Надежда Лидваль

День города

Tiran más dos tetas que dos carretas[1].

Испанская пословица

My land is bare of chattering folk;

The clouds are low along the ridges,

And sweet’s the air with curly smoke

From all my burning bridges[2].

Дороти Паркер

© Н. Лидваль, 2025

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

1

Разбивать сердца нужно непременно в разгар лета, когда тело разлюбленного распарено, поры раскрыты, сосуды расширены, а по расширенным сосудам отравленное чувство скорее покинет кровоточащее сердце, толчками выплеснется под лучи жгучего солнца и обратится в пар, и пар этот осядет на крыльях сытого комара. И не будет больше в организме этого яда. Не будет никакой любви.

Погода как раз установилась самая подходящая, не как в том году – тринадцать градусов, не лето, а плевок в душу, стыдно даже расставаться в такой холод. Нет, в этот раз получилось хорошо: солнце палило, асфальт припекал ступни через тонкую подошву, траву выжгло уже к середине июня. Зной, духота, пыль. Наташа решила, что пора. Пора рассказать Косте, что любовь их потерпела крах в поединке с новой Наташиной любовью, и дело, конечно же, не в Косте. И чтобы подсластить ему боль и оставить о себе светлое воспоминание с налетом томительной грусти, Наташа с Костей переспала в последний раз и о том, что она его бросает, сообщила, когда надевала лифчик.

У Кости в голове от таких новостей все взболтнулось и перемешалось. Он не поверил, он даже посмеялся и потянулся снова пальцами к кружевам, обнимавшим Наташины бедра. Наташа хлопнула его по руке.

– Да чё ты? – спросил Костя.

– Да ничё.

– А чё тогда?

– Я ж сказала.

– Я думал, это прикол.

– Не-а.

– Натаха, блин.

– Ну извини.

– Все, что ли?

– У нас с тобой – да.

– Прям так сразу?

– Прям так сразу.

– И чё теперь?

– Не знаю.

– А мне чё делать?

– Я без понятия.

– А ты теперь к этому своему, да?

– Посмотрим.

– Ну и кто он?

– Тебе какая разница?

– Как – какая? Большая.

– Интересно?

– Ага.

– Пройдет.

– Нет, ты мне скажи.

– Не канючь.

– Нет, ты скажи. Жалко, что ли?

– Чё ты как маленький?

– Это я как маленький? А ты знаешь как кто?

– Кто?

– А я тебе скажу.

– Ну скажи давай.

– Сказать?

– Давай-давай, скажи.

– Ты эта…

– Ну?

– Шлюха ты, Наташка.

– Вот спасибо.

– Нравится?

– Ну так.

– Шлюха.

– Уже было.

– Шалава. Шмара ты. Продажная.

– Все?

– Нет. Дешевка. Прошмандовка. Потаскушка.

– А еще?

– Стервозина. Сучка моя ненаглядная. Довольна?

– Да.

– Ну иди тогда ко мне.

Налитое жаром сердце разбиваться не хотело, но ширилось, раздувалось, пухло, и Наташа себе пообещала, что если не разобьет, то непременно проткнет его иголочкой, шпилькой, острым ноготком или прокусит зубами. Правда, не сейчас – сейчас не время, сейчас все кружева с нее стянуты и валяются прозрачно на полу. Потом, попозже, немного погодя, но Костино чувство обязательно должно уйти без остатка, потому что так будет правильно по отношению ко всем троим – Наташе, Косте и Хавьеру.

2

Она узнала его сразу и уже издали поняла, что он едва достанет ей до подбородка, даже если она снимет каблуки.

Пассажиры с прохладными чемоданами, только что покинувшие небо, гурьбой шли к толпе встречающих. Кто-то ступал неуверенно, осторожно пробуя землю, озираясь, выискивая своих. Кто-то решительно несся к выходу, как будто злясь на то, что лишился крыльев и приходится переступать несовершенными ногами. Хавьер был из озирающихся. Он ошалело вертел темноволосой головой, сам смуглый, коренастый, ворот рубашки раскрыт, рукава закатаны. Ему было жарко, странно, непонятно. Люди, люди, сумки, чемоданы, дети, цветы, такси, пожалуйста, недорого, мужчина, давайте багаж, куда вас отвезти? Хавьер виновато отмахивался, бормотал извинения по-испански и все искал глазами впереди поверх голов. Вот его взгляд зацепился за одну точку, перестал метаться, раскрылся, заблестел, перерос в улыбку во все лицо, и Хавьера потянуло вперед, к ожившей фотографии с сайта знакомств, к сибирскому ангелу из его путаных чилийских сновидений, к чуду по имени Наташа. До цели путешествия шириной в океан и несколько немаленьких государств оставались считаные метры.

– Hola. Hello. Natasha. I’m so happy. So, so happy. Beautiful. Beautiful![3]

Поцеловал Наташу в обе нежные щеки. Той пришлось нагнуться.

– Гудбай, ой, бля, хеллоу, Хавьер. Вэлком.

Потом они обнялись и еще раз поцеловались в щеки. Наташа откинула с плеч пушистые пшеничные волосы и зацокала по плитке, взяв Хавьера под руку.

В такси в основном улыбались. Хавьер так особенно. Эта его улыбка запечатала внутри все слова неземной красоты, которые он готовил для Наташи, пока летел. Из заточения сумело вырваться только самое примитивное: «Beautiful». Хавьер произносил его на выдохе и следом подносил Наташину руку к губам.

Таксист сурово на них посматривал в зеркало и вдруг зачем-то прибавил громкость на песне про есаула.

Хавьер, когда не любовался Наташей, глядел в окно. Видно было, что ему о многом хочется расспросить, но машина неслась быстро, и он просто не успевал объяснить, что его так заинтересовало: пока ткнет пальцем в стекло, пока Наташа придвинется посмотреть, а этого уже и нет, совсем другая картина за окном, и спрашивать бесполезно. Один раз только остановились на светофоре у памятника. Серебристый лысеющий исполин с бородой замер в движении: хотел шагнуть с постамента в город, но скульптор его заморозил навеки вместе с ветром в складках развевающихся одежд. На шее у исполина висело ожерелье из искусственных белых цветов.

– Who is this?[4] – спросил Хавьер.

Наташа подумала и сказала:

– It’s… famous… Russian… писатель… writer[5].

Машина дернулась с места.

– Не писатель, а бандюган, – вмешался таксист. – Такого тут натворил, подлюка.

Хавьер вопросительно посмотрел на Наташу. Та махнула рукой: а, глупости, не обращай внимания. Лень Наташе что-то там объяснять на языке, который в ней был представлен осколками и ошметками, без дела лежавшими со школьных времен.

До этой встречи они с Хавьером переписывались по-английски, но только потому, что Наташины чувственные послания переводил за нее онлайн-переводчик. Хавьер в каждом письме нахваливал ее знание языка. Иногда, правда, удивлялся внезапной изощренности некоторых фраз, но списывал это на разницу в менталитете. Наташа не знала точно, что там в итоге выдавал искусственный разум, поэтому на всякий случай подкрепляла письма все новыми фотографиями себя. Хавьер увидит, как хороша Наташа в бикини на фоне камышей, – и на скромные черно-белые буквы уже не обратит никакого внимания, да и вообще забудет все, что до этого в жизни читал.

Так было, когда он впервые наткнулся на ее анкету. В графе «Обо мне» – все как у многих девушек на том сайте: двадцать пять лет, название города – череда несочетаемых согласных, устала от одиночества, любит закаты, путешествия, клубы, Экзюпери, секс и гидроциклы. Но вот фотография… Кожа цвета слоновой кости, пышные волны золотистых волос, белый полупрозрачный пеньюар с перьями, взгляд, робко опущенный вниз, и мягкие белые кисти с острыми синими ногтями. Ангел с секретом. Грешная Мадонна. Эти руки с синими ногтями были той ноткой порока, которая окончательно его поработила.

Он написал ей первым. Хавьер, тридцать девять лет, владелец скромной строительной фирмы из Сантьяго. Любит хорошее вино, старые фильмы, собак, мечтает о большой семье. На фото он – в ковбойской шляпе на фоне Таймс-сквер, улыбается, уперев кулак в бок. С плеча свисает рука человека, которого обрезали вместе с частью снимка за ненужностью. Хавьер написал, скорее, от отчаяния и немного выпив, убеждая себя, что такая уж наверняка ему не ответит: где он, а где она! Друг – как раз тот, чья рука попала на снимок, – так вообще сказал, что на этих вот ваших своднических сайтах анкеты все поддельные. За баб пишут такие же мужики с пивными животами, как у них с Хавьером, а то и больше, раскручивают иностранцев на платные сообщения. Но друг зря наговаривал. Он, наверное, позавидовал виртуальному счастью и потому так зло отзывался. Ведь на следующий день она ответила: «Hi, I’m Natasha»[6] – и предложила сразу уйти с сайта и переписываться в мессенджере, и жизнь Хавьера пошла по новому пути.

Хавьер в пятнадцатый раз погладил Наташу по руке и сказал: «Beautiful!» Та улыбнулась и повела плечиком. Когда до отеля оставалось всего ничего, таксист вдруг зыркнул на них в зеркало и спросил:

– Не местный, что ли? Ты это, смотри, а то закончишь, как та дура. Тоже вон поехала за тридевять земель за хахалем – и все, ни ответа ни привета. Куда? Зачем? И тут можно было сгинуть. И лететь никуда не надо, все рядом. Тут же дом родной, тут все свои, каждая травиночка о тебе печется. А вам все не сидится. Эх, девки, девки. Знали б вы…

– Мы на светофоре выйдем, – сказала Наташа и позвала Хавьера: – Come on[7].

3

К любимому ресторану Наташи шли по самой старой и красивой улице города. Можно было и дворами – так даже ближе, – но Наташа не ходила мимо помоек и высохших песочных луж с осколками кирпичей, когда нужно было, чтобы ею все любовались. Вообще они с Хавьером очень хорошо смотрелись – даже их мутные отражения в витринах и те могли бы вызвать дурную зависть у Наташиных подруг. Жаль только, что в такое пекло народ попрятался по домам. Чилиец в отеле за полчаса пришел в себя, переоделся и вышел свежий и благоухающий. Наташа подождала его в фойе. Конечно же, он не предложил ей подняться в номер. Конечно же, ему хотелось этого так, что сводило ляжки. Но хотелось ли Наташе, было пока непонятно, поэтому не предложил.

Они шли под ручку мощеными тротуарами мимо желтых фасадов под малахитовыми крышами, мимо аптек, одежды мужской, женской, детской, обуви, электроинструментов, пельменных, продуктов «24 часа», книг, дома быта, сувениров, товаров из Индии, адвокатских контор, анализов по низким ценам, тканей, ремонта телефонов, мимо шуб и зоотоваров. В бывших купеческих особняках торговля не стихала и полтора века спустя, о чем неистовее всего кричали вывески, закрывавшие историческую лепнину и частично друг друга, а еще громкоговорители на углах, оповещавшие о сумасшедших скидках на золото и бриллианты, о новой коллекции пуховиков и прочих интересных фактах.

От брусчатки под ногами поднимался печной жар. Дома по обе стороны улицы отторгали от себя волны тепла и перекидывали их друг другу. Зажатый между ними каленый воздух волновался и дрожал. У Наташи вспотела голова. Хавьер был просто счастлив. Оглядывался по сторонам, набирал в телефоне вопросы по-испански и подсовывал их Наташе уже в переводе.

А правда, что город построили вокруг тюрьмы? А правда, что кочевники сжигали его дотла тридцать три раза, пока не привезли чудотворную икону и всех мужчин вражеских племен не покосил загадочный мор? А правда, что этим племенам городская администрация до сих пор платит дань в виде пособий? А правда, что зимой мэр города впадает в спячку? А правда, что тут до сих пор людей сжигают на кострах? А правда, что под тяжестью сугробов земля все больше проседает вниз и скоро город провалится в воронку прямо к центру земли? А правда, что благодаря этому он переживет конец света?

Наташа для ответов ограничивалась своим словарным запасом, а чего не знала, о том не говорила. Хавьер был и этому рад. После каждого насилу вытянутого слова приобнимал Наташу за плечи. Так они и шли. Наташа толстыми каблуками вбивала шаги в брусчатку. Хавьер послушно – один глаз в телефоне, другой – на Наташином бедре – семенил следом.

Один раз сбоку проскрипела, замедляясь перед светофором, пыльная «лада» с музыкой и бородатым человеком, который высунулся в окно и начал зазывно кричать Наташе всякие вещи. Хоть смысл и был в целом ясен, никто не понял, что конкретно он предлагал, потому что голос автолюбителя не сумел пробиться ни сквозь ор из колонок, ни сквозь стену холодной Наташиной отстраненности. Хавьер – тот попытался вслушаться из туристического любопытства, но тут уже языковой барьер помешал.

Чуть позже Хавьер поднял голову и посмотрел направо, туда, где от самой старой и красивой улицы города отходил бульвар. В конце его что-то светлое, воздушное крутилось вокруг серого и неживого. Хавьер остановился и вгляделся. Семь или восемь девочек в белых платьях, взявшись за руки, водили хоровод вокруг того истукана, которого они видели еще из машины. Девочки то расцепляли, то сцепляли руки, кружились, смеялись, сжимали кольцо вокруг постамента и расходились шире.

– Natasha… – позвал Хавьер.

Наташе пришлось вернуться.

– Natasha, what are they doing?[8]

– They…[9]

Наташа подергала себя за волнистую прядь в поисках слов, но не сумела вытрясти из памяти ни одного подходящего. Тогда она взяла у Хавьера телефон и сама полезла в интернет искать недостающие языковые средства. Несколько минут спустя Хавьер прочитал в окошке онлайн-переводчика, что истукан – это памятник великому писателю Ф. М., и сегодня день его ангела, и юные создания в белом в этот день должны вокруг него танцевать, и Наташа тоже так танцевала когда-то, и их с подругами в шутку называли его невестами.

4

– Катя, давай не будем ходить мимо этого железного человека.

– Почему?

– Он какой-то… жуткий. Идет прямо на тебя. И не имеет зрачков. Почему он не имеет зрачков, Катя?

– С чего ты взял? Есть у него зрачки.

– Я уверен, что нет.

– Ну, может быть. Я как-то не вглядывалась.

Катя не стала доказывать, что помнит лицо серого исполина до последнего бугорка на металле, до последней черной складки литых век. Ведь она когда-то в белом платье битый час кружила вокруг его постамента и все-все успела разглядеть.

Это был конкурс. Отбирали девочек, которые будут танцевать вокруг Ф. М. в день его ангела. Обязательно тринадцатилетних, потому что столько лет писатель провел в остроге и администрация города решила, что это трогательно и символично – тринадцать и тринадцать. Катя тогда таким деталям не придавала значения. Ее просто водили на народные танцы, и преподавательница в тот год отобрала всех девочек подходящего возраста, приказала родителям нарядить их в белые платья и привести в субботу к памятнику – на смотрины.

Там их уже ждали две тетеньки из администрации, и обе в костюмах: одна – в деловом с юбкой, другая – в спортивном со штанами. Та, что в юбке, отвечала, видимо, за организацию. Она подзывала девочек по одной, отмечала их в списке, спрашивала рост, просила покружиться и делала какие-то пометки.

Вторая тетенька, рослая, спортивная и почти без макияжа – только губы закрашены перламутровой помадой, – разучивала с ними танец. Учили недолго, часа три. Девочек разделили на два хоровода. К памятнику пока не подпускали, репетировали рядом. Движения были несложные, основная трудность заключалась в координации – не напутать бы, в какую сторону в какой момент вращаться, – и в темпераменте педагога. Девочки то и дело наступали себе и друг другу на ноги, сталкивались невпопад и невовремя расцепляли руки, и тогда физкультурница орала на них, как дрессировщица, не очень любящая животных. Кто-то в хороводе даже поплакал. Когда более-менее все уложилось в голове и теле, случился контрольный прогон – уже вокруг железного Ф. М.

