леди Клементине нужно было брать именно это письмо? И кому было пятнадцать лет? Что за новый персонаж в этой и без того уже запутанной истории?

Первое, что приходило в голову: у Джона Вентворта была интрижка. Но от этих мыслей Айрис самой стало противно. Она не очень-то много знала о сэре Джоне, но было маловероятно, чтобы он дошёл до такого, а потом стал бы упоминать в письмах. Даже жаль, что девушке было только пятнадцать… Будь она постарше, можно было бы рассмотреть версию, что у сэра Джона был с ней роман, а Руперт в действительности был его сыном. Айрис сама не знала, что с этой безумной версией делать дальше, – она нравилась ей скорее за красоту и драматичность.

Было уже десять часов, а Айрис не занималась своей основной работой и минуты. В последнее время она, если быть честной, ей пренебрегала… И в Эбберли, кажется, никому не было до этого дела. Дэвид тоже проводил мало времени за работой. Он по-прежнему с кем-то созванивался и изучал документы, но посвящал этому от силы пару часов в день.

Сейчас его в кабинете не было, и Айрис подумала, что вряд ли он появится. Поэтому она, никого не предупредив, отправилась искать инспектора Годдарда.

От Мэри она узнала, что в доме его нет, и пошла тем путём, про который рассказывала вчера Мюриэл: к розарию, потом к солнечным часам и к мраморному мостику, потом немного пройти прямо, пока не…

Конечно, она не увидит ничего белого, но, может быть, наткнётся на Годдарда.

День, в отличие от вчерашнего, был необычно холодным, и она надела один из плащей, которые висели у дверей для прислуги. Оказалось, шёл мелкий-мелкий, почти не видимый из окон дождик, и Айрис пришлось накинуть и капюшон тоже.

– Вам почти удалось меня напугать, – громко сказал Годдард, заметив её на боковой дорожке. – Чёрный плащ, ещё и капюшон…

– Извините, не думала, что так получится. Хотела принести вам письмо.

Айрис огляделась. Это всё ещё была обустроенная часть парка, со скамейками и клумбами, но уже начинался уклон к реке. С этого места виднелась только крыша главного дома, и та едва проступала за кронами деревьев. Значит, от дома увидеть, что происходило здесь, было невозможно: это место оказывалось ниже линии зрения. И всё-таки очень, очень близко от особняка, где находилось так много людей.

Леди Клементина прошла совсем немного.

– Так что вы смогли прочитать? – спросил Годдард.

– Вот. – Айрис протянула ему листок.

Годдард, встав так, чтобы мелкие капли не падали на листок, начал читать.

– Хм… Это чуть больше, чем прочитали в лаборатории, но по-прежнему мало что объясняет. Спасибо за помощь, мисс Бирн.

– Пожалуйста, но мне кажется, что даже из этих обрывков понятно, о чём идёт речь. Я думаю, что это одно из тех писем, которые в Эбберли привезла миссис Вентворт. Их одиннадцать, а это вполне может быть двенадцатым. Совпадает и дата – сороковой год, и то, о чём написано. В начале сэр Джон пишет брату насчёт дел на фабрике: тот, пока его не призвали, помогал сэру Джону. Дальше что-то про здоровье родителей, в самом конце речь идёт про семью, про жену и сына.

– В целом я пришёл к тем же выводам, что и вы, но слишком мало конкретики.

– Если в этом письме и было что-то важное для леди Клементины, то, скорее всего, эти строки пропали.

– Слова про пятнадцать лет ни на какие мысли вас не наводят?

– Сами по себе нет, но в другом письме, написанном тоже в сороковом году, сэр Джон писал брату, что из-за войны они остались почти без прислуги, а Дэвид – без няни. Стало тяжело кого-то найти, а мисс Фенвик в одиночку не справлялась. Может быть, они наняли девушку пятнадцати лет. И она вполне могла быть из деревни.

– Похоже на правду, – согласился Годдард. – А вы, кажется, перечитали в Эбберли всё, что только можно прочитать… И что думаете про «боюсь за него»? Он боится за сына? Потому что жена не вполне здорова?

– Очень может быть. Это, конечно, слухи, но якобы сэр Джон даже хотел отправить леди Клементину в лечебницу. Возможно, это очень сильное преувеличение, но слухи поползли не просто так.

Айрис молчала, и инспектор Годдард тоже ничего не говорил. Они смотрели на мокрую лужайку, тянувшуюся за полосой высаженных вдоль дорожки цветов. Даже в мутноватом, наполненном дождевой влагой воздухе огненно-оранжевые и жёлтые головки рудбекии казались нестерпимо яркими и немного зловещими. Тёмные сердцевинки глядели недобро и пристально, словно череда хищных глаз.

– Это тут произошло? – спросила Айрис.

– Миссис Вентворт не смогла точно вспомнить. Тело лежало где-то здесь, точно не доходя вон тех кустов. Она сказала, что рядом было дерево: получается, или вот это, или то. Леди Клементина лежала по ту сторону цветника, ногами к дорожке.

– Вы верите Мюриэл? Думаете, она на самом деле лишь нашла тело?

– Это не тот человек, которому можно верить, но её история кажется мне правдоподобной. А остальное решит суд, а не я.

– Если она не лжёт, то тогда убить леди Клементину мог чуть ли не кто угодно.

– Да, и это окончательно путает все карты. Хотя козырей и без того не было.

– Я часто об этом думаю: убийца не пробрался снаружи, это кто-то из дома. И он после этого спокойно вернулся в дом, занялся какими-то делами. Или она. У этого человека должна быть невероятная выдержка.

– Или наоборот, – заметил Годдард. – Шок и непонимание, насколько это рискованно. А то, что его не заметили, – просто случайность. Везение. Но я тоже думаю примерно об этом же, и эта вещь просто не даёт мне покоя.

– Какая?

– Орудие убийства. Преступник не бросил его в саду. Если бы бросил, его бы нашли собаки. Или позднее садовники. Здесь толпа садовников, они постоянно что-то стригут, подравнивают, поливают. Получается, убийца забирает нож с собой и уносит в дом. Представляете, каким хладнокровием надо обладать? В парке лежит тело, у него с собой окровавленный нож, и он идёт с ним в дом, где в любой момент можно натолкнуться на горничную или ещё кого-то. Вот вы бы так смогли?

– Я – нет. Но я и ткнуть человека ножом не смогла бы, – призналась Айрис.

– Я перебираю их всех, и знаете что: никто из них не кажется мне способным на это.

– Говорят, человек в такой ситуации может сделать то, чего от него никто не ждёт.

– Иногда я думаю, что месяц жизни бы отдал, чтобы вернуться в тот день! – покачал головой Годдард. – Если бы хороший, дотошный полицейский занялся расследованием сразу, это дело было бы раскрыто по горячим следам! Наверняка на одежде были капли крови. Орудие убийства всё ещё находилось где-то в доме, представляете?

Годдард посмотрел на часы:

– Так, пора. Скоро должны привезти со станции мисс Фенвик. Хочу сразу её расспросить, до того, как она успеет поговорить с кем-нибудь ещё.

– Вы думаете, что кто-то её запугает?

– Вряд ли запугает. Но мисс Фенвик прожила с этой семьёй всю жизнь. Она наверняка привязана к ним.

– Она была привязана к леди Клементине, а та уже мертва.

* * *

Мисс Фенвик оказалась невысокой полной старушкой. Она тяжело переваливалась при ходьбе, но не казалась немощной. Седые волосы были убраны под старомодную шляпку с вуалью, которая не могла скрыть ни глубоких морщин, бегущих от носа к подбородку, ни обвисших щёк, ни безгубого старческого рта.

Айрис наблюдала за ней из окна кухни.

Миссис Пайк вышла на улицу, чтобы помочь мисс Фенвик выбраться из машины. Стоило женщинам обнять друг друга, как мисс Фенвик заплакала, и миссис Пайк, поддерживая её под руку, повела старую горничную к крыльцу. На самой верхней, третьей, ступени Фенвик остановилась и осмотрелась, обвела взглядом весь задний двор и малый парк.

Она что-то произнесла, как Айрис показалось, но слов через стекло слышно не было.

Миссис Пайк увела Фенвик в дом, Уилсон позади нёс небольшой чемодан.

Айрис уже знала, что миссис Пайк велела освободить для Фенвик комнату на первом этаже, чтобы ей не пришлось подниматься наверх, так что Дора, помощница миссис Хендерсон, временно переехала на третий.

Айрис вернулась в библиотеку, где на разных диванах и даже не глядя друг на друга сидели инспектор Годдард и Дэвид Вентворт.

– Не уверена, что мисс Фенвик сможет поговорить с вами прямо сейчас, – обратилась Айрис к Годдарду. – Она вышла из машины и сразу расплакалась. Мне показалось, она не очень хорошо себя чувствует.

– Я ведь не её соседка, мисс Бирн, – ответил Годдард. – На мои вопросы отвечают не тогда, когда появилось настроение поболтать, а тогда, когда это нужно.

Айрис хотела возразить, что если мисс Фенвик расплачется снова, то никакого допроса может вовсе не выйти, но замолчала, услышав стук трости по паркету. Руперт был в малой гостиной и, судя по звуку, направлялся сюда.

– Старушка Фенвик приехала? – спросил Руперт, входя в библиотеку. – О, доброе утро, инспектор! Раз уж вы здесь, могу я вас спросить, когда вы отпустите меня домой? У меня вообще-то есть работа, другие обязанности.

– Когда обстоятельства дела окончательно прояснятся.

– А если вы так ничего и не узнаете? Что-то мне подсказывает, этим всё и кончится. Ничем, – со злостью в голосе припечатал Руперт. – И, к примеру, мистера Баттискомба вы здесь не держите. И профессора. То, что я здесь вырос, не значит, что это по-прежнему мой дом и я могу здесь жить.

– Уверен, что вашего брата ваше пребывание здесь не затруднит, – с непробиваемым видом парировал инспектор Годдард.

Руперт, демонстративно скривившись, прошествовал к дивану и тяжело опустился на него. Он осматривал книжные полки с таким видом, словно впервые оказался здесь. Его взгляд ненадолго задержался на двух полках, которые Айрис опустошила в связи с перестановкой книг, и был таким придирчивым, что Айрис захотелось извиниться за беспорядок. Наверное, потому, что работа уже несколько дней стояла на месте.

Айрис почти не продвигалась с книгами, а так тревожившая её поначалу история со взломом вообще забылась. Какое бы сокровище ни пряталось в библиотеке, это и в сравнение не шло с историей леди Клементины и её сыновей.

Айрис прошла к «своему» столу, раскрыла журнал, натянула на руки перчатки и положила перед собой книгу, которую начала описывать ещё вчера. Присутствие зрителей тяготило. Им что, больше негде собраться?

Дэвид взял со стола какой-то журнал и неспешно его листал, инспектор Годдард сначала сидел спокойно, а потом начал проявлять признаки нетерпения. То перебирал свои бумаги, то поднимался на ноги и начинал что-то разглядывать в витринах, при этом постоянно посматривая в сторону одной из дверей – тех самых, через которые вошла Айрис.

Когда Айрис уже решила, что он сейчас сам отправится к мисс Фенвик, дверь открылась.

Миссис Пайк, поздоровавшись со всеми, кого ещё не видела утром, сообщила, что мисс Фенвик выпила чаю, успокоилась и теперь, как миссис Пайк кажется, сможет поговорить.

– Она сказала, что хочет сообщить нечто важное, что касается леди Клементины и сэра Дэвида. Я не очень поняла, что она имеет в виду, но она сказала, что это слишком тяжело, она не вынесет этого повторно и поэтому хочет, чтобы сыновья леди Клементины тоже присутствовали при разговоре. «Чтобы покончить с этим раз и навсегда» – так она сказала.

Дэвид с Рупертом переглянулись – обеспокоенно, но не слишком.

– Так что, нам всем к ней идти? Я не понимаю, – с лёгким раздражением протянул Руперт.

– Её комната довольно маленькая, боюсь, вам будет неудобно.

– Тогда пригласите мисс Фенвик сюда, – распорядился Дэвид. – У вас нет возражений, инспектор?

– Пока нет. Я тоже хочу побыстрее с этим покончить. – Он бросил взгляд на стоящие на каминной полке часы.

Айрис думала, что её сейчас попросят уйти, но то ли о ней, тихо сидевшей у окна, все забыли, то ли Дэвид уже настолько свыкся с её присутствием и с её вмешательством в расследование, что не воспринимал сейчас как «чужака».

Миссис Пайк привела мисс Фенвик, придерживая под руку, и попросила разрешения остаться с ней – на случай, если старушке снова понадобится помощь. Айрис мисс Фенвик вовсе не казалась такой уж слабой. Она скорее была расстроена и растеряна, как будто даже не вполне понимала, где находится, так тревожно она осматривала библиотеку.

Усадив Фенвик в одно из кресел, миссис Пайк отошла, а инспектор Годдард, наоборот, приблизился. Он представился и начал задавать вопросы. Фенвик ответила на несколько, а потом, чуть не на середине фразы, остановилась и взмахнула руками:

– Я не за этим сюда приехала! Не спрашивайте меня, что я в тот день видела, что знаю… Ничего я не знаю! Приехали гости, я помогала с серебром и ещё на кухне. Приготовила для леди Клементины одежду, чтобы ей было в чём выйти к обеду, к ужину… Я и не упомню сейчас всего. Кто пошёл, куда пошёл, во сколько. Я должна рассказать одну вещь… По-настоящему важную.

Мисс Фенвик замолчала, глядя в пустоту перед собой, и никто не решался её позвать. Наконец она, тяжело вздохнув, заговорила снова:

– Я обещала, что никому и никогда не расскажу. Я бы сдержала обещание, если бы не это… – Голос Фенвик задрожал. – Я ведь думала, она утонула… Леди Ситон, её мать, всегда боялась, что лодка перевернётся. Она не хотела, чтобы леди Клементина на реку ходила, тем более одна. Пыталась ей запрещать, но отец разрешал. Он и сам, и, говорят, его сестра, леди Гвендолин, тоже помешанные на этих лодках были, постоянно сбегали на реку. Леди Гвендолин я не застала, когда я к Вентвортам пришла, она уже была замужем. А вот отец леди Клементины реку любил и дочь приучил. А мать очень боялась. Очень… Она мне всё время говорила: «Фенвик, не пускайте её на реку! Следите!» Но это за маленькой уследишь, а со взрослой уже не так просто. Разве сладишь? Она же…

– Мисс Фенвик, – прервал её инспектор Годдард, понимая, что та углубляется в воспоминания, которые его совершенно не интересовали. – О чём вы хотели рассказать? О чём-то, связанном с убийством?

Фенвик покачала головой:

– Я не знаю, связано оно или нет. Но после того, что с ней сделали… Я должна рассказать, а вы уж сами разберётесь, господин инспектор. Все эти тайны, ложь… Всегда такое плохо кончается.

– Какая ложь?

– Дети, мальчики… Они… – мисс Фенвик словно захлебнулась последним словом. Из глаз у неё потекли слёзы.

– Что с ними? – инспектор терял терпение.

– Она их поменяла, – выдохнула Фенвик. – Поменяла.

Дэвид и Руперт вскочили на ноги. Даже инспектор Годдард вздрогнул.

Мисс Фенвик низко наклонила голову, словно пытаясь спрятаться, укрыться.

Трость Руперта упала на пол, и, хотя звук от паления на толстый ковёр был тихим, мягким, Айрис всё равно вздрогнула, как от удара грома, – такая сейчас в библиотеке была тяжёлая, жуткая тишина.

– Я знал! – произнёс Руперт высоким, дрожащим, почти неузнаваемо изменившимся голосом. – Я всегда это знал.

Глава 23

Дэвид и Руперт, Руперт и Дэвид

– Рассказывай всё! Фенвик, не молчи, рассказывай! – Руперт искал свою упавшую трость на ощупь, потому что не отводил взгляда от Фенвик, точно боялся, что если отвернётся хоть на секунду, то старушка исчезнет вместе с тайной, которую хранила.

Дэвид Вентворт сидел к Айрис спиной, и она видела только, как сжались его пальцы на подлокотнике дивана. Он стиснул его так, что суставы побелели.

Дэвид не произнёс ни звука. Он даже не шевельнулся – точно окаменел.

– Господи, да говори же ты! – взвыл Руперт, который наконец нашёл свою трость, поднялся на ноги и шагнул к мисс Фенвик.

Она вжалась в спинку кресла и смотрела на Руперта испуганно и одновременно виновато.

– Почему ты молчала, старая дура? Почему не сказала раньше, раз ты знала?!

– Мистер Вентворт, сядьте на место. – Инспектор Годдард встал между Рупертом и мисс Фенвик. – Или я продолжу разговор без вас.

– Какой разговор?! – обернулся к нему Руперт с перекошенным лицом. – Вы слышали, что она сказала?! Слышали?

– Я всё слышал и хочу услышать дальше. Но если вы немедленно не сядете…

– Хорошо! – Руперт рухнул обратно в кресло, но вся его фигура была напряжена, выкручена, выгнута, как у кота, готовящегося к прыжку.

– Мисс Фенвик, пожалуйста, продолжайте, – уже гораздо более мягким тоном произнёс инспектор Годдард.

Фенвик переводила покрасневшие глаза с инспектора на Руперта, с Руперта на Дэвида. Сидевшая рядом миссис Пайк тем временем поглаживала её по пухлой дрожащей ладони. Наконец Фенвик снова заговорила:

– Мне так жаль… Я очень виновата, но я обещала! Она… Леди Клементина потребовала, чтобы я ей обещала и поклялась, что не расскажу. Я не могла отказаться. Я просто хотела, чтобы она была счастлива, чтобы она успокоилась, понимаете?

– Боюсь, что нет, мисс Фенвик. Расскажите, пожалуйста, с самого начала, – терпеливо попросил Годдард.

– Она его не любила. Дэвида то есть. – Фенвик опустила голову, словно ей было стыдно за свою умершую хозяйку. – Даже хуже. На руки его брала так, как будто её заставляли. Не знаю, что с ней случилось. Один доктор говорил, что это обычное помутнение рассудка у женщин после родов, другой – что так получилось, потому что её с ребёнком сразу разлучили и долго держали отдельно – и её выхаживали, и малыша. Он ей как чужой был. Вот и всё. Она так ждала его, так хотела! А потом повернулось что-то в голове. И ничего не поделать. – Мисс Фенвик стёрла выступившие на глазах слёзы. – Так и жили. Год, другой. Дэвид уже подрос, но всем я занималась и няня. Леди Клементина могла за весь день ни разу к ребёнку не подойти. А потом… Не знаю, что произошло. Она вдруг собралась в Лондон. Вы представляете? Оттуда все бежали, а она поехала. Тогда уже не такие страшные бомбардировки были, не каждую ночь, но всё равно… Вернулась через два дня, и такая… Не сказать, что прямо повеселевшая, но как будто не в Лондон ездила, а на праздник какой. Потом ещё раз поехала. Тоже дня два-три её не было.

– А когда именно это было? Вы помните? – спросил Годдард. – В каком месяце?

– Точно не помню, конечно. Март сорок первого, может быть февраль. А потом она поехала к мужу на завод. Куда, не вспомню тоже. Сэр Джон тогда то на один ездил, то на другой, где нужнее, туда и ехал. А дома он вообще уже несколько месяцев не показывался, даже на Рождество не приезжал. Я, конечно, знала, что она что-то задумала. Но она ни слова мне не говорила. Зато ей получше стало, даже с Дэвидом стала иногда играть. Я и радовалась. А потом она вдруг говорит, что они с сэром Джоном решили усыновить ребёнка, сироту, у которого родители погибли во время авианалёта. Не знаю, как она сэра Джона уговорила. Но она такая была, что если что войдёт в голову, ни за что не уступит и всё равно на своём настоит… Я так думаю, он что угодно рад был сделать, лишь бы она… Лишь бы ей было хорошо. И детей у неё своих больше быть не могло, так что, конечно, он согласился.

Миссис Пайк на диване рядом аж подпрыгнула, услышав последние слова, но промолчала. Вопрос задал Годдард:

– Вы сказали, она не могла иметь детей?

– Не могла. Всё из-за той больницы. Попала, бедняжка, в какой-то гадюшник… Хотя ей потом говорили, что даже самый лучший врач всё равно бы не помог, но кто знает? Может, и помог бы… Её же потом перевезли в другую больницу, и там…

– Мисс Фенвик, расскажите, что было дальше, – прервал её Годдард. – С детьми.

– Дальше? А дальше приехал священник из Лондона, отец Мейсон, и с ним мальчик. Мальчик всё плакал. Но он тихий такой был, забитый, даже плакать боялся. Видно, что из приюта, не от родной матери. Там ведь с ними не церемонятся. Худой весь, голодный… Я сама плакать начала, на него глядя. Тогда же и сэр Джон приехал. И вот они все втроём с отцом Мейсоном занимались бумагами, ездили в Стоктон, к нотариусу, к судье. Я так полагаю, это хлопотное дело – ребёнка усыновить. Правда, отец Мейсон в Лондон возвращался, – наверное, церковь свою оставить надолго не мог, – а потом снова приехал, доделать всё окончательно. А леди Клементина от этого мальчика второго, можно сказать, не отходила.

– Вы знаете, как его звали на самом деле? – спросил Годдард.

– Не Руперт точно. Он не отзывался на это имя, потом только начал, и то как будто не сразу понимал, ему подумать надо было, что когда говорят «Руперт» – это про него. Да я и не пыталась его имя вызнать. Зачем? Усыновили сироту – и хорошо. Лишний раз спрашивать – только тревожить. Мы же хотели, чтобы он забыл, что раньше было. Боюсь, те воспоминания были не из хороших.

Мисс Фенвик быстро, полуукрадкой, бросила взгляд на Дэвида. Тот сидел, низко опустив голову. Айрис видела, как напряжённо ходили мышцы на левой скуле. Наверняка он слушал всё это, до боли сжав зубы.

И кто такой был этот «он»? Руперт? Дэвид? Или Тони Хьюз?

– Сэр Джон уехал сразу после того, как закончили все дела с усыновлением. На один из заводов упали две бомбы. И мы остались с мальчиками… Зимой мы жили в коттедже, потому что в большом доме было холодно, потолки высокие, окна огромные, да одну печь на кухне растопить сколько угля надо было… А где его взять? Взрослые бы ничего, но Дэвид и так был очень слабенький, болезненный, а там эти сквозняки вечные, холод.

Руперт нетерпеливо завозился: очевидно, что уголь и сквозняки его не интересовали. Айрис заметила, что у него тряслась левая рука, да и сам он весь склонился на левый бок.

– В начале апреля мы должны были вернуться в большой дом, но леди Клементина всё тянула, а потом сказала, что надо совсем уехать. Юг бомбили, вот и завод даже, надо ехать на север. Я потом только поняла, почему она решила уехать в то поместье в Ланкашире, а тогда я начала её отговаривать. Ну вот зачем бы немцам сбрасывать бомбы на Эбберли? Сплошной лес, считай. Но она просто хотела запрятаться куда подальше, чтобы никто ни её не знал, ни детей и чтобы сэр Джон туда не приехал. Поместье от железной дороги было далеко, добираться долго, неудобно. Мы туда приехали в мае, жили уединённо, ни с кем не общались, ходили только в лавки в деревню. К нам однажды даже женщины из деревни заявились – проверить, есть ли вообще дети. Решили, что мы их обманом зарегистрировали, чтобы получать улучшенный паёк. А Клементине именно это и нужно было, чтобы никто не видел, не знал. Только она и я. Так она всё и устроила. Начала называть мальчиков другими именами.

– И вы согласились? – спросил инспектор Годдард.