Катя старалась. Катя очень-очень старалась. Изгибалась в талии, тянула ножку, округляла локти – носочек, носочек, еще раз носочек, покружилась, хоп, хоп, хоп, туда, сюда, три-четыре, – посылала угрюмому Ф. М. свою энергию через кончики пальцев и блаженно улыбалась. Мама сказала: «Все время улыбайся. Представь, что папа вернулся». Катя уже тогда не особенно верила, что папа вернется, но изо всех сил делала вид, будто пятиметровое каменное изваяние – самое близкое в этом мире для нее существо. Поэтому ей было очень горько, когда ее не взяли. Из двух несовершенных хороводов собрали один рабочий, но Катю в него не включили. Она еще услышала, как тетенька из администрации пробормотала дрессировщице на ухо: «Эта сильно много улыбается». А мама Кати вместе с другой мамой, чью дочку тоже не взяли плясать вокруг мертвого писателя, решили, что лично они ни капли не удивились, ведь заранее знали, что на все эти городские шабаши берут только по блату. Вон ту девочку с кривыми ногами почему взяли? Она что, лучше всех танцевала? Нет, просто чья-то дочка. Вон папаша на какой машине приехал. Ну-ну, о чем и речь.

Катя потом лет до двадцати, проходя мимо памятника, представляла, как бы она кружилась в белом платье вокруг посеребренного гиганта. Как бы было, наверное, хорошо. Со временем места в голове на подобные мысли поубавилось, в сознательной части мозга теснились, мешая друг другу, конспекты, древовидные схемы, таблицы, засаленные методички, дурацкие стишки на трех языках и слова, слова рукописные и печатные, слова незатейливые и многобуквенные, прозрачно-ясные и загадочно-темные. Катя училась на преподавателя английского. А когда уже почти отучилась, познакомилась с Нейтаном.

Нейтан ростом под два метра. Нейтан пятнадцать лет изучал русский. У Нейтана бабушка из Иркутска. Нейтан все время ходит в шортах. У Нейтана крупные накачанные икры. Нейтан уже приезжал в Россию однажды. И вот оказался здесь снова, на этот раз – специально ради Кати. Нейтан американец. Нейтан лучисто улыбается – и автобусам, и мостовой, и подозрительно глядящим, едва у виска не крутящим прохожим, но особенно Кате, то и дело бросая на нее взгляды: вот она рядом, вот он крепко держит ее за руку, за тонкую белую руку, вот она близко, но…

– Катя, почему ты не улыбаешься? Ты должна улыбаться чаще. У тебя красивая улыбка. Она освещает этот мир. Не будь как все вокруг. Я знаю, что русские не улыбаются просто так. Но у тебя ведь есть причина. Я приехал. Я рядом. И я буду очень доволен и рад, если ты улыбнешься. Пожалуйста, Катя.

И Катя смущенно усмехается. Нейтан заглядывает ей в лицо, немного согнув колени, склонив голову набок, и целует в кончик носа.

– Так намного лучше.

Они не виделись почти год после первой встречи. А познакомились здесь же, в городе. Нейтан тем летом в одиночку, с остановками, с передышками, меняя поезда, пробирался по Транссибу в сторону Китая. Взял творческий отпуск, придумал себе приключение. Ребята из университета уже ездили, ребята говорили, это экзотично, не всегда ароматно, но перестраивает сознание. А Нейтану – так он сам рассказывал – как раз это и нужно было: прийти в себя, надышаться другим воздухом, выветрить плохие мысли. Много было плохих мыслей, как раз на девять тысяч километров железной дороги. Он на полдня всего сошел в городе посреди Сибири и почти сразу заблудился. А тут Катя шла с какими-то книжками. Летняя сессия только что закончилась, и Катя была совершенно пуста и свободна. Те полдня израсходовались быстро. На перроне оба чуть не плакали. Он хотел задержаться подольше, но дальше куплено еще много билетов, забронированы отели, ах, если бы не вся эта проклятая логистика. Год Нейтан и Катя звонками и письмами на двух непохожих языках протягивали между своими городами невидимые нити. Катя под конец, как в тумане, защитила диплом, сдала почти бессознательно госы, а Нейтан снова взял отпуск и снова приехал к ней.

В день долгожданной встречи они бесцельно слонялись по центру города. Зашли в сувенирный магазин, посмотрели свистульки, матрешек, заколки из бересты. Нейтан снял с крючка голубой кокошник, надел его Кате на голову.

– Очень красиво. Как это называется?

– Кокошник.

– Как… кок…

– Ко-кош-ник.

– Коукошник. Тебе идет. Давай купим.

– Ой, нет, спасибо. Я в таких в детстве находилась, когда танцами занималась.

Пересмотрели все виды матрешек – и традиционные, румяные, синеглазые, с чувственными губами, и нестандартные, с физиономиями из телевизора. Вторые были почему-то все насупленные и злые.

– Кто это? А это кто? – все спрашивал Нейтан. – Подарю моей сестре – она испугается.

Но потом передумал покупать матрешку. Выбрал зажигалку, обернутую берестой с названием города.

– Она будет напоминать мне о тебе, – сказал Нейтан и приобнял Катю за плечи. Продавщица улыбнулась не без хищной зависти.

Дошли до парка. Там ели мороженое, катались на колесе обозрения, кормили пыльных голубей.

– Катя, я давно хотел тебя спросить.

– О чем?

– Скажи, пожалуйста. Ты мечтаешь иметь семью?

– Не знаю, не задумывалась. Но мне всегда хотелось свадебное платье. Белое.

– А я мечтаю о большой семье. Всю свою жизнь. Я уже не надеялся, что она у меня появится, но затем я встретил тебя, понимаешь? Когда умерла моя первая жена…

– А?

– Ирен, моя первая жена.

– Ты был женат?

– Да, конечно. Я разве не рассказывал?

– Да как бы нет.

– Извини. Это был сумасшедший год. Я думал только о тебе.

– Понимаю. Не знала, что ты вдовец. Соболезную.

– Это было давно, шесть лет назад. Мы рано поженились, мне было всего двадцать пять. В общем, когда это случилось, надежды на счастливую семью… Как это… Короче, их не стало. Я познакомился со своей второй женой. Но когда умерла и она…

– В смысле?

– К сожалению, это правда.

– Она тоже?

– Несчастный случай. Такая молодая, ужасно жаль. Мое сердце было разбито. Это было два года назад. Я поэтому и уехал в Россию, чтобы отвлечься, упорядочить мысли. Ни на что не надеялся, не думал вообще о любви, о браке. Но я встретил тебя, Катя. Ты подарила мне надежду на новое счастье.

– Хм.

– Катя?

– Да?

– Я хотел сделать это в правильный момент, например в ресторане. Но сейчас я понял, что не могу больше ждать. – Нейтан улыбнулся широко и немного смущенно и встал на одно колено. – Катя, ты станешь моей женой?

На его ладони уже лежала коробочка с кольцом. Кате трудно было улыбаться в ответ, но она старалась, очень-очень старалась.

5

– Вот она, моя ненаглядная. Пришла! – Мама встала из-за стола, чмокнула Катю в щеку, дохнув салатом и вином, вытерла своей рукой и взяла у нее куртку. – Давай руки мой и садись. Мы горячее еще не ели. Тетя Света холодец принесла. Попробуешь.

– Катенька, ты должна нас поздравить с Днем работников легкой промышленности, – оповестила тетя Света. – У нас с Валентиной Сергеевной профессиональный праздник.

– Да дай ты ребенку разуться сначала.

– А я что, тороплю куда-то? Мы еще не уходим. Оль, ты что будешь пить?

– Да давай коньячку.

– Пойду пока покурю.

– Валька, да кури прям здесь. Я разрешаю.

– Оль, не надо ей здесь курить.

– А что такого? Хоть мужичком попахнет.

– Еще лучше. Оно и так будет пахнуть.

– Девочки, да я на балкон пойду. Не ссорьтесь. Вон Катюху лучше накормите.

– Кать, давай я тебе холодца положу.

– Холодец просто сказка. Тетя Света постаралась.

– С майонезиком. Кушай. Мама нам твои фотографии с выпускного показывала. А я говорю: «Так тут же одни девчонки. Где пацаны-то?» Да, Оль?

– Так их почти и не было на факультете. В Катюхиной группе сначала пять мальчиков учились. Одного после первой сессии отчислили – и сразу в армию. Другой перевелся, получается, на химический. Третий вообще пропал во время физры на улице, так и не нашли, по-моему. Четвертый съел что-то не то в чебуречной, потом заново разговаривать учился.

– Ой боже ж ты мой.

– Ну вот так оно и получается, что к концу пятого курса один только и остался, да и тот с серьгой в ухе.

– То есть численность все сокращалась и сокращалась.

– Естественно. Плюс педуниверситет. Традиционно бабский коллектив.

– Катя, надо было поступать на физмат. Я в свое время пожалела, что не пошла. Может, и замуж бы вышла.

– Ой, нет. Пять лет мучиться, чтобы что? У нас в роду все гуманитарии.

– Ну это у кого какие приоритеты. Я бы и помучилась, да глупая была. Кать, винца выпьешь с нами?

– Она у нас не пьет.

– Это она при тебе не пьет. Будешь? Кагорчику? Вон мартини еще есть, тетя Валя особенно уважает.

– Смотрю, вы тут без меня уже молодежь спаиваете.

– Мы никого не спаиваем. У нас все по обоюдному согласию.

– Ну и мне плесни по обоюдному.

– Свет, тебе мясца положить? Вот тут вот жира поменьше. Давай тарелку.

– Все, завтра разгрузочный день.

– Доча, выбирай. Вот этот? Да тут есть нечего. Возьми лучше такой. И картошечки, да? С лучком.

– Оль, ты себя-то не забудь.

– Ты за меня не переживай. Я вон пузо уже себе наела. Еще чуть-чуть – и штаны придется расширять.

– Ой, девчонки, давайте уже выпьем.

– Ну говори тост, хозяйка.

– Кто, я, что ли?

– Давай, Оль, скажи.

– Девочки…

– Это мы.

– Девочки. Поскольку за этим столом собрались представительницы двух поколений, я предлагаю тост за детей, за молодежь, за наше с вами будущее. Не зря мы их растили, воспитывали. А если что-то мы делали не так, то не со зла, конечно. Они повзрослеют, и нас поймут, и, надеюсь, простят. Пусть то, чего не могли добиться мы, получится у них. И пусть будут счастливы.

– Это правильно.

– Давайте, за молодежь.

– За будущее.

– А вот пусть молодежь нам как раз и расскажет, какие у нее планы на будущее. Чё там как, приехал жених твой?

– А что за жених? Ну-ка поподробнее. Оля, мясо прямо тает во рту. Ты мариновала?

– Катя наша с американцем познакомилась.

– Да ты что?

– Да, вот так вот. Не хухры-мухры.

– А мать-то твоя ничего не рассказывала. Утаила. Ты смотри.

– Да он только сегодня приехал. Они год не виделись. Я сама еще ничего не знаю. Мясо – да, в уксусе.

– Ой, девочки, я уже пьяная.

– Так и чё он, кто он?

– Хороший мальчик. Катюша фотографии показывала и видео.

– Молодой?

– Вполне. Сколько ему, Кать? Тридцать? Тридцать один? Тридцать один.

– Но все равно старше ее.

– Старше, конечно. Аспирант. И в университете работает в их местном. В лаборатории какой-то. Да, Кать?

– Красивый, высокий?

– Главное, чтобы человек был хороший.

– Ой, Света, много ты понимаешь.

– Да не, он вроде тьфу-тьфу.

– А по-русски он как? Ни бе ни ме?

– Не, он знаешь как шпарит?! И пишет грамотно, и говорит. Слышно, конечно, что акцент такой есть небольшой.

– Ну это понятно.

– Но они с ним по-русски в основном и общаются. Я ей говорю: «Ты тренируй английский. Ты уедешь, как там будешь жить?»

– Ну хоть говорит, и слава богу.

– Да какая разница? Он что, с ней разговоры приехал разговаривать? Уж наверное, поинтереснее занятия есть.

– Ты давай мне ребенка не испорть.

– Да что они там без меня не знают? Большая вон уже девка. Иди, тетя Валя тебя всему научит.

– Валя!

– Да я шучу. А ты, если что, блюди, мать. Чтобы к свадьбе дело шло.

– Что я им, над душой стоять буду? Сами разберутся. Не, он с виду приличный. Дом у них такой большой, он показывал.

– А где он там в Америке живет-то?

– Да где-то… Как этот штат называется?

– Голливуд.

– Да ну нет. Какой Голливуд? Как его… Огайо, по-моему. Огайо.

– Ну, мать, поедешь, значит, в Огайо.

– Ну если позовут, отчего не поехать? Только до этого еще дожить надо.

– Ничё, ничё. Мы за это сейчас как выпьем, так все и поедем.

– Добавочки?

– Ой нет, спасибо.

– У нас еще тортик.

– Катя, так ты что же это, в Америку уезжаешь? Бросаешь нас?

– Светик, никто никуда не уезжает. Мальчик только прилетел, еще даже предложение не сделал. Ты это, не нервничай.

– Сглазишь еще.

– Но здесь-то они явно не будут жить.

– Может, и будут. Откуда нам знать?

– А я знаю, что не будут. Он ее только пальцем поманит – и она уже побежала. Потому что никому ничего не надо. Все куда-то рвутся. Оля, а я тебе говорила. Ты зачем ей дала на английский поступать? Надо было идти на филологию, русский язык и литература.

– Света, не нагнетай. Ну молодые же. Ну что ты в самом деле?

– Так они все разъедутся, а мы что?

– Мы будем в гости приезжать.

– В Америку??? Ты совсем уже, что ли? Нет, я не поеду. Типун тебе на язык. Хоть волоком меня тащите – не утащите. Оно мне надо? Тьфу! Что я там не видела? И она пусть остается. Зачем куда-то, а? Ну что там, медом намазано? Ты думаешь, там лучше, за этой вашей за границей? Ты хоть знаешь, что там с нашими делают?

– Да при чем тут заграница? Ну если встретились два человека из разных стран. Где-то ведь им надо поселиться. Не будут же они на два континента жить.

– А у них такой за домом садик симпатичный. Да, Кать? И бассейн даже есть.

– Надо, значит, поставить условие: не хочу, мол, из родного угла уезжать. Катя, будь тверже, поняла? Раз приехал к нашей девочке, пусть тут и живет. Тем более что он русский знает. И университет у нас тоже есть. Чем мы хуже? И нечего наших баб похищать. И так всю страну по кускам растаскали. А мы и рот разинули. Бери – не хочу. Ничего русскому человеку не осталось. Так они теперь за девок взялись. И выбирают-то таких, чтоб покрасивше.

– Светочка, выпей еще. Для успокоения.

– Пусть лучше тост скажет. Светик, говори, за что будем пить.

– За что пить? А я скажу за что. Кать, мы с тетей Валей – ты только подумай – были младше тебя, когда пошли в швейный цех. Там у нас почти все были молодые девчонки, да ведь? По восемнадцать-двадцать лет. Кто-то потом уволился, декрет не декрет, кто-то доучиваться пошел. А кто-то двадцать с лишним лет от звонка до звонка, как мы с тетей Валей. Не все просто мастерами, конечно. Меня потом главной закройщицей сделали, тетя Валя вообще до начальника цеха поднялась. Вот так, да. И нормально. Вполне себе работали, шили, руководили, и знаешь, не было у нас такого чувства, будто мы не на своем месте, что нас насильно туда привели. Правда, Валь?

– Правда, правда.

– Уже десять лет, как фабрику всю распродали и растаскали, в девяносто втором сволочь эта, Корней Абрамович, все развалил, но его потом убили, царствие небесное, чтоб ему черти в суп плевали, прости господи. Никому ничего не надо. Посмотришь сейчас – один Китай. А я вот до сих пор вспоминаю, какие мы юбочки шили, халатики какие симпатичные. А качество какое было. Я до сих пор, между прочим, один дома ношу. Зеленый такой, бязевый, помнишь, Валь? Я к чему? Фабрики давно нет, а мы до сих пор отмечаем профессиональный праздник. Каждый год, Катя. Потому что время-то было на самом деле золотое. Его сейчас хают направо и налево, но для нас оно было понятное, простое и самое счастливое. Поэтому за нас, за наши достижения, за простое человеческое счастье. Желательно на родине. Вот так.

– Ой, Света. Ну завернула…

– А что, я что-то не так сказала? Нет, вы можете со мной поспорить. Я что, выдумываю? Или шутки шучу? Про фабрику и про нынешнюю вот эту молодежь. А вы обе что молчите? Ладно Валька. Но ты-то, Оля. Мать ты ей или кто? Это ведь предательство, это низость и позор. Столько сил, столько заботы вложили в человека, и хоть бы что-то в уме щелкнуло. Разврат, всеобщее отупление, дегенерация, продаться за сникерс и кока-колу эту вашу, господи, какая дрянь, один раз глотнула – и меня прям скрутило, прям отторжение пошло, я как знала, что нас травят, травят, травят. Катя, а ты что? Голова на плечах есть или нет? Как ты можешь? Вот на это вот все променять родину, которая тебя вырастила, выучила, воспитала, заботилась о тебе? Вот так ты решила ей отплатить? Это вместо «спасибо», да? Как же мы вас так упустили… Во всем виноваты видеомагнитофоны. Оля, я говорила тебе: не покупай в дом этот поганый ящик. Я видела, какую мерзость они на них смотрят. Я как глянула, у меня чуть сердце не вывалилось. Там у человека, лысого, иглы по всему лицу и голове, булавки такие. Стоит, значит, сам синий, а зубы желтые, и булавки эти из него торчат. Как ежик, только страшный. Ой, тошно вспоминать. И он одну, значит, вытащит, а на ней, на острие, что-то такое корчится, извивается… Тьфу, мать честная. Меня потом месяц трясло, я иголку в руке не могла держать. Нет, ты представляешь? Это что за кино такое? И дети, дети видят… И вот в эту страну, где людям в череп булавки втыкают, она собралась ехать? Нет, я не согласна. Я против. Мне отвратительна сама идея. Нет, нет, нет, нет, нет, не вздумай! Катя, я тебя заклинаю. Ты не права. Катя, ты не права. Ты должна передумать. Это неестественно, так не должно быть. Ну скажите ей, что это неестественно. Что ж вы за люди такие? Куда вы ее отправляете? Катя, не уезжай, Катя, я тебя умоляю, Катя, я тебя прокляну, если поедешь. Ты меня поняла? Катя, девочка моя. Милая, ну останься, останься, я тебя прошу. Я тебе платье сошью, красивое, с воланчиками, Катя, пожалуйста. Катя!

– Светик, ну не плачь. Она сама решит. Не понравится – так прилетит обратно. Скоро мы достигнем такого процветания, что к нам не только возвращаться станут – от нас уехать будет нельзя.

– Хоть бы так, хоть бы так, Валечка.

– Все будет хорошо.

– Вот за это и выпьем. Давайте. Катя, Оля, Света. За вас, девчонки. Пусть все сложится.

– За тебя, Катюш. За то, чтобы ты сделала правильный выбор.

– За нас.

– Ой, я, по-моему, обожралась.

6

Наташа, босая, танцующая, с утра порхала по квартире и мечтательно разбирала ее по кусочкам. Это она возьмет, это она выкинет, это подругам подарит. Шифоньер – большой, бабушкин, скрипучий – вмещал много Наташиных вещей. Она уже мысленно разделила их на две кучки: на «надо» и на «господи, как оно тут оказалось». Сам шифоньер она, конечно же, оставит здесь, как и остальную мебель, которая почти вся досталась ей вместе с бабушкиной квартирой, вместе с бугристыми стенами, соседями-алкашами, свистящими рамами и солнцем сквозь листья старого тополя.

Дом был двухэтажный, не пойми какого цвета, то ли розовый, то ли желтый. Кто-то задумал его не простым, а с белыми пилястрами, белыми же наличниками и половинчатыми балясинами под окнами. Дом до сих пор ютился, затейливо-красивый, среди зелени, лавочек, мальвы и подозрительных гаражей. Время его поистерло, помучило, а поняв, что люди этому не противятся и дом отстаивать не собираются, и вовсе проело в фасаде плешь до голого кирпича и даже утопило один угол немного в землю, так что перекошенная дверь Наташиного подъезда изнутри открывалась теперь только хорошим пинком.

Квартиру Наташа давно хотела продать, поменять на какую-нибудь поприличней, поновее, поближе к людям. Хоть эта почти в центре и до работы рукой подать, ее образу она не подходила совершенно. Наташа выйдет, бывало, на каблуках, вся такая яркая и фотогеничная, а вокруг – одни старухи, вросшие в полынь, и помойка еще эта с собаками, и трубы в лохмотьях ваты изгибаются над головой странными письменами, еще и бомж местный пристанет. Обязательно пристанет. Тот, который Стас. Говорит, что жил тут когда-то, пока обманом не выселили. Только соседи божатся, что не помнят такого жильца, и гоняют его из подъезда в подъезд.

Наташа о переезде до недавнего времени только вздыхала, ведь за новую квартиру, даже если эту кто-то отважится купить, надо будет доплатить. Ипотеку ей не дадут, потому что официальный доход такой, что даже не смешно. А накопить денег Наташа все никак не могла. Не могла даже начать копить. Хоть и зарплата была, хоть и папа иногда в отцовском порыве отрывал от семейного бюджета и втайне от новой жены и детей дарил ей пару тысяч, а все равно откладывать не получалось. Да и толку эти копейки беречь? Пока соберешь, уйдешь под землю вместе с домом.

Но тут подвернулся Хавьер, и бесплотная Наташина мечта быстро окрепла, раздобрела и почуяла западный ветер. Пока Наташа кружила по квартире и заодно думала, как ей одеться – поудобнее или покрасивее, – позвонила Ксюшка. Спросила, как он, то есть жених, оказался в жизни, не было ли сюрпризов. А то на этих сайтах все красавцы писаные и приличные люди, а как посмотришь на него в действительности, как скажет два слова – так пожалеешь, что голову ради него мыла. Наташа ответила, что ей, похоже, попался нормальный, сойдет. А что насчет изъянов, видимых или скрытых? За такси заплатил? Пахнет нормально? Не извращенец? Наташа отвечала, что последнее ей доподлинно неизвестно, потому что они с ним только вчера увиделись. Вроде бы нет, но это так, чисто интуитивно. И добавила:

– Веду его сегодня на балет.

– Фигасе. А на какой?

– Про Куста.

– Фу.

– Чё «фу»? Я виновата, что у нас больше ничего не показывают?

– В школе каждый год на эту ботву водили. Задрали, блин. Смотреть как будто больше нечего.

– Кому ты рассказываешь? Я б лучше пожрать куда-нибудь сходила вместо этого балета. Но он говорит: хочу на русский балет. Ладно, думаю, фиг с тобой, сходим.

– Слушай, а вы бы слетали с ним в Москву или в Питер, отдохнули бы нормально. Там тоже балет показывают.

– Да не, рано еще куда-то вместе ехать. Только познакомились. Я ж не буду ему предлагать.

– А чё он, жлоб?

– Да фиг знает. За билеты заплатил вроде без всяких. По двести рублей. Вчера с ним поужинали, тоже заплатил.

– Молодец какой.

– Да чё молодец? Говорит такой: я типа знаю, что в вашей стране так принято. У вас женщины оскорбляются, если им предлагаешь платить пополам. Прикинь? То есть он не потому заплатил, что сам захотел или что для него это нормально, а потому, что ну раз у вас так принято, то нате.

– А какая разница?

– Как – какая? У себя в стране он, значит, так делать не будет.

– А ты уже намылилась уезжать?

– Я никуда не намылилась. Но если позовет, что мне терять?

– Слушай, а что с Костей?

– А что с ним будет?

– Ну вы с ним как, расстались уже бесповоротно? Юлька интересуется.

– Вот дрянь.

– Ну так что у вас?

– Слушай, я сама не поняла, если честно. Не, я ему сказала, что типа все, у меня другой, адье. Но чё-то мне кажется, он не поверил.

– А ты ему говорила, что ты с иностранцем замутила?

– Нет, зачем? Чтоб он мне весь мозг вынес?

– Блин, Наташ…

– Что?

– Я такая дура, Наташ.

– В смысле?

– Да я Славику вчера проболталась про твоего Хавьера и забыла ему сказать, чтоб он Косте не говорил.

– Ксюша!

– Да чё «Ксюша»? Знаю я, что дура. Прости, а?

– Блин.

7

На сцене – раскрытая книга высотой в полтора человеческих роста. Перед ней уже минут семь мечется главный герой: вертится, скачет, перелетает с одного края сцены на середину и с середины – на другой край, картинно перебирает ногами. И все это со страусиным пером в руке. Вот он наконец останавливается возле исполинских листов, поворачивается к залу тугими ягодицами. Одно колено присгибает, другую ногу вытягивает вбок, поднимает перо над головой, опускает его к книге, и выводит что-то невидимыми чернилами, и встряхивает при этом золотыми кудрями.

В ту же секунду из-за кулис выплывает тонкая барышня в воздушных юбках и с маленькой, как будто детской, короной на голове. Балерина мелко переступает ножками, руками делает что-то хрупкое, скользит, кружится невесомо и с устойчивым аккордом застывает на месте. С другого конца ей навстречу вылетает загорелый юноша в чалме и с голым торсом. Под бешеный свист инструментов он отдается дикой пляске со вскидыванием ног во всевозможных направлениях, чем очень пугает барышню – она закрыла личико, она отвернулась, она уже плачет. Восточный красавец своими пируэтами едва не сносит книгу, но вовремя останавливается и за это срывает аплодисменты. Потом они с барышней исполняют сложно-эмоциональный номер, где она: «Ах нет, прошу вас» – и все ручками, ручками. А он то тут ее поймает, то там подхватит, и она как будто бы не против, но в то же время как будто бы и не за, и в конце концов он ее уносит, перекинув через плечо и залихватски свистнув, чем опять срывает аплодисменты.

Хавьер глядел не отрываясь, старался вникнуть в сюжет. Из программки, не без помощи Наташи и переводчика в телефоне, он выяснил только то, что балет называется «Куст. Прыжок в вечность» и что повествуется в нем о непростой судьбе великого Федора Михайловича Куста – опального писателя, узника и крамольника с душой пирата.

Наташа сидела рядом, закинув ногу на ногу – красивый профиль со вздернутым в меру носом и копна волос, голубоватых в волнах сценического света, – листала пальцем в телефоне и зевала с закрытым ртом. Хавьер взял ее за руку. Она не ответила на пожатие, но и руки не отняла.

На сцене тем временем место книги заняла скала. К ней приковали главного героя – того, что с кудрями, – а под ноги ему бросили наполовину сожженную книгу. Видимо, герой и был тем самым Федором Михайловичем. Несмотря на кандалы и цепи, он умудрялся одними ногами изображать стремление к свободе и презрение к своим пленителям. Те же – стражники-детины с секирами – стояли невозмутимо справа и слева от скалы и, казалось, даже знать не хотели, кто там рядом извивается, даже как будто бы стыдились своего положения – в общем, старательно делали вид, что ничего не происходит, пока узник в них не плюнул – в обоих одновременно. Вот тогда в стражниках проснулся интерес. Медленно так, грозно они приблизились к писателю. Один схватил его за локоны, другой поднес секиру, их спины сомкнулись и закрыли все самое интересное. Хавьер вытянул шею, но увидел то, что нужно, не раньше, чем стражники расступились отрепетированным шагом и показали всем зрителям, что они сотворили с несчастным. Тот, что справа, держал в руке золотистые волосы пленника. Тот, что слева, под кряканье тубы хохотал беззвучно, хватаясь за живот. А Федор Михайлович Куст поник, обвис на своих цепях, не в силах даже поднять голову. Ведь она была у него наполовину лысая. Антракт.

Наташа побежала в туалет, Хавьер пошел бродить по театру. Наткнулся на большое скопление людей, завернул. Оказалось, буфет. Разобраться, что дают и наливают, можно было с трудом, потому что барную стойку и витрину плотно облепили спины. Хавьер успел заметить только чайные пакетики, оранжевые икринки и фрагмент колбасы. Пока гадал, где у этой очереди хвост, к нему подошли. Пока получал толчки от оголодавших зрителей и невольно толкался сам, его тепло обняли за плечи. Хавьер обернулся на такую внезапную нежность и увидел человека холеного, в костюме, при бабочке, с пунцовыми, как будто накрашенными, губами. Он улыбался и жестом приглашал к столу.

– Please. I invite. Be our guest. Please[10].

Хавьер обернулся, поискал глазами Наташу, но ее не было, а была лишь прежняя толкотня театралов, да еще появилась какая-то женщина, которая пыталась со скандалом купить воды.

Стол, к которому подвели Хавьера, был заставлен тарелками с буфетными бутербродами и пирожными, даже ни разу не тронутыми, ни разу не надкусанными, как будто это все для Хавьера было специально накрыто и ждали только его. Их было трое – холеный господин и две его спутницы, женщины немолодые, но очень приятные, очень смешливые, очень напудренные и подозрительно похожие, как разные близнецы или как люди, которые делают вид, что они близнецы. Дамы представились:

– Агнес.

– Жюли.

И протянули Хавьеру сморщенные руки в браслетах и рыжих пятнышках. Руки были почти одинаковые.

Хавьер тоже представился, сказал, что он из Чили, приехал к своей девушке. Агнес и Жюли восторженно кивали, говорили: «О!» и «Ах!» – но взгляд у них при этом был такой, будто они давно знают про Хавьера и все его жизненные обстоятельства и не признаются ему в этом, только чтобы не смущать. Хавьер чувствовал себя Брэдом Питтом, вокруг которого все старательно делают вид, что слышать не слышали ни о каком Брэде Питте.

Ему налили белого вина, положили бутербродов. Ему пододвинули тарелку с фруктами. Его хвалили за то, что он так хорошо и с аппетитом ест, журили за то, что отказывается взять еще, даже обижались – тогда он соглашался проглотить очередное пирожное, и все снова были им довольны. За Хавьера поднимали тосты. Мужчина с красными губами не скрывал своих теплых чувств и чуть ли не со слезами благодарил гостя за то, что тот осчастливил их своим визитом, не поленился пролететь полмира ради встречи с ними. За Хавьера. За Хавьера!

В кресло он плюхнулся с третьим звонком. Живот раздуло до опасного натяжения, вдох давался с трудом. Хавьер посмотрел на визитку, которую оставил ему холеный мужчина. На одной стороне – «Андрей Андреевич. Глава Комитета городских проектов». На другой – «Andrew. Head of Committee of City Projects». И телефон.

Наташа пробиралась мимо чужих колен с другого конца ряда, когда свет уже погасили.

– Очередь – пипец.

Вторая половина спектакля была многолюднее и динамичнее: тут и пляски каторжников в ножных кандалах, и буйный главный герой, уже изрисовавший чем-то символичным свой полулысый череп, и стычки с острожным начальством, которое сплошь в белой форме, и чистое лицом, и располагавшее к себе куда больше, чем оборванцы в робах. Вообще Федор Михайлович с каждой сценой вел себя все менее симпатично. То у коменданта крепости, который благодушно поил его чаем, все ложки сопрет, то медсестру в госпитале укусит до крови. А самое неприятное – бунты, вечно какие-то бунты. Все никак не угомонится Федор Михайлович. Подбивает сокамерников на бессмысленные восстания. Докатились до того, что захватили весь острог, а потом и город, который по составу декораций, впрочем, мало чем отличался от острога, разве что наличием женщин. Пошли бесчинства и разврат. Поминутно кого-то куда-то тащили. Тут саблями машут, там флаги жгут, здесь моются в тазу.

Наташа сидела в телефоне. Хавьер смотрел балет изо всех сил, но мельтешение фигур, уютная темнота зала и съеденные бутерброды утягивали его в сон. Во время испанского танца ему сквозь полуопущенные ресницы привиделось, что Агнес и Жюли щелкают кастаньетами у него за ушами. Женщин он не видел, но знал, точно знал, что это они и что в этот момент одну не отличить от другой. Присутствовал в его грезе и Андрей Андреевич: он пересчитывал спички. Хавьер хотел предложить свою помощь, но тут его толкнули в бок, он хрюкнул и проснулся. Наташа по-прежнему смотрела в телефон.