– Не сразу, не сразу, – затрясла головой мисс Фенвик. – Но знаете… Я хотела, чтобы она была счастлива. Он делал её счастливой, второй мальчик. Она… Не с первого дня, конечно, но она его любила. Хотела, чтобы он был её сыном.

Руперт издал какой-то мучительный сдавленный звук, то ли стон, то ли рык.

– Господи, да почему же! – не выдержала миссис Пайк. – За что она так?

– Я не знаю… – всхлипнула Фенвик. – Видно, так бывает. Некоторых тяжело любить, а некоторых – легко. Его, – Фенвик кивнула в сторону Дэвида, видимо, не зная уже, как правильно назвать его, – было легко любить. Бывают такие дети. Добрые, радостные, спокойные. А Дэвид, другой Дэвид, первый, он был… как поломанный. Что-то с ним всегда было неладно. Как будто ему всегда и от всего было плохо.

– Я был болен! Я просто был болен! – выкрикнул вдруг Руперт. – Она отказалась от меня, потому что я был недостаточно хорош для неё!

Дэвид привстал, как будто хотел подойти к нему, но так этого и не сделал.

– Она так решила, – сказала мисс Фенвик с какой-то обречённостью. – Мальчики были не сказать что на одно лицо, но и не разные… Обычные дети: круглые глаза, круглое лицо, маленький нос… Ничего такого, что в глаза бы бросалось. Улыбка разная была. У первого Дэвида такая, что верхней губы совсем не видно, ну и глазки немного косили, но со временем выправились. Волосы у обоих светлые. Дэвид потемнел, уже когда лет двенадцать было. Сэр Джон приехал, помню, на Рождество в конце сорок третьего. Он и не понял ничего. Он же и до того Дэвида урывками видел, только младенцем, считай. А потом, как война началась, его дома почти никогда не было. Так всё и случилось. Но потом…

– Что потом? – в два голоса спросили Руперт и инспектор Годдард, когда мисс Фенвик замолчала.

– Мне кажется, она передумала. Хотя я и не уверена. Я просто должна это рассказать, а вы, инспектор, сами решите. Я не говорила про это раньше, потому что пришлось бы рассказать про детей, но теперь… Она не утонула. Её убили. Никакая тайна того не стоит. – Фенвик обвела взглядом всех, кто собрался вокруг неё. – Я никого не виню, никого. Я просто должна рассказать, а полиция сама разберётся. Может, это ничего и не значит. За несколько дней до того, как она… как её убили, что-то произошло. Я не знаю что. Леди Клементина была очень зла на кого-то. Я расспрашивала, но она только больше злилась. Сказала, что столько лет пытается сделать невозможное, выполнить обещание, и всё зря. И что он не заслуживает быть Вентвортом, только опозорит это имя или что-то вроде того, я не помню, как она точно сказала. Она много всего говорила, но очень непонятно. И про сэра Джона, и про то, что Вентворты известны с тринадцатого века… Но одно я поняла точно: она сказала, что не может позволить носить это имя тому, кто не имеет на это права. И что она всё исправит, и больше такое не повторится. На следующий день она уехала в Стоктон, а когда вернулась, была очень подавлена. Я пыталась что-то у неё узнать, но она больше ничего не говорила. Ничего. Я потом уже узнала, что она вызвала поверенного из Лондона.

– То есть она на кого-то разозлилась настолько, что решила поменять имя? – уточнил Годдард. – Предполагаю, этим кем-то могли быть только её сыновья. Эту фамилию носит ещё и Мюриэл Вентворт, но тогда бы речь шла о ней, а не о нём.

– Я так же решила, но прямо леди Клементина такого не говорила. Просто про имя твердила и что всё исправит… Не хочу, чтобы вышло, точно я кого-то оболгала или обвинила. – Мисс Фенвик постепенно успокаивалась. Голос её теперь звучал гораздо твёрже. – Я и в тот раз, шесть лет назад, по этой самой причине промолчала. Мне нечего было сказать. По имени она никого не называла. Только шум бы поднялся да слухи поползли. Да и зачем говорить? Тогда решили, что она утонула. Полицейские тоже так считали. Но вот теперь… Когда я узнала, что её убили, то решила, что должна приехать. Мне прочитали статью в одной газете, – сама я вижу плохо, – и там было написано, что никто не знает, зачем леди Клементина вызвала из Лондона мистера Баттискомба, и даже думают, что она хотела переписать завещание и кто-то её из-за этого убил. Я не знаю, зачем она его вызвала, она мне этого не говорила, но если она решила поменять имя, то мистер Баттискомб ей как раз бы пригодился. Да и кроме этого… Леди Клементина была очень расстроена в последние дни. Она и в комнате у себя как-то раз плакала. Так что я решила, что должна рассказать всё, что знаю. Даже если я ей обещала… Я же всю жизнь, пусть и осталось мне чуть-чуть, буду мучиться и думать: а вдруг её из-за этого убили?

Мисс Фенвик требовательно посмотрела на инспектора Годдарда, словно ждала от него ответа:

– Могло ведь такое быть?

– Я этого, мисс Фенвик, не знаю, – сказал он. – Спасибо, что приехали и рассказали. Но мне нужно будет сопоставить это с другой информацией, которую я собрал, сделать выводы. Поэтому я всё же должен вас расспросить о дне убийства. Это не займёт много времени. И, думаю, вам не так тяжело будет об этом говорить.

– Да, – выдохнула мисс Фенвик. – Самое тяжёлое позади… Я не знаю, как людям в глаза смотреть. Ладно людям, мальчикам, – она снова поднесла платок к глазам.

А потом она посмотрела на них, на Руперта и Дэвида, сидящих на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

– Мне так жаль… – сказала мисс Фенвик. – Мне очень жаль. Простите меня! Я думала, что лучше ничего не ворошить, раз уж…

– Вы сможете поговорить с ними потом, – прервал её инспектор Годдард. – У меня есть более важные вопросы.

– В смысле, более важные? – взвился Руперт. – Она только что сказала, что на самом деле я – законный сын Джона и Клементины Вентворт!

– Да, но семейными делами я не занимаюсь, – с некоторым раздражением ответил Годдард. – Я веду уголовное расследование, и меня в первую очередь интересуют обстоятельства убийства. А всё, что касается…

– Но вы же должны это учесть! – настаивал Руперт.

– Руп, послушай! – Дэвид поднялся со своего места. – Мы во всём разберёмся, но сейчас дай инспектору сделать свою работу.

– А ты не успокаивай меня! – Руперт резко замолчал, когда по руке прошла сильная судорога. Шумно втянув воздух, он, задыхаясь, заговорил снова: – Ты не представляешь, что я… как я жил! Я ведь знал! Я знал это! Мне бы никто не поверил, все бы только смеялись, но я знал!

– Я всё понимаю, но сейчас…

– Нет, ты не понимаешь! – выкрикнул Руперт. – Не понимаешь! Не тебя поменяли на ребёнка получше, поудобнее!

Айрис понимала, что, несмотря на то что Дэвид говорил спокойным, даже доброжелательным тоном, на самом деле он тоже едва сдерживается.

– Пойдём в кабинет, поговорим там, – предложил он Руперту. – Незачем выяснять отношения при посторонних.

– Пытаешься сделать вид, что знаешь, что делать? Держать лицо? Тебе не надоело, а?

– Я пока не знаю, что делать! – ровный голос Дэвида дал наконец трещину. – Думаешь, мне легко всё это слышать? Но это не повод кричать об этом. Сейчас это кажется катастрофой, но всё можно решить. Без шума и без скандала…

– Ну конечно! Вот что больше всего тебя заботит… Как я не догадался? – Руперт, шатаясь, поднялся с кресла, чтобы стоять с Дэвидом лицом к лицу. – Хочешь всё замять? Прикрыть, чтобы никто не узнал, что она сделала? Носишься с её именем, с её репутацией, хотя она тебе даже не мать, оказывается!

На бледных щеках Дэвида начал проступать румянец.

– Она – просто чудовище! – продолжал кричать Руперт, выплёвывая слова с болью и отвращением. – Лживая тварь, которая лишила всего собственного ребёнка! Она отняла у меня семью! Лгала всем годами! Ты ещё и защитить её хочешь?! Ты посмотри, что она сделала! Нет, тебя-то, конечно, всё устраивает!

– Иди в кабинет, – произнёс Дэвид с ледяной яростью в голосе. – Очень тебя прошу.

* * *

Вскоре Айрис осталась в библиотеке одна. Братья ушли в кабинет, как и просил Дэвид, а инспектор Годдард решил, что расспросить мисс Фенвик лучше у неё в комнате, потому что та не слушала вопросы и постоянно смотрела на дверь кабинета, откуда доносились рассерженные голоса Дэвида и Руперта.

То, что Айрис узнала, просто не укладывалось в голове. Оторвать одного ребёнка от родителей, а другого… Айрис думала, что это даже хуже, чем забрать его из семьи: Руперт жил со своей же матерью, но должен был уступить всё, вплоть до имени, другому мальчику. В два года, как Айрис казалось, дети были уже достаточно сообразительны, чтобы всё это понимать и страдать.

События стёрлись из памяти, но боль наверняка осталась.

Леди Клементина сделала очень жестокую и опасную вещь. На такое не идут из одной лишь прихоти.

Полнейшее безумие, если не знать того, что знала об этой истории Айрис.

А вот инспектор Годдард этого не знал.

Айрис встала из-за стола. Она протянула перед собой руки. Они дрожали.

Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и вышла из библиотеки. Как она поняла, инспектор Годдард планировал продолжить разговор в комнате мисс Фенвик, то есть в бывшей комнате Доры.

Айрис не знала точно, где жила Дора, так что просто встала в начале узкого коридора, где располагались комнаты прислуги. К счастью, ждать инспектора пришлось совсем недолго.

– Вы что же, подкарауливаете меня, мисс Бирн? – спросил он, выходя в коридор.

– Да, – честно призналась Айрис, а когда мимо них прошла и скрылась в дверях бельевой горничная, добавила: – Вы вряд ли мне что-то ответите, но всё равно хочу спросить: что вы обо всём этом думаете? Верите ей?

– Мисс Фенвик? Почему бы и нет? Хотя…

– Что «хотя»? – спросила Айрис, указывая Годдарду на нужную дверь. Ему, как и любому нормальному человеку, было не под силу выучить расположение дверей в помещениях прислуги после нескольких визитов.

– Да, собственно, ничего такого, только мои личные соображения. Ни в Дэвиде, ни в Руперте я не вижу особого сходства со старшими Вентвортами, но если бы спросили меня, я бы поставил на Дэвида. Он как-то поближе к ним. Но это не имеет значения: у нас есть уверенные показания свидетеля. И не представляю, зачем бы старушке выдумывать такую странную историю, тем более через столько лет. – Годдард покачал головой. – Спасибо, что выводите меня отсюда, мисс Бирн, вы просто-таки моя Ариадна.

– Спасибо, что не прогоняете меня сразу, а отвечаете на вопросы.

– Мы помогаем друг другу, это разумно.

– Я хочу вам кое-что рассказать. Только не здесь. Может, выйдем в парк?

– Там сейчас дождь, и у меня ещё есть несколько вопросов к обоим Вентвортам.

– Тогда мы можем вернуться в библиотеку.

Когда они вошли туда и сели друг напротив друга на широкие диваны, то Айрис никак не могла начать. И она сама не могла выстроить в голове хороший, убедительный план своего рассказа, и голоса, доносившиеся из-за дверей кабинета, мешали сосредоточиться.

– Так что вы хотели рассказать? – нетерпеливо спросил Годдард.

– Я думаю, что Фенвик ошибается, – выпалила Айрис и тут же мысленно обругала себя: слишком взволнованно и наивно это прозвучало.

Реакция Годдарда на её слова была предсказуемой:

– Вы так думаете, потому что её рассказ, фигурально выражаясь, бросает тень на Дэвида Вентворта, которому вы симпатизируете. А говоря попросту, добавляет ему мотивов убить леди Клементину. Конечно, её слова про славное имя Вентвортов и то, что всё нужно исправить, можно толковать разными способами. Но самый очевидный: она поняла, что совершила ошибку, когда назвала Дэвида своим сыном, и решила вернуть всё на свои места. Но вряд ли можно было просто так лишить его имени… Ей пришлось бы рассказать правду. Хотя, насколько я помню, даже в этом случае она бы не смогла запретить Дэвиду использовать фамилию Вентворт. Она этой фамилией не распоряжается. Хм… – Годдард открыл свою папку и достал карандаш из петельки. – Надо уточнить этот момент с юристом. Что-то я сомневаюсь, что такое вообще возможно. – Годдард закончил писать, а потом снова посмотрел на Айрис: – Так вот, Дэвид мог потерять свою чудную фамилию и, очень вероятно, ещё и все деньги, которые к ней прилагались. Если он каким-то образом узнал, что он не сын леди Клементины и она собирается лишить его всего, то у него был очень весомый мотив убить. И убить непременно до того, как она поговорит с поверенным. Оттуда и такая спешка: игрушечный нож вместо хорошего, прочного, и неудачное место убийства, где он был на виду. Ему пришлось действовать быстро.

– Нет, – сказала Айрис. – Всё не так.

– По-вашему, Фенвик лжёт? Всё выдумала?

– Она не знает всей правды.

– А вы знаете всю?

Глава 24

Женщина в чёрном

– Нет, я знаю не всю правду, – ответила Айрис, – но достаточно, чтобы понять, что на самом деле произошло. Например, я знаю, как на самом деле зовут Руперта и почему именно его усыновила леди Клементина. Знаю, из-за чего разозлилась леди Клементина. Но про это вы ведь уже и сами подумали?

– Да, я подумал, – сказал Годдард. – Мы уже выяснили… Ладно, это вы, мисс Бирн, выяснили, из-за чего леди Клементина была так зла: она получила письмо из школы Руперта и узнала, что он солгал насчёт машины. Но это не значит, что у неё не было другого повода злиться. И черновик письма, с которым вы так носитесь, ясно говорит, что ссора была по другому поводу, не из-за машины и поезда. И мисс Фенвик говорит другое: леди Клементина хотела лишить права носить фамилию приёмного ребёнка. А приёмный, как мы теперь знаем, – это Дэвид.

– Ничего мы не знаем! – заявила Айрис. – Я уже говорила вам: Фенвик может ошибаться.

– Как же вам хочется верить в его невиновность… – разочарованно протянул инспектор Годдард.

– С этими детьми всё не так просто, как говорит Фенвик! Или вы на самом деле думаете, что из ниоткуда взялся какой-то случайный сиротка и Клементина Вентворт тут же бросилась его усыновлять?

– Никто не знает, что происходило у неё в голове. Но факт остаётся фактом: она поменяла детей, и тому есть надёжный свидетель. И у Фенвик есть доказательства.

– Доказательства?

– Именно. Мисс Фенвик мне ещё кое-что рассказала. Когда началась война, прислуги не стало, и Дэвиду взяли в няньки девочку из деревни, подростка. Она что-то там натворила и облилась горячим молоком, которое только-только вскипятила, и на Дэвида попало несколько капель. Фенвик говорит, что остались рубцы: два кружочка с горошину, под волосами, немного выше правого уха. Сэр Джон возил няню с ребёнком в Стоктон к доктору, у него должны остаться записи. Можно проверить, у кого есть ожоги, и узнать, кто на самом деле Дэвид.

Айрис задумалась:

– Сколько было лет этой девушке? Няне?

– Не знаю. И какое это имеет значение?

– Я спрошу потом у мисс Фенвик. Потому что…

Айрис прервал звонкий хриплый лай из-за двери в гостиную.

Годдард резко обернулся.

– Это Наггет, – Айрис пошла к двери. – Он любит спать в кабинете, а все двери закрыты.

Когда Айрис открыла дверь, Наггет лишь на секунду задержался, чтобы ткнуться холодным носом в лодыжку Айрис, а потом деловито протрусил к двери в кабинет.

Такое происходило уже не в первый раз, и обычно Айрис просто приоткрывала Наггету дверь, но сейчас, когда там находились и горячо спорили Дэвид и Руперт, она не решалась. Айрис вопросительно посмотрела на Годдарда, но тот ничего не успел ответить, как Наггет снова громко тявкнул. Говорившие его как будто и не слышали.

Наггет тявкнул ещё раз, а Айрис постучала.

Голоса стихли.

Айрис приоткрыла дверь и сказала:

– Прошу прощения, что прерываю, но с вами хочет поговорить инспектор Годдард. Он ждёт.

Наггет проскользнул в кабинет.

– Пригласите его, – отозвался Дэвид.

– Мисс Бирн, нам нужно будет договорить, – предупредил Годдард, проходя в дверь.

Сначала Годдард разговаривал с Дэвидом. Руперт в это время сидел на диване. Он, кажется, даже не заметил, что в библиотеке оставалась Айрис. Сначала он ходил вдоль одной из витрин с картами и атласами, но, видимо, быстро устал и сел в кресло.

Он смотрел в одну точку перед собой и сидел неподвижно, только левая рука время от времени подрагивала. Потом он вдруг согнулся и уронил лицо в ладони. Его плечи тряслись, как будто от рыданий. Но потом Айрис поняла, что он смеётся.

Когда Руперт наконец выпрямился, на его губах была длинная, узкая улыбка, счастливая и мучительная одновременно. Как будто он изо всех сил старался спрятать её и не мог.

Айрис стало неловко, как будто она подглядела за чем-то личным или сама сделала что-то, что хотела бы скрыть ото всех.

Она отвернулась и посмотрела на раскрытый журнал со списком книг, на стопку уже готовых карточек с ровными строчками напечатанного на машинке текста.

А что, если не рассказывать Годдарду, что она знает об этой истории, а написать? Так могло получиться яснее и доходчивее. Когда она говорила, то получалось путано. В мыслях Айрис представляла, что будет эффектно излагать свои выводы, как детектив из романа Агаты Кристи, а на деле всё выходило сбивчиво и неубедительно.

Айрис положила перед собой листок бумаги, но никак не могла решить, с чего начать. С самого начала? Или, наоборот, лучше идти назад от событий двадцать восьмого августа 1958 года?

Она долго мучилась, подбирая слова. И то, что в этой же комнате находился Руперт Вентворт, порядком мешало. Айрис попыталась представить, что она находится в читальном зале библиотеки колледжа. Там сосед мог сидеть в пяти-шести футах от тебя, и это не сбивало с мыслей.

Несколько раз Айрис касалась кончиком ручки листа, но останавливалась, думая, что начинает не с того или же пишет слишком очевидные вещи.

В итоге она написала следующее:

Настоящее имя мальчика, которого усыновили Вентворты, – Энтони Хьюз. Энтони Хьюз родился 22 февраля 1939 года в Стратфордской больнице. Пропал без вести в Лондоне 27 марта 1941 года.

Дэвид Вентворт родился 22 февраля 1939 года в Стратфордской больнице.

Айрис держала ручку над листом, готовясь написать следующее предложение, но потом поняла, что ничего больше не нужно.

Годдард поймёт. Пусть сам сделает выводы, самостоятельно. Так сработает лучше.

* * *

Годдард беседовал с Дэвидом недолго, минут пятнадцать, а потом пригласил Руперта.

Когда тот шёл к кабинету, его пошатывало – сильнее, чем когда-либо раньше.

Дэвид проводил его ничего не выражающим взглядом. Айрис даже не была уверена, что он понимал, на что смотрит.

Она быстро сложила свою записку вчетверо, сунула в карман юбки и встала.

– Дэвид… – неуверенно позвала она.

Она не рассказывала ему про Тони Хьюза, про один и тот же день рождения, потому что хотела найти ещё какие-нибудь факты, чтобы её история не выглядела полной фантазией, но сейчас наступил тот самый момент, когда нужно было рассказать, пусть даже чего-то и не хватает.

– Дэвид… – неуверенно позвала Айрис и тут же засомневалась. Она даст ему ложную надежду, а доказать всё равно ничего не сможет.

Дэвид глядел на неё пару секунд, как будто не узнавая и не понимая, кто заговорил с ним.

– То, что произошло… – у Айрис перехватило дыхание, и она не смогла договорить. – Я думаю, что всё выяснится. Это какая-то ошибка.

– Я просто не могу в это поверить, – с трудом выговорил Дэвид, точно каждое слово отдавалось болью. – Потому что если это правда, то я…

Он резко замолчал, когда из-за двери кабинета раздался грохот, а потом громкий крик.

Дэвид бросился туда.

– Нужен врач! – выкрикнул Годдард, как только Дэвид распахнул дверь.

* * *

Несколько часов спустя Айрис подумала, что приступ Руперта оказался даже кстати. Это позволило им не говорить о том, что рассказала Фенвик. Как вообще об этом говорить? Руперт оказался потерянным наследником: то ли Оливером Твистом, то ли лордом Фаунтлероем, а Дэвид – самозванцем, занявшим место законного сына. Если мыслить по тем самым книжным шаблонам, то Руперт был трагическим персонажем, которого обманом лишили всего, едва ли не Гамлетом, а Дэвиду досталась незавидная роль кого-то вроде приспешника узурпатора и узурпатора одновременно.

Айрис даже представить не могла, как братьям теперь говорить друг с другом.

Но Дэвид с Рупертом больше не разговаривали. Доктор из Стоктона дал Руперту сильное успокоительное, так что тот проспал почти до самого вечера. Дэвид всё это время был в кабинете и что-то долго обсуждал по телефону. Айрис решила, что он созванивался с мистером Баттискомбом или адвокатами. Им было что обсудить.

Утренние события нарушили даже строгий домашний распорядок: ни на обед, ни на ужин стол в столовой не накрывался. Руперт плохо себя чувствовал, Дэвид, по словам миссис Пайк, вообще ничего не ел. Айрис отказалась от обеда, но к вечеру аппетит вернулся, и она съела всё, что принесли ей в комнату, а маленьких заварных пирожных она съела бы ещё парочку.

Ей было немного стыдно объедаться, когда в доме происходило такое, но пирожные были точь-в-точь такими, какие делали в кондитерской через улицу от школы. Она ходила туда почти каждый день, причём идти надо было быстро, иначе самое вкусное разбирали. Потом старенькая хозяйка миссис Пикеринг отошла от дел, а у её сына и невестки заварные пирожные уже не получались такими, как нужно, особенно крем.

Вспомнив о кондитерской Пикерингов и школе, Айрис вспомнила и о матери. Сколько она уже ей не звонила? Наверное, неделю, если не больше. И то их последний разговор был очень странным – Айрис расспросила её про возраст детей и ничего не объяснила. А мать наверняка хотела услышать все подробности о похоронах леди Клементины и, если ей позвонить, начнёт выпытывать каждую мелочь. Может быть, уже даже успела обидеться на неё, что дочь не звонит и не докладывается.

Айрис посчитала дни: она звонила матери за день до похорон, а сейчас был всего лишь вторник. Оказывается, прошло всего четыре дня. А как будто целая неделя…

Четыре дня – это ещё ничего, мама потерпит. У Айрис сегодня не было никаких сил для разговоров с ней. И ей надо было ещё раз хорошенько всё обдумать, прежде чем сообщать Дэвиду.

И Руперту. Это ещё хуже.

Руперт ей не поверит. Откажется слушать. Потому что не захочет знать другую правду, которая не так ему удобна.

Айрис вспомнила его улыбку. Она была не просто счастливой. Она была торжествующей.

* * *

К завтраку вниз спустились только Айрис и Руперт. Айрис из вежливости спросила его про здоровье, он ответил, что всё хорошо: обычная для него вещь, и ему очень жаль, что он поднял на уши весь дом, обычно ему помогает Кристина, и он старается никого не тревожить.

– Она приедет? – спросила Айрис. С Кристиной и Мэтью в Эбберли было всё же если не веселее, то спокойнее. Дом казался не таким мрачным.

– Нет, я предупредил, чтобы ей ни в коем случае не сообщали. Ничего страшного не произошло, а она бы тут же примчалась сюда. Дома ей гораздо лучше. Она очень впечатлительная. Ей и так женщины в чёрном мерещатся, а после того, как нашли тело… В общем, ей здесь тяжело.

– А вы тоже её видели? – спросила Айрис. – Женщину в чёрном?

– Что-то такое я видел, но не думаю, что это призрак. Просто кто-то бродит по округе. Полиция рано или поздно разберётся. Хотя это не запрещено – гулять по улице и даже останавливаться у ворот. Но наша прислуга говорит, они эту женщину и в саду видели, так что… Вы что, мисс Бирн, – Руперт посмотрел на неё исподлобья, – верите в эту чертовщину? В проклятие Анны Вентворт?

В его голосе сквозило лёгкое высокомерие.

– Нет, но я понимаю, почему другие верят, особенно сейчас. Столько всего произошло. Это пугает людей. Наверное, легче верить в сверхъестественные силы, чем в то, что кто-то рядом, кто-то, кого ты знаешь, мог убить леди Клементину.

– Я не верю, что это кто-то из поместья, – проговорил Руперт, аккуратно вырезая желток из своей яичницы. – И этот полицейский ничего не найдёт. Он здесь почти дне недели и не особенно продвинулся.

– А мне кажется, он уже очень много узнал. Про Мюриэл, например.

Руперт чуть скривился:

– Думаю, Годдард попытается повесить всё на неё. Но вряд ли выйдет.

На этом разговор прервался. Айрис всегда немного неуютно чувствовала себя рядом с Рупертом. И особенно тяжело ей это давалось сейчас; она понимала, что это была естественная реакция, но во всём – в словах, в выражении лица, во взгляде Руперта – виделось плохо скрываемое довольство.

Айрис не могла его за это винить – кто бы не радовался на его месте? – но не могла побороть неприязнь.

Она напомнила себе, что настоящий детектив должен быть беспристрастен. Даже Годдард указывал ей на то, что она встала на сторону Дэвида и изо всех сил старается выгородить его, но она ведь и не детектив, а просто девушка, которая привыкла копаться в книгах и рукописях.

Руперт уже допивал кофе, когда в столовую вошла Мэри и сообщила, что приехал инспектор Годдард и спрашивает, сможет ли Руперт поговорить с ним сегодня.

Руперт сразу же сдёрнул салфетку с шеи и заявил, что, конечно же, он поговорит, пусть инспектора проводят в библиотеку.

Айрис, под тем благовидным предлогом, что в библиотеке опять кто-то разговаривал, спокойно доела завтрак и, оставив дверь открытой, села на диван в одной из гостиных – дожидаться инспектора Годдарда.

Впрочем, нельзя было сказать, что она что бы то ни было сегодня делала спокойно. И сейчас она вся извелась, дожидаясь Годдарда. Ей не терпелось узнать, что он думает насчёт её записки, которую она передала ему вчера. Поверил ли он? Пришёл ли к таким же выводам, что и она?

В доме была тишина. Только тикали часы на каминной полке, да Наггет прошёл по холлу, клацая когтями по мраморному полу. Минуты тянулись бесконечно.

Наконец мягко стукнула дверь библиотеки, и Айрис вышла в холл. Она боялась, что Руперт решит проводить инспектора Годдарда до дверей, но тот, разумеется, никуда не пошёл.

– Доброе утро, мисс Бирн, – инспектор Годдард поздоровался с ней первым.

– Доброе! Вы прочитали мою записку?

– Прочитал, – признался Годдард словно нехотя. – И догадываюсь, какие вы сделали из этого выводы. Но нет никаких доказательств, это не более чем совпадение.

– Вы прекрасно знаете, что это не совпадение, не может им быть! Леди Клементина именно поэтому его и усыновила.

– Нет никаких доказательств, это во-первых, а во-вторых, я не расследую эту глупую историю с детьми. Вентворты могут потом судиться до скончания века насчёт того, кто из них настоящий, я же должен найти убийцу.

– А вам не кажется, что это связано?

Айрис заметила, что Годдард перевёл взгляд куда-то ей за спину, и обернулась. По лестнице спускался Дэвид.

– Вы рассказали ему? – тихо спросил Годдард, пока Дэвид шёл к ним.

– Пока нет.

Дэвид шёл к ним, и в его неторопливых, сдержанных движениях была та непререкаемая уверенность, которая отличала выходцев из аристократических семей. Он был очень просто одет – серые брюки и чёрная рубашка, – лицо было осунувшимся, нездорово-бледным, и всё равно он выглядел по-своему безупречно. Кто бы что ни говорил – он был хозяином Эбберли. Этот не бросающийся в глаза, почти невидимый лоск, который приобретался годами, не могли стереть одна ночь и одна новость.

– Доброе утро, инспектор, вы ко мне? – спросил Дэвид.

– К вам у меня вопросов не появилось. Я приезжал, чтобы побеседовать с вашим братом.

– Вы же ещё вчера нашли эти шрамы и убедились, что мисс Фенвик права, – Дэвид говорил почти враждебно.

– Новые сведения могут поменять картину моего расследования.

– Которое изрядно затянулось.

– Это только по горячим следам мы раскрываем дела за два-три дня, – проигнорировал Годдард нескрываемое раздражение в голосе Дэвида, – а более старые дела могут расследоваться месяцами. А если делу шесть лет… И тем не менее я узнаю, кто убийца.

– Но вряд ли добьётесь обвинительного приговора.

– Да, есть такая вероятность. Улик ведь не осталось, так? – Годдард с вызовом посмотрел Дэвиду в глаза.

– Намекаете на то, что это я? – безрадостно усмехнулся Дэвид. – Да, только это и осталось – оказаться на виселице. Мои родственники прятали мою мать в кенотафе, моё имя уже не моё. Виселица будет прекрасным завершением.

– Я понимаю, что вам пришлось нелегко в последние дни, но не я всё это сделал, я лишь раскрыл правду.

– И я не уверена, что это правда. – Айрис не могла больше молчать. – По крайней мере, про детей. Вы сами в это верите? – она сделала шаг к Дэвиду. – Верите, что она могла так поступить?

– Не имеет значения, верю я или нет. Есть факты: слова Фенвик, следы от ожогов.

– Да, есть следы, но почему вы думаете, что именно ребёнок со следами – это сын леди Клементины и сэра Джона?

– Мисс Бирн, думаю, вам не стоит вмешиваться, – предостерегающе сказал Годдард.

– О чём вы? – спросил Дэвид. – Как это понимать?!

– Леди Клементина поменяла детей, но не своего ребёнка поменяла на чужого, а наоборот – вот что я думаю. Это единственное объяснение всех странностей.

– Послушайте, это полицейское расследование… – снова попытался остановить Айрис Годдард.

– Нет, это моё расследование! Я ездила в Лондон и искала этого ребёнка, не вы! И я его нашла. Дэвид, он родился в один день с вами в той же самой больнице. Вы с Рупертом находились в одной больнице! Понимаете, что это значит? Вот почему она усыновила ребёнка. Она поменяла детей – но чтобы вернуть своего…

Дэвид молча смотрел на Айрис. На его лице были растерянность и недоверие.

– Вы хотите сказать, что пока дети… – осторожно начал он. – Вернее, пока мы были в больнице…

– Детей на самом деле поменяли там. А леди Клементина потом нашла ту семью в Олд-Форде и забрала своего ребёнка. Вас.

Дэвид покачал головой:

– Это невозможно. Нет.

– Это гораздо более возможно, чем заменить своего ребёнка чужим. Говорят, в больницах не так уж и редко происходит путаница. А ваша мать всё исправила. Нашла вас и всё исправила! В этой истории осталось много непонятного: например, почему она сделала всё тайно и при чём здесь отец Мейсон, – но это объясняет всё. Всё встаёт на свои места. А история с внезапным усыновлением и решением поменять детей через месяц, честно говоря, не выдерживает никакой критики. Вы верите, что ваша мать… Да неважно кто… Вы верите, что женщина может за месяц воспылать к чужому ребёнку такой любовью, что решит поменять его со своим? Полная ерунда! К тому же если бы это было просто усыновление, ребёнку не пришлось бы давать фальшивое имя и ещё всячески заметать следы. Это не было усыновление случайного ребёнка, она искала вас. Именно вас, потому что вы – настоящий Дэвид Вентворт.

– Что это она такое говорит?! – раздался возмущённый голос Руперта из малой гостиной.

Он шёл к ним, тяжело припадая на левую ногу, а они трое следили за каждым его тяжёлым шагом.

– Что она говорит? – повторил Руперт.

– У Айрис есть своя версия.

– Которая тебе очень нравится, да? – огрызнулся Руперт. – Что ещё за версия?

Взгляд Руперта был давящим. В нём не было ненависти или злобы, лишь какая-то необъяснимая, вязкая тяжесть.

– Она… – Айрис произнесла одно слово и замолчала, собираясь с духом. – Леди Клементина поменяла детей не потому, что ей понравился второй мальчик, а потому, что он и был её сыном.

– Что за бред?! – презрительно фыркнул Руперт. Он даже изобразил смех, но тот вышел ненастоящим и нервным, почти напуганным. – Эта история и без того уже странная, а городить ещё одну подмену… Это просто ни в какие ворота не лезет! Чушь! – Руперт раздражённо дёрнул плечом. – И я вообще не понимаю, какое отношение ко всему этому имеете вы, мисс Бирн. Вас, кажется, наняли расставлять книги? Вот и занимайтесь своими делами. По правде говоря, – Руперт начинал горячиться, говорил всё более эмоционально и зло, – ваше поведение просто недопустимо. Что вы себе позволяете? Лезете в наши личные дела! Может, ещё и под дверями подслушиваете?

– Руперт, остановись, – попросил Дэвид.

– Ты это ей посоветуй! Не мне. Она зарывается! Думает, что раз пустили за один стол с джентльменами, то и всё остальное позволено? Вы прислуга, мисс Бирн, ничем не лучше горничной.

Айрис слушала Руперта с равнодушным видом. Её не задевали его слова. Если бы Дэвид сказал ей половину того, что сказал Руперт, она бы, наверное, не смогла сдержать слёз. Но слова Руперта каким-то чудом не трогали совершенно.

– Вы суёте везде свой нос, оскорбляете хозяев своими нелепыми версиями… – продолжал отчитывать её Руперт. – После такой выходки вы должны покинуть дом сегодня же!

Айрис только раскрыла рот, чтобы сказать, что Руперт ей не указ, как заговорил Дэвид:

– Пока в этом доме я хозяин, и я решаю, кто здесь останется, а кто его покинет, – холодно отчеканил он. – Мисс Бирн остаётся. Айрис, приношу вам извинения от себя и от лица своего брата.

– Ну конечно… – издевательски протянул Руперт. – Конечно, ты на её стороне! Хватаешься за соломинку! За сказки!

– Если ты хочешь это обсудить, пройдём в кабинет, – ответил Дэвид. – Здесь нас слышит весь дом.

– Какая трагедия! – рассмеялся Руперт. – Как неприлично, боже мой! Кто-то раз в сто лет сказал то, что думает! Как такое можно допустить? Этот дом скоро треснет от вранья и лицемерия, и наша мать вложилась по полной! Такого, как она, никто ещё не проворачивал!

Коротко звякнул телефон, но никто не обратил на это внимания.

– Я не верю, – произнёс Дэвид, глядя Руперту прямо в глаза.

– Ты о чём? Кому не веришь?

– Мисс Бирн только что спросила, верю ли я, что наша мать могла так поступить: поменять своего ребёнка на другого, которого впервые увидела месяц назад. Она не могла. Я не верю в это.

– Ты веришь в то, во что хочешь верить! Во что тебе удобно верить! А наша мать… Да она могла что угодно! До сих пор думаешь, что она порядочный и честный человек? Истинная леди? Она лгала всем годами! Бесстыдно и нагло врала… Тоже мне, леди! А девчонка, – Руперт ткнул в сторону Айрис, – напридумывает что угодно, лишь бы угодить тебе.

– Это неправда…

Айрис начала говорить, но её прервало появление Мэри Тёрнер. Она выглядела смущенной из-за того, что оказалась свидетельницей настоящего скандала:

– Прошу прощения, мистер Вентворт, – она почти испуганно смотрела на раскрасневшегося Руперта, – вам звонит ваша жена. Мне показалось, она очень встревожена.

– Да что там ещё? – раздражённо бросил Руперт, но подошёл к телефону, стоявшему на узком столике рядом с букетом цветов, и снял трубку.

– Кристина? Что случилось? Что-то с Мэтью? Кого поймали? Какую женщину? Подожди-подожди, малыш… Я ничего не понимаю. Женщину в чёрном? Полиция? – Руперт какое-то время слушал, и выражение его лица становилось всё более и более недоумевающим. – Я? Нет, это какая-то ошибка… Знакома со мной? Я никогда не слышал про неё, может быть, что-то по работе, конечно… Нет, передай, что я не знаю никакой Марты Хьюз. Видишь, всё выяснилось, а ты переживала! Нашлась ваша женщина в чёрном, и она никакой не призрак…

Руперт говорил ещё что-то, но Айрис его уже не слышала. Она повернулась к Годдарду и прошептала, едва не задыхаясь от волнения:

– Марта Хьюз? Это она! Я была права!

– Да, вряд ли это совпадение… – был вынужден признать инспектор Годдард.

– Допросите её!

– Это не имеет никакого отношения к моему расследованию.

– Откуда вы знаете? Вспомните черновик! Тайну! Её нужно допросить!

Годдард стиснул зубы. Айрис подумала, что он сейчас тоже скажет ей не совать нос в чужие дела, но вместо этого он подошёл к Руперту и попросил его узнать у жены, кто провёл задержание.

Руперт спросил у Кристины, а потом ответил:

– Констебль О’Брайн из отделения на Кинг-стрит.

Годдард кивнул, а как только Руперт закончил разговаривать, попросил разрешения воспользоваться телефоном. Он попросил оператора соединить его с отделением полиции на Кинг-стрит в Кроли, а там, представившись, оставил дежурному сообщение, что нужно задержать Марту Хьюз до прибытия инспектора Годдарда или детектива-сержанта Леннокса из Скотленд-Ярда.

– А вам это зачем? – спросил Руперт. – Просто какая-то сумасшедшая. Хорошо, что её наконец поймали, она чуть не год нас изводила. Няня Мэтью из-за неё едва не уволилась. Эти женщины… Сто раз им говорил, что просто человек какой-то бродит, а они выдумали себе привидение!

Дэвид, едва дождавшись конца монолога Руперта, произнёс:

– Хорошо, что всё выяснилось. У меня ещё есть кое-какие дела. Инспектор, – он обратился к Годдарду, – хорошего дня! Айрис, пойдёмте со мной.

Руперт хотел ещё что-то сказать, но Дэвид, быстро развернувшись и зашагав к лестнице на второй этаж, дал понять, что не желает продолжения ссоры.

Айрис, очень довольная тем, что у неё появился отличный предлог сбежать от Руперта, всё же остановилась, чтобы попрощаться с Годдардом. Они обменялись понимающими, едва ли не заговорщицкими взглядами: пока только они двое понимали, кто такая Марта Хьюз и какой эффект могла иметь её поимка.

Глава 25

Головоломка

23 сентября 1964 года

Она никогда до этого не была в комнате Дэвида Вентворта. Та оказалась не такой роскошной, как Айрис представляла.

Стены были обтянуты жемчужно-серой тканью с едва заметными, словно вычерченными тонким пером изображениями тростников и вьющихся стеблей, мебели было мало, а окна, хотя сейчас было утро, оказались закрыты занавесками приглушенного мальвового цвета. Она думала, что хотя бы кровать с балдахином в главной спальне такого дома должна быть, но и её там не оказалось. Кровать была широкая, с резными изголовьем и изножьем, наверняка старинная, но совсем не вычурная. Самыми нарядными вещами в комнате были, пожалуй, мраморный камин с фигурами грифонов в качестве консолей и стереосистема. Она была не очень большой, но динамики из красноватого полированного дерева были такой манящей, приятной гладкости, что хотелось к ним прикоснуться.

Комната казалась Айрис такой же загадкой, как и всё остальное в Эбберли. И она пыталась разгадать, что здесь от самого Дэвида, а что от тех, кто жил здесь до него поколение за поколением. Проигрыватель точно был его, как и узкая этажерка с пластинками. Айрис заметила The Duprees, Тими Юро и элегантную и роскошную, как шкатулка с драгоценностями, запись поставленной в Ла Скала «Силы судьбы».

Пластинки Пёрселла она не увидела, но в голове всё равно звучала услышанная в тот вечер пронзительная и обречённая ария Дидоны.

– Здесь нас хотя бы не подслушают, – произнёс Дэвид. – В кабинете слишком много дверей. Присаживайтесь, где вам удобнее.

Айрис, наверное, впервые в жизни не могла решить, куда же ей сесть: ближе к камину стояли сразу два кресла и небольшой диван, а она настолько смутилась от того, что оказалась в спальне Дэвида, что замерла, не зная, что ей делать. Наконец она села на диван.

Дэвид стоял напротив неё, у камина, на полке которого между двумя подсвечниками Айрис заметила пару семейных фото. На обоих дети были уже взрослыми.

– Как я понимаю, вы знаете обо всём этом больше, чем рассказали, – почти обвиняющим тоном начал Дэвид.

– Да, я… Я не собиралась ничего скрывать от вас, просто решила, что нужно больше доказательств, фактов, но сегодня просто не могла смолчать.

– Я думал, вы не смогли найти этих Фернсби.

– Да, потому что те бумаги, что подписали ваши родители, – они явная фальшивка. В смысле, они настоящие, но имя ребёнка – нет. И я, кажется, нашла его. То есть я нашла вас. – Айрис было почти страшно говорить это Дэвиду. – Я так думаю, – неуверенно добавила она. – Всё на это указывает.

Айрис начала рассказывать всё по порядку: с того момента, как заподозрила, что Руперт Вентворт – это пропавший мальчик из Олд-Форда.

– Его фамилия Хьюз? – переспросил Дэвид. – Как у той женщины, что задержали сегодня?

– Да, мать мальчика звали Марта Хьюз. – Айрис было странно говорить «мальчик» о ком-то, кто сейчас сидел перед ней. – Я думаю, что это она. Понятия не имею, откуда она взялась и что ей нужно, но, думаю, это в любом случае значит, что я угадала. И под именем Руперта Фернсби действительно был усыновлён Тони Хьюз. Мне было непонятно, зачем похищать ребёнка, если вокруг так много сирот… А потом я узнала, что Тони Хьюз родился в Стратфордской больнице двадцать второго февраля тридцать девятого года. Как и вы. Вернее, это и были вы. – Айрис вздохнула: – Когда я пытаюсь объяснить, то выходит полнейший абсурд! Суть в том, что в один день две женщины, Клементина Вентворт и Марта Хьюз, родили двух мальчиков в одной больнице. В общем, когда я это узнала, то поняла, что усыновление точно не было случайным, леди Клементине был нужен именно тот ребёнок. И я видела только одну причину, по которой он мог ей так отчаянно понадобиться.

– Детей перепутали в больнице, – сказал Дэвид. – Получается, её ребёнок попал к Хьюзам?

Айрис отвела взгляд. Тут нужно было быть осторожной:

– По крайней мере, леди Клементина в это верила. Поэтому она и поменяла детей снова, как только оказалась там, где их никто не мог узнать, ни прислуга, ни доктор… Только мисс Фенвик. Ей она, видимо, доверяла.

Дэвид смотрел не на Айрис, а словно сквозь неё. Пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Он отошёл к окну.

– Если это так, то выходит, что я – Тони Хьюз?

– Выходит, что так, – подтвердила Айрис. – Вас крестили под этим именем в церкви Святых Марии и Этельбурги. А потом ваша мать… Она вас забрала.

– Я ведь должен что-то помнить… – Дэвид стиснул зубы. – Какие-то обрывки, крохи. Но я не помню ничего. Абсолютно ничего!

– Вам едва исполнилось два года, и я не думаю, что это были хорошие воспоминания. Та семья, ваша тогдашняя семья, была не из счастливых, – покачала головой Айрис.

– В это тоже тяжело поверить. В то, что моя мать похитила ребёнка, оставила какую-то и без того несчастную семью в ещё большем несчастье.

– Мы не знаем всего. Я даже подумала, что раз в этом участвовал священник, то, может быть, это не было похищением в прямом смысле слова? Вряд ли миссис Хьюз оказалась у дома Руперта случайно. Каким-то образом она его нашла. А вдруг она никогда по-настоящему его и не теряла? Все, с кем я разговаривала об отце Мейсоне, вспоминают его с теплотой, говорят, что он был добрым человеком, сочувствующим чужому горю. Он не похож на похитителя детей. Может, он был кем-то вроде посредника?

– Или его ввели в заблуждение, и он поспособствовал настоящему преступлению. Поэтому и отказался от сана позднее, – предположил Дэвид.

– Разве что миссис Хьюз сможет что-то рассказать. Вот если бы мы могли поговорить с ней!

– С ней собрался поговорить Годдард, только вряд ли его интересует вся эта безумная история с детьми.

– Раз он согласился допросить её, то всё же интересует, – сказала Айрис. Она надеялась, что её усилия не пропали даром: она день за днём повторяла, что черновик и упомянутые в нём усыновление и тайна могут быть связаны с убийством леди Клементины.

– А что вы думаете? – Дэвид отошёл от окна и сел в кресло напротив Айрис. – Я пытаюсь соединить в голове всё, что знаю… Её ссору с кем-то, усыновление, черновик, письмо отца в кармане… Господи, о чём я говорю?! Я пока не мог уместить в голове даже то, что она поменяла детей. И я… Я не совсем тот, кем себя считал. То есть тот, но в детстве я рос в другой семье, отзывался на другое имя… Это как узнать, что тебя усыновили, но не совсем. Вчера было ещё хуже, я просто метался по комнате и не мог понять, как я вообще оказался в такой ситуации, что мне делать теперь…

– Но ведь ничего не закончилось, – сказала Айрис.

– Да. К сожалению, да, – вынужден был признать Дэвид, снова поднимаясь с кресла. – Руперт захочет вернуть себе своё настоящее имя. Он уверен, что он – настоящий Вентворт. Уж увереннее меня точно… Я просто не знаю, чему верить! И во что бы я ни верил, у него есть доказательства, а у меня… У меня ничего нет.

– Кроме моих выводов, которые ничего не значат, – печально добавила Айрис. – Но зато нашлась Марта Хьюз. Она может что-то знать, если не всю правду, то хотя бы часть. А Руперт… Он сказал, что всегда это знал, помните? Когда услышал про подмену. Это правда? Он что-то помнил?

– Когда был ребёнком, давно, в детстве. Мне казалось, это было ближе к мечтам, фантазиям. Он хотел быть её настоящим сыном. Понимал, что приёмный, и хотел, чтобы всё было иначе. А после того, как он уехал в школу, мы о таком больше не разговаривали.

– А вы были у него дома? – спросила Айрис. – В Кроли?

– Да, несколько раз. Но обычно Руперт приезжает сюда.

– Видели фотографию сэра Джона у него на столе?

– С Черчиллем? Видел. Здесь тоже такая есть, просто убрана.

– И вам это не казалось странным? В сознательном возрасте Руперт видел его совсем мало, буквально несколько встреч. И на столе у него стоит не фото женщины, которая его воспитала, а фото её мужа, которого Руперт, по сути, не знал.

– Честно говоря, я просто об этом не думал. Возможно, Кристина не хотела, чтобы там стояло фото матери. Знаете, таинственное исчезновение, потом ещё слухи про женщину в чёрном… – Дэвид усмехнулся, а потом внимательно посмотрел на Айрис: – У вас опять есть версия?

– Пока нет. То есть мне надо подумать… Я обещаю, что, если придёт в голову что-то стоящее, я сразу скажу.