А на сцене все переменилось. Вернули скалу. Федор Михайлович стоял на ее вершине над городом-острогом и танцем давал понять, что произносит великую речь. Прочие бунтовщики либо снова сидели в кандалах, либо лежали в неестественных позах у подножия скалы. Обыватели вели себя по-разному: одни закрывали уши руками, другие пожимали плечами, мол, что-то говорит, а что – поди разбери. Были и такие, кто сидел на скамейке, лузгал семечки и посмеивался. Окончив танец, Федор Михайлович достал из-за пазухи и развернул американский флаг. Толпа пришла в неимоверный ужас. Опять началась беготня. На скалу полезли стражники с секирами. Федор Михайлович в одну сторону бросился – тут враги, в другую метнулся – там тоже враги. Схватился за голову, закружился в темном отчаянии. Оркестр резко выдохнул и затих, оставив после себя только нить печального гобоя. Федор Михайлович оглядел все то, что осталось от его бунта, усмехнулся, раскинул по-орлиному руки и спиной вниз полетел со скалы в пропасть. Все, кто был на сцене, сняли шапки.

Зал рукоплескал. Хавьер даже спросонок почувствовал величие момента и тоже зааплодировал. Наташа положила телефон на колени и вяло хлопнула два раза. Потом поглядела по сторонам и тронула Хавьера за плечо:

– Let’s go[11].

Зал был еще темен и бурлил аплодисментами, а они, согнувшись, пробирались к выходу.

– Is it over?[12] – спросил Хавьер, оборачиваясь на сцену.

Впереди выросла капельдинерша и стала уговаривать Наташу вернуться на место, ведь балет еще не закончился, нет-нет, девушка, досмотрите до конца, сейчас самое интересное, ну и что, что видели сто двадцать раз, ну и что, что вам плевать, проявите уважение к артистам. Наташу увещевания не тронули, и вскоре они с Хавьером вышли из театра под звезды.

– The end is not interesting, – сказала Наташа, чувствуя, что не хватает какого-то объяснения. – I call a taxi[13].

Вечер был дивно-прохладный, воздух приятно покалывал кожу, вокруг витали волнительные ароматы. Гулять бы еще и гулять. Но Наташа нервно постукивала каблуком о плитку, поглядывала в телефон и куда-то вбок. Лишь бы успеть, лишь бы таксист приехал раньше, чем этот. Чем кто, Наташа? Чем Костя. Он ведь и про Хавьера узнал, и про балет ему доложили. Весь спектакль строчил Наташе сообщения, измаялся, бедный. Грозился приехать и на месте «порешать». Да что грозился – прямо поставил перед фактом, что приедет посмотреть в глаза ее новому хахалю, а дальше – по обстоятельствам. Вот Наташа и выскочила пораньше, чтобы убраться до того, как наступят эти обстоятельства. Только бы таксист не подвел. Костину машину она всегда узнает. Да вот же она едет. Или не она? Не она. Нет, все-таки она. Ну и где это такси? Как специально. Хоть в кусты прячься. А вот Хавьер куда-то в сторону показывает. Наша? Наша. Завернула за театр. Побежали. Сели. Наташа попросила поскорее и каким-нибудь неочевидным маршрутом. Таксист ничуть не удивился, без лишних вопросов сорвался с места, когда Хавьер еще только дверь закрывал. Наташа обернулась. Костина машина стояла перед театром. Рядом с машиной стоял Костя и смотрел в другую сторону.

8

Катя знала, что это будут цветы. Пока она лежала в постели, стараясь ухватить увертливый сон за тонкий хвост и затолкать обратно под подушку, воздух в квартире вдруг запрыгал и заискрился – верный признак того, что кому-то сейчас будут дарить подарок. Сопутствующие звуки сразу намекнули, что это за презент: звонок в дверь, потом волнующий хруст бумаги, звон толстого стекла о край раковины, мамино «да елки», шипение и бульканье воды и наконец:

– Катюнечек, с добрым утром. Тебе сюрприз от жениха.

Мама внесла вазу с букетом и поставила ее на стол.

– Батюшки, какая красота! – сказала мама. – Я таких еще не видела. Дай сфотографирую, тете Свете пошлю.

В огромной, размером с полную луну, охапке жались друг к другу головами розы диких конфетных цветов. Каждый бутон обмакнули в жидкую радугу, и он напитался оттенками, нормальным розам совсем не свойственными, – кислотно-желтым, неоново-розовым, фиолетовым, салатовым. Не цветы, а набор фломастеров.

Катя понюхала розы. Они не пахли.

В букете застряла открытка. «С добрым утром, моя невеста. Позавтракаем вместе? Жду тебя внизу».

– Да блин, – буркнула Катя и потащилась в ванную.

Она надеялась еще поваляться, даже заснуть, даже, может быть, заштриховать неприятный сон новым сновидением, ведь самое противное – это проснуться после кошмара, и не уснуть сразу следом, и проносить его с собой на загривке весь день. Кате той ночью снились мертвые жены Нейтана. Во сне они были как живые, человек непосвященный и не догадался бы, что их уже нет, если бы не хрустальные гробы и не белые лица, как будто под слоем театрального грима. Обе лежали на расстоянии шага друг от друга в каком-то древнем склепе, а Катя ходила между ними и искала кисти, потому что ей сказали сделать покойницам другой макияж, чтобы они не казались такими немёртвыми и родственники не боялись их хоронить.

Катя рассказала маме про предложение Нейтана, а вот о женах промолчала: еще перепугается и вслух произнесет то, что Катя сама боялась выразить словами, скажет, что история слишком загадочная и, наверное, лучше повременить с этими отношениями, а то и вовсе не связываться с Нейтаном – мало ли что. Но мама ничего такого не сказала, потому что не знала про жен. А вот будущей свадьбе очень обрадовалась и требовала жениха в гости.

* * *

– Катя, я вижу, тебя что-то беспокоит. Это из-за того, что я рассказал тебе вчера? Про моих бывших? Не нужно волноваться, Катя. Я их не забыл, я ценю все свои прежние отношения, но я люблю только тебя.

Катя доела пончик и вытерла жирные пальцы салфеткой.

– Да нет, все нормально. Прости. Это даже не мое дело.

– Нет-нет. Все, что тебя волнует, волнует и меня.

– Ладно. Тогда можно спросить?

– Спрашивай.

Он взял ее за руку.

– Как… – Но вместо «как они умерли» сказала: – Как вы познакомились?

Нейтан улыбнулся той беззащитной улыбкой, из-за которой продавщица в кафе чуть раньше положила ему не пять пончиков, как он просил, а шесть за ту же цену.

Первую звали Ирен. Девчонка из соседнего дома, сестра лучшего друга. Росли бок о бок, терпеть друг друга не могли. Она полдетства носила во рту страшные скобы, но они не мешали ей кусаться, как бешеный опоссум, называть всех уродами и трепаться о том, о чем трепаться не следовало. Из-за ее болтовни брату доставалось от родителей, а Ирен, в свою очередь, от брата. Однажды он вырвал у нее клок волос вместе с заколкой. Само собой, она настучала, и Нейтану тоже тогда влетело – за то, что просто стоял рядом и ухмылялся. Потом вся троица разъехалась по разным колледжам и встретилась лишь год спустя на каникулах. Ирен и Нейтан друг друга узнали, но прежняя детская неприязнь даже не успела дойти до сознания, как немедленно была придавлена неким базовым чувством. Нейтан отметил отсутствие железа во рту и ноги, на которые можно смотреть вечно, а Ирен за все каникулы ни разу не назвала его уродом и в целом была очень мила. Так вот они и виделись время от времени в родном городе, потом Ирен перевелась в колледж Нейтана, а сразу после выпуска они поженились. Сняли квартирку недалеко от университета, где Нейтан писал докторскую и подрабатывал частными уроками первокурсникам. Ирен решила, что будет танцевать. Полгода отзанималась в студии современного танца, но потом бросила. Не потому, что потеряла интерес – просто стало до ужаса тяжело. Тяжело и страшно. Она ведь хорошо помнила, что совсем недавно в два прыжка перелетала зал от одной зеркальной стены до другой, а тут два лестничных пролета – и легкие горят, обжигают сердце. Ирен тяжело заболела.

– Чем? – спросила Катя.

– Мы до сих пор не знаем. Очень загадочная болезнь. Как будто кто-то высасывал из нее жизнь. Врачи не смогли поставить диагноз. Больницы, лекарства, много тестов – никакого результата. Буквально два месяца – и ее не стало.

– Кошмар какой. А сколько ей было лет?

– Двадцать три.

– На год старше меня сейчас.

– Да.

– Даже представить не могу, как тяжело было тебе и семье.

Нейтан печально поджал губы. Кате померещились даже слезы, но он поднял на нее взгляд, и глаза оказались грустные, но совершенно сухие.

– Так бывает. Никто от этого не застрахован.

– И даже вскрытие ничего не показало?

Нейтан посмотрел куда-то вбок:

– Катя, я не хочу, чтобы ты об этом думала и расстраивалась. Я рассказал тебе всю правду и в будущем тоже буду с тобой честен. Но не думай слишком много. Хорошо?

– Хорошо.

А ведь Катя надеялась разузнать еще и про вторую жену, но момент был уже не тот.

– Кстати, давно хотел спросить, – Нейтан показал на окно, – кто это там такой?

– Где?

– Вон там. На башне.

В окно кафе видны были небольшая площадь перед старым торговым центром, сам торговый центр – хитрая суровая конструкция из кубов и усеченных пирамид – и пожарная каланча. Красно-белая, прянично-праздничная башня из красного кирпича была старше всего бетона и стекла, которые ее окружали, но смотрелась моложавее и бодрее. Наверху, на смотровой площадке, за тоненькой решеткой, торчала фигура.

– А, это Тихон, – объяснила Катя.

– Что такое «тихон»?

– Имя такое. Он не живой. Это манекен. Кукла. На нем форма пожарного, видишь? Он типа высматривает, где пожар.

– Искусственный пожарный.

– Ага.

– И зачем он?

– Ну вот он увидит, что где-то горит, и… Никому не скажет.

– Логично.

– Да просто ради прикола поставили.

– А на башню можно подняться?

– Нет, она закрыта. Там раньше был музей про пожарных, я помню, нас водили в школе. Но потом его почему-то убрали. Заколотили двери – и все.

– Жаль. Я бы посмотрел на город сверху. Чтобы понять какое-то место, нужно посмотреть на него сверху.

– Не получится, извини. Ты представь, каково Тихону. Он ведь теперь не может спуститься.

* * *

По площади перед торговым центром ходила туда-сюда огромная белая курица и протягивала прохожим листовки, зажатые в крыле. Тому, кто принимал рекламку, благодарно кивала гребешком; тому, кто стеснительно мотал головой, или резко менял траекторию, или умело делал вид, что не замечает двухметровую птицу, она возмущенно квохтала вслед. Иногда пинала желтой лапой воздух. Нейтан и Катя взяли по одной листовке с приглашением попробовать золотистые наггетсы. Из глубины куриного нутра раздалось приглушенное:

– Катя?

Они обернулись. Плюшевая птица отделила голову от остальной части, и на месте ее теперь торчала голова человеческая, маленькая и с налипшими на лоб мокрыми волосами. Катя сразу ее узнала.

– Данька, привет!

Данька бережно коснулся крыльями ее плеч, а Катя похлопала его по мягкой спине.

– Это мой одноклассник, – пояснила Катя Нейтану. Тот белозубо улыбнулся и пожал Даньке крыло.

– Слушай, а ты чё, не уехала?

– Да нет пока, только универ закончила.

– Ты ж говорила, будешь жить за бугром.

– Э-э…

– Помнишь, нас на последнем звонке всех спрашивали, придем мы или нет на встречу выпускников через десять лет? И ты сказала, типа меня не ждите, я уже буду далеко, чё мне в вашем колхозе тут ловить, да? И мы все такие: «Ну ни фига себе у нее планы».

– Я так сказала?

– Хотя, блин, почему нет? У тебя и английский лучше всех в классе был. Помнишь, ты мне аудирование давала списывать? Я ж ни фига не мог разобрать, чё они там курлычут. Курлы-курлы, хау ар ю, блин. Если б не Катюха, так бы и закончил школу со справкой. У меня только по физре четверка была, и ту натянули. Хотя мне этот аттестат, знаешь, не особо пригодился. Я ж поступать так и так не собирался. Батин друган меня к себе в столярный цех устроил, туда-сюда, помаленьку обучился. Говорит, надо тебе образование получить хотя бы средне-специальное, а я ему: «На хер мне эти корочки, чё меня, человеком без них считать не будут?» Кстати! Встретил тут Вику. Ну помнишь, Вика? Которой зеленку на волосы вылили? Так она уже четверых настрогала, прикинь? Я как увидел, думаю: чё-то лицо знакомое, Викина мамаша, что ли? А нет, это сама Викуля. У нее, кстати, зеленые волосы. В смысле, специально покрашенные. Я поржал. А, и она мне про Настю рассказала. Говорит: «А ты про Настю слышал?» А я такой: «Какая, на фиг, Настя? Не помню я никакой Насти». А потом дошло. Это ж эта, в десятом к нам пришла. Лет на одиннадцать выглядела, ни с кем не разговаривала. Мы еще думали, диагноз у нее какой-то или чё? Ну короче. Настя эта щас в Англии учится, чуть ли не в Оксфорде, прикинь? Какую-то стипендию охрененную получила. Вся такая звезда. На конференции какие-то ездит, диссертации пишет, не хрен собачий. Прям вообще. Нормально поднялась. А мне и тут хорошо. Я вон прошлым летом в речке покупался, потом месяц в инфекционке лежал, какую-то дрянь подцепил, чуть мозг мой не сожрала, зато мне теперь ничего не страшно. Я все равно в армию собрался. Надо уже как-то с этим решить. У нас в цеху все служили, а я один как не мужик…

Нейтан все никак не мог найти себе места: то отойдет на два шага, посмотрит на голубей, то достанет из кармана телефон, откроет и закроет, то приобнимет Катю за плечи, то начнет ее тянуть за ремешок сумки куда-то в сторону, то примется шумно вздыхать. Катя давно поняла намек.

– Ладно, Дань, здорово, что увиделись. Мы пойдем. Если что, пиши.

– Ага, давайте. Я тоже рад. А курицу здесь не ешьте, она отстойная. – И он помахал им вслед листовками.

В такси Нейтан спросил:

– Он твой экс-бойфренд?

Катя рассмеялась:

– Кто, Данька, что ли? Пфф, да нет, ты что? Мы просто с ним с пятого класса вместе учились.

– То есть вы близки?

– Ну, мы давно друг друга знаем. Но сейчас не общаемся. А что?

– Ничего.

– Ты ревнуешь, что ли?

– Нет.

Катя придвинулась ближе и положила Нейтану голову на плечо.

– Ревнуешь…

Нейтан резко повернулся к ней, обхватил ее лицо руками и поцеловал так крепко, что у Кати заболели губы и виски, а брови водителя в зеркале заднего вида уползли за верхнюю границу этого зеркала.