Айрис встала с кресла и подошла к двери.

– Вы выйдете к обеду? – неожиданно спросил Дэвид.

– Не думаю, что мне стоит это делать. Руперт сейчас…

– Его не будет. Он не очень-то хочет со мной пересекаться.

– А мне показалось, что у него очень боевой настрой.

– Нет, он просто плохо контролирует себя. Это первая реакция. Когда у него есть время подумать или когда он вынужден подумать, то ведёт себя более разумно. Он попросит принести обед в комнату, я уверен.

– Вы очень хорошо его знаете… – заметила Айрис. – Даже для брата.

– Меня учили этому с детства – смотреть, в каком он состоянии. Моя мать и няня постоянно говорили: «Ты же видишь, какой он сейчас, лучше не тревожь, придёшь потом» или «Видишь, как он расстроен, попробуй успокоить, у тебя лучше получается». Странно, конечно… Мы росли вместе, но у него очень долго был карт-бланш на выражение любых эмоций, а мне ничего было нельзя. Я должен был вести себя достойно, «как Вентворт». Так что, вы придёте?

– Да.

– Спасибо.

Айрис показалось, что он хочет сказать что-то ещё, но Дэвид так ничего не сказал. Но когда она взялась за ручку двери, он произнёс:

– Айрис, я хотел сказать…

Она повернулась к нему – потому что ждала его слов.

– Вы мне нравитесь. Очень. Но сейчас… Полицейские ищут убийцу моей матери и подозревают меня, я, оказывается, усыновлённый ребёнок, а мой брат наверняка подаст в суд…

– Не то время, не то место, – тихо произнесла Айрис. – Я понимаю.

Печаль и обречённая, болезненная нежность сдавили ей грудь.

– Но я хочу, чтобы вы знали.

Айрис кивнула, а потом спросила:

– Вы охотитесь на лис?

– На лис? – озадаченно переспросил Дэвид. – Нет, но…

– То есть не охотитесь?

– Нет. Мой дед охотился, но он умер, когда мне был год с небольшим, а отец… У них была не такая семья, я имею в виду, что у них не было поместья, конюшен, егерей…

– Вот и хорошо, что вы никогда этим не занимались. Отвратительная традиция.

– А если бы я сказал, что охочусь?

– Тогда бы у нас с вами ничего не получилось.

* * *

Утром Айрис пришла в библиотеку даже раньше положенных восьми тридцати. Всё равно она уже давно не спала. Есть тоже не хотелось, и она просто попила на кухне чай, поболтав заодно с миссис Пайк. Та рассказывала забавные случаи, происходившие с Наггетом, который лежал на лежанке у двери во двор и как будто прислушивался. Истории, сами по себе смешные, никого не веселили. Они с миссис Пайк пытались делать вид, что всё хорошо, всё как обычно, но обе понимали, что всё совсем не хорошо. Даже хуже, чем когда леди Клементину только нашли. Мюриэл, пусть они и не испытывали к ней большой любви, была под арестом в участке, Руперт после признания Фенвик мог стать владельцем Эбберли и всего остального, а Дэвида считали основным подозреваемым в убийстве матери.

В библиотеке Айрис механически пролистывала страницы, вносила записи в журнал, печатала карточки. Давно ей не работалось так спокойно. А всё, наверное, потому, что она ужасно не выспалась. Спала часа три или четыре за всю ночь, не больше.

И почему до сих пор не придумали способ заставить мысли замолчать? Они крутились и шумели в голове, и к середине ночи ей уже казалось, что это не обычный монолог, как будто разговариваешь сам с собой, а целый хор голосов, которые наперебой говорили то о признании Дэвида (радостно и с надеждой), то о перепутанных детях (громко и тревожно), то о расследовании смерти леди Клементины (почти с отчаянием – потому что объяснения по-прежнему не было, всё точно тонуло в густом тумане). Были и более тихие шепотки, звучавшие опасливо, стыдливо, а изредка, наоборот, тщеславно… Ведь если она, именно она, а не кто-то другой, разгадает загадку, то и Дэвид, и инспектор Годдард, и профессор Ментон-Уайт, и даже её собственная мать будут смотреть на неё другими глазами. Но эти мысли терялись на фоне других, оглушительных, не дающих ей спать и заставлявших сердце учащённо биться.

Айрис бесконечно перекладывала в голове кусочки головоломки и раз за разом приходила к мысли, что существовал только один способ сложить их правильно, только одна последовательность событий, которая всё объясняла.

Попробуй приладить их один к другому иначе, и картина разрушится.

Вчера Айрис пообещала Дэвиду, что, если ей придут в голову стоящие идеи, она обязательно расскажет ему. Но вот эта идея, вернее, эти выводы были слишком пугающими, чтобы их озвучивать.

Айрис не была уверена, что у неё хватит смелости.

Она сможет рассказать всё Годдарду – просто как одну из версий, – но бросаться такими обвинениями перед Дэвидом… Даже когда она просто думала об этом, по телу пробегала неприятная, болезненная дрожь.

Мысли лихорадочно крутились в голове, и Айрис, поняв, что всё равно не уснёт, включила свет, села за стол и начала пересматривать записи в своём блокноте с самого начала. Она просидела над ними с полчаса, а потом глаза наконец начали слипаться.

Айрис легла в постель, устроилась поудобнее и приготовилась уснуть. Сон пока не шёл, но и той раздражающей путаницы мыслей в голове тоже не было.

И в этот момент раздался звук.

Айрис вскочила на ноги и села на краю кровати, задыхаясь. Хотелось бежать – непонятно куда, зачем, от чего…

Звук тем временем затихал.

При самом своём начале он был неожиданно отчётливым, упругим, как распрямляющаяся пружина, он точно рвался откуда-то… Из заточения в стенах этого старого дома.

Как ни убеждала Айрис себя, что призраков не существует и всему должно найтись объяснение, всё равно делалось жутко. Это был бессмысленный инстинктивный страх, тот же самый, что охватывает, когда входишь в незнакомую тёмную комнату.

Айрис снова легла в постель и укрылась одеялом, но сна не было ни в одном глазу. Мысли бились и бились в её голове, как тяжёлый неумолчный прибой… Она лишь ненадолго погрузилась в сон, поверхностный и тревожный, а проснулась, когда не было и шести утра.

* * *

Айрис пыталась аккуратно разъединить страницы почти двухсотлетнего тома, посвященного игре в шахматы, когда увидела в окно, что Аллен подогнал к главному входу машину. Он вышел и встал неподалёку от двери, видимо, ожидая, когда кто-то выйдет из дома.

Дэвид?

Но инспектор Годдард сказал ему никуда не отлучаться.

Минуты через две по ступенькам спустился Руперт. Он шёл не с обычной своей грациозной и шаткой медлительностью, а торопливо и неуклюже переваливаясь. Во всей его фигуре чувствовалась избыточная, нервная напряжённость.

Аллен помог Руперту забраться на заднее сиденье, и машина уехала.

Айрис вернулась к работе.

В кабинете зазвонил телефон. Айрис перевела взгляд на часы: Дэвиду в это время начинали звонить из лондонского офиса, с фабрик…

Раньше на утренние звонки отвечала Энид, потому что все они оказывались деловыми, сейчас же отвечать приходилось миссис Пайк и горничным. Миссис Пайк сказала, что в пятницу должна была приехать секретарь из лондонского офиса, но сейчас была только среда.

Через минуту, не больше, телефон зазвонил снова – опять кто-то быстро снял трубку. Вскоре раздался третий звонок.

Ещё через минуту в библиотеку вошёл Дэвид Вентворт. Он поздоровался, при этом как-то странно осмотрев Айрис с ног до головы, так что она невольно тоже начала осматривать себя: нет ли у неё пятна на юбке или незастёгнутой пуговицы.

– Вы бы могли поехать со мной в Кроли? – спросил Дэвид. – Прямо сейчас.

– В Кроли? А что случилось? Я видела, что ваш брат уехал недавно.

– Это всё из-за миссис Хьюз. Так что, вы сможете поехать? Расскажу всё по дороге.

* * *

Айрис быстро поднялась наверх, схватила плащ и сумку, в которую запихнула свой блокнот. Когда она вышла из дома, перед крыльцом стоял опять же «Ягуар», только поменьше и другого цвета, тёмного винно-бордового.

На водительском месте сидел Дэвид, а Уилсон вышел только для того, чтобы открыть для Айрис дверь машины.

– Я думала, поведёт Уилсон, – сказала Айрис, устраиваясь на пассажирском сиденье.

И юбка, и шёлковая блузка скользили по бежевой коже сиденья, и Айрис казалось, что она с него просто скатится, когда машина тронется.

– Так быстрее, – ответил Дэвид.

На коленях у Айрис лежал плащ, а поверх него – сумка. Всего две вещи, но выглядели они как настоящая гора.

Айрис раздражённо смотрела на них и не знала, куда их деть. Почему у неё не получилась, как у Энид, делать всё правильно и элегантно?

– Итак, куда и зачем мы едем? – спросила она, пытаясь уложить плащ поплотнее.

– Та женщина, Марта Хьюз… Вчера с ней не получилось поговорить. Она сопротивлялась при аресте, потом ещё что-то учинила в участке, кажется, ударила констебля. Она была пьяна.

– Но это же было утром!

– Значит, была пьяна утром. После ночи за решёткой её характер несколько улучшился. Годдард пробовал с ней поговорить, но пока ничего не добился. Она, кажется, немного не в себе. Годдард надеется, что она разговорится при Руперте. Когда её задержала полиция, то она сказала, что вовсе не подглядывала, а приехала для встречи с хозяином дома и всё объяснит ему, а полиции отчитываться не обязана. Настаивала, что знает его. Правда, сейчас от этих слов уже отказывается.

– Она приезжала посмотреть на него. – Айрис прикусила губу. – Порадоваться, что у него очаровательная жена, сын, хороший дом… И она делает это уже много месяцев.

– Получается, она каким-то образом узнала, куда делся её ребёнок. Возможно, как вы и сказали, знала с самого начала. Или сама его отдала. Вернее, отдала меня. Поэтому Годдард и приглашает нас обоих.

– Но вы едете в разных машинах. Руперт не захотел ехать с вами в одной? Или это ваша идея?

– Моя, – ответил Дэвид. – Но если бы я не сказал, что поеду отдельно, он бы сам это предложил.

– Он ведёт себя так, словно вы виноваты в том, что произошло двадцать с лишним лет назад, – сказала Айрис и тут же добавила: – Простите. Это было бестактно.

– Я получил всё то, что по праву принадлежало ему, так он говорит. И считает, что я должен… – Дэвид дёрнул плечом. – Вы вряд ли хотите всё это слышать.

– А почему вы позвали меня с собой? – спросила Айрис, чтобы уйти от неприятной темы.

В конце аллеи уже виднелись ворота парка: Аллен, зная, что скоро Дэвид тоже выедет, оставил их открытыми.

– Потому что вы знаете об этой истории гораздо больше всех остальных. Вы читали статьи про исчезновение мальчика, разговаривали с людьми в церкви. Вы единственная, у кого есть шанс поймать Марту Хьюз на лжи, если она начнёт изворачиваться. Я и Годдард знаем только ключевые факты, но этого может оказаться недостаточно. Инспектор Годдард со мной согласился, – добавил Дэвид.

* * *

Они немного поплутали по Кроли, перед тем как отыскать участок «Кинг-стрит», новенькое кирпичное здание со стеклянными дверями и большими окнами, больше походившее на клинику или детский центр, таким оно было открытым и жизнерадостным на вид.

Дэвид даже не успел объяснить дежурному на входе, кто он и зачем сюда прибыл, потому что из бокового коридора, точно поджидал их, вышел детектив-сержант Леннокс и махнул рукой:

– Это к нам!

Он провёл их по ярко освещённому коридору и открыл дверь на лестницу. К удивлению Айрис, они начали не подниматься наверх, а спускаться вниз.

Их вели в подвал?

Она вопросительно посмотрела на Дэвида, тот только покачал головой: видимо, ему тоже никогда раньше не доводилось бывать в полицейском участке.

– Давайте-давайте, – поторопил их Леннокс. – Инспектору с трудом удалось добиться, чтобы вас сюда пустили. Главный суперинтендант тут не особенно сговорчивый, тот ещё бюрократ, я вам скажу. Да и вообще мало кто радуется, когда приезжают парни из Скотленд-Ярда.

Они оказались в вытянутом помещении без окон, со светлыми дверями по периметру. Потолок был низким, Айрис легко могла бы его коснуться, если бы подняла руку. Посередине комнаты были выставлены ряды коробок, и Айрис едва не запнулась об одну из них, засмотревшись по сторонам.

– Недавно переехали, обживаются, – пояснил Леннокс. – Нам вон туда…

– Что это за место такое? – спросила Айрис. – Склад?

– Возможно, – неуверенно протянул Леннокс. – Но здесь есть кабинеты детективов. Видимо, тех, кого коллеги особенно «любят».

Леннокс открыл перед Айрис одну из дверей, и до неё долетел обрывок разговора:

– …вынужден настаивать. Я веду специальное расследование и не могу раскрывать его обстоятельств. Я в ответ не буду лезть в ваше дело с побитым констеблем, – в голосе Годдарда звучали высокомерно-начальственные нотки.

Айрис подумала, что догадывается, почему полицейские из маленьких провинциальных отделений бывали не рады приезду столичных детективов: те были не очень-то любезны.

– Надеюсь на ваше сотрудничество, инспектор, – произнёс Годдард почти что с угрозой. – И давайте покончим с этим побыстрее.

Мимо Айрис в густом облаке одеколона, не сумевшем, однако, перебить запах пота, пронёсся низкорослый мужчина с тёмными кудрявыми волосами. Широкая челюсть была недовольно выпячена вперёд.

– Уже ведут, – буркнул он себе под нос.

Айрис даже не была уверена, что Годдард его слышал.

Они вошли в просторный кабинет, где тем не менее было всего одно окно, и то узкое и под самым потолком. Сквозь запылённое стекло света проходило немного. Видимо, чтобы компенсировать это, стены были выкрашены в светло-жёлтый, почти белый цвет, отчего у комнаты был какой-то мертвенно-больничный вид.

Годдард расположился за пустым письменным столом; по другую сторону стола стоял маленький жёсткий стул. Ближе к двери, вдоль одной из стен, были поставлены разнокалиберные кресла, видимо собранные по соседним кабинетам. В самом дальнем от двери сидел Руперт.

– А она что здесь делает? – прошипел он, когда увидел Айрис.

– Доброе утро, мистер Вентворт. – Айрис постаралась изобразить улыбку.

– Кто из вас к кому прицепился? – словно через силу кивнув ей, Руперт перевёл взгляд на Дэвида.

От необходимости отвечать Дэвида избавил Годдард:

– Повторю для вновь прибывших: вы не должны вмешиваться в разговор с задержанной, не должны заговаривать с ней, пока я вас не попрошу.

– Зачем бы мне это понадобилось? – фыркнул Руперт. – Вообще не понимаю, зачем мы здесь!

– Если будете мешать, – проигнорировав его слова, продолжил Годдард, – вам придётся удалиться.

– А можно удалиться прямо сейчас? – Руперт нервно постукивал концом трости по ботинку.

– Думаю, вам должно быть любопытно, почему эта женщина ходит у вашего дома.

– Потому что она сумасшедшая?

В коридоре послышался шум. Хорошо различались шаги двоих людей: одни – тяжёлые и грохочущие, другие – шаркающие и неуверенные.

– Что вам опять от меня надо? – спросила Марта Хьюз, появившись на пороге кабинета. – Я уже всё сказала. Ничего не знаю про леди Вент… Вест… Как её там? А вам должно быть стыдно мучить женщину, которая и без ваших расспросов столько перенесла!

Голос был осипшим, слова произносились нечётко, словно Марте Хьюз было лень шевелить губами, но налёт лондонского просторечия был едва заметен – что было необычно для уроженки бедных кварталов Ист-Энда. Вместе с голосом до Айрис, сидевшей ближе всего к двери, донёсся и запах: душный, сладковато-прелый запах чего-то грязного, слежавшегося.

– Я вас вызвал, чтобы прояснить кое-что, – ответил Годдард. – Мне показалось, вы были со мой не вполне искренни. По правде говоря, миссис Хьюз, мне кажется, что вы лжёте.

Детектив-сержант Леннокс отодвинул стул так, чтобы Марте Хьюз удобнее было сесть, а потом встал по другую сторону стола позади Годдарда, расслабленно прислонившись к стене.

Айрис мельком видела Марту Хьюз сбоку, когда та прошла мимо, а теперь могла рассматривать со спины. У неё были светло-каштановые волосы, на висках почти совсем седые. Марта Хьюз не пыталась закрашивать седину, как делали большинство женщин её возраста, – по подсчётам Айрис выходило, что миссис Хьюз было сорок семь, – да и вообще не особенно ухаживала за волосами: они были тусклыми и сухими, неровно подстриженными на уровне плеч, и вряд ли это было сделано парикмахером. На миссис Хьюз была длинная тёмно-синяя юбка и серый вязаный кардиган, давно не стиранный, лоснящийся и с вытянутыми петлями; пузырящиеся локти вытерлись до прозрачности.

Марта Хьюз тяжело дышала, точно ей не хватало воздуха. Людей, сидящих у неё за спиной, она как будто бы даже не заметила.

Инспектор Годдард начал допрос. Насколько Айрис поняла, суть методики заключалась в том, чтобы задавать без перерыва похожие вопросы, пока допрашиваемый в чём-то не проколется. Но Марта Хьюз стояла на своём: она приходила к Свон-Холлу просто посмотреть, ничего не зная о его обитателях. Ей просто нравился маленький мальчик – он был похож на её внука, которого она в последний раз видела три года назад. А про судьбу её пропавшего сына Тони ей ничего не известно.

– Не знаю я ничего! И не понимаю, чего вам от меня нужно! Через столько лет вдруг вытащили ту историю и чего-то от меня хотите… Хотите посадить – так вам есть за что, долбанула я этого вашего констебля. Ну да, получил по зубам… Ещё-то что от меня нужно? Ничего я не знаю про Тони. И про эту вашу леди тем более…

– И тем не менее вас постоянно видят у дома её сына.

– Я же сказала, я и знать не знаю, кто в доме живёт, как их зовут… Мальчик вот Мэтью. А кто его родители, мне и дела нет. Верните меня лучше назад в каталажку… Хоть полежу в тишине и покое. Неважно себя чувствую. Ничего я вам больше сказать не могу. Ничего не знаю.

– И что, даже не знаете, откуда деньги взялись, на которые вы уехали в Рединг и купили там большой дом?

– Мне помогли родные, – без промедления ответила миссис Хьюз. – Помогли избавиться от этого пропойцы, моего мужа.

– Вы можете это доказать?

– Через столько лет? Нет. Как это можно доказать?

– Кто из родных передал вам деньги?

– От отца достались.

Айрис яростно замотала головой. Она знала от миссис Хинсли, что Марта Хьюз рано осталась без родителей и воспитывалась тёткой.

– Не подскажете, в каком году ваш отец умер?

– Хорошо, от тётки, – не стала настаивать Марта Хьюз, понимая, что слова об отце не выдержат проверки. – Её звали Мэри Симпсон, жила с Стратфорде, адрес могу назвать. Она мне и помогла.

Айрис снова покачала головой.

– Вы что-то хотите сказать по этому поводу, мисс Бирн? – спросил Годдард.

– Мисс Мэри Симпсон работала медсестрой, жила бедно, у неё не было денег на дом, – сказала Айрис.

Марта Хьюз медленно развернулась:

– Это ещё кто?

Но её взгляд тут же зацепился за Руперта. На пару секунд в её мутных и равнодушных глазах вспыхнула искра, но исчезла так же быстро, как и появилась. Айрис не сумела разобрать, что было в том взгляде, но одно знала точно: Марта Хьюз Руперта узнала.

Марта Хьюз, хотя и была одного примерно возраста с матерью Айрис, выглядела лет на пятнадцать старше. Из-за глубоких морщин и лиловато-бурых кругов под глазами она казалась пожилой женщиной. У нее было одутловатое лицо много и долго пьющего человека.

– Мисс Бирн помогает полиции с расследованием, – пояснил инспектор Годдард. – Занимается изысканиями в архивах.

Руперт развернулся и уставился на Айрис. Та, стараясь не обращать внимания на его недовольный взгляд, продолжила:

– Мисс Симпсон не знала, куда вы исчезли, и, насколько я знаю, не получила от вас хотя бы письма, хотя ждала долгие годы. – Айрис и сама не знала, откуда в ней взялось это низкое желание причинить боль, но выговаривала она эти слова с холодной жестокостью. – Она умерла в шестьдесят первом, в одиночестве, и похоронами занималась церковь.

Миссис Хьюз уронила лицо в ладони и испустила хриплый стон.

Инспектора Годдарда это ни капли не смутило. Он продолжил говорить, хотя Марта Хьюз на него не смотрела:

– Вы наверняка думаете, миссис Хьюз, что раз прошло двадцать с лишним лет, то можете спать спокойно, и про то, что на самом деле произошло с вашим сыном, никто не узнает. Но это не так. Я знаю, что ребёнок был похищен с вашего ведома, а вы получили хорошее вознаграждение. А так как остальные участники, отец Мейсон и леди Вентворт, уже мертвы, отвечать в суде за это преступление придётся вам одной.

– Вы всё врёте! У вас ничего на меня нет! – затрясла головой миссис Хьюз.

– Думаете? – усмехнулся Годдард. – Но откуда-то я знаю и что произошло с Тони, и кто были ваши сообщники, и почему вы ходите вокруг Свон-Холла…

– Это она, да? – злобно огрызнулась Марта Хьюз. – Она разболтала! Кто ещё? А я ведь знала, что нельзя доверять этим леди! Всё у них красиво на словах, наобещают всего, а потом… – Не дождавшись ответа от Годдарда, она снова заговорила: – Да и он мог, старый мерзавец! Вот уж у кого точно язык за зубами не держался… Раз он даже тайну исповеди нарушил, то чего и ждать от него! А я, дура, поверила им!.. И я же теперь во всём виновата! Зачем только я… Зачем…

Она снова спрятала лицо в ладонях.

– Вот поэтому я и хочу узнать историю от вас. Расскажите мне, как на самом деле всё было, – голос инспектора Годдарда утратил свою звенящую жёсткость, стал почти успокаивающим. – И тогда я подумаю, что можно сделать. Прошло много лет, я постараюсь не давать тому делу ход. Но всё зависит от вас. Если вы поможете мне, я помогу вам… Наказания за то, что вы ударили констебля, не избежать. С этим я ничего не могу поделать, но вот ту старую историю мне и самому не хотелось бы тревожить. И я не стану это делать, если мы договоримся.

Марта Хьюз подняла голову:

– Мне надо выпить, – громко объявила она. – Я не могу. Мне… Мне очень плохо. Мне надо… Господи боже, хоть глоточек!

– Вы в полицейском участке, миссис Хьюз, – строго сказал Годдард.

– И что? Мне без разницы, где я… Я просто сдохну сейчас, и вы ничего, ничегошеньки не узнаете!

Айрис со своего места видела, что Марту Хьюз бьёт дрожь.

– Рассказывайте, и я подумаю, что можно сделать.

– Что рассказывать-то? – Марта Хьюз вдруг обернулась назад и бросила быстрый, вороватый взгляд на Руперта. Или, может быть, на Дэвида – они сидели близко друг к другу, так что понять было сложно.

– Не бойтесь, своему сыну вы не навредите, – сказал Годдард. – Он в этом деле пострадавшая сторона. Его судить точно не будут.

Руперт переводил тревожный взгляд с Марты Хьюз на Дэвида, потом на Годдарда, потом опять на Дэвида.