9

Манекен Тихон до 1992 года стоял в одних трусах в отделе нижнего белья прямо у эскалатора. Раз в сезон, с поступлением новой партии товара, его переодевали, то есть клали на пол и меняли полосатые семейники на трусы с уточками, например, или боксеры с сердечками, или строгие однотонные, для людей менее игривых. Но все это были сплошь одни трусы, а других предметов одежды его пластмассовое тело не знало. Исключение делалось только на Новый год, когда ему выдавали в дополнение красно-белую праздничную шапку и на шею вешали мишуру. В другие знаковые даты – на День святого Валентина и на Восьмое марта – количество ткани на Тихоне не увеличивалось, а иногда даже уменьшалось, и рисунки на ней приобретали все более затейливый характер. Манекен Тихон пережил несколько ремонтов внутри торгового центра и массу переездов, так что под конец у него наполовину стерся один из двух синих глаз, на пальцах ног облупилась краска. Травмы Тихона отвлекали посетителей от красивого белья, поэтому манекен отдали в магазин «Охота и рыбалка». Глаз закрыли пиратской повязкой, на ноги надели тяжелые походные ботинки. Но потом, к несчастью, в ходе очередного преображения у Тихона отвалилась кисть, и его без особой жалости вынесли на помойку у служебного входа в торговый центр. Там его подобрал тогдашний директор Музея пожарной охраны. Как раз в то время завершалась реконструкция пожарной каланчи – той самой, что стояла напротив торгового центра. Нарядная, красно-белого кирпича башня вот-вот должна была распахнуть свои двери перед посетителями и поведать им увлекательнейшую историю местного пожарного дела. Уже развесили по стенам каски разных эпох, расставили по хронологии огнетушители, под стекло поместили модельки пожарных машин. Не хватало только одного – самих огнеборцев, живого, так сказать, воплощения идеалов пожаротушения. И вот, проходя мимо помойки на задворках торгового центра, директор Музея пожарной охраны встретился взглядом с голым пластмассовым Тихоном. Полтора синих глаза смотрели пусто и с молчаливым вызовом. Отсутствовала часть руки. Директор догадался, что манекен пережил многое, а потому с достоинством сможет воплотить образ доблестного борца с пламенем. Тихона вызволили из-под размокшего картона, отмыли, нарядили в форму, причем во все ее элементы, вплоть до хлопковых кальсон, нарисовали ему брови погуще, а губы оставили бледными – так его лицо полнее выражало озабоченность безопасностью порученного ему участка – и затащили на самый верх каланчи, на открытую площадку. Там Тихона прикрутили проволокой к перилам, придали его телу напряженную позу и оставили вглядываться в даль из-под смоляных бровей, высматривать, не разгорелся ли где какой-нибудь пожар. Хоть обстоятельства Тихона несколько раз за его пластмассовую жизнь менялись радикально, одно в ней оставалось неизменным, потому что манекену от своей манекеньей судьбы никуда не деться: по праздникам его по-прежнему наряжали в разные костюмы. Проклятие отдела нижнего белья достало его и на вершине башни. Директору не лень было в декабре напяливать на Тихона красную шубу и бороду с шапкой, на День защитника Отечества менять каску на пилотку со звездой. На Восьмое марта, слава вселенной, его оставляли в форме пожарного, потому что директор был уверен, что это само по себе уже радует женский глаз. Однако для пущей надежности поднимался на самый верх башни и скотчем прилеплял к пластмассовой кисти Тихона алую розу. Само собой, искусственную. Но самое интересное происходило на День города. Накануне праздника, до самой поздней ночи, Тихона можно было увидеть в его обычной форме пожарного. Кто-то даже чуть ли не в четыре утра специально приезжал к каланче, чтобы убедиться, что да, все тот же Тихон, и да, все в той же форме. Но когда наутро город просыпался – на башне стоял уже никакой не пожарный, а прямоходящий лев, или клоун в вырвиглазных шароварах, или боярин, или мушкетер, или пират, или водяной, или веселая цыганка. Кем только не побывал Тихон в день рождения города! Что ни год, то новый неожиданный образ. А главное, две тайны сопровождали это явление. Первая была такая: никто почему-то не мог улучить момент, когда Тихона переодевали. Какие-то люди рассказывали, будто они всю ночь караулили под башней, не сводя с манекена зорких глаз, а стоило им только отвернуться, или отвести взгляд, или моргнуть, как в тот же миг вместо пожарного появлялся лев, пират, боярин и так далее. Находились и те, кто якобы видел, как манекен внезапно начинал кружиться в искристом вихре, будто Золушка из мультика, а когда искры опадали, представал уже в новом облике. Но эти, скорее всего, врали. Вторая тайна была не то чтобы тайной даже, а раздражителем для городской администрации, и сводилась она к тому, что никак нельзя было заранее узнать, кем будет Тихон. Такая неопределенность породила в городе поверье: какой костюм будет на Тихоне в День города, так год и пройдет. И ведь народ верил. И ведь даже не зря. В год, когда Тихон был плюшевым львом, город атаковали стаи бродячих собак. Люди накупили перцовых баллончиков, но почему-то взяли в привычку прыскать ими в кого ни попадя, так что единственный офтальмологический стационар в городе быстро переполнился и все поминали Тихона недобрым словом. В год, когда Тихон был пиратом, группа алкашей захватила прогулочный теплоход, уплыла на остров посреди реки и принялась там возводить фортификационные сооружения. Опять все шишки посыпались на Тихона. К директору музея возникли вопросы. Он оправдывался тем, что нарядил манекен не пиратом, а Петром Первым – просто народ не опознал его по причине своего невежества, а еще потому, что шапки похожие. И вообще, при чем тут он? Администрация предложила директору согласовывать выбор костюмов с ней и избегать чересчур агрессивных образов. Директор оскорбился, заявил, что Тихон презирает бюрократию, а чиновники просто нашли повод прибрать к рукам удачную частную инициативу, и отказался наотрез. Через несколько месяцев Музей пожарной охраны закрыли по причине неоднократных нарушений требований пожарной безопасности. Каланчу заперли, экспонаты определили в Краеведческий музей, а Тихона в форме пожарного как будто нарочно забыли на вершине башни.

10

– Алло, дядя Андрей?

– Да, Катюх, привет. Чё как оно там?

– Вы сильно заняты?

– Да нет. Говори, чё хотела. Для тебя все сделаю.

– Хотела спросить. Вы же ставите иностранцев на учет?

– Ну они сами ставятся, как правило. А что?

– Ну вот если приехал иностранец, заселился в гостиницу. Он у вас в базе появляется?

– Вообще да. Гостиница должна нам их пересылать. А чё такое? Кого тебе надо?

– А вы можете какой-нибудь запрос о нем сделать в страну, откуда он приехал? Ну там, например, в Америку?

– Вон оно че. Этого, что ли, хочешь пробить? Американца своего?

– А вам уже рассказали?

– Канеш. Мать твоя так его нахваливала. Прям нарадоваться не может. Но я, ты знаешь, еще тогда ей сказал: ты, говорю, сначала узнай человека. Кто он, чем живет, кто родители, то-се, какие у него ценности. А потом уже радуйся. Американец – это, знаешь, еще полдела.

– Ну вот я и хочу узнать.

– А чё он, натворил что-то?

– Да нет, просто на всякий случай. Да и любопытно. Хочу больше узнать про его семью. А то он два раза был женат.

– О как. Когда только успел?

– Вот и мне тоже интересно. Не получится отправить какой-нибудь запрос?

– Катюх. Дело, конечно, хорошее. Я, в принципе, одобряю, что ты так вот это все по уму, как грится, делаешь. Но официальный запрос – это, во-первых, основание должно быть какое-то, правильно? Вот если он здесь начудит, ну там, убьет кого-нибудь, не дай бог, то тогда да. А во-вторых, это дело небыстрое и не стопроцентное – могут по-человечески ответить, а могут отпиской отбрехаться. Ну сама понимаешь. Если б еще в ближнее зарубежье – там шансов больше. А в Америку – даже не знаю…

– Ну ясно.

– Слушай, давай вот что сделаем. Я у себя по базе его посмотрю. Ты мне имя-фамилию скажи. Лучше даже эсэмэской пришли прям на английском. Я хоть гляну, есть он или нет. Но у нас если что-то и есть, то только паспорт его. А ты попробуй достать там права или удостоверение какое-нибудь, которое местное у них там, ну это… Поняла, про что я?

– Да. Карточка такая. Ай-ди.

– Вот-вот. А я, так сказать, неофициально попробую по своим каналам что-нибудь разузнать. Но не обещаю, сразу говорю.

– Да, я поняла. Спасибо большое.

– Да пока не за что. Ладно, Катюх. Давай. Маме привет.

11

Клуб «Сен-Тропе», который местные ласково прозвали «Шантрапе», в городе был и любим, и презираем. Причем одни и те же личности, среди них – далеко не последние люди города – по выходным радостно принимали приглашения в «шантрапешечку» вместе с флаерами на бесплатное пиво, а по будням у себя в кабинетах клеймили клуб обидными выражениями, как то: «гнездо разврата», «прыщ на светлом лике нашего города», «кладезь морального разложения» и подобными.

Клуб на них обиды не держал, не пытался себя обелить и опровергнуть наветы, а по-прежнему благодушно раскрывал свои потные объятия перед всеми, кто готов был в них броситься, не разбирая, кто там что про него говорит за спиной. Клиент есть клиент, даже самый высокоморальный. Кроме того, клуб был не так молод, как могло показаться, и за свою историю повидал все, включая разнообразные оттенки ханжества. Когда «Сен-Тропе» торжественно открыли одним благословенным вечером в бывшем здании Дома пионеров, многие подумали, что вот теперь-то настала новая эпоха, теперь-то вот точно будет по-другому, не то что раньше, тьфу. Оно, конечно, по-другому: софиты, стробоскопы, бар, диджей, диваны леопардовые, парковка, диско-шар, разборки с охранниками. Но это все шелуха и бумажные деньги. Подуешь – приподнимутся и бесстыдно покажут, что под ними. А что под ними? А то же, что раньше: какие-то пляски, какие-то дети, заячьи уши, серпантин, курят в туалете, матерятся, кто-то шапку потерял, и на нее уже наступили. Дом пионеров, залитый ультрафиолетом и алкоголем.

Да ну и что в этом такого? Клуб как клуб, ходить можно. Главное – чтоб весело. Всем и было весело, пока не начались стычки с духовенством. Только открылись, свеженькие, после ремонта, месяц поработали, и на тебе – епархия возмутилась. Приходит и говорит: «Тут до революции храм стоял, и земля была церковная, так что освобождайте. У нас свой стробоскоп». Директор в шоке. Собственник в шоке. Город в шоке. Газеты и телевидение забились в истерике. Краеведы почесали в затылке. Начали разбираться. Вот, говорят, взгляните на дагеротип. Видите – река? А вот тут вот комья грязи. Вот они до сих пор сохранились на улице Орджоникидзе. А рядом с ними что? Храм. Да, то-то же. А им в ответ: да мы вам десять таких нарисуем, только с Домом пионеров вместо храма. Попробуй докажи, что было раньше. Не было, говорят, никакой там церкви. И наши эксперты это подтверждают. Да, Семен Максимович, наш давний друг и постоянный посетитель клуба? А им в ответ: был храм! А эти опять: не было. Было – не было. Так и спорили и не могли дойти до правды. Перерыли все архивы, но про храм ничего не нашли. Один исцарапанный снимок – вот и все историческое свидетельство. Правда, ходили потом слухи, что Семен Максимович в архивах лично покопался и какие-то важные странички заранее изъял. Однако даже одной гравюры хватило, чтобы у храма, которого, может быть, не было, появились прихожане. Под утро, когда музыка затихала, они молча обходили «Сен-Тропе» с иконами и свечами и прыскали из пульверизатора святой водой на тех, кто сумел дотанцевать до финиша, кто выползал, держась руками за асфальт, и заново учился дышать. Выползавшие, как правило, радовались и просили побрызгать еще. Руководство клуба не осмелилось прогнать людей с иконами – что же они, сами не верующие, что ли? Вроде бы на градус веселья эти обходы никак не влияли, ну и пусть будут. Только некоторое время спустя прихожане сами исчезли. Случилось это сразу после большого скандала, но уже другого, с церковью не связанного. Однажды в День семьи, любви и верности паленой водкой в клубе отравилась беременная пятнадцатилетняя девочка. Клуб закрыли до результатов проверки, перебрали все бутылки, перетрясли поставщиков, нашли негодяев и с облегчением для всех открылись снова. Девочку директор навестил в больнице, подарил ей цветы и пригласительный. И наказал приходить строго после родов. Про это написали в районной газете. Она же, газета, попросила епархию прокомментировать ситуацию. В епархии ответили, что земля эта отравлена грехом и земными наслаждениями, и ее уже не спасти, и даже если и стоял на ней когда-то храм, то теперь от него остался один Дом пионеров.

Когда Нейтан спросил, где бы им весело отметить помолвку, Катя первым делом подумала про «Сен-Тропе».

* * *

Плотный воздух. Густой звук. Взвесь в лучах прожекторов. На танцполе надышано-нацеловано. На сцене парень в одних трусах, и ведущий ему объясняет, какой во всем этом смысл. Ставят тазик, выносят пластмассовые ведерки с медом. Выходит здоровый мужик в костюме пчелы. Под бодрый бит открывает одно ведерко за другим и выливает мед в тазик. Под аплодисменты и улюлюканье тот, который в трусах, становится за тазиком и поворачивается к зрителям спиной. Начинает стягивать…

Нейтан куда-то запропастился. Сказал, что возьмет для них что-нибудь в баре, а Катя пусть поищет столик. Сказал, что сегодня он угощает. Столики все были заняты, и Катя решила покараулить – вдруг какой освободится? Она уже минут десять мялась на краю танцпола у металлического ограждения и высматривала Нейтана, а тот все не шел.

Парень на сцене уже семенил за кулисы, сверкая намазанной медом задницей, а пчела всем своим видом давала понять, что не перенесет трагического расставания, падала на колени и под песню Уитни Хьюстон рыдала над тазиком. Потом песня задергалась, захлебнулась и сменилась на «тум-тум-тум тыр-ца-ца». Запульсировал свет. Публика тоже задергалась и запульсировала. Нейтан не возвращался.

Через пару минут к месту, где стояла Катя, пританцевался парень с голым торсом и в черных джинсах. Бритая голова, красные уши, костлявая грудь, на груди – тату в виде кинжала. Он принялся описывать вокруг Кати полукруги, делая ломаные движения всеми суставами, даже челюстными. Особенно хорошо у него получилось поднимать плечи к ушам и прятать в них шею. Катя стояла, прилипнув спиной к ограждению, и пыталась вычислить схему его движений, чтобы в нужный момент выскользнуть из полукруга, в котором оказалась заточена. Нейтана все не было. Парень ей что-то кричал, но она слышала только: «А-а-а-а-а?» Остальное съедала музыка. Он подошел ближе и встал сбоку, чтобы крикнуть Кате в самое ухо свой важный вопрос, и тут-то она от него и сбежала. И сразу кинулась к бару.

Нейтан стоял с двумя бокалами у стойки. Катя подняла руку, чтобы ему помахать, но быстро ее опустила. Нейтан был не один. Наклонив голову, он прислушивался к тому, что говорит сильно накрашенная брюнетка с длинными гладкими волосами. Он красиво улыбался и смотрел ей в щедро политое автозагаром декольте, на которое не смотрел бы только идиот. Катя растерянно оглянулась. Спрятаться, зарыться в толпу, затеряться среди спин, боже, как стыдно. Ну почему именно с ней? К таким, как эта брюнетка, не пристают полуголые гопники: такая не испугается, не прельстится, а сразу пошлет. К таким, как эта брюнетка, тянутся такие, как Нейтан.

Катя развернулась и вышла из зала. Спустилась по лестнице в гардероб, на ходу нашаривая в сумке номерки. Оба были у нее. Если она сейчас уйдет, Нейтан останется без куртки. Да и хрен с ним, плевать она на него хотела, но, с другой стороны, оставить человека без верхней одежды, когда на улице плюс десять, – Кате неудобна была такая мысль. Пока она перебирала номерки и думала, действительно ли она хотела плевать, появился бритый танцор. В гардеробе было тихо, поэтому на этот раз Катя его услышала.

– Слушай, ты это, не думай, что я это, ладно? Я нормальный.

– Ладно.

– Щас. Ты еще тут побудешь? Подожди, я щас.

Он вернулся через минуту, натягивая через голову футболку. Уши, пока проходили через узкий ворот, примялись, а когда распрямились, то стали еще краснее.

– Я чё хотел-то… Тебя проводить?

– Я еще не ухожу.

– А, нет? Так чё тогда? Может, потанцуем? Выпить хочешь? Можно в баре не покупать, я ща сгоняю быстро тут в магаз.

Катя молчала.

– Ну понятно. Ты это, не обижайся, короче. Я смотрю: ну красивая девчонка. Думаю, а чё не подойти? Стоит грустит одна. Странно, что такая – и одна.

– Я не одна.

– Нет? А с кем, с подружкой?

– С другом.

– О как. И чё, и где он?

Покрутился, повертел головой, на потолок посмотрел – нет никого, кроме них двоих и гардеробщицы, которая уснула где-то среди крючков.

– Скоро придет, – сказала Катя.

– Куда? Сюда, что ли?