Даже если он и был убеждён, что он – настоящий сын Вентвортов, ситуация заставила его волноваться. В конце концов, Марта Хьюз ходила под его окнами…

– У него всё хорошо, – протянула миссис Хьюз. – Хотя бы у него всё хорошо… Я не жалею, что сделала это. Он получил то, чего бы я никогда… – Она громко всхлипнула. – Чего я никогда не могла бы ему дать. Мой сыночек…

– Миссис Хьюз, – заговорил Годдард. – Вам нужно успокоиться и рассказать всё с самого начала.

Марта Хьюз, обхватив себя руками, тряслась всё сильнее, начав ещё и плакать.

– А что мне было делать?.. – едва ли не рыдала она. – Если бы вы так жили… Вы бы тоже… Вам легко говорить! Я не могу, не могу так…

Годдард повернулся назад, к Ленноксу:

– Спорю на что угодно, в кабинете у главного инспектора стоит бутылка виски. Одолжите немного.

– Вы это серьёзно? – вытаращился на него Леннокс.

– Разумеется. Зачем же заставлять миссис Хьюз страдать? – Годдард снова посмотрел на миссис Хьюз: – А вы, чтобы не терять время, начните рассказывать.

– Про что?

– Начните с того, что произошло в Стратфордской больнице.

– Это не самое начало. Думаете, я такая дурочка, что вытворила бы такое ни с того ни с сего? Дурой я была раньше, когда вышла замуж за Рона. А мне ведь все говорили… Но я думала, что у нас с ним будет… – Марта Хьюз всхлипнула. – Ничего у нас с ним не было. Он любил только пить и трахаться. Ну и Господа Бога, конечно.

Глава 26

Обвинение

– Я как вышла замуж, всё ходила беременная. Когда родилась Кэти, я радовалась. Потом, правда, узнала, что это такое, когда у тебя младенец на руках, а муж… А муж заявляется домой только переночевать, пьяный и без денег… Через год родился Джорджи, родился и родился. А потом выяснилось, что он, ну… Больной. Дурачок, попросту говоря. Доктор сказал, радуйтесь, если он хотя бы сам есть научится. И в штаны не гадить. Потом третий ребёнок. Но он… Рон меня избил, и третьего не было. Я ни капли не жалела. И всё надеялась, что, может, мне этот выкидыш что-то поломал внутри, и больше детей у меня не будет, потому что я даже двоих не знала во что одеть, чем накормить. Одежду в церкви брали. А потом опять ребёнок… Была одна женщина, жила через два дома, говорили, она умела кое-что делать, вы понимаете… Но я не могла к ней пойти. Это денег стоило, а их у меня не было. Даже что от родителей осталось: крестик там с цепочкой, кольцо – всё уже заложено было. Да и Осмонд-стрит – такое дело: все всё видят, всё знают. Если бы Рон узнал, что я к ней ходила… – Марту Хьюз затрясло. – Он бы… Я очень его боялась, он делался как зверь, невменяемый совсем. Он как-то раз Кэти чуть из окна не выбросил… А что я от него терпела, и говорить не буду. Но от ребёнка избавиться – это не по-христиански. Он бы никогда не позволил. Да и я бы никогда… Спросили бы меня раньше, я бы ни за что. Как можно! Но после того, после Рона, мне уже всё равно стало, какой грех я на душу беру. Я за него потом отвечу, а сейчас мне эту жизнь жить надо. Но я его боялась, страшно боялась, что он узнает. И тётка моя туда же! Она в больнице работала, причём в отделении для женщин. Могла бы мне помочь или найти кого… Я сколько её просила, умоляла, но она сказала, что никогда на такое не пойдёт, что лишить жизни невинное существо – смертный грех, а мне стоило бы молиться о том, чтобы Бог послал мне разумение. Ну и всё прочее про долг женщины и жены. Я пробовала справиться сама… Полынь, пижма, шалфей, болотная мята, что я только не пила… От какой-то травы я сама чуть не умерла, что-то сделалось с сердцем. Я слышала, что надо выпить много слабительного, но у меня не было денег, чтобы купить его много. Я пробовала пить керосин, потом скипидар, ещё всякую дрянь. Но его ничего не брало. Пробовала дышать краской… Когда я ещё девчонкой была, мать моей соседки потеряла ребёнка, так все говорили, что это из-за того, что она надышалась краской. Ну и я решила… Я что только не делала. И падала, и каталась по полу.

Марта Хьюз остановилась, перевела дух.

– Вот вам начало, инспектор. Чтобы вы не думали, что я мерзавка какая. Что я это просто по глупости сделала. Хотя и по глупости тоже. Молодая была, что я понимала? Девятнадцать лет мне тогда было…

– Я понимаю, что для вас это всё важно, миссис Хьюз, но не могли бы вы перейти к самому делу, – предложил инспектор. – Например, к тому, что произошло с детьми?

– Ну хорошо… Дети… Тони я рожала в больнице. Не в нашей, а в Стратфорде, тётка меня туда пристроила, чтобы я под присмотром у неё была. А в больнице – потому что ребёнок не так лежал, да и вообще она боялась… Я пила много. Рон приходил вечером, а потом я только помню, что утром соседи начинали стучать… В общем, она меня в больницу отправила рожать. Я очень боялась, переживала, какой он родится. Может, без рук и ног или ещё уродец какой… Ну, после того, как я его травила. Чего я только не выпила! А он был просто очень маленький, как восьмимесячный, скрюченный весь. Но ручки-ножки на месте. Странный немного. Но тётка сказала, что рано радуешься, Джорджи на вид был здоровый, а потом вон что оказалось. И этот, сказала, тоже весь больной будет. Ох как она меня ругала, когда узнала, что я его вытравить пыталась. Это до родов ещё… Я ей созналась, спрашивала, что мне теперь делать. А когда он родился, тётка сказала, что я буду с ним всю жизнь мучиться, это мне наказание за мои грехи. А потом привезли ту леди. Ох, какой там переполох поднялся! На меня доктор даже посмотреть не вышел, а тут сразу забегали. И потом ещё одну женщину привезли. Ей надо было операцию делать, живот разрезать, а она кричала, что не позволит себя резать, дралась… А я лежу реву, думаю: что мне с ним делать? Ведь чем я только не травила его, может хуже Джорджи ещё. Как я с ними двумя буду? И как-то мне вдруг в голову пришло, что у той леди ведь тоже мальчик. У неё прислуга, няньки, врачи, денег полно, они и вылечить могут, выходить… А я что могу? Куда мне такого больного? Как мне его растить? У меня ещё других двое и Рон.

Дверь кабинета приоткрылась, и вошёл Леннокс с фарфоровой чайной чашкой. Он застыл с ней у двери, не зная, что делать.

– Спасибо, Леннокс, – поблагодарил Годдард. – Отдайте это миссис Хьюз.

Леннокс медленно и неуверенно протянул чашку Марте Хьюз, видимо, всё ещё надеясь, что Годдард скажет, что пошутил.

Марта Хьюз привстала и цепко ухватилась за чашку.

– Да тут и двух глотков нет, – недовольно произнесла она, заглянув внутрь. – На донышке только.

– Вы не в пабе, – отрезал Леннокс.

Марта Хьюз выпила всё залпом и закашлялась.

– Продолжайте, – потребовал Годдард. – Ничего существенного я от вас пока не услышал.

– Существенное вам надо… – протянула Марта. Айрис заметила, что она перестала трястись. – Существенное вы и сами, я смотрю, знаете.

– Да, я всё это знаю, – солгал Годдард, – но хочу услышать от вас. Такой порядок. Мы собираем показания со всех, чтобы если кто-то лжёт, это выяснилось.

– Показания… Порядок… – Марта начала тереть лицо руками, словно оно зудело. – Поменяли мы их, вот и все показания… Поменяли.

– Кто? Каким образом?

– Тётка моя. Но не буду говорить, что её вина. Я её упросила. Сказала, что с моста брошусь вместе с ребёнком! Да она и сама должна была понимать – мне только второго уродца не хватало. Только мучиться с ним и ребёнка мучить. А в той семье его, может, и вылечат. А она себе второго родит потом, здорового.

Айрис стиснула кулаки. Дэвид смотрел на Марту Хьюз не мигая, словно она была чем-то привидевшимся ему в кошмарном сне, от которого он никак не мог проснуться.

Руперт шумно дышал и наклонился вперёд, как будто собирался броситься на миссис Хьюз. Он наверняка уже понял, к чему шло дело.

– Уж не знаю, как она их поменяла, но поменяла. Она везде пройти могла. А дети оба маленькие были совсем. У той леди – потому что родился раньше срока, а у меня… Господи, что я только с ним не делала! – всхлипнула Марта Хьюз.

Она ещё что-то бормотала, но слов было не разобрать. Годдард не стал её торопить и дал время успокоиться.

– Она поменяла их в ту же ночь. А потом приходит на следующий день и говорит, что, мол, мы с тобой наделали, пожалела тебя, дуру, а той-то женщине каково будет? Она хотела их обратно поменять, но не смогла… Их к тому времени вроде как запомнили. Один-то всё спал и ел, а другой, который мой, кричал, не переставая… И жёлтый весь сделался, даже оранжевый. Я думала, тётя Мэри пойдёт и всё расскажет врачу. Я ни есть ни спать не могла. А потом ещё с этой леди Клементиной что-то сделалось… Среди ночи её на каталке куда-то увезли. Утром тётка моя приходит и говорит, что у неё удалили всё. Не будет больше детей. Один он у неё, и тот не свой. Я перепугалась, думала, она точно теперь всё расскажет… А её куда-то по делам вызвали, а я Тони забрала и ушла. Меня даже выпускать не хотели, но что они поделать могли? Сказала, у меня двое детей дома, не могу здесь больше находиться… Если бы не ушла, она бы точно меня выдала! Она даже ко мне домой приходить перестала. Наверное, тяжело ей было Тони видеть. А мне тоже тяжело было. Я только тем и спасалась, что думала, как там мой сыночек. У него ведь всё будет: и еда хорошая, и своя комната, учителя, пони… – Марта Хьюз несколько раз громко всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. – И вдруг заявляется ко мне отец Мейсон и говорит, что всё знает. Оказывается, тётка моя всё никак успокоиться не могла, так и рассказала на исповеди. В свою церковь не пошла, её бы по голосу узнали. А в нашу церковь, Марии-Этельбурги, как раз новый священник пришёл, ну она и решила, что он-то не поймёт, кто это. И тайна исповеди притом. А он как-то да понял. Не знаю, что уж она ему наговорила! Он терпел-терпел да не вытерпел. Пришёл ко мне и давай рассказывать, какая это известная писательница, какая у неё семья и что у меня есть здоровый ребёнок и будут ещё, а у неё не будет. Вот такое всё… Тони бегает вокруг, большой уже был, и отец Мейсон говорит: «Вы понимаете, что вы у этого мальчика отняли всё?»

Из горла Марты Хьюз вырвалось хриплое сдавленное рыдание.

– Мне… Мне выпить надо… – сказала она. – Ещё.

– Вы ничего не получите, пока не расскажете всё до конца.

Она сипло рассмеялась, а потом повернулась назад и посмотрела на застывших рядом друг с другом Руперта и Дэвида. Глаза у неё были красными, опухшими от слёз.

– Он стал мне грозить, что пойдёт в полицию, пойдёт к Клементине Вентворт. Пусть, говорит, меня сана лишают, и как угодно наказывают, и отлучают, я всё равно никудышный священник. Долго он у меня сидел и потом ещё приходил. Ладно, Рона тогда дома почти не было. Тогда депо бомбили и железную дорогу, и они круглые сутки там работали, восстанавливали. А у меня тогда Фредди уже родился, и я с ними со всеми четырьмя только-только отстою во все лавки очереди за продуктами, приду домой, а там опять он! Отец Мейсон. Такое зло меня взяло, говорю: «Да и идите в свою полицию! Доказывайте, что это не мой ребёнок! А я сама голову в петлю совать не стану, чтобы меня посадили ещё!» После этого отец Мейсон сколько-то не показывался, а потом опять. И говорит, что встретился с этой писательницей и всё ей рассказал. Она тоже не хочет, чтобы был суд и кто-то пострадал. Но детей просто менять она тоже не хочет, потому что не может того мальчика отдать, чтобы он в нищете жил. И вот они с отцом Мейсоном придумали, что она обоих воспитает. У меня их и так четверо, скоро пятый будет, мол, вам же легче станет. И она ещё денег была готова дать. Такие деньги, каких мы не то что не видели, а даже не слышали, чтобы они у кого-то были. Отец Мейсон сказал, что мы с Роном сможем на них по-другому воспитать детей, дать им образование… Потом он ещё приходил, приносил еду иногда, масло, яйца, один раз кролика принёс… Кролика, представляете! Я чуть не заплакала. И так мы через отца Мейсона договорились с ней, что она усыновит ребёнка официально. Моего сына воспитает как своего. Даст ему имя, положение в обществе, деньги, чтобы не было нужды ни перед кем пресмыкаться, как мне приходилось. И она обещала сохранить всё в тайне. Отец Мейсон тоже обещал… Мы выбрали день. Тони отца Мейсона часто видел, так что пошёл с ним. И больше я ничего о нём не слышала. Отец Мейсон принёс деньги. Но я-то, конечно, не собиралась строить на них новую жизнь с Роном. Я хотела, чтобы Рон горел в аду, и ничего больше. Забрала детей и уехала. Думала, вот у нас жизнь начнётся! Выучилась на парикмахера. А потом… Видимо, кому судьба в нищете жить, тот так и будет, и никакими силами его из этой ямы не вытащить. Мне выпить нужно! Пожалуйста… У меня просто голова сейчас треснет!

– Не раньше, чем вы ответите на все вопросы, – отрезал Годдард.

– Какие ещё вопросы?! Что я ещё могу сказать? Всё уже вам выложила!

Айрис давно заметила, что Руперт, сидевший справа от Дэвида, непрерывно ёрзал, вертел в руках трость, делал судорожные вдохи, как будто собирался что-то сказать, но каждый раз сдерживался… Дэвид сидел на вид спокойно, но Айрис чувствовала, что всё его тело натянуто точно канат.

– Вы когда-нибудь общались с Клементиной Вентворт или с кем-то из её семьи позднее? – спросил Годдард. – После якобы «похищения»?

– Напрямую нет, но…

– Что это значит?

– Я как-то раз написала ей. У нас были тяжёлые времена, и я подумала, что она могла бы помочь. По её деньгам это мелочи.

– Вы шантажировали её?

– Как? Шантажировала? Что я могла такого рассказать? Да и кто бы мне поверил… Нет, я просто написала. Она прислала денег. Это было в пятидесятом году.

– И с тех пор больше ни разу не писали, не пытались встретиться?

– Нет. То есть я как-то пробовала увидеть сына, но близко никак не подойти. Забор, парк огромный, прислуга… Но ей я больше не писала.

– С какой целью вы ходили возле дома мистера Руперта Вентворта и проникли в сад?

– Хотела посмотреть, как… Ну, как он живёт. Кэти, моя дочь, уже много лет со мной не разговаривает, и я даже не знаю, куда она переехала, Джорджи в заведении для умственно отсталых, а Фред погиб. У меня никого… – Марта Хьюз захлебнулась рыданием. – Никого не осталось… Я хотела посмотреть, что он… счастлив. Хотя бы один мой сын счастлив!

– Какого сына вы имеете в виду, миссис Хьюз? Того, которого вы родили в больнице Стратфорда, или того, который был записан как ваш сын Энтони в офисе регистрации?

– Моего, конечно… Которого я родила. Я отдала его, да, но разве я смогла бы…

– Она лжёт!!! – Руперт резко вскочил на ноги. – Она не моя мать! Эта… эта женщина не может быть моей матерью!

Марта Хьюз поднялась со стула. Её лицо было перекошено от боли и злости:

– А ты никак думал, тебя принцесса родила? Но это я! Какая ни есть…

Руперт даже не взглянул на неё. Он смотрел только на Годдарда:

– Вы что, не понимаете, что она врёт?! Дэвид ей заплатил! Это неправда! Он узнал про подмену и тут же нашёл эту грязную побирушку, чтобы она… чтобы… чтобы она всё перевернула! Всё вывернула наизнанку!

– Ему это было бы очень сложно проделать, – спокойно заметил Годдард. – Пришлось бы начать в тридцать девятом году.

– Она перепутала или намеренно врёт! Да, перепутала! – с радостью ухватился за эту мысль Руперт.

– Кто мне заплатил?! Зачем? – непонимающе трясла головой Марта Хьюз. – Я не хотела, чтобы ты знал обо мне. Мне нечем гордиться. Не каждый захочет такую мать… Но если уж всё раскрылось, то вот она я. Я всего лишь хотела, чтобы у тебя была лучшая жизнь! – Марта Хьюз сделала несмелый шаг к Руперту.

– Не лезь ко мне, господи ты боже мой! – отшатнулся Руперт.

Как ни трудно было читать опухшее от пьянства и слёз лицо Марты Хьюз, Айрис увидела печаль. Одну только печаль. Не было ни злости, ни обиды, ни разочарования – словно Марта именно этого и ждала от сына: отвращения и ненависти.

– Мистер Вентворт, успокойтесь и сядьте на место, – произнёс инспектор Годдард. – Вас не для этого сюда пригласили.

– А для чего? – возмущённо отозвался Руперт. – Чтобы слушать её пьяное бормотание?! Нелепые обвинения?

– Вас, кажется, ни в чём не обвиняют, мистер Вентворт. И сядьте, пожалуйста. – Годдард перевёл взгляд на Марту Хьюз: – Думаю, вам сейчас нужен отдых, мы продолжим позднее, но мне нужен однозначный ответ на простой вопрос: кто из этих молодых людей ваш сын, ребёнок, которого вы родили?

Марта Хьюз, ни секунды не сомневаясь, указала на Руперта:

– Он.

У того на щеках выступили красные пятна.

– Да откуда ей знать?! Она двадцать с лишним лет своего ребёнка не видела! Если вообще не врёт от начала и до конца!

– Вот его, – Марта Хьюз кивнула в сторону Дэвида Вентворта, – я уж точно не спутаю. Воспитывала его до двух лет. Это сын леди Вентворт. Простите, сэр, – сказала она, опустив при этом глаза. – Но я ведь вас вернула. И растила как своего, ничем не обижала… И любила, да! Ну вот как не любить, когда сама… – Марта Хьюз опять начала плакать. – А когда она вас забрала, я места себе не находила, так мучилась, только и говорила, что вам обоим теперь хорошо будет, обоим мальчикам.

– Я не… – голос Дэвида сорвался. – Я не виню вас.

Выглядел он так, словно для него сказать эти четыре слова было всё равно что гору свернуть.

– Почему вы ей верите?! – не унимался Руперт. – Кто она такая? Какая-то пьянчуга, которая… которая…

Марта Хьюз бросила на него угрюмый взгляд исподлобья и, утирая слёзы со щёк, сказала:

– Да не бойся ты… Не стану я к тебе в гости ходить, твоей красавице жене в свекрови навязываться. Но и врать не буду, что есть, то есть: я тебя родила. А всё, что ты сейчас имеешь, – это благодаря мне! Мне! Я всё для тебя устроила!

– Ты?!! Да ты всё сломала! Всё разрушила! Если бы не ты, я… Если бы не ты… – Руперт огляделся. Взгляд был полубезумным, блуждающим. Рука, которой он опирался на трость, тоже дрожала.

Айрис стало за него страшно.

– Я всё равно докажу! – всё сильнее распалялся Руперт. – Её слова ничего не значат. Есть наука, медицина, исследования… Рано или поздно я докажу, что они отняли у меня то, что было моим… Они сговорились! А она… – он ткнул пальцем в сторону Марты Хьюз. – Старая мошенница! Она мне не мать!

– Сержант Леннокс, выведите мистера Вентворта отсюда! – скомандовал инспектор Годдард.

* * *

Айрис стояла на широком, монументально-значительном крыльце участка и смотрела на проезжающие мимо автомобили.

Она чувствовала себя как певец из хора в древнегреческой трагедии: перед тобой совершались поступки, которые не могли не привести к страшному финалу, а ты мог только созерцать и говорить о том, как суров и непреклонен рок. И ничего уже было не изменить. Каждому предназначено пройти именно тот путь, что отмерили богини судьбы, кривой, запутанный и тёмный.

Дэвид Вентворт задержался, чтобы подписать какие-то бумажки, а она решила не ждать в мрачном холле внутри, а выйти наружу и подышать свежим воздухом. Он был не особенно свежим: кто-то из полицейских постоянно выбегал курить, и на крыльце никогда не оказывалось меньше двоих курящих.

Многие обсуждали машину Дэвида: она бросалась в глаза. Обсуждали чуть завистливо, но совершенно беззлобно. Как обсуждали другие свои дела: аварию возле пожарной части, взломанный газовый счётчик, ночные смены и отсутствие любимого сорта пива в пабе «Поросёнок».

Нормальная жизнь и нормальные проблемы.

Айрис отчаялась дождаться, когда они замолчат. Почему их было так много и почему они не переставая говорили?

Она пыталась сосредоточиться и собрать всё воедино. Ей и без того уже всё было ясно, но то, что она узнала сегодня от Марты Хьюз, – не ломало ли оно её выводы?

Айрис решила спуститься вниз, надеясь, что там не будет слышать болтовни полицейских. Её совершенно не интересовало, при каких обстоятельствах констебль Эндрюс сломал ногу, но она почему-то всё равно вслушивалась, вместо того чтобы думать об убийстве леди Клементины.

Она как раз дошла до низа лестницы, когда от дверей её окликнули:

– Простите, что заставил вас ждать. Уже иду.

Дэвид Вентворт вышел из участка в сопровождении инспектора Годдарда. Дэвид пожал ему руку и поблагодарил за помощь с «выяснением обстоятельств» – так деликатно он поименовал невообразимую историю с подменой детей.

– Вам нужно благодарить мисс Бирн, – сказал Годдард. – Если бы не она, никто бы не связал Марту Хьюз с вами и Рупертом.

Айрис поднялась на ступеньку вверх:

– А ей действительно могут предъявить обвинение? Или вы её просто запугивали?

– Обвинение такого рода обычно выдвигает пострадавшая сторона, и если никто из Вентвортов этого не сделает, то и я не стану тревожить прокурора по этому поводу.

– Я точно не собираюсь, – сказал Дэвид, – но вот Руперт… Я не знаю, чего от него ожидать. Он всё это воспринял… очень близко к сердцу. И это ещё мягко сказано.

– И кстати об обвинениях… – добавил Годдард. – Я сегодня передаю все документы насчёт Мюриэл Вентворт. Ей будет предъявлено обвинение в препятствовании осуществлению правосудия.

– Не в убийстве? – уточнила Айрис.

– Кто знает, во что дело может перерасти потом, но пока только так. Начальство хочет, чтобы это было дело об убийстве – поставить в нём точку, так сказать. А я хочу найти виновного. И очень сомневаюсь, что это миссис Вентворт.

– Это Руперт, – сказала Айрис. – Но никто не сможет это доказать.

Глава 27

Рубиновый глаз

– Это не мог быть он! – Дэвид сказал это слишком быстро, даже не дав себе времени подумать. – Зачем ему это делать? У него не было мотива. Даже если поверить Фенвик, что моя мать действительно была зла на Руперта и не хотела, чтобы он носил фамилию Вентворт, то это… Это просто бессмыслица какая-то. Вы действительно думаете, что Руперт пошёл на такой риск – напал на неё в парке вблизи дома, – ради того, чтобы сохранить фамилию?! Фамилию!

– Которую у него, кстати, всё равно нельзя было отнять, – добавил Годдард. – Помните, я обещал разузнать? Так вот, фамилия не является собственностью её носителей, по крайней мере в Англии. Человек может взять любую фамилию, какая ему нравится, если это не делается с целью обмана или извлечения выгоды, то есть без злого умысла. Есть решение по делу графа Каули против графини Каули, которое предельно чётко всё это разъясняет. Леди Клементина не смогла бы запретить Руперту использовать его фамилию.