Катя достала серебристую «моторолу» – подарок Нейтана – и набрала его номер. Он, само собой, не ответил. Она принялась писать сообщение. Бритый танцор встал за спиной и прочитал через ее плечо:

– Натхан. Вэр аре ю?

– Нейтан.

– Чё за имя такое? Не по-нашему. Цыган, что ли?

– Американец.

– Оба-на. Чё, прям реальный американец?

– Да.

– Слушай, а познакомь, а?

– Зачем тебе?

– Блин, интересно же. Ну чё те, жалко, что ли? Или ты его выдумала?

– Не выдумала.

– Ну а чё тогда?

Катя задумалась.

– Давай лучше потанцуем.

– Серьезно?

– Да. Ты иди, а я кое-что из куртки возьму и тоже приду.

– Ну ладно.

Прежде чем скрыться за поворотом на лестницу, он сказал:

– Меня, кстати, Костя зовут.

Катя отдала гардеробщице оба номерка, потому что не помнила, где чей. Получила куртку Нейтана, ощупала карманы. Нейтан, скорее всего, взял бумажник с собой, но вдруг найдется то, что поможет дяде Андрею? Нашелся только мусор: обертка от жвачки, два десятицентовика, пузырек с таблетками и девчачий браслет. На серебряный обод были нанизаны бусины и подвески: птички, месяц, скрипичный ключ, бабочка, глаз, конверт и два медальона с женскими именами. На одном значилось «Ирен», на другом – «Лора». Лора? Вторая жена? Возможно. Был еще третий медальон. Те два – круглые, а этот – в форме сердечка. Он был пустой, без гравировки.

Катя вернулась на первый этаж и осторожно заглянула в зал. Если увидит Нейтана без брюнетки, то сразу предложит уйти. Если увидит с ней, то молча уйдет сама. Но Катя не увидела никого в бешено бьющих по глазам лучах и цветастом тумане. Она прошла внутрь, сделала каких-то два шага, только чтобы приглядеться получше – и сразу уйти. Из тумана выпрыгнул Костя.

– Ну чё, потанцуем?

Катя послушно пошла за ним в толпу, все еще оглядываясь и высматривая. Нет, не видно Нейтана. Костя уже отплясывал вовсю свой угловатый танец. Катя переступала с ноги на ногу и смотрела поверх его головы. Включили медляк.

– А сейчас, – сказал ведущий, – минутка романтики этим вечером. Возможно, кто-то встретит сегодня здесь свою вторую половинку. Возможно, это уже произошло. Я нисколько не удивлюсь. Наш клуб – это то место, где образуются пары, где рождаются семьи. Они потом приходят к нам со словами благодарности, рассказывают, как познакомились, показывают фотографии детишек. Мы всем коллективом умиляемся и плачем. Ну а сколько пар расстается после наших вечеринок – об этом я умолчу. Не будем о грустном. Парни, выберите самую красивую девчонку и пригласите ее на танец. Девушки, вы тоже не стесняйтесь. В конце концов, когда, если не сейчас?

У Кости на лице отобразилось сложное чувство – что-то неловкое, вопросительное и крайне уязвимое. Катя подумала, что без кривляний и танцев он и правда нормальный. Он вообще был ничего. Плюс его еще был в том, что подошел он именно к ней, а не к какой-нибудь брюнетке с сиськами вроде той, на которую пялился Нейтан. Где его только носит, этого Нейтана? Катя сделала шаг и положила обе руки Косте на плечи.

Их головы сблизились, и, чтобы разговаривать, почти не нужно было орать. Первым заговорил Костя:

– Слушай, на хрена тебе вообще этот американец?

– Так я за него замуж выхожу.

– Это типа ответ на вопрос «на хрена»?

– Ну, я уже согласилась.

– А ты откажись.

– Не-а.

– Почему?

– Я пообещала.

– Да фигня. Это мужик сказал – мужик сделал. А бабе можно и передумать. Ну женщине то есть. Девушке…

– Наверное, поэтому я за него и выхожу.

– Почему – поэтому?

– Он мне никогда такого не скажет.

– Конечно не скажет. Он в нашей жизни ни хера не понимает. Он и тебя не поймет никогда.

– С чего ты решил?

– Ну у них же это, башка по-другому устроена. Да там вообще все по-другому. Ни поржать вместе, ни это… Не понимаю.

– Разберемся.

– Я вон тебя полчаса назад встретил – и то как будто всю жизнь знаю.

– Тебе кажется.

– Не кажется. Вот реально. Спорим, ты отличница в школе была?

– Это к чему вообще?

– Ну скажи. Отличница ведь?

Катя молчала, глядя вбок.

– Значит, угадал. Ладно, не обижайся. Я ж все понимаю. Америка все-таки. Мечта любой девчонки. Да?

– Что?

– А ты его точно не выдумала?

– Нет. Он где-то тут. Надо его найти.

– Слушай, а тебя как зовут-то?

– Katya, what the fuck?[14]

«А вот и Нейтан», – подумала Катя. Больше она ничего подумать не смогла, все мысли выдуло из головы. Вот Нейтан схватил Костю за плечо и грубо рванул на себя. Вот Костя потерял равновесие и плюхнулся на задницу. Глаза круглые, рот приоткрыт. Вот он осознал, что случилось, вскочил на ноги – резко, как попрыгунчик, – и пошел на Нейтана. Но того больше интересовала Катя. Он ее схватил повыше локтя – ай! больно – и потащил к выходу. Костя вцепился ему в рубашку, потянул на себя. Катя тянула в другую сторону, пытаясь высвободить руку – синяк же останется. Никто из них троих не заметил, что музыка пропала, а вокруг образовалось пустое пространство, арена для поединка, огороженная ногами и любопытными, жадными взглядами. Загремел голос ведущего:

– Нешуточные страсти кипят на нашем танцполе. Прямо на ваших глазах, дорогие друзья. А я говорил, я предупреждал. Ребята, давайте жить дружно. Ну правда.

Нейтан попытался пнуть Костю ногой. Тот отскочил. Тогда Нейтан отпустил Катю, Костю схватил за шиворот, притянул к себе и рукой обвился вокруг его шеи, зажал ее в локтевом сгибе, как будто баюкая его голову у своей груди. Костя шаркал ногами, топтался, руками пытался достать до лица Нейтана – бесполезно, тот был выше – и хрипел.

– Так, замес прекратили на хуй. – Голос ведущего утратил прежнюю мягкость. – Охрану сюда позовите. Денчик, где охрана?

А охрана уже спешила, летела со всех ног. Зачинщиков растащили и вытолкали в двери. Зрители провожали их аплодисментами. Катя выбежала следом. На улице Костя снова бросился на Нейтана, но охранник встал перед ним, и Костин боевой порыв разломился о его мускулистую грудь и стальной взгляд. Оба соперника посверлили друг друга глазами, подышали агрессивно, сплюнули на асфальт и разошлись. Костя ушел первым. Нейтан огляделся, поискал. Кати нигде не было.

12

Девочки и удивились, и обрадовались, когда Наташа появилась вдруг на работе.

– Ой, а мы думали, ты отгулы взяла.

– А ты разве не в отпуске?

– К ней мужик приехал, а она на работу приперлась.

– Так Дианка заболела, вот Наташу и вызвали.

– А-а, точно.

– В кофеварку опять никто воды не налил?

– Ну расскажи хоть про жениха-то. Какой он?

– Старый, да? Они там все старые.

– И страшные.

– Где «там»? Ты всех, что ли, видела? Он у нее из Латинской Америки, а там знаешь какие мужики?

– Ой не знаю.

– Она сама только в сериалах их видела.

– Да чё я, не лажу, что ли, по этим вашим сайтам?

– Вот-вот. Ему пятьдесят, а он выглядит лет на тридцать. Подтянутый, поджарый. Тут – во! Там – во! Ни жиринки лишней нигде не висит.

– Мне такого не надо. Я рядом с ним буду толстая.

– И ты хочешь сказать, что старых и страшных у них там не водится?

– А Наташка на такого не польстится. Да, Наташ?

– Я слышала, они красиво так ухаживают. А говорить начнут – заслушаешься. Прям мед, мед. Амор, амор, ах, Хосе Игнасио…

– Зубы заговаривают, чтоб в постель затащить.

– Так это везде так…

– Зато ревнивые-е-е-е…

– Не знаю, не знаю. С моей сестрой девочка в школе училась. И что вы думаете? Вышла за американца и укатила туда за ним. Всем районом провожали.

– Ну и что?

– Ну что – что? А потом взяла и пропала. Не звонит и не звонит. Писать тоже не пишет. Мать с ума сходит: куда дочку отдала? Зачем?

– Ой, бедный ребенок.

– Говорят, муж ее избил – и прям до смерти.

– Отравил.

– Задушил.

– Запытал.

– Сбросил с лестницы.

– Тормоза в машине перерезал.

– Расчленил и скормил аллигаторам.

– Переломал ноги и держит в подвале, чтобы не сбежала.

– Фу, блин. Ну что вы начинаете с утра?

– И не нашли ее?

– Не-а. Муж как бы не при делах. Ушла, говорит, из дома и не вернулась. Мать вроде писала запросы во все инстанции, да один фиг. Сделать ничего не могут ни наши, ни их местные. Мать уже тогда сильно пила. А с горя так вообще. Ходит: «Катька, Катька, бедная моя Катюша. Зачем я ее туда отправила?» Несколько раз в больницу забирали.

– Поехала бы сама туда. Я бы за своего ребенка этому мужу таких…

– На что она поедет? У них денег сроду не было.

– И что сейчас с мамой? Где она?

– Вроде все там же, из города не уезжает никуда. Вдруг дочка вернется? Ждет. Лет десять уже прошло.

– Да нормально все с этой Катькой. Живет себе в свое удовольствие. Просто на хрен ей этот ваш город не сдался. Захотела забыть – и забыла.

– И даже матери не пишет?

– Разные бывают с матерями отношения.

– Девки, – сказала Наташа, – дайте уже поработать.

13

Хавьера не оказалось в отеле. Странно, странно. Нет, он и не обещал сидеть там круглосуточно и ждать, когда Наташа освободится, но ей было бы гораздо приятнее, если бы она его там застала. А то некрасиво получается. По-дурацки. Наташа пришла – кавалера нет. С ней так не бывает. С ней так нельзя. Даже обидно стало. Еще эта девочка на ресепшене так на нее странно посмотрела, как будто Наташа к ее, этой девочки, мужу в номер рвалась, а не к своему Хавьеру. Как будто Наташе снова пятнадцать и она строит глазки вышибале из «Сен-Тропе», стараясь сойти за совершеннолетнюю, а он сально ухмыляется, мол: «Да все я про вас знаю, шлюшки малолетние» – и отцепляет бархатный канат, чтобы их пропустить. Неудивительно, что этот гадкий клуб загнулся и разорился, с таким-то отношением к клиентам.

Мобильный Хавьер не брал. На телефон в номере не отвечал – эта девица, закатив глаза, все же позвонила, сделала одолжение. Пропал с концами. Где-то плутает один в незнакомом городе. А точно ли один? А может, случилось что? Может, и случилось. Наташа, слегка раздраженная, поехала домой.

Ночью – звонок. Хавьер говорил путано и невнятно.

– Natasha… sorry… kvartira… could you…[15]

Наташа сумела понять только две вещи: что Хавьера занесло каким-то ветром в чужую незнакомую квартиру и что его оттуда надо вытаскивать. Через несколько минут он прислал по-русски написанный адрес. Наташа минуту поразмышляла и, не придумав ничего другого, набрала номер.

– Наташ, ты головушкой стукнулась? – Костины слова слипались от повисшего на них сна. – Я должен щас вскочить и посреди ночи ехать за твоим хахалем?

– Он там один совсем, ни хрена не понимает. В чужой стране. Будь человеком, Кость.

– Больше тебе от меня ничего не надо?

– Ладно, забей. Спи дальше.

– И тебе спокойной ночи.

– Сама поеду.

– Езжай, кто тебе не дает?

– И пусть меня там убьют.

– Да елки, блин. Натаха…

Панельная девятиэтажка разглядывала ночь разноцветными квадратиками окон. Одно красное, другое желтое, третье фиолетовое, четвертое – тьма. Квартира была на шестом этаже. Дверь – обычная, утыканная гвоздиками по мягкому дерматину. Наташа нажала на звонок, и он запел птичкой.

Им открыл Хавьер в одной рубашке и трусах.

– I can’t find my pants.

– Чё говорит? – спросил Костя.

– Штаны не может найти, – перевела Наташа.

Сразу за тесной-тесной прихожей, где два человека не могли друг друга не коснуться, был вход в комнату. Хавьер убежал туда. Наташа и Костя осторожно прошли следом. Комнату заливал холодный розовый свет. На пузатом телевизоре в углу стоял ночник. Он медленно вращался и набрасывал на стены и потолок густую проекцию из точек и смазанных звезд. Воздух дрожал от утробного гула. Уууууээээ… Трубы? Вентилятор? Наташа прислушалась. Нет, музыка. Неповоротливый, стелющийся по земле вой духового инструмента вползал в голову через стопы.

Шаг – гул – еще шаг – гул – еще шаг – хруст. Что-то треснуло под Наташиным каблуком. Хорошо, что не разулась. Хруст, шаг, гул. Наташа отогнула диванную подушку – посмотреть, нет ли там вещей Хавьера. Гул, гул, гул. Ууууэээээ… Хап! Из-за дивана на Наташу вывалилось голое по пояс тело – пухлое, рыхлое, красное в розовом свете.

– Ух я тебя! – Тело обеими руками обхватило то пространство, где только что была Наташина шея. Девушка заорала и отскочила. Мужик навалился на воздух, потерял опору, перекинулся через спинку дивана и остался висеть вниз головой. Уууу. Его мягкую спину сразу облепили искусственные звезды.

– Тут тоже нету!

Это Костя крикнул из соседней комнаты, а потом и сам пришел.

– Чё за на фиг?

Он подошел к дивану, присел и заглянул в лицо мужику.

– Спит, что ли? Блин, где-то я его видел. Депутат какой-то или типа того. Он тут и был?

– Не знаю. Выскочил на меня из-за дивана. Напугал, скотина. Вы штаны нашли?

– Нет.

– My pants[16]. – Хавьер стоял за диваном и указывал на ноги полуголого мужика.

– Говорит, на нем его штаны, – перевела Наташа. – Are you sure?[17]

Хавьер закивал и виновато посмотрел на Наташу. Та посмотрела на Костю. Тот дернулся.

– И дальше чё? Пусть снимает, если так надо.

– Ну Костя!

– Чё Костя? Я, что ли, должен это делать?

– А кто, я? Вдруг он там без трусов?

– Все может быть. Ну что ты, в обморок упадешь?

– Ну тебе же легче.

– С какой стати мне легче с чужих мужиков штаны снимать?

– Ну Костя…

– Давайте решайте, короче, и валим отсюда. Он, может, без штанов доедет? Спроси у него.

Хавьер, когда понял, о чем Наташа его спрашивает, замотал головой, зафыркал и затараторил возмущенно:

– No, no, no, no. Imposible. Nunca. ¡Qué vergüenza![18]

В общем, отказался наотрез: то ли заявиться в отель в трусах ему казалось совсем не по-джентльменски, то ли брюки были ему особенно дороги – Наташа толком не поняла.

– Ладно, следи, чтобы он не очухался. Если что, дай знать.

Наташа зашла за диван. Смотрит на Хавьера, тот – на нее. Она ему показывает на ноги мужика, мол, давай приступай, тебе же надо. Хавьер прикладывает руку к груди, мотает головой. Наташа вздыхает и, стараясь не смотреть, берется за ремень.

– Блин, еще и застегнул по всем правилам, козел.

– Натах, ты спроси, он ничего не перепутал? Штаны точно его?

– Знаешь что?

– Не, ну мало ли.

– А давайте мы вам поможем.

– А давайте мы вас разденем.

– Блядь.

Костя подскочил и попятился.

– Кто там? Костя!