– И никаких других мотивов я не вижу, – продолжал отстаивать невиновность брата Дэвид. – Да, Руперт иногда бывает… неприятным, но он не сумасшедший. Фамилия и риск оказаться на виселице – вещи несоразмерные.

Айрис показалось, на неё напали сразу с двух сторон. Но она предполагала, что именно так её слова и воспримут.

– Он не сумасшедший, – кивнула она. – Но то, как он вёл себя сегодня, показалось вам нормальным? Ничего особенного?

Годдард загадочно-неопределённо скривился, видимо, это выражение лица должно было означать, что представление было то ещё, но он-то всякое повидал. Дэвид раздражённо свёл брови: ему было неловко за Руперта.

– Нет, это не показалось мне нормальным, – тем не менее признал он. – Я не ожидал от него такого.

Айрис думала, что никто не ожидал. Даже когда Леннокс выставил упирающегося Руперта за дверь, из холла продолжали доноситься его крики. Руперт кричал, что он – сын Клементины Вентворт и всем это докажет, что старая сука врёт, и всё в этом роде.

– Что-то я вас не пойму, мисс Бирн, – сказал Годдард. – Вы думаете, что мистер Вентворт всё же сумасшедший и убил свою мать без всякого мотива?

Айрис посмотрела в сторону полицейских, которые разговаривали на верху лестницы:

– Я бы не хотела обсуждать это здесь.

– Можем отойти вон туда, – предложил Дэвид. – Или сесть в машину. Там точно никто не услышит.

Инспектор Годдард посмотрел на часы:

– У меня сейчас нет времени, я обещал принести документы к двум… – Пару секунд поколебавшись, он всё же проворчал: – Да чёрт с ними! Рассказывайте! Только побыстрее…

– Не уверена, что получится в двух словах, – сказала Айрис.

– Вон там должны быть какие-то кафе или пабы, – кивнул Годдард в сторону улицы. – А хотя ладно, давайте просто отойдём… Будет быстрее.

Они пошли в сторону машины, а Айрис, которая решила, что не будет терять ни секунды, начала рассказывать:

– Вы заметили, какой острой была реакция Руперта на то, что леди Клементина не его мать? Но ведь Руперт вырос, зная это. Господи, то, что с ним произошло, – просто ужасно!.. – не удержалась она. – Я понимаю, что всё это сделала замученная и запуганная девушка, и в её положении не каждый…

– Мисс Бирн, к делу, пожалуйста, – попросил её Годдард.

– Простите, я хотела сказать, что я бы могла ожидать подобной реакции от сэра Дэвида, например, когда он услышал рассказ мисс Фенвик. То, что считал правдой всю жизнь, оказывается ложью… Но Руперту сказали, что он может быть сыном леди Клементины только позавчера. Прошло двое суток. Думаете, он настолько сжился с мыслью, что он сын Вентвортов, что это стало для него трагедией?

– Позавчера у него случился приступ, – напомнил Дэвид. – Возможно, это что-то вроде нервного потрясения. Сначала одно, потом другое, поэтому он настолько… так… так себя повёл сегодня.

– Нет, он так себя повёл, потому что давно считал себя настоящим сыном леди Клементины.

– Что?!! О чём вы?

Дэвид изменился в лице.

– Когда мисс Фенвик рассказала про подмену, Руперт несколько раз повторил: «Я всегда это знал!» Вы, конечно, были не в том состоянии, чтобы обратить на это внимание, но я обратила. А в его кабинете лежат книги по генетике… Я рассказывала инспектору Годдарду про это ещё до Фенвик. Руперт уже давно интересовался тем, как доказать родство.

Они дошли до машины и остановились.

– Я уже давно думала об этом, – продолжала Айрис, – но как будто чего-то не хватало. И когда я увидела Руперта сегодня, его отчаяние…

– Мисс Бирн… – снова прервал её Годдард. – Это не имеет никакого отношения к убийству, которое произошло шесть лет назад.

– Да, я знаю… Просто это объясняет ход моих мыслей. Я не самый лучший рассказчик, извините. Попробую объяснить всё с самого начала. Я долго думала, что значит черновик из библиотеки и письмо сэра Джона в кармане, где ему определённо не место… И наконец всё сложилось. Смотрите: всё началось с приезда Мюриэл Вентворт. Она привезла в Эбберли письма сэра Джона, леди Клементину они не заинтересовали и остались лежать в библиотеке. Потом их убрали, и все были уверены, что письма никто не читал. Мюриэл так и говорила – что они оказались никому не нужны. Но на самом деле Руперт прочитал как минимум одно из них. Не знаю зачем, думаю, что от скуки. Сэр Дэвид занят новой книгой леди Клементины, с Энид Руперт не ладит, а больше ему общаться и не с кем. Леди Клементина его, скорее всего, избегает. Она как раз узнала, что Руперт мог быть за рулём машины. Судя по тому, что она решила даже запретить ему носить имя Вентвортов, она считала, что он там и был. Может быть, она знала об этой истории что-то ещё, чего не знаем мы. Итак, Руперт читает письмо… Это невозможно доказать по его остаткам, но я, кажется, поняла, что в нём было особенного. Сэр Джон писал про пятнадцатилетнюю девочку, которую наняли в качестве няни, про несчастье и опасность. А ещё там есть слово, очень похожее на слово «бутылка». Думаю, что написано было про то, что она готовила бутылочку с молоком, каким-то образом пролила горячее молоко или кипяток, обожглась сама и обожгла ребёнка. Руперт читает это и понимает, что он – тот самый Дэвид, про которого пишет сэр Джон, потому что эти ожоги есть именно у него. Он – настоящий ребёнок Вентвортов. Что происходит дальше, понять сложнее. Очевидно, что у них с леди Клементиной состоялся разговор, после которого она и пишет то письмо. Во время ссоры она наговорила довольно жестокие вещи, и, как можно понять, ничего не объяснила про настоящее положение дел. Я думаю, она растерялась, а учитывая, что она была и без того зла на Руперта, разговор вышел не самым приятным.

Айрис замолчала, ей надо было перевести дыхание.

– Продолжайте… – сказал Годдард.

На Дэвида Вентворта она даже не решалась смотреть. Она видела краем глаза, что он стоял, опершись одной рукой о крышу своего автомобиля, но что было сейчас на его лице, она не знала. И боялась узнать.

– Я думаю, что Руперт был в шоке. Он всегда чувствовал себя ненастоящей, может быть даже худшей, частью семьи. Ему казалось, что им пренебрегали. Мать отправила его в школу в Швейцарии, почти всё состояние должно было перейти Дэвиду… Даже здоровье… Теперь понятно, что все его проблемы – следствие того, что миссис Хьюз пыталась прервать беременность, но для Руперта это было просто ещё одной несправедливостью. Представляете, насколько усиливаются его обида и чувство обделённости, когда он узнаёт, что и Эбберли, и титул, и всё прочее – по праву его? Не знаю, пыталась ли леди Клементина объяснить ему, что он на самом деле не её ребёнок, но даже если и пыталась… Она же ничего не могла сказать, потому что обещала. По крайней мере, так написано в черновике. Возможно, что потом она, как и мисс Фенвик, решила бы, что эта тайна того не стоит, но в тот момент она ничего Руперту не рассказывает. Только говорит, что он ошибся. Естественно, он ей не верит. Он же сказал, что она – чудовище. Вот так он о ней и думает до сих пор, как о матери, которая предала собственного ребёнка. После ссоры леди Клементина пишет письмо. Теперь мы точно знаем, о чём письмо, о какой тайне идёт речь. Спустя какое-то время она идёт к реке. Мы это обсуждали раньше: нож для бумаг – неподходящее оружие. Человек, который планирует нападение, его бы не взял. Я думаю, что Руперт из окон библиотеки, которые выходят на малый парк, или из окон кабинета видит, как леди Клементина выходит из дома. Наверное, это было что-то вроде приступа ненависти, такой сильной, что он решает расквитаться с ней за всё. За все годы страданий. Он хватает нож для бумаг и выходит через дверь в восточном крыле, чтобы быстрее догнать её. Удачно, что он ни с кем не сталкивается, но это неудивительно. На первом этаже десятки дверей… Из библиотеки – четыре, и все ведут в разные комнаты. Есть коридоры для прислуги… Не мне вам объяснять. Руперт идёт через парк, догоняет леди Клементину и… И всё.

Она осторожно, почти исподтишка бросила быстрый взгляд на Дэвида. Тот застыл в напряжённой, хрупкой неподвижности, как человек, которому каждое движение причиняет невыносимую боль. Глаза его были одновременно яростными и умоляющими. Он и хотел знать правду, и не желал в неё верить. Айрис думала, что он сейчас скажет, чтобы она замолчала, не смела говорить больше ничего, но Дэвид не стал её прерывать.

– Я думаю, он рассчитывал позднее с помощью письма доказать, что является настоящим ребёнком Вентвортов, – продолжила Айрис. – И поэтому не совсем понятно, почему письмо оказалось у леди Клементины. Но допускаю, что Руперт мог ни о чём таком не думать. Он совершил убийство под влиянием эмоций. И шесть лет он считал, что был в каком-то роде прав, потому что мстил за свою сломанную жизнь. Он убил чудовище. А сегодня он узнал, что она вовсе не была чудовищем. Он убил женщину, которой обязан всем, что у него есть. Теперь вы понимаете, почему он не хочет верить, что его настоящая мать – Марта Хьюз? Понимаете, откуда это отчаяние? Потому что он никакой не благородный мститель, он не восстановил справедливость. Он просто убийца.

– А дальше?

Айрис показалось, Дэвид с огромным трудом заставил себя произнести два этих слова.

– Он вернулся в дом. Отсутствовал он совсем недолго, никто этого не заметил. А дальше его ждал сюрприз – когда тело не нашли и начались поиски на реке. Он не мог понять, что происходит, кто спрятал тело и видел ли этот человек момент убийства. Говорят, Руперт в волнении перевернул всю свою комнату вверх дном, даже переломал некоторые вещи. Это произошло в первые же часы поисков. Не рановато для таких сильных переживаний? Я предполагаю, что его, как и сегодня, подвели эмоции. Он уже тогда знал, что леди Клементина мертва и скоро её должны найти. Думаю, он и так еле сдерживался, а когда понял, что тело исчезло, то разнёс всю комнату. Возможно, он даже думал, что она могла выжить и скоро разоблачит его.

– Что ж, это очень красивая догадка, мисс Бирн, – задумчиво сказал инспектор Годдард. – И я с ходу действительно не могу придумать ни одного аргумента против. Всё складно, разрозненные куски оказались связанными, почти всему есть объяснение, и хорошее. Невероятная смесь человеческого умысла и случайности. И трагическая ошибка в основе всего. Журналисты будут в восторге. Но не суд.

– Я это знаю, – сказала Айрис. – И сразу вам про это сказала. Я уверена, что правильно всё поняла, но настоящих доказательств нет.

– Я должен подумать, хорошенько подумать над всем этим. Бывает, что доказательств не видишь, когда движешься вслепую, а когда узнал, что произошло, то понимаешь, где их искать.

– То есть вы думаете, что так оно всё и было? – спросил Дэвид. В его голосе слышался вызов.

– Я думаю, что это лучшая версия из всех. Она единственная даёт хоть сколько-то вразумительный мотив и всё объясняет: и ссору, и письмо в кармане, и спонтанность убийства, и даже поломанную мебель. Но да, она недоказуема. Никто не сможет доказать, что ваш брат когда-либо читал то письмо, или что он брал нож, или что покидал дом.

Дэвид кусал губы:

– И что мне теперь делать?

– Ничего. – Инспектор Годдард встал вплотную к Дэвиду: – Не вздумайте ничего делать, вы поняли? Вы ничего не должны делать или говорить. Всё равно ничего не добьётесь, и станет только хуже. Сэр Дэвид?

Годдард смотрел на него в упор.

– Да, я вас понял, инспектор, – сказал Дэвид наконец.

– Это просто версия, такая же, как все остальные.

– Вы и сами понимаете, что не такая же.

– Езжайте домой и постарайтесь заняться своими делами. У вас их наверняка много. А убийством буду заниматься я.

– Вы не поймаете убийцу, кто бы он ни был, – покачал головой Дэвид. – У него было шесть лет, чтобы уничтожить любые улики.

– Сейчас я думаю, что даже если бы расследование началось сразу, то это бы мало что дало. Вмешательство Мюриэл Вентворт всё запутало, но даже если бы она не спрятала тело, то чем бы это помогло? Следователи точно так же не знали бы, кто выходил из дома, а кто нет, точно так же не было бы мотива, и вряд ли бы при обыске нашли орудие убийства. Странно, что убийца не бросил его рядом с телом, а куда-то отнёс… Большой риск. В любом случае, потом он от него избавился. Выкинул в пруд, закопал в оранжерее… Да и сам дом настолько огромный, что можно спрятать так, что при обыске не найдут. Дело даже не в шести годах, а в том, что это почти – я настаиваю, почти! – идеальное преступление: ни известного мотива, ни орудия убийства, ни свидетелей…

– А чего вам не хватает до идеального?

– В идеале отсутствует тело – это, кстати, почти получилось. А ещё жертва и убийца никогда ранее не встречались, их ничто не связывает. Тогда отыскать преступника практически невозможно.

– Это то, что хотели совершить Леопольд и Лёб?[16] – спросила Айрис.

– Леопольд и Лёб – пара самовлюблённых идиотов. Они перепутали начитанность с умом и вели себя ничуть не умнее, чем воришка из Поплара, который читал только букварь и вывески. Запомнить имена греческих философов не означает быть умным. Умный человек может быть неграмотным, но может продумать ход своих действий и предсказать действия других и таким образом избежать наказания.

– И это как раз наш случай?

– Сомневаюсь. Наш случай – скорее удачное для убийцы стечение обстоятельств, которое позволило ему остаться незамеченным. В любом случае, спасибо, мисс Бирн, вы дали мне пищу для размышлений.

* * *

По дороге домой Дэвид и Айрис молчали. Дэвид вёл машину дёргано, нервно.

Айрис ещё на пути в Кроли заметила, что водил он более резко, чем Аллен или Уилсон, – хотя, может быть, сама машина была тому виной. Но сейчас он гнал ещё быстрее, в повороты заходил острее, так что иногда Айрис становилось страшно.

Дэвид как будто забыл о её существовании; выражение его лица, которое он всегда так хорошо контролировал, постоянно менялось. На нём были то злость, то боль, то решимость, то растерянность… Иногда губы складывались в горькую усмешку, а иногда чуть подрагивали, словно ему хотелось заплакать.

Они были уже вблизи Тэддингтон-Грин, когда Дэвид вдруг резко съехал на обочину.

Вокруг ничего не было: по обе стороны дороги тянулся лес.

Дэвид выскочил из машины и прошёл несколько шагов вперёд. Он остановился, запрокинув голову и тяжело дыша. – Айрис со своего места видела, как поднимаются и опускаются плечи.

Дэвид начал рывками распускать галстук, а потом, сорвав, отшвырнул его в сторону.

Айрис тоже вышла, но подходить к Дэвиду не стала, тихо наблюдала за ним.

Услышав звук открывающейся дверцы, Дэвид обернулся и посмотрел на Айрис каким-то загнанным, измученным взглядом.

– Я не могу поверить в это, – сказал он Айрис. – Не могу!

– Во что именно? – осторожно спросила она. – Вы про Марту Хьюз или…

– Я вообще про неё не думаю. Странно, да? Я жил два года в другой семье, но мне абсолютно всё равно. Я не помню ничего и… Это как будто происходило не со мной, не имеет ко мне никакого отношения. Я знаю, что должен что-то чувствовать по этому поводу – только не знаю что. Но я ничего не чувствую. Ни-че-го. Всё это разрешилось, и ладно. А то, что вы сказали про Руперта, это просто… Это просто убивает меня! Мне хочется что-то сделать… Я не понимаю что: то ли поехать к нему и вытрясти из него признание, то ли…

Дэвид резко замолчал.

Он постоял немного, а потом произнёс:

– Садитесь в машину, Айрис. Поедем домой.

– Я должна была рассказать это инспектору Годдарду, а не вам, – сказала Айрис. – Я знаю, что обещала вам, но это слишком… Он ваш брат. А доказательств всё равно никаких нет.

– Вы всё правильно сделали.

* * *

Айрис натянула перчатки и выбрала из разложенных на столе книг одну потоньше. Потом подумала и всё же взяла другую. Она сняла её с полки три дня назад, но всё откладывала, потому что знала, что разбираться с ней придётся долго. Книга была в коричневом кожаном переплёте с золотой решёткой и буквой W на корешке. Таких обложек здесь было много. В двадцатых годах восемнадцатого века сэр Генри Вентворт нанял сразу нескольких мастеров, чтобы они переплетали приобретённые им книги в одинаковые обложки. Айрис не одобряла выбор книг сэра Генри: это были в основном скучные экономические и политические трактаты на английском, французском и немецком. Изредка попадалось что-то по сельскому хозяйству. Ту книгу Айрис пока не открывала, но по срезу было видно, что страницы пошли волной, потемнели и склеились – возможно, книгу намочили, и Айрис уже представляла, сколько времени уйдёт на то, чтобы разъединить листы.

Ей не хотелось этим заниматься. Она понимала, что рано или поздно придётся, но уже несколько дней откладывала.

В кабинете зазвонил телефон, и тут же послышался голос сэра Дэвида.

Айрис облегчённо выдохнула. Её радовало, что он не сидит в своей комнате, как это было недавно, а снова начал спускаться в кабинет, отвечать на звонки, разбирать документы… Вчера приезжали двое управляющих фабриками и привезли ему целую груду. А завтра ждали нового секретаря. Вернее, эта мисс Робинсон уже давно работала в офисе Вентвортов, но ей требовалось несколько дней, чтобы передать свои дела кому-то другому и с чистой совестью перейти на новую должность.

Айрис положила книгу перед собой и провела рукой по обложке.

Хотя цвет кожи, рисунок на корешке и лицевой стороне были теми же самыми, обложка была другой. Все обложки, заказанные Генри Вентвортом, были из телячьей кожи, а эта – из кожи козы, более зернистой, пористой. Да и оттенок был, если присмотреться, чуть более красноватым.

Айрис попробовала приподнять обложку, но с дюжину первых листов склеились. Айрис не была уверена, что сможет разъединить их, не повредив. Поэтому она открыла книгу в середине, где странички раскрывались сами.

Переплёт хрустел и потрескивал, как ни аккуратно она старалась действовать.

Перед Айрис были строки текста на итальянском, а на правой половине разворота была искусная, удивительно живая, словно возвышающаяся над поверхностью бумаги гравюра: высокая башня, которую осаждала армия скелетов. Сверху было написано «La torre».

По типу бумаги, по шрифту, по качеству печати было ясно, что это книга явно не восемнадцатого века. И даже не семнадцатого.

К сожалению, увидеть название и год издания не получалось. Но по всему, что Айрис знала о настолько старых печатных книгах, это вполне могла быть настоящая инкунабула! Правда, они печатались в основном ин-кварто, а эта была в два раза меньше размером.

Итальянский Айрис не учила, но знаний латыни хватило на то, чтобы по сходным корням понять: речь на странице шла о судьбе и силе духа, которая помогает человеку пережить несчастья.

Она раскрыла книгу в ещё одном месте: просто две страницы текста, на этот раз что-то о деньгах и богатстве.

Этот том лучше передать специалистам. Они смогут разъединить сросшиеся странички, прочитать название и год издания, а также оценить, сколько эта книга могла стоить. Айрис предполагала, что целое состояние, учитывая, какой она была старой и какие в ней были великолепные гравюры – та с башней точно не была единственной.

Айрис осмотрела библиотеку. Не могли ли грабители искать эту книгу?

Она постаралась вспомнить, где та стояла. Там же, где все остальные. Все книги с такими переплётами были собраны на полках в небольшом углу, который образовался из-за выступа, где двусветная часть библиотеки переходила в односветную. Эта книга стояла на второй полке сверху.

Было маловероятно, что кто-то случайно мог её обнаружить. Она выглядела как одна из книг Генри Вентворта, и, насколько Айрис могла судить, их не снимали с полок десятилетиями, если не сказать столетиями. Но кто-то мог узнать про книгу из других источников, например найти записи о её покупке.

Но даже если кто-то узнал, что Генри Вентворт в начале восемнадцатого века приобрёл это сокровище, то глупо было рассчитывать, что книга до сих пор принадлежит Вентвортам или обязательно хранится в Эбберли. И как преступники рассчитывали найти её среди этого невообразимого количества книг, где даже Айрис два месяца спустя не очень-то хорошо ориентировалась?

К тому же Дэвид говорил, что грабители наследили на коврах и бросили одежду в «низкой» части библиотеки.

Нет, было очень маловероятно, что грабители искали именно эту книгу. Но тем не менее она была сокровищем… Настоящим сокровищем.

Айрис захотелось немедленно рассказать о книге Дэвиду.

Это то, о чём он сказал в их первую встречу: в библиотеке есть нечто очень ценное, что она при составлении каталога могла бы найти.

Если она действительно нашла то самое сокровище, то… То перестала бы самой себе казаться бесполезной.

Из-за окна раздался шум подъезжающей машины.

Это был тот самый чёрный автомобиль, в котором ездил инспектор Годдард.

Айрис тут же вскочила со стула.

Она была на крыльце ещё до того, как машина остановилась, и только тогда заметила, что забыла снять перчатки. Она быстро стянула их и сунула в карман жакета.

Айрис понятия не имела, зачем Годдард здесь, но выбежала встречать его как маленькая девочка. Ей почему-то казалось, что раз он лично приехал, то хотел сказать что-то важное, может быть, обнадёживающее. Вдруг он обнаружил доказательства? Или у него возникли новые идеи?

Ей не терпелось узнать.

За спиной Айрис появилась Мэри и, после того как Айрис и Годдард поздоровались, сообщила, что сэр Дэвид ждёт гостя в библиотеке.

– Я провожу инспектора Годдарда, – сказала Айрис, а как только Мэри ушла, спросила: – У вас есть новости?

– Есть, но они вас не очень обрадуют, мисс Бирн. Я возвращаюсь сегодня вечером в Лондон. Завершаю здесь все дела.

– Что это значит? Вы закроете дело?

– Нет, дело останется открытым, но активное расследование прекращается. Я проработал все версии, что мог, но ни по одной нет достаточного числа вещественных доказательств, чтобы дело можно было передать в суд или произвести арест. Миссис Вентворт, кстати, отпустили под залог.

– Но это значит, что… Что на этом – всё? – растерянно произнесла Айрис.

– Иногда такое случается. Неприятно это признавать, но в этом случае мы никого не можем призвать к ответу за преступление. Даже если знаем, как всё произошло, – тихо добавил Годдард. – Я приехал, чтобы вернуть сэру Дэвиду некоторые из вещественных доказательств, которые… скажем так, полиции уже не требуются.

Айрис не пошла с инспектором Годдардом в библиотеку, осталась в гостиной. В открытую дверь ей всё было видно, и если бы она вслушивалась, то могла бы понять, о чём они говорят, но она даже не пыталась.

Всё кончено. Расследование ни к чему не привело.

Не совсем ни к чему. Они узнали правду о детях, но убийство Клементины Вентворт так и не было раскрыто.

Айрис была раздавлена. Так не должно было быть! Точно не в случае с леди Клементиной! Её исчезновение не давало людям покоя шесть долгих лет, а теперь, когда наконец выяснились все обстоятельства, расследование просто… просто замерло. Дело переложат на дальнюю полку, потом оно перекочует в архив, и все о нём забудут.