Наташа выглянула из-за дивана и тоже их увидела. Две стройные девицы стояли к ней спиной. Обе в кокошниках, обе в коротких сарафанах, отороченных мехом. Только ноги из-под этого меха выглядывали совсем не девичьи, а помятые, пожеванные, все в бугристых венах. Старушечьи ноги. Бабули повернулись к Наташе лицом и улыбнулись во весь рот. Губы красные, жирно накрашенные, румянец на обвисших щеках – даже в розовом свете – бордовый, лихорадочный. У них все было одинаково, как у близняшек, только лица немного разные. И ростом одна была на пол-ладони выше другой.

Старушки в кокошниках подошли к мужику в штанах Хавьера и затащили его на диван.

– Зачем вы нашего Андрея Андреича обижаете? – плаксиво спросила одна.

– Такой уважаемый человек – и висит так неприлично. Ай-ай-ай, – посетовала вторая.

– Мы думали, вы будете вести себя куда как деликатнее. Хавьерушка сказал, что хочет позвать еще друзей, а мы всегда рады друзьям.

– Даже сами написали ему в телефоне адрес.

– И такой конфуз…

Они уложили Андрея Андреевича на спину и подложили ему под голову подушку. Одна старушка осталась над ним ворковать, а другая подошла к Хавьеру, взяла его за руку и сказала, обращаясь к Наташе:

– Мы вас очень ждем на День города. Очень, очень ждем. Приходите обязательно. Будет такой праздник!

– Ну на хрен, пошли отсюда. – Костя дернул Наташу за руку и потащил за собой.

14

Первые минут десять ехали молча. Хавьер с Наташей сидели сзади и смотрели каждый в свое окно. Костя с места водителя поглядывал на них в зеркало заднего вида и многозначительно поджимал губы.

– Вот чё ты ржешь? – не вытерпела Наташа.

– Я??? – возмутился Костя, бесстыдно растягивая губы в довольной улыбке.

– На дорогу лучше смотри. Сидит ржет он.

Костя затрясся в дробном смехе, а просмеявшись, сказал:

– Блин, Натах, вот только с тобой такое могло случиться.

– А я при чем? Я без понятия, как он в это вляпался.

И она метнула в Хавьера оскорбленный взгляд. Тот вжался в спинку сиденья, руками крест-накрест закрывая голые ноги. Костя время от времени всхрюкивал. Наташа, чтобы отвлечь его от чересчур веселых мыслей, спросила:

– Чё это у тебя там?

– Где?

– На зеркале висит.

Костя встретился с ней взглядом в отражении.

– А ты не узнаёшь?

Под зеркалом на двух перекрученных цепочках болтались два кулона, две капли: одна черная, другая белая – инь и ян. Если сложить их вместе, получился бы идеальный круг.

– Это то, что ты мне на Восьмое марта хотел подарить?

– Я и подарил, но ты сказала, что такой дешман не носишь.

– Я сказала, что не ношу детскую бижутерию.

– Да я уже понял.

Кулоны изначально лежали в бархатной коробочке. Наташа, когда ее увидела, подумала: «Только бы не кольцо», а когда открыла и там оказались парные подвески, небрежно залитые черной и белой эмалью, то очень разозлилась, захлопнула коробку и швырнула ее Косте.

– Ну подарил бы кому-то еще, раз я такая свинья.

– Зачем? Я же для тебя покупал. Один из них твой. Хочешь – забирай.

Наташа отвернулась к окну. Чуть погодя заговорила снова:

– Костя…

– А?

– Спасибо, что приехал.

– На здоровье.

– Кость, правда…

– Давай без этого, Наташ.

Хавьер тем временем принялся бормотать, сначала робко, себе под нос – не разобрать, на каком языке, потом все громче, помогая себе руками и обращаясь к потолку.

– Чё он там лопочет? – спросил Костя.

Наташа вслушалась. Хавьер запинался и подолгу искал нужные английские слова, а те, что находил, от скорости мысли склеивались и наползали друг на друга. С огромными усилиями, но он рассказал, что с ним произошло. Неменьших усилий стоило Наташе его понять, а потом перевести все это Косте.

С Андреем Андреевичем и его спутницами Хавьер познакомился накануне в театре. Они его в антракте накормили, напоили и проявили к нему заботу необыкновенную, а главное – внезапную. Кто такой этот Андрей Андреевич? Хавьер не запомнил, если честно. Что-то там было написано на визитке, но она осталась в кармане брюк. По виду – человек солидный, значимый, не пустое место. Костя снова сказал, что где-то рожу этого Андрея Андреевича уже видел – то ли в телевизоре, то ли вживую. И Наташа тоже что-то такое начала припоминать. На следующий день Хавьер встретил всех троих в вестибюле своего отеля. Они его обняли, как старого друга. Агнес и Жюли (их что, реально так зовут?) потрепали его по щекам и оставили на них бордовые блестящие отпечатки своих неровных губ. Они спросили, не слишком ли Хавьер занят, не отвлекают ли они его от важных дел. Он сказал, что как раз сейчас он совершенно свободен. А не желает ли он пойти с ними в очень уютный бар – отметить их знакомство? Хавьер ответил, что желает и только об этом и мечтал. Все сошлись на том, что это большая удача – встретиться вот так совершенно случайно. Они ведь не знали, что Хавьер живет именно в этом отеле. Нет-нет, даже не подозревали. А что они сами там делали? А, не важно. Приехали по делам. В любом случае это добрый знак. Добрее не бывает. Надо это отметить.

После бара Андрей Андреевич любезно предложил не расходиться, а поехать в его квартиру. Хавьер и сам почувствовал, что расстаться с таким приятным обществом уже не в силах, и согласился. Заодно посмотрит, как живут обычные жители города. Андрей Андреевич утверждал, что, несмотря на статус (никто так и не понял, какой у него статус), привык обходиться малым. В чем Хавьер вскоре убедился сам.

Когда его привезли к потрепанной девятиэтажке, ему стало и весело, и страшно. Точнее, весело ему было еще до этого, но капелька страха сделала веселье особенно пикантным. Шумной гурьбой, бесконечно смеясь и цепляясь друг за друга, они поднялись на шестой этаж и ввалились в квартиру.

Дальше Хавьеру вспоминать стало труднее. Он, конечно, не настолько был не в себе, чтобы забыть все напрочь, да и выпил-то он не то чтобы прям много, а только какие-то куски этой ночи смазались или вовсе покинули его память. Он помнил розовый свет, много солнечных зайчиков, постоянный гул в ушах, помнил длинную тонкую ленту, обвитую вокруг его плотного живота, вокруг головы, помнил, как то ли Агнес, то ли Жюли – в общем, одна из них – порхала вокруг него с этой лентой, а ее подруга что-то записывала в блокнотик и обе они постоянно хихикали; помнил, наконец, что в какой-то момент ему подсунули книгу и сказали: «Читай». Во-первых, при таком свете все буквы сливались с бумагой, друг с другом и душным воздухом квартиры; во-вторых, книга была на русском. Хавьер выразил все эти сомнения протяжным «э-э-э…». Но Андрей Андреевич, а также Агнес и Жюли (они уже нарядились в сарафаны и кокошники) не прониклись и сказали, что он кокетничает, стесняется и хочет отвертеться и они сейчас на него обидятся, если он не начнет вести себя хорошо. Хавьер попытался объяснить, что нет же, причины чисто объективные: он не понимает по-русски и в целом плохо видит текст. Тогда они ему для снятия зажимов – что бы это ни значило – влили в рот две рюмки горькой жидкости и снова сказали: «Читай».

Хавьер помычал, смущенно посмеялся – а вдруг они все же шутят? – и вгляделся в текст. И сам не заметил, как палочки и крючочки принялись складываться сразу в смыслы, минуя слова, которых он все равно не знал. Он помнил, что читал осмысленно и увлеченно, но о чем – уже забыл. Кажется, это была история о ком-то или о чем-то таком каком-то… где-то что-то происходило или, наоборот, не происходило… Забыл. Все забыл. И сам забылся. А когда очнулся – никого рядом не было. Ни Андрея Андреевича, ни Агнес, ни Жюли. И штаны пропали. И книга тоже. Тогда Хавьер позвонил Наташе.

– Бред какой-то, – сказал Костя. – Ты точно правильно все перевела?

– А я откуда знаю?

15

Ну не сам же он их убил. Наверное. Возможно. Вероятно. Скорее всего, не сам. Раз мама говорит, значит так и есть. Мамино сердце почуяло бы дурное. Маме надо верить. Да.

– Ты так и будешь весь день лежать? Совсем из дома не выходишь. Лето на дворе, а она сидит в четырех стенах.

Мама осаждала комнату дочери: за день уже сделала несколько заходов, несколько попыток выманить Катю хотя бы на кухню. А Кати ни для кого нет. Катя четвертый день сидит дома. Катя отключила телефон. Кате хочется слиться с обоями. Но у мамы выходной и огромный запас терпения.

– Иди голубцов хоть поешь. Как «не хочу»? Ты не заболела?

Спустя время она догадалась:

– Дочь, ты чего? С женихом, что ли, поругалась?

Катя согласилась на голубцы и заодно призналась маме, что да, с Нейтаном не все гладко. Мама первым делом поинтересовалась, не бил ли он Катю. Катя сказала, что ее – нет. Ну слава богу. У них там в Америке с этим все строго. И если что… Катя рассказала, что у Нейтана до этого две жены умерли. Одна – от загадочной болезни, другая – неизвестно от чего. Мама поохала: «Ужас какой», а следом: «Ну и что?» Как – что? Разве это не подозрительно?

– Ну всякое бывает, – объяснила мама. – Просто человеку не повезло.

– Это женам не повезло.

– А ты что думаешь? Вон у тети Леры…

Дальше была заслушанная-замусоленная история про печально известную тетю Леру с седьмого этажа и восьмерых ее мужей. Когда Кате впервые, еще в детстве, про тетю Леру рассказали, мужа было у нее всего два и оба – в могиле. Тетя Лера всю свою жизнь, с тех пор, как узнала про такую возможность, хотела выйти замуж. Соседки-старушки всем интересующимся рассказывали наперебой, как Лерка – лет десять ей было, козявка такая – выбегала во двор в белых тряпках и платках, мол, смотрите все, я в свадебном платье. Выбегала ловить себе жениха. Мальчишки от нее врассыпную, орали как дурные, обзывали ее паночкой и не хотели вступать с ней ни в какие отношения. Но это поначалу. Потом тетя Лера за одного из соседских пацанов – того, который орал громче всех и один раз бросил в нее горсть песка, – все же вышла. Когда Виталик сказал повзрослевшим пацанам, на ком хочет жениться, те поржали и напомнили ему, что она долбанутая, но это они, конечно, не подумав. Они просто не видели повзрослевшую Лерку. А когда увидели, им все сразу стало понятно, и не смеялся больше никто, а отдельные даже плакали. А месяца через три Лера вдруг овдовела. Аневризма молодого мужа не выдержала Лериной любви, лопнула в сто первую брачную ночь.

Лера горевала страшно. Вдовой быть еще невыносимее, чем незамужней. И то ли от злости на свою судьбу, то ли от слепой веры в нее Лере вскоре снова захотелось замуж. А потом снова и снова. Второй утонул, когда по пьяни на спор задумал переплыть реку в ботинках. По третьему проехался экскаватор. Четвертый отравился паленкой. Пятый случайно – именно что случайно, настаивала тетя Лера – выстрелил в себя из ружья. Шестому в драке расплющили жизненно важные органы. Седьмого укусила оса, он распух и перестал вмещать себя кислород для дыхания. Восьмой умер от старости и скуки. А девятого она еще пока не нашла. Ищет за пределами родного города, потому что здесь о ней идет дурная слава.

– И что ты думаешь? – повторила мама. – Лерка-то чем виновата? Значит, судьба. И у этого твоего тоже. Ну не сам же он их убил, в конце концов. Случается. Да, неприятно. Знаешь кого надо бояться? Живых бывших жен. Вот это засада еще та. А если с детьми, то так вообще. Тут хотя бы это… Царствие им небесное. Ты не переживай. Лишь бы человек был хороший. Да и Бог любит троицу. Все у вас будет нормально. Вы, главное, помиритесь.

16

За интернетом приходилось идти в особый подвал, где было душно и влажно, где пахло носками, раздевалкой, нагретой пластмассой и пивом. Называлось все это вместе «Компьютерный клуб „Паранойя“». Дверь перед Катей любезно распахнул дядя Гена.

– Гена, блин, вали отсюда, а? Я тебе сколько раз говорил: ты тут не работаешь! – орал серый от недосыпа админ.

Но дядя Гена все зло пропускал через себя, как ветер через сито, и даже улыбка не слетала в такие моменты с его запекшихся губ. А что глаз дергался – так это у него еще давно началось. Дядя Гена отрывисто поклонился и убежал в свой угол, где обложился тряпками и затих.

Катя попросила полчаса интернета. Админ усадил ее за дальний компьютер «для особых гостей»: на нем не было установлено ни одной игры, поэтому он оставался чист и незапятнан. Админ вынул из шкафа почти новую, почти нелипкую мышь – «эту пока еще не замацали» – и клавиатуру с нестертыми буквами. Он даже предложил ей экспресс-курс для начинающих юзеров, обещал сделать ей «аську» и поделиться адресами самых нужных чатов, которые не выдает поиск, как ни переставляй буквы и слова. Но Катя отказалась. Катя уже знала все, что ей могло пригодиться. У них в универе был один компьютер на весь корпус, и информатик показывал сгрудившимся вокруг него студентам самое важное: это курсор, это мышка, это интернет, тут можно все, а скоро станет можно еще больше – найти что угодно и кого угодно, вот песенка про деда – не слышали, нет? прикольная, ну вам и не надо, вот так вот меняется язык, печатаем запрос, наводим на синее, левой кнопкой клик, загружается, сохраняем, потом будем читать, интернет – удовольствие недешевое, не занимаем линию, вот тут вот чаты, мой любимый – «Кому за 30», здесь новости, анекдоты, гороскоп, а там можно скачать рефераты, но я вам адресную строку не покажу, а то сдадите все Ирине Семеновне один и тот же текст, вы ж списывать не умеете, а иностранные сайты, если кому вдруг надо, искать вот здесь…

– Малая, оставь пять минут.

Это сказал длинный бритый человек в водолазке. Давно ли он переминался у Кати за спиной, она не знала. Но такая у него была привычка – колыхаться за стульями игроков и клянчить время, которое сам он купить не мог или не хотел. Только вот Катя ни во что не играла.

– Я ни во что не играю, – сказала Катя.

– И что? А мне просто полазать. Жалко, что ли?

– Нет, но мне самой надо.

– Жадюга. – И он отошел к другому компьютеру – тому, за которым школьник отстреливался от демонов ада.

Обычно детей собиралось больше, но был полдень, да еще каникулы, многие разъехались, поэтому в зале в этот раз оказались только Катя, школьник, длинный в водолазке, админ и дядя Гена. Ночью придет больше народу, потому что после заката дешевле, но ночью – гулянка и сплошной разврат, компьютеры – только повод, случайный реквизит, можно было и в подъезде собраться. Дети не стеснялись даже дяди Гены. Катя была один раз и больше идти не собиралась.

– Давай я тебе читы повбиваю, а ты мне пять минут, а? – приставал к пацану длинный.

Сошлись на трех минутах.

Катя тем временем насилу вынырнула из котла, где в разных пропорциях варились приколы, фотографии знаменитостей, онлайн-викторины, психологические тесты, эротические пазлы и кислотная анимация, и сумела выйти на сайт университета, который закончил Нейтан. Ohio University. Университет Огайо. То, что надо. Alumni. Выпускники. Какой там год? Нашла. Вот он на общей фотографии – в мантии и плоской шапочке чуть набок, чтобы было видно челку, которую он всегда так эффектно откидывал со лба, как будто она ему мешала, хотя как она могла мешать, ведь челка всегда была правильной длины и кончики правильных волнистых локонов касались лишь кромки золотистых бровей. Локоны эти были очень мягкие на ощупь и приятно щекотали нос при поцелуе.

А вот про него отдельно написали. Ну еще бы. Капитан команды по гребле. В таком-то сезоне такой-то кубок. Поздравляем, гордимся, долго к этому шли и т. п. Вот он нашелся снова, с веслом, мокрый и счастливый. А рядом – загорелая красотка с каштановыми волосами. Стоит, положив обе руки на плечо капитана, кокетливо согнув ногу и пяточку притянув к ягодице. Какой-то добрый человек ее подписал. Лора Профитт, капитан команды чирлидеров. Можно было догадаться.