Несправедливо! До ужаса несправедливо.

Сэр Дэвид расписывался в каких-то бумагах, а когда поставил с десяток подписей, инспектор Годдард выложил из своего портфеля на письменный стол пару маленьких бумажных пакетов и чёрный бархатный футляр. Он указал на них Дэвиду, видимо, предлагая проверить, всё ли не месте, но тот почти боязливо отошёл. Он не желал к ним прикасаться. К украшениям, что были на его матери в тот день и оставались на ней шесть лет.

Потом они попрощались, и Дэвид Вентворт вернулся в кабинет.

Инспектор Годдард вышел из библиотеки и кивнул Айрис:

– Приятно было познакомиться с вами, мисс Бирн. И даже поработать вместе. Благодаря вашему упорству прояснились многие спорные моменты и… Я не умею говорить красивые речи. Честно скажу: я не ожидал, что у меня будет такой помощник.

У Айрис краска прилила к щекам.

– Спасибо, – сказала она. – Только всё это ни к чему не привело.

– Уверен, Дэвид Вентворт, который иначе мог бы лишиться всего, так не считает.

Когда Айрис вошла в библиотеку, Дэвида там уже не было. Футляр и пакетики так и лежали на столе.

Айрис предполагала, что те украшения, в которых остались волоконца с кардигана Мюриэл, полиция пока оставила себе в качестве вещественных доказательств. Остальное вернула. В футляре лежал нож для бумаг, парный с орудием убийства. Вернее, два. Годдард почему-то захотел получить все, что остались в доме из того набора.

Прикасаться к пакетикам Айрис, как и Дэвиду, совершенно не хотелось, а вот бархатный футляр точно притягивал.

Айрис не раз разглядывала нож-птицу, пока он лежал на столе леди Клементины, но тогда она не знала, что это была за вещь. Конечно, не та самая, но в точности такая.

На футляре было два изящных серебряных замочка. Айрис отомкнула их и подняла крышку.

Крайняя левая ячейка была пустой, а в двух других лежали ножи. Элегантные и изящные, они больше напоминали игрушки, но Айрис помнила, каким острым было лезвие.

Айрис взяла в руки тот нож, который раньше не видела. У птицы были кроваво-красные глаза. Крошечные рубины глядели пристально и недобро. Айрис представила, как пальцы сжимают рукоять, как рука делает резкое и быстрое движение вперёд, как тонкое лезвие проникает в плоть, раздвигает её с непредсказуемой лёгкостью, углубляется…

– Жутко от них делается, – раздался голос прямо над ухом Айрис.

От неожиданности она разжала пальцы и выронила нож.

Он перевернулся в воздухе и с гулким звоном вонзился в пол в полудюйме от туфли Айрис.

Она настолько испугалась, что не могла пошевелиться, так и смотрела на нож возле своей ноги. Гибкий, он покачивался и вибрировал, и рубиновый глаз, казалось, мерцал и полыхал ненавистью.

– Господи! – выдохнула миссис Пайк. – Ещё бы чуть-чуть…

Айрис сделала шаг назад.

– Я не слышала, как вы вошли, и напугалась.

– Меня сэр Дэвид прислал – убрать всё, – пояснила миссис Пайк. – С ножами-то понятно, верну в серебряную комнату. А вот украшения… Никто ведь их ни за что носить не будет. Что мне с ними делать?

Айрис наклонилась и попробовала вытащить нож, который всё ещё чуть заметно подрагивал, но он вошёл в паркет неожиданно глубоко и не поддавался.

Она дёрнула посильнее, и нож наконец вышел.

Она боялась, что может сломаться кончик, но нож был целёхонек – а вот в досочке паркета ярко белело узкое отверстие.

Как назло, возле стола ковров не было.

Айрис было так неловко за испорченный паркет, что она, хотя миссис Пайк и пыталась её убедить, что ничего страшного не произошло, просто сбежала из библиотеки под каким-то глупым предлогом.

После обеда она снова вернулась к старинной книге, спрятавшейся под гораздо более новой обложкой, и попробовала открыть её в других местах, чтобы сделать в журнале запись чуть более вразумительную, чем «Неизвестная книга неизвестного автора на итальянском языке, ин-октаво, с гравюрами. Приблизительно XVI век. Переплетена в новую обложку (коза, золотое тиснение) в период с 1720 по 1750 г.»

Айрис отвела глаза от книги, и взгляд сам собой упёрся в злополучную выбоину в паркете.

Айрис стиснула зубы. Как стыдно, господи!

Полезла рассматривать то, что не следовало трогать вообще, ещё и пол испортила.

Айрис вернулась к работе. Допустим, она оставит в журнале место для автора, названия, типографии и прочего. Но как она это узнает? Самой ей не справиться. Можно попробовать написать мистеру Гаскеллу из библиотеки Сомервиль-колледжа; он вряд ли хорошо разбирается в настолько старых книгах, но может посоветовать кого-то из Бодлеанской библиотеки. И не хотелось бы показаться им настолько некомпетентной, пусть она и не специализировалась на истории книг.

Взгляд словно магнитом притягивало к щербинке в полу!

Айрис понимала, что через пару недель перестанет её замечать, но, пока воспоминания были сильны, она так и лезла в глаза.

Айрис вспомнила, как неуловимо быстро упал нож – она бы не успела отойти. Тонкий и острый, он прошёл бы сквозь кожу на туфле и вонзился в ногу.

И эта птица, словно трепещущая от ярости, и злобное гудение металла, и…

Айрис встала и медленно закрыла книгу, сняла перчатки.

Вот же оно!

Нечто ценное в библиотеке. В низкой её части. То, что трижды пытались найти грабители.

Ей бы не помешал сейчас план дома, но она и сама могла посчитать окна. И ещё она помнила, что из четырёх каминов в библиотеке только один остался действующим после переделок. И миссис Пайк даже показывала ей, какой именно иногда затапливали для леди Клементины.

Да, ей надо для надёжности или пересчитать окна, или найти план, но пока всё сходилось!

Айрис взяла листок из стопки возле печатной машинки и карандашом набросала примерный план этой половины дома. Она хорошо представляла, как расположены комнаты на первом этаже и на третьем – потому что там находилась её комната, но вот на второй этаж она, кажется, заходила всего один раз.

Айрис выглянула в окно – на улице накрапывал мелкий дождь, но она была настолько взволнована своей догадкой, что выбежала наружу прямо так, даже дождевик не стала надевать.

Капли дождя падали на бумагу, но Айрис это не расстраивало. Ей не нужно много времени. Она и так уже всё поняла. Оставалось только проверить.

У входа её ждала миссис Пайк: наверняка она или кто-то ещё увидел её из окна кухни.

– Что вы там делали, мисс Бирн, если не секрет? – спросила миссис Пайк.

– Зарисовывала кое-что. И… Миссис Пайк, можно вас попросить снова достать тот футляр с ножами? Или для этого нужно спросить разрешения у сэра Дэвида?

– Ну, это всё же не фамильные драгоценности, так что я могу их достать, если нужно.

– Очень нужно! – кивнула Айрис и торопливо зашагала в сторону библиотеки.

С полчаса она сидела за своим столом, не зная, что делать и как правильно поступить. А что, если она ошиблась?

Даже тогда ничего страшного не произойдёт. Она всего лишь потеряет работу. Ничего, найдёт другую. Только вот Дэвид…

Она просто теряет время, располагая всё в мыслях то так, то эдак! Надо быть решительнее! Кто знает, может, инспектор Годдард уже уехал из Стоктона, пока она тут мучается сомнениями?

Айрис решила позвонить с того телефона, что стоял в холле возле главной двери. Меньше была вероятность, что её кто-то услышит.

Она набрала полицейский участок Стоктона и попросила соединить её с детективом-инспектором Годдардом.

– Инспектор Годдард уехал в Лондон, – вежливо ответил ей равнодушный голос.

Айрис шумно выдохнула. Так она и думала!

– А вы бы не могли подсказать, как связаться с ним в Лондоне? Скотленд-Ярд большой…

– К сожалению, не могу вам помочь. Но, возможно, инспектор Годдард ещё в гостинице.

– В какой? – спросила Айрис. Дежурный как будто бы колебался, и она добавила: – Это очень важно! Касается расследования в Эбберли. Я оттуда и звоню…

– Он остановился в «Соверене».

– Огромное спасибо!

Глава 28

Библиотека

– Ну, и что у вас опять?! – спросил инспектор Годдард.

Вид у него был недовольный, хотя чуть менее недовольный, чем у сержанта Леннокса. Привёзший их стоктонский констебль, напротив, был, кажется, весьма доволен и с любопытством рассматривал большой холл Эбберли, величественную лестницу и огромные хрустальные люстры.

Но даже если инспектор Годдард и был недоволен, он приехал. Вот что важно! Несмотря на то что Айрис весьма сбивчиво объяснила по телефону, что обнаружила, он всё равно посчитал это достаточно серьёзным поводом приехать сюда из Стоктона.

– Идёмте в библиотеку, я покажу. – Айрис нашла глазами Мэри, которая тоже вышла в холл: – Предупредите, пожалуйста, сэра Дэвида.

Мэри, хотя вид у неё был очень озадаченный, ничего не стала спрашивать и пошла к лестнице.

Тем временем Айрис начала рассказывать:

– Когда я только приехала в Эбберли, мне сразу рассказали про звуки. Джоан, она уже уволилась, очень их боялась, считала, что это то ли привидения, то ли ещё что-то такое… Женщина в чёрном, проклятие Анны Вентворт.

– Да, мы тоже наслушались этой чуши, когда собирали показания, – кивнул Годдард.

– Но звуки на самом деле есть. Я сама слышала. Раза три, кажется. Это точно не вой призраков, хотя ночью, в темноте, звучит пугающе.

– Мисс Бирн! – Годдард остановился и повернулся к Айрис. – Если вы собираетесь рассказывать мне о призраках, то я…

– Разумеется, это не имеет никакого отношения к призракам. Но эти звуки слышали далеко не все, а до исчезновения леди Клементины их и вовсе не было… И у меня есть предположение… То есть я, кажется, знаю, откуда эти звуки взялись.

Они вошли в библиотеку.

– Какое отношение эти звуки имеют к преступлению? По телефону вы говорили про орудие убийства, а теперь про какие-то звуки…

– Послушайте.

Айрис подошла к столу, где лежал футляр, возвращённый миссис Пайк из серебряной комнаты, и взяла в руки один из ножей.

Она осторожно зажала кончик в руке и тронула рукоять. Нож чуть завибрировал, но совершенно беззвучно.

– Надо, чтобы было что-то твёрдое и удар посильнее. Я сегодня уронила нож на пол, он воткнулся в доску. Вот сюда. – Айрис указала на выбоину. – И нож загудел. Почти как струна. Не так резко, конечно. Это тот самый звук, понимаете! Немного другой, но всё равно похож. Он такой… особенный. Можете у Мэри спросить…

Инспектор Годдард с трудом сумел сдержать смешок:

– Я правильно понимаю, что вы решили, что эти звуки издаёт третий нож? Орудие убийства…

– Ну, четвёртого не было. Это может быть только третий нож. Я не знаю, по какой причине он оказался…

– Погодите, – прервал её Годдард, – вы хотите сказать, что вызвали меня сюда, потому что вам показалось, что звуки, которые мерещатся горничным, похожи на звук, который издал этот нож и который, кроме вас, всё равно никто не слышал?

– Его слышала миссис Пайк, но это не важно. И этот звук не мерещится, его на самом деле слышат. И, если поспрашивать, слышат только те горничные, чьи комнаты находятся на третьем этаже над низкой частью библиотеки. Моя комната находится там же, и я тоже слышала этот звук. А ещё вспомните про попытки проникнуть в библиотеку…

– Я понимаю всё меньше и меньше, – раздражённо сказал Годдард.

В библиотеку в сопровождении миссис Пайк и Мэри вошёл Дэвид Вентворт.

– Инспектор, детектив-сержант, – кивнул он по очереди гостям. – Чем обязан? Вы, кажется, сказали, что… что умываете руки и пока ничего не можете сделать.

– Так оно и было, пока нас не вызвала мисс Бирн, – сказал Годдард.

Дэвид вопросительно взглянул на Айрис.

– Я думаю, что нож… то есть орудие убийства, может находиться в доме, – объяснила Айрис. – И даже где-то здесь.

– В библиотеке? – недоуменно посмотрел на неё Дэвид.

– Не совсем. Вернее, я не знаю, где он точно находится, но грабители, которые сюда забирались, скорее всего, искали его. Их не интересовали книги… Кто-то отправил их достать нож.

– Кто?

– Думаю, что убийца. Только он знает, где нож находится.

– И вы? – насмешливо спросил Леннокс.

– Я не знаю точно, ещё раз говорю. Но я догадываюсь. Этот звук издаёт нож, когда начинает вибрировать. Когда он проходит сквозь камень, сквозь полости, он меняется, но это тот самый звук, на который столько лет жалуется прислуга. И идёт он отсюда! – Айрис указала в сторону камина в низкой половине библиотеки, того, что был напротив двери в кабинет. – Грабители топтались на ковре именно там. Они хотели пролезть в камин, хотя вряд ли это возможно. Я заглянула, труба узкая. Возможно, они думали проделать отверстие снаружи, отсюда, и вытащить нож из дымохода.

– Но это нельзя сделать бесшумно! – возразил Леннокс. – Они бы подняли на уши весь дом.

– Да, но всё можно проделать быстро. Несколько ударов. Пока кто-то прибежит сюда через весь дом с кухни или со двора, они уже закончат.

– Смелая идея, – сказал Годдард.

– С чего ножу быть там? – спросил Дэвид. – Зачем убийце прятать его в каминной трубе? Честно говоря, я даже не понимаю, где именно… В трубе или в стене?..

– Я не знаю, почему он это сделал. Может быть, он запаниковал, испугался, что тело скоро найдут. Он же не знал про Мюриэл.

– Но в библиотеке этот звук не слышали.

– Потому что здесь никого не бывает ночью. А если бывает, то очень редко. Этот звук ведь тоже слышат далеко не каждую ночь.

– Вы сказали, – начал инспектор Годдард, – что на третьем этаже комнаты прислуги…

– Скорее это комнаты гостей, – поправила Айрис, – но когда не…

– Не важно, – прервал её Годдард. – Вы говорите, что где-то в дымоходе спрятан нож, и звук от него сильнее всего слышен в комнатах, где проходит эта труба. На третьем этаже – это комнаты прислуги, на первом – библиотека, а что на втором?

– Спальня Руперта, – ответила Айрис.

На несколько мгновений воцарилась гулкая тишина.

– И моя старая комната тоже, – произнёс Дэвид. – У них общая стена.

Годдард подошёл к камину, наклонившись, заглянул внутрь, несколько раз ударил рукой над каминной полкой – там, где должен был проходить дымоход. По звуку было понятно, что за стеной пустота, но никакого особого призвука, который позволял бы сказать, что внутри есть нечто металлическое, не было. Айрис уже проверяла.

Годдард прочистил горло, точно собираясь что-то сказать, но промолчал, только обвёл всех присутствующих взглядом.

– В этом всём есть некий смысл… – с сомнением в голосе начал он.

– Сэр, при всём уважении, – заговорил сержант Леннокс, – это уже что-то из рода ярмарочных гаданий! Скорее всего, просто ветер гудит. С чего вообще ножу ни с того ни с сего издавать звуки?

– Если он оказался в узкой щели, то это вполне возможно. На жаре камень расширяется и сжимает нож, ночью камень остывает, нож освобождается и вибрирует. Но это происходит не каждый день, потому что не всегда так тепло, не всегда есть нужная разница температур… Миссис Пайк, вы действительно не слышали звуков до исчезновения леди Клементины?

– Я и после не слышала, кроме одного раза. Первой мне про звуки сказала мисс Блум, она как раз жила над комнатой мистера Руперта. Не вспомню, когда это было, но точно после того, как леди Клементина пропала. После того и в деревне, и в доме начали вспоминать Анну Вентворт, а потом ещё и этот звук добавился.

– Вы не пытались разобраться, что это за звук был?

– Нет, во-первых, я особо и не верила, что он есть, а во-вторых, никто не мог объяснить, что за звук, откуда…

– Сэр Дэвид, – Годдард повернулся к хозяину дома, – вы всё слышали. Я вовсе не уверен, что мы хоть что-то там найдём, но совпадение действительно… занятное. Я бы хотел удостовериться, что в дымоходе ничего нет, и окончательно закрыть этот вопрос.

– Я бы тоже хотел, – сказал Дэвид. – Миссис Пайк, я правильно понимаю, что дымоход этого камина не чистят?

– Не чистят, – подтвердила она. – Он же не работает. Возможно, он даже и заложен… Но этого я точно не знаю. Знаю, что, когда приходили чистить, на этот камин и ещё несколько других всегда ругались. У них труба загибается – чтобы обойти сбоку камин, который этажом выше. Может, в этом загибе как раз что и застряло.

– Мэри, будьте добры, позовите Уилсона и кого-нибудь из садовников… Аткинсона… И скажите, чтобы взяли инструменты.

Айрис облегченно выдохнула. Они ей поверили. Только бы теперь оказалось, что она права!

Мэри ушла за Уилсоном, но зато заговорила миссис Пайк:

– Вы хотите… Сэр Дэвид, вы что, позволите им разломать стену? – она была очень возмущена. – Но здесь же ковры, книги… И что это, получается, будет дыра в стене? Может быть, лучше пригласить трубочиста, чтобы он этим своим шаром попробовал вытолкнуть… ту вещь?

– И сколько мы его прождём? И вы сами сказали, что здесь труба загибается. Кстати, в какую сторону, вправо или влево?

* * *

Пока они ждали Уилсона с инструментами, Леннокс попросил у миссис Пайк ключи и осмотрел камин в спальне Руперта. Он обнаружил там небольшую нишу. В её задней части раствор между двумя кирпичами выкрошился, и образовалась узкая щель. Леннокс просунул в неё трехпенсовик, и тот выкатился в камин в библиотеке.

Потом Леннокс вернулся в библиотеку, чтобы взять один из ножей, и попробовал просунуть в щель нож для бумаг. Он не стал бросать его вниз, но зато они убедились: нож, очень тонкий, плоский, мог из ниши-тайничка вывалиться в смежный дымоход, идущий от камина с первого этажа.

Инспектор Годдард пробовал просто колотить по стене в надежде, что нож, куда бы он ни завалился или ни воткнулся, выпадет, но безрезультатно.

Наконец явились Уилсон с Аткинсоном. Миссис Пайк, Мэри и Бетт, вторая горничная, тем временем сворачивали ковры и накрывали диваны и кресла, чтобы уберечь их от пыли. Дэвиду как будто было всё равно, что полиция собиралась разрушить стену в его библиотеке. Он стоял напротив камина, сложив руки на груди и, Айрис казалось, изо всех сил хотел, чтобы догадка про нож оказалась ошибкой.

Наконец поставили стремянку, и Уилсон забрался на неё с молотком и зубилом в руках.

– Таких обоев больше нигде не найти, – посетовал Уилсон, проводя пальцами по плотной шелковистой ткани с золотистыми узорами. – Давайте аккуратно снимем.

– Ломайте, – только и сказал Дэвид.

Обои были не такой уж большой потерей, учитывая, что если бы труба проходила чуть левее, то пришлось бы снимать огромный мраморный барельеф, а если чуть правее, – то деревянные стенные панели.

Несколько первых ударов просто оставляли небольшие выбоины. Четвёртый удар проделал наконец дыру в стене, и из камина вылетело облако золы и кирпичной пыли.

Уилсон ударил ещё пару раз, расширяя отверстие кверху, и в дымоход провалилось сразу несколько кирпичей.

Миссис Пайк при каждом ударе вздрагивала, а у Айрис тоже замирало сердце. Ведь если она ошиблась…

Уилсон разорвал провисшие обои и перешёл на ступеньку выше. Он ударил ещё раз, снова вниз полетел камень, но на этот раз все услышали ещё и звон.

– Хватит! – крикнул Годдард и подбежал к камину.

Миссис Пайк оглушительно чихнула.

Леннокс подал инспектору кочергу, и тот стал сдвигать насыпавшиеся сверху обломки.

Потом он отложил кочергу и достал из кармана носовой платок. Им он взял что-то, лежавшее между камней, приблизил к лицу и сдул пыль.

– Это он, – сказал Годдард и развернулся так, чтобы все видели, что лежало на платке.

Нож-птица с синим глазом и сколом на лезвии.

Если бы у кого-то были сомнения в том, что именно этот нож был орудием убийства, они бы развеялись сейчас.

И на лезвии, и на рукояти были чёрные разводы и пятна. Потемневшая за шесть лет кровь.

Айрис даже показалось, что в одном месте был хорошо различимый отпечаток пальца.

Миссис Пайк ахнула. Дэвид глядел на нож почти со страхом.

Инспектор Годдард накрыл нож платком и попросил Леннокса приготовить пакет. Потом он обвёл взглядом всех, начиная с Уилсона, замершего на стремянке, и заканчивая Бетт, которая стояла, испуганно закрыв рот обеими ладошками.

– Мы сейчас вызовем специалиста из города, и он снимет отпечатки у всех, кто работал в поместье шесть лет назад. Абсолютно у всех. – Инспектор аккуратно поместил нож в пакет и сказал Ленноксу: – Позвони в Кроли, пусть присмотрят за Рупертом Вентвортом, чтобы он никуда не делся. Его отпечатки у нас есть. – Потом он повернулся к Дэвиду: – Могу я воспользоваться столом? Мне нужно составить протокол, и чтобы все присутствующие подписались.

– Да, конечно, – ответил Дэвид.

– И полагаю, не нужно напоминать, что никто не должен покидать поместье до выяснения всех деталей. Я вызову из Стоктона наряд.

– Вы что же, думаете, это я могла? – оскорблённо проговорила миссис Пайк. – Будете у меня отпечатки снимать?

– Таков порядок, – отрезал Годдард и прошёл к столу.

Тот тоже был засыпан пылью. Годдард тяжело вздохнул.

Он повернулся и нашёл в безмолвной, ошарашенной толпе зрителей Айрис.

– Снимаю шляпу, мисс Бирн, – только и сказал он.

* * *

В следующую среду, тридцатого сентября, Айрис причесалась чуть тщательнее обычного и чуть ярче подкрасила глаза. В Эбберли должен был вернуться Дэвид Вентворт.

Он уехал в Лондон сразу же, как только стало известно, что отпечатки пальцев на ноже совпали с отпечатками Руперта: позвонил инспектор Годдард и сказал, что ни Дэвида, ни кого-либо ещё в Эбберли больше не задерживает. Убийца установлен и уже арестован.

Айрис как раз собиралась съездить в Тэддингтон-Грин кое-что купить и выкатывала велосипед. Дэвид вышел во двор специально, чтобы ей про всё это сказать.

– Он что-нибудь… – Айрис дёрнула плечами, не зная, как лучше спросить. – Руперт хоть что-то объяснил? Наверное, такие вещи по телефону не сообщают, но…

– Я спросил то же самое. Потому что я и понимаю, почему он это сделал, и не понимаю тоже. Неужели за это можно убить?!

– Видимо, можно, – сказала Айрис.

– И я хотел спросить кое-что у вас.

– Что именно?

– Почему вы не сказали про нож мне? Почему сначала вызвали Годдарда? Боялись, что это я – убийца?

– Нет, если бы это были вы, вам не нужно было бы присылать сюда взломщиков. Вы бы нашли способ пробить дыру в стене в собственном доме. Я просто подумала, вы захотите или сами разделаться с Рупертом, или…

– Или?

– Или спасти его.

– Вы думали, что я стану спасать убийцу своей матери?!

Айрис посмотрела Дэвиду в глаза:

– Скажите честно, вы бы хотели, чтобы тело никогда не находили? Если бы вы вернулись на месяц назад и у вас попросили разрешение на посещение парка, вы бы не хотели… отказать, и всё бы тогда осталось как было? Вы бы не узнали, что произошло с вашей матерью, но и не узнали, что сделали Мюриэл, Энид, Руперт?

Дэвид медленно выдохнул.

– Ничего исправить уже нельзя.

Меньше чем через час Дэвид уехал в Лондон – разбираться с накопившимися делами. Айрис тоже решила поехать в Лондон, к матери. У той на вечер уже были запланированы танцы, как Айрис поняла, какой-то конкурс; участие нельзя было отменить, не подведя при этом других людей, так что мать ушла, а Айрис весь вечер сидела в их маленькой квартирке одна. Она легла спать раньше обычного, устроилась поуютнее в своей старой кровати и долго лежала, вслушиваясь в шум машин под окном, смех людей, возвращающихся домой из пабов, и неразличимые слова песни на французском, которую кто-то всё ставил и ставил заново. Звуки были знакомыми и всё же иными, чем были в детстве. Она сама была иной, чем в детстве. Иной, чем даже два месяца назад.

Даже если она вернётся сюда, всё будет по-другому.

И Эбберли стало другим. В нём больше не было тайны. Она умерла в тот момент, когда окровавленный нож выпал на груду камней.

Стоило ли вообще возвращаться туда?

Утром за завтраком Айрис рассказала матери историю Клементины Вентворт и её сыновей. Если и был в мире человек, которому она доверяла, то это была её мать. Айрис знала: она умеет хранить секреты.

Мать слушала, не перебивая, и только выражение лица менялось: иногда она изумлённо приподнимала брови, иногда едва ли не брезгливо морщилась, но чаще всего на её лице было то прохладное и разочарованное выражение, словно она хотела сказать, что в этом безумном мире уже ничто не может удивить её слишком сильно.

В конце рассказа Айрис добавила:

– Я разговаривала с миссис Пайк, и она сказала, что леди Клементина чувствовала, что ребёнок не её, поэтому и не любила его, всячески избегала. Что материнское сердце не обмануть… Как ты думаешь, это правда? Могло такое быть? Веришь ты в такое?

Мать поймала прядь своих блестящих волос и начала накручивать её на палец – жест, который так нравился Айрис в детстве, что она стала его повторять, а сейчас скорее раздражал своей манерностью.

– У этой миссис Пайк есть дети? – спросила мать после того, как намотала на палец три колечка волос.

– Нет.

– Я так и подумала. Материнское сердце ничего такого особенного не знает, Айрис. Ни-че-го. Это просто выдумки. Я думаю, что леди Клементина просто была так устроена или измучена тяжёлыми родами. В тех обстоятельствах она своего ребёнка тоже не полюбила бы. И это её мучило. Ведь она должна его любить, а не любит. И когда появился этот священник и рассказал ей про подмену…

– Она обрадовалась, – поняла вдруг Айрис. – Она нашла причину, оправдание.

– Наверное, она именно так всё и объясняла себе: не я не люблю, а просто он – не тот. Люди всегда так делают. А другой ребёнок был для неё вторым шансом. Думаю, она полюбила его ещё до того, как увидела. Внушила себе ту любовь, которая не родилась сама собой.

– Я всё думаю, могли ли она устроить всё иначе? Ведь если бы она не пыталась сохранить тайну до конца, то была бы жива.

– Мы никогда этого не узнаем, – мать покачала головой. – А я тоже хочу тебя кое о чём спросить. Ты хочешь там остаться после всего? В Эбберли?

– Да, я хочу. И не потому, что не нашлось лучшего места, просто хочу.

* * *

В Эбберли Айрис приехала в понедельник утром. На станции её, как всегда, встретил Уилсон, и, несмотря на то что Айрис ездила этой дорогой уже не раз, ей всё равно казалось, что впереди её ждёт что-то неиспытанное и неизведанное, новая глава в её жизни.

Она и сама не понимала, откуда это предчувствие, почти что трепет.

Когда плотные ряды деревьев разошлись перед ней, точно половинки занавеса, и она увидела дом, то поняла вдруг, что он не изменился. В зелени деревьев появились жёлтые и красные пятна, цветов стало совсем мало, но дом возвышался над парком всё с той же молчаливой, но многозначительной сдержанностью, словно главные его тайны всё ещё оставались сокрыты. Эбберли не стал расколдованным замком спящей красавицы, где все очнулись и пустились в пляс; он лишь позволил вырвать из своих стен одну загадку и хранил другие.

Работалось Айрис в эти дни на удивление спокойно. Она не думала ни об арестованном Руперте, ни о предстоящем суде, ни даже о Дэвиде… Её это не касалось. Она отпустила эту историю, хотя и чувствовала в ней какую-то незавершённость.

Дэвид, хотя его и ждали к обеду, приехал около шести. Айрис уже закончила работать и вышла ненадолго прогуляться в парке, пока не стемнело, когда увидела машину.

Она гуляла не возле дома, а на нижней террасе, у пруда, но Дэвид Вентворт каким-то образом заметил её. Вместо того чтобы зайти в дом, он пошёл к ней.

– Я ездил в Кроли, – сказал он. – К Руперту.

– Господи, зачем?! – вырвалось у Айрис, но потом она поправилась: – То есть он ваш брат и… Я просто думаю, вам очень тяжело его сейчас видеть.

– Меня попросили Годдард и адвокат Руперта. Даже Кристина звонила. Он не даёт показания. Точнее, кое-что он говорит, но мало, на некоторые вопросы вообще не отвечает. Кристина и адвокат говорят, что из-за этого его могут не выпустить под залог – из-за того, что он не сотрудничает со следствием. А Руперт упёрся… Как обычно. Годдард решил, что он может что-то рассказать мне.

– Да с чего это? Руперт вас… – Айрис хотела сказать «ненавидит», но сдержалась. – Он вас не жалует. Вряд ли захочет сделать вам одолжение.

– Он может захотеть сделать мне больно.

У Айрис в груди что-то точно сжалось в кулак – в обиде и бессильной ярости. И потом к глазам подступили слёзы: от жалости к ним обоим. Ко всем троим. Потому что и Руперт в какой-то мере был жертвой.

– Он что-то сказал? – срывающимся голосом спросила Айрис.

– Да, и оказалось, что вы почти во всём были правы. Он нашёл письма в библиотеке и, когда прочитал про ожоги, решил, что именно он – настоящий ребёнок. Он слышал, как я спорил с матерью в кабинете, подумал, что она будет уже не в духе, и лучше немного подождать, но не удержался. Не мог ждать… Когда я поднялся на второй этаж, он зашёл в кабинет, сказал, что нужно поговорить. Она ответила, что тоже очень хотела поговорить с ним насчёт письма из школы. Он… Руперт не дал ей ничего сказать, выложил, что всё знает. Что она поменяла детей…

– А она? Она не объяснила ему ничего, да?

– Нет, она вообще не хотела с ним про это говорить. Отвечала холодно, свысока. Сказала, что он всё напутал, он не её ребёнок. Что ничего у него не отнимала, и он не заслуживает даже того, что она ему дала. Руперт сказал: «Просто облила меня презрением и ушла». Он хотел её догнать, но у него начались судороги. Он остался в кабинете подождать, когда приступ пройдёт… А потом он увидел её в окно. Она переоделась, чтобы идти на реку, и шла такая уверенная, спокойная, довольная жизнью. «Отняла у меня всё и даже не поморщилась». Он не мог допустить, чтобы так всё и оставалось, чтобы она радовалась, когда он страдал. – Дэвид посмотрел в сторону мраморного мостика, туда, где шесть лет назад Руперт догнал свою приёмную мать. – Он ненавидел её в тот момент. Ненавидел так сильно, что не мог… Не мог позволить ей жить. Он сказал, она была недостойна жить после того, что сделала со своим сыном. Руперт схватил нож с её стола и вышел через восточное крыло. Вот и всё. Нож он побоялся бросать в саду, хотел сначала отмыть и протереть, чтобы точно не осталось отпечатков. С собой у него был только платок с монограммой, им пользоваться было нельзя. Поэтому он принёс нож в свою спальню. Сначала ему надо было снять одежду, потому что на ней были брызги крови, и спрятать. Он сунул нож в тайник, куда ещё в детстве прятал ценные вещи, но там оказалась щель, и когда он заталкивал нож поглубже, тот вывалился в дымоход. А из камина в библиотеке не выпал. Руперт решил, что это не важно: всё равно там его никто не найдёт.

– Зачем он тогда послал тех людей?

– Нож не давал ему покоя. А ещё я недавно вспомнил, что пару раз говорил про то, что большинство спален маленькие и неудобные и надо сделать комнаты с собственными ванными и гардеробными. Может быть, он испугался, что я начну что-нибудь перестраивать и нож найдут.

Айрис кусала губу:

– И больше ничего?

– Кое-что он сказал, но это личное.

– Он винит во всём вас?

– Меня, вас, инспектора Годдарда, свою мать, мою мать.

Айрис смотрела на тёмную гладь пруда. Хотя ветра не было, несколько крупных жёлтых листьев медленно, незаметно для глаза плыли вдоль берега. Движение было невозможно заметить, но стоило отвести на какое-то время глаза, а потом снова посмотреть, то видно было, что листья переместились. Что заставляло их плыть? Неощутимое движение воздуха? Течение, сокрытое в тёмной глубине?

– Письмо, – произнесла Айрис. – Почему оно было в кармане? Это же было его единственное доказательство.

– Непонятно. Годдард тоже про это спрашивал.

– И что Руперт говорит?

– Ничего. Но Годдард считает, что эти детали не имеют большого значения. Руперт всё равно закончит свою жизнь в тюрьме. Или на виселице.

* * *

Сначала он думал, что зря согласился на встречу со своим драгоценным братцем, но в итоге был этому даже рад. Потому что в нём снова проснулась та самая ненависть. Раскалённая, жгучая, такая сильная, что он перестал чувствовать что-либо ещё. Наконец-то перестал… Он понимал, что «обезболивающий» эффект будет недолгим, но хотя бы сейчас он был избавлен от того, что мучило его все эти дни: от страха, тревоги и стыда, от обиды, от злости на самого себя. Хотя бы сейчас он перестал гадать, какой приговор вынесет ему судья и кто прикончит его первым: палач или болезнь.

Он даже чувствовал что-то сродни удовлетворению – когда вспоминал лицо Дэвида. Тот выглядел таким потерянным и жалким, когда услышал, как Клементина себя повела и что если бы она отнеслась к нему по-человечески – если бы не была такой высокомерной сукой! – то всё могло бы сложиться иначе.

Да, это того стоило. Даже если он выдал что-то, чего не стоило раскрывать, это того стоило.

Всё равно перед ним сидел всего лишь Дэвид, не инспектор и тем более не судья.

Он не хотел больше ничего рассказывать, но когда видел перед собой проклятого «братца»…

Ненависть извивалась внутри него, как червяк, и её тошнотворные содрогания были невыносимы. Слова сами собой вырвались у него изо рта, а потом ещё и ещё… И чем больше отвращения и боли он видел в глазах Дэвида, чем более бледным становилось его лицо, тем больше хотелось говорить. Он едва заставил себя остановиться.

Дэвид, не дождавшись, что-то спросил… Он не помнил, что именно, и это не имело значения. Он на всё отвечал одно: «Я не помню», – и улыбался. Улыбался так, что Дэвиду было ясно: он всё помнит, но не скажет, просто из удовольствия отказать ему, оставить в неведении, заставить мучиться незнанием.

– Я не помню, – произнёс он во второй, третий, пятый раз.

Сейчас, когда его вернули в маленькую холодную камеру, он по-прежнему повторял «Я не помню» одними губами. Так приятно.

И эти слова были даже не совсем ложью. Несколько мгновений – тех самых мгновений – как будто смазались. Он знал, что они были, знал, что сделал, но не помнил их по-настоящему. Как будто наблюдал за другим человеком.

А когда всё закончилось, точно спала пелена. Он очнулся и видел всё с необыкновенной четкостью. Мысли приобрели резкую, пульсирующую ясность.

Почему-то он думал не о том, что совершил и как с этим быть, а о том, как это оказалось легко. И как быстро всё произошло. Она просто повалилась вперёд, даже не вскрикнув, только издала какой-то слабый и удивлённый звук, точно поверить не могла, что он мог это сделать.

Её шатнуло, и она упала на газон слева от дорожки, а потом он…

Он развернулся и пошёл к дому. И только через десяток шагов сообразил, что так и держит в руках нож.

Он подумал, что надо вытереть его и выбросить, но в кармане был только платок с монограммой. Если бы был обычный… Или чужой…

Мысли, словно внутри всё сильнее раскручивался какой-то механизм, убыстрялись, дойдя до бешеной, лихорадочной скорости.

Он должен что-то придумать. Должен решить, что делать с ножом.

Бросить нож прямо здесь нельзя, идти с ним опасно. До пруда слишком далеко, и его могут увидеть из окон. Ручей чуть ближе, но он мелкий и… И у него нет на это времени! Просто нет! Ему нужно скорее добраться до дома, потому что он и так еле стоял на ногах. Без трости он не осилит дорогу до ручья и обратно. Трость он забыл, когда выбежал из дома. Он мог без неё обходиться, но недолго. Потом каждый шаг давался всё труднее, мышцы не просто ныли, а болели, начинались судороги.

Он сунул нож в карман брюк остриём вверх. В другом кармане лежало письмо. Вся его жизнь. Ужасная, полная унижений жизнь прошлая, и блестящая, достойная жизнь будущая. От этого письма зависело всё.

Он предъявит его, и тогда ему вернут отобранное: имя, титул, дом, деньги, уважение.

Вот о чём он думал тогда. Не о том, что убил, не о том, что его могут поймать, а о том, что ему по праву принадлежало и как вернуть свою настоящую жизнь.

Но что он должен для этого сделать? Отдать письмо Баттискомбу? Но тот может просто отмахнуться, как отмахнулась она. Или отобрать письмо. Уничтожить его. Он не может ему доверять. Он никому не может доверять. Ни в чьи руки он не решится отдать это письмо.

А если газеты! Он обратится в газеты, и тогда никто не сможет замолчать эту историю! Но как это сделать? Просто написать им? Они не поверят. Только посмеются и решат, что он свихнулся. Как Анна Дрюс. Кого-то из её приспешников даже заперли в сумасшедшем доме[17]. Или поехать самому в издательство, в Лондон? Под каким предлогом? Куда потом идти?

А что, если просто передать письмо полиции? Но разве это их дело? И не заподозрят ли они его, если он объявится с этим письмом вскоре после убийства?

Он чувствовал подступающую панику. Письмо, казавшееся недавно таким надёжным свидетельством, едва ли не таяло в руках. Это был взрослый мир, о котором он ничего почти не знал: все эти поверенные, юристы, адвокаты, барристеры, нотариусы, судьи, солиситоры… Он понятия не имел, кто может помочь ему, а кто навредит. И кто вообще его примет и поверит в его слова, в то, что письмо настоящее?

А потом он понял, как сделать так, чтобы письмо точно прочитали. Чтобы никто не мог от него отмахнуться и чтобы оно попало в руки тех самых судей, прокуроров и солиситоров.

Он, постоянно оглядываясь по сторонам, пошёл назад, а потом остановился…

Он не хотел снова видеть её… Вернее, видеть её тело. Красные дыры в белой ткани.

Он боялся. Но не жалел и не раскаивался. Она это заслужила.

Когда он показал ей письмо, то думал, что она будет растеряна, может быть даже напугана. Что она всё объяснит… Но она посмотрела на него со злостью и раздражением, как на назойливое насекомое. Сказала, что он, как всегда, ничего не понимает, что он ей не сын. Тварь. Бессердечная, жестокая тварь… Она отмахнулась от него. Просто отмахнулась!

Но больше такого не будет. Больше никто и никогда не посмеет от него отмахнуться!

Пошатываясь, он перешагнул через цветы, чтобы не помять их и не оставить следов. Склонился над телом.

Его трясло.

Плохо слушающейся рукой он достал письмо из кармана и, спрятав ладонь внутри рукава рубашки, потёр письмо о ткань брюк. Вдруг и с письма снимут отпечатки?

Потом он сунул сложенную пополам страничку в её карман.

Уже ближе к дому он испугался и передумал. Решил, что зря сделал это. Вдруг подумают на него? Вдруг поймут? Но что-то менять уже было поздно. У него нет времени. У него отнимается нога.

Надо вернуться в дом и попасться на глаза кому-нибудь, пройти у комнат прислуги или возле кухни, а потом наверх.

На него никто не подумает. Против него нет улик. Он скажет, что никогда не видел этого письма. Первый раз о нём слышит. Понятия не имел, кто он на самом деле. Поверить не может.

И она сегодня ссорилась не с ним, а с его так называемым братом. А тот…

Братец точно бы не хотел, чтобы про письмо стало известно. Не хотел бы потерять всё.

Может, они подумают на него?

Конечно, подумают. И он им поможет.

Нож.

Если они найдут его в нужной комнате…

Нет, слишком просто. Если они найдут нож в спальне его идеального братца, то не поверят, что он сделал такую глупость, решат, что его подставляют.

Машина, та шикарная карамельно-бежевая машина, на которой «брат» вчера приехал. Машина, которой у него самого никогда не будет, – потому что он вынужден притворяться, что не может водить и никогда не мог.

В гараж можно пройти из дома незаметно. Он положит нож в отделение для перчаток или спрячет под сиденьем.

Нет, машину вряд ли станут обыскивать. С чего бы?

Станут, если он им подскажет.

Он вдруг почувствовал спокойствие. Не совсем спокойствие, конечно, но мысли перестали панически метаться в голове.

Он почти нашёл выход. Он сделал то, что не должен был, но он выкрутится.

И почему «не должен был»? Она это заслужила. Ещё как заслужила! Это было всего лишь справедливо. Эта сука отняла его жизнь, он забрал её жизнь взамен. Потому что она…

Нет, не об этом он должен сейчас думать, а том, как всё обставить!

Он вытрет нож, но не своим платком, а чужим. И тогда полиция перевернёт и перероет всё, что имеет отношение к его «брату». Надо только найти платок с его монограммой. Бельевая заперта, и в неё вряд ли можно попасть незаметно, прислуга всё время ходит туда-сюда.

Он её не запирает и рано или поздно выйдет. Взять его платок, обтереть нож, а потом бросить платок где-нибудь в парке, когда тело найдут и все побегут туда… Как будто он выпал случайно.

Полицейские обнаружат платок, а затем и нож. В его машине. После громкой ссоры. После письма, где сказано, кто настоящий Вентворт. После письма, которое грозит его «брату» полным уничтожением. Ему будет не оправдаться.

Вот что произошло: Дэвид убил мать, чтобы тайна никогда не раскрылась, но не знал, что в кармане лежит изобличающее его письмо. Все будут верить в это. Всё так и было. Так и будет написано в газетах. Так будет записано в истории семьи Вентворт.

Он прошёл в дверь, оказавшись в маленьком тёмном холле восточного крыла, опустил засов и позволил себе на несколько мгновений прислониться к стене и расслабить ногу. Всё будет хорошо. Он знает, что делать. Он так хорошо всё придумал.

И вот сейчас, сидя в камере тюрьмы Луис, он вспоминал, как рассмеялся тогда. Он чувствовал себя хозяином своей судьбы и чувствовал, что поступил правильно. Он восстанавливал то, что было поломано, он творил справедливость.

Справедливости не существовало. Теперь он точно это знал.

Его высокий судорожный смех отразился от голых тюремных стен.

КОНЕЦ

Notes

1

Сомервиль – один из немногих на тот момент женских колледжей Оксфордского университета.

2

«Летучий Шотландец» – название поезда-экспресса между Лондоном и Эдинбургом, с 1928 года поезд начал ходить без остановок.

3

Серебряная комната – комната-сейф для хранения столового серебра и прочих ценных вещей, например, драгоценностей хозяйки дома.

4

Харди Эмис – британский модельер, популярный в 1950–1990 гг.; один из трёх официальных портных королевы Елизаветы.

5

Фортунато – замурованный заживо персонаж из рассказа Эдгара По «Бочонок амонтильядо».

6

Cui bono? (лат.) – Кому это выгодно? Принцип, предписывающий считать подозреваемыми в первую очередь тех, кто извлекает из преступления выгоду.

7

Минсмит – начинка из сухофруктов, специй и жира для приготовления традиционных пирогов, которые готовят в рождественский период.

8

«Je reviens» (фр. «Я вернусь») – название затопленной лодки, в которой было найдено тело Ребекки де Винтер в романе Дафны дю Морье «Ребекка».

9

Сомерсет-Хаус – главный офис регистрации гражданских актов Англии и Уэльса; назывался так по зданию, построенному на участке, когда-то принадлежавшем графу Сомерсету.

10

«Бедные виндзорские рыцари» – название гренок, приготовленных по особому рецепту с молоком и яйцами, вариация на тему французских тостов. Хлеб может предварительно вымачиваться в смеси молока и шерри.

11

Айрис ошибается. Фернсби не было и десятка. Это очень редкая фамилия. В конце XIX века в Великобритании было всего шесть Фернсби, в начале XXI века ситуация улучшилась – их стало одиннадцать.

12

Ария из оперы «Дидона и Эней» английского композитора Генри Пёрселла (1659–1695 гг.), крупнейшего представителя раннего английского барокко.

13

История Бамбергеров и Уоткинсов реальная.

14

В связи с Суэцким кризисом с ноября 1956-го по апрель 1957 года в Великобритании экзамены на получение водительских прав не проводились, права не выдавались.

15

В Англии 30-х годов XX века «приличные» женщины, если не предстояла операция, рожали у себя дома.

16

Натан Леопольд и Ричард Лёб – студенты из Чикаго, в 1924 году похитили и убили 14-летнего Бобби Фрэнкса, что задумывалось ими как «идеальное» убийство. Прекрасно образованные, Леопольд и Лёб находились под влиянием идей Ницше и считали себя «сверхлюдьми», чьё интеллектуальное превосходство позволит им совершить преступление, которое никто не сможет раскрыть. Так как преступление вышло совсем не идеальным, оно было раскрыто за неделю. В США часто называется одним из преступлений века.

17

После смерти пятого герцога Портленда вдова Анна Дрюс заявила, что герцог вёл двойную жизнь под видом её свёкра Томаса Дрюса, следовательно, её умерший муж Уолтер на самом деле был сыном герцога Портленда, а она как его вдова оказывалась наследницей герцогского титула и состояния. Анна Дрюс и один из свидетелей, выступавших на её стороне, были признаны сумасшедшими и помещены в лечебницу.

Content

Кейт Латимер
Тайна поместья Эбберли

Пролог

Глава 1 Большой дом

Глава 2 Хозяин Эбберли

Глава 3 Река

Глава 4 Два сына леди Клементины

Глава 5 Монастырь Святого Ботольфа

Глава 6 Тайна умрёт со мной

Глава 7 «Лес самоубийц»

Глава 8 Список

Глава 9 Cui bono?

Глава 10 Стервятники слетаются

Глава 11 Синий час

Глава 12 Серебряная птица

Глава 13 Мария и Этельбурга

Глава 14 Котгрейвское кладбище

Глава 15 Почерк

Глава 16 Последний роман Клементины Ситон

Глава 17 Мальчик на мосту

Глава 18 Десять тысяч фунтов

Глава 19 Совпадение

Глава 20 Обыск

Глава 21 Женщина в белом

Глава 22 Двенадцатое письмо

Глава 23 Дэвид и Руперт, Руперт и Дэвид

Глава 24 Женщина в чёрном

Глава 25 Головоломка

Глава 26 Обвинение

Глава 27 Рубиновый глаз

Глава 28 Библиотека

Notes