Лора и Ирен, два медальона. И еще один, третий, пустой. Ирен на сайте не обнаружилась. Может, она там и была, но Катя ведь не знала, как она выглядит. Она ко всем блондинкам с фото примеряла имя Ирен: подходит – не подходит? Она – не она? Кате почему-то казалось, что у Ирен светлые волосы. Были.

Катя перешла в раздел «Новости» и стала их просматривать от той даты, когда случился чемпионат по гребле и когда Лору сфотографировали с Нейтаном. Тогда она была еще жива. Катя надеялась, что не ошиблась, и на снимке была та самая Лора, и Катя наконец узнает, отчего та умерла. А еще Катя надеялась, что ошиблась, и никакая Лора рядом с Нейтаном не пострадала, и все это неправда, он все выдумал, не было никаких мертвых жен. Что за больные фантазии? Кто вообще женится в двадцать лет?

Июль, август, сентябрь, октябрь… Насыщенная университетская жизнь. Новые поступления в библиотеку, международная конференция, лекции знаменитого профессора, баскетбол, моем машины, печем пироги – благотворительный сбор, пламенная речь декана… Ни одной трагедии. Катя снова открыла страничку с фотографией мокрого Нейтана.

– О!

Катя обернулась. На этот раз за ее стулом стоял дядя Гена. Он шел с кружкой в туалет и по пути задержался.

– Это ж этот… Ща-ща-ща-ща. Слышь… Да точно он!

– У тебя шесть минут, – сказал из своего угла админ. – Гена, не мешай клиентам.

– Да обожди ты. Я его знаю. Это ж Игорь. – И он показал пальцем без ногтя на экран.

– Какой еще Игорь?

– Ну Игорь. Из сто девяносто шестой. С Афгана.

К нему присоединился длинный в водолазке и тоже стал смотреть на Катин экран.

– Чё-т тут не по-русски.

– Да мне хоть по-каковски. Я все равно не вижу ни хрена. Но Игорька всегда узнаю. Точно он, говорю тебе. Ты это, где его нашла? Адрес там есть?

– Это не Игорь, – сказала Катя и закрыла страницу.

– Погодь, погодь, куда?

– Открой обратно. Видишь, человек боевого товарища отыскал?

– Это не Игорь.

– Да дай ты я хоть погляжу, куда его занесло. Жене его, может, напишу. А то ждет уже двадцать лет. А он до сих пор без вести пропавший.

– Слышала? – поддакивал длинный. – У него жена. Мучается, бедная. Двадцать лет. Места себе не находит. И дети есть?

– Есть. Хотя, может, нет. Я уже не помню.

Катя повернулась к компьютеру. Еще не хватало. Какой, на фиг, Игорь? Лучше потратить оставшиеся минуты на поиски Лоры Профитт где-нибудь еще, не на университетском сайте.

laura profitt ohio

laura profitt ohio dead

laura profitt husband ohio tragic death

laura profitt ohio university obituary[19]

– Две минуты, – напомнил админ.

laura profitt killed

laura profitt killed suspect

laura profitt killed suspect husband

laura pro…[20]

– Дай на Игоря посмотреть, ну в конце-то концов, – не сдавался дядя Гена. – Жалко, что ли? Открой его обратно.

– Не-а. Не откроет. Она жадная. Ишь, застрочила как. И стучит, и стучит. Клац-клац-клац. Делает вид, что не слышит. Клац-клац.

– Ау? Ты слышишь? Дай Игоря, говорю.

– Игоря нам!

– Уйдет же. Я его как потом найду?

– Требуем Игоря!

– Ну я тебя прошу. Ну будь ты человеком. Помоги ветерану.

– Игоря в студию!

– Дай!

– Игоря!

– Игорь! Где ты? Игорь!

Они выхватили у Кати мышку и принялись елозить ей по столу. Курсор забился, будто ужаленный током. Длинный в водолазке взял в руки клавиатуру, отскочил с ней в сторону на длину провода и начал тыкать во все клавиши без разбора.

Laurfiproflsufiushd.fklaoieyfjnvcioj iyfjsndjh boi ажддолгетт9346л7илд

Дядя Гена пыхтел, терзая мышку черными пальцами.

– Тридцать секунд! – крикнул админ.

Катя потянула мышку за провод к себе. Дядя Гена, ощутив сопротивление, накрыл ее обеими руками, а потом засунул в рот и уже деснами продолжал давить на кнопки.

– Пятнадцать секунд.

Катя отпустила провод мыши. Дядя Гена закрутился на месте, продолжая жевать мышь. Курсор сперва окоченел, а потом пропал.

– Время вышло!

Длинный равнодушно бросил клавиатуру на стол, дядя Гена выплюнул мышь, и оба разошлись по своим углам.

Монитор был повернут немного вбок. Катя посмотрела на экран. На нем ничего не двигалось, не мелькало. Замерло как будто на вдохе. Курсор так и не вернулся. Открыт был только браузер, а в нем – наполовину загруженная страница скромного сайта, похожего на текстовый документ. Черные английские буквы на белом фоне. Заголовок, подзаголовок, статья. Судя по адресу, какая-то газета или какой-то журнал, любительский, самодельный, почти дневник. В статье рассказывалось про девушку по имени Лора П. Про то, какая она была милая, как любила спорт, животных и своих младших сестренок. Про то, как ее ценили соседи, ведь она помогала старикам и развозила еду нуждающимся. Про то, как ей гордилась ее школа. Про то, как она вышла замуж за любовь всей своей жизни – за некоего Н. Но счастье молодых продлилось недолго, потому что Лора П. упала с лошади и сломала основание черепа, и этого не видел никто, кроме любящего мужа.

17

В Краеведческом музее – полутьма-полушепот. Нужно разуться. Пахнет коврами и старостью. Смотрительница прикладывает палец к губам, руками в белых простроченных перчатках аккуратно и маниакально, как хирург-энтомолог, отрывает пунктиром обозначенный «Контроль». Прошу, пожалуйста, проходите – все это без слов, без натяжения голосовых связок. Жестом торжествующего мима приглашает за черные занавеси, а сама становится у стула и сцепляет белые руки под животом.

В шаге от черного полога уже слышна пыльная музейная музыка. Варган. Бубенцы. Бой часов. Прокладываешь себе вход в складках тяжелой ткани, и первое, что видишь, – скелет мамонта на постаменте. Золотисто-коричневое болезненное существо стиснуло окаменевшие склеенные зубы и балансирует на подпорках – под бивнями, под выпуклой грудью, под изящным крестцом. Если бы не эти палки, то он сложился бы и, возможно, рассыпался, раскололся, ранив при этом кого-то из школьников, которые полукругом сидят вокруг него и молчат.

Катя помнила эти немые экскурсии. Раз в год, вплоть до девятого класса, их водили в Краеведческий музей. Доставив на место, первым делом рассаживали вокруг мамонта. Учительница ничего не рассказывала, потому что уже весь голос сорвала в автобусе, ей бы хоть полчаса помолчать, да сколько можно, не шушукаться, Гущина, я кому сказала, как об стенку горох, сейчас выйдешь у меня отсюда. Детей учили слушать тишину. Всем полагалось сидеть и думать о мамонте: почему он здесь, как получилось, что его откопали, как он это воспринял, почему у него нет одной передней ноги и половины правого бивня. Про последнее долго не поразмышляешь, потому что ответ был всем очевиден. В подвале музея ютилась косторезная мастерская, и там один старый человек мастерил из останков большого мамонта мамонтов поменьше, вырезал фигурки людей, домов, котов и ножи. А потом возил на выставки и даже продавал. И все школьники знали, что это он ночами пробирался в зал с мамонтом и отпиливал от него кусочки, называя его при этом ласковыми, добрыми словами, чтобы мамонт не проснулся и не проткнул ему бивнем живот.

Катя заглянула в щель между занавесями, но заходить не стала, а свернула на лестницу, в мастерскую костореза. Нейтан написал, что будет там.

Мама Кати взяла трубку вместо дочери, пока сама Катя сражалась за интернет в компьютерном клубе, хотя Катя просила много раз не трогать ее телефон без разрешения, а мама справедливо поинтересовалась, что ей было делать, если он пиликает и пиликает, жужжит и жужжит, сил никаких уже нет, или звук отключай, или забирай с собой и не терроризируй мать. Звонил Нейтан. Они с ним хорошо поговорили. Все-таки какой приятный мальчик. Жалко, что так расстроен – по голосу было слышно. Спрашивал про Катю. Кати дома не оказалось, к большому маминому сожалению. Нейтан тогда спросил, куда можно в городе сходить, ведь он скоро уезжает, хочется еще что-то посмотреть напоследок. А вот Краеведческий музей у нас хороший, современный. Не был там, нет? Нейтан ответил, что не был, поблагодарил за рекомендацию и просил передать Кате, что будет в музее, если ей захочется его увидеть.

Катя не знала, хочет ли она видеть Нейтана, но с каждой минутой ее все крепче обнимали сочувствие и жалость. Он ведь ехал через полмира специально к ней, как справедливо напомнила мама, а Катя обиделась и с ним не разговаривает. «Ну хоть до отъезда с ним побудь. Что уж совсем-то?»

* * *

– Потому что мамонт – это жизнь.

Старый мастер сидел на скамеечке и металлическим крючком ковырял костяную пластинку. Позади него от стенки до стенки протянулся изогнутый желтый бивень. Перед стариком переминалась пара посетителей – мужчина в панамке и женщина с черным пакетом. Нейтан ходил неподалеку, разглядывал фигурки на полках.

– А бивни – это у вас откуда? – спросил мужчина.

– Да откуда? Брел-брел и набрел. Подняли, откопали, насилу дотащили. Вот отпиливаем потихоньку.

– А где откопали?

– Да где? Один вот в овраге, другой на болоте. На дне рек, опять же, бывают кладбища. Много где. После бури хорошо искать. Буря все перебуровит, и они прям торчат из земли. Только тяни, если силы есть.

– Ну не хрю себе. Слышь, Марин? Так их что, можно запросто себе забрать? И ничего за это не будет?

– Ну а что я такого сделал? Не я ж его этого-того. Я только нашел. А что нашел, то мое.

Мужчина рвано посмеялся. Женщина переложила пакет в другую руку.

Катя подошла к стеллажу с фигурками и встала с другой стороны, напротив Нейтана, так что их взгляды встретились над хвостом гладкого кита. Нейтан взял с полки фигурку девочки в шубе и протянул Кате. Белое щекастое лицо со всех сторон было зажато кольцом пышного костяного меха. Мастер процарапал в оторочке капюшона каждый волосок.

– Четыреста рублей такая, – крикнул со своей скамеечки мастер. – К ней еще чум прилагается. Триста рублей. Отдам комплект за шестьсот.

Нейтан растерянно сдвинул брови и забегал глазами по полкам.

Катя нашла конус с ветвистым орнаментом по подолу и указала на него Нейтану. Тот взял в руки фигурку и засмеялся:

– Чум?

Вопросительно посмотрел на Катю. Та, пожав плечами, кивнула.

Девочку и чум завернули в один пакет.

– Ну хоть на улице теперь не останется, – весело сказал мастер. – Приходите еще за оленями. У меня вон целое стадо, видели?

– Да вы ей лучше б мальчика сделали вместо оленей, – сказал мужчина в панамке.

– Сделаем, не переживайте. Вот подрастет – и будет ей мальчик. Всему свое время. А как же? Будет, все будет…

Женщина с пакетом подозвала мужа к стеллажам и показывала ему на фигурки, но тот морщился и бубнил:

– Да ну, Марин… Не выдумывай… Такая фигулька… Тебе мало твоих…

Катя, принимая пакет с покупками, не удержалась и спросила, делал ли мастер что-то из музейного мамонта.

– Того, что ли? Дефективного? Скажешь тоже. Не, тот мамонт старый и больной. Он таким нам и достался. До нас уже покромсали. Про дочку коменданта слышали?

Ни Катя, ни Нейтан не слышали про дочку коменданта. И мастер тогда им рассказал о том, что случилось давным-давно, когда город был крепостью и весь мог погибнуть от одной лучины.

18

Была у тогдашнего коменданта дочка, единственная и любимая. Ей с детства шили самые красивые платья, ей покупали самых прелестных кукол, ее шпиц Шпулька ела только из ажурной серебряной мисочки, а у хозяйки был свой садик с ароматными яблонями и качелями, увитыми гирляндами нежных цветов. Комендант так лелеял свою дочь, что строго-настрого запретил ей выходить за высокий забор комендантского дома, равно как залезать на него, смотреть сквозь щели, передавать записки, общаться с челядью, обслуживающей крепость, чтобы ни дуновения арестантского духа не достигало носика его драгоценной наследницы. Само собой, вся крепость знала, что у коменданта есть дочь и держит он ее взаперти. А отчего такая секретность? Да оттого – и первыми об этом, кажется, заговорили фальшивомонетчики, – что дочка страшно некрасивая, урод уродом, не выпимши не взглянешь, тьфу, прости господи, бедняжка, так и надо этому брудастому, Бог все видит. А в няньки и гувернантки ей берут только безобразных горбатых старух, чтобы она не прознала ни в коем случае, какие еще бывают на свете лица и фигуры, и не могла себя с ними сравнить. Слухи об омерзительной наружности дочери дошли в конце концов и до коменданта. Он возмутился, он негодовал, он всех каторжников с месяц продержал на сухарях и грязной воде, лишив их даже обычного супа с червями, но это вряд ли помогло, потому что кривотолкам от людской пищи ни лучше ни хуже, они кормятся совсем другим. Слухи, конечно, на время притихли, пришибленные тяжелым голодом, но не завяли, а уцепились за ниточки озлобления и мести, которые скрепляли арестантский коллектив, и дремали на них спящими спорами, чтобы расцвести пуще прежнего при первом послаблении.

Комендант это все понимал, поэтому решил поскорее выдать дочку замуж, тем более что возраст настал самый подходящий – шестнадцать лет. И пусть муж увезет ее подальше от злых языков и дышит не надышится своей ненаглядной в отдаленной усадьбе или где ему вздумается, а безутешный отец будет по ней тосковать и писать ей письма, но на душе все же станет у него спокойнее.

Стали собирать приданое. Заказали шкап нарядов из самой Москвы, насобирали возок столового серебра, посадили девок вышивать скатерти. А тут как раз один чумазый человек приволок необычную кость. Сказал, что остальное находится в чистом поле в глыбе льда. Пошли поглядеть. И впрямь что-то вмерзло в землю. Притащили по кускам, отогрели, разложили. Получился скелет огромной уродливой лошади с бугристым черепом да рогами, что торчат прямо из носа. Лекарь сказал, что это не лошадь, а мамонт и он старше всего, что сейчас стоит на этой земле. Дьякон перекрестился и призвал вернуть кости туда, откуда их взяли, или на крайний случай захоронить. Но комендант не позволил. Ему дочку замуж выдавать, ему приданое собирать, а тут такой подарок. Он приказал наделать для невесты всяческих украшений позатейливее и побогаче: браслетов, бус, колье, брошек, колец, серег и даже резную диадему. Пусть знают, что у них тут сибирская принцесса на выданье, а не абы кто. И на всю эту красоту ушла одна нога и половина мамонтового бивня.

Как бы долго ни возились с приданым, как бы над ним ни корпели, а и оно однажды было собрано, начищено, накрахмалено и разложено аккуратно по сундукам дожидаться своего купца. Только вот купец все не шел. То ли ехать нормальным людям было далеко и холодно, то ли повывелись женихи во всей губернии, но те, что доходили до комендантского дома, были не лучше любого из каторжников, которыми крепость была богата. Возьми одного наугад, своди в баню – и получишь среднего претендента на руку комендантской дочки. А если покопаться, можно было и грамотного найти. Некоторые из женихов проявляли даже соответствующие наклонности, как будто не к невесте пришли свататься, а к острогу. Один, например, украл серебряную сахарницу, за что был бит кнутом и покусан.

Проходила одна зима за другой, и с каждым новым снегопадом женихов – даже самых ущербных – становилось меньше и меньше. Раз в год заедет какой-нибудь – и тот по глупости или по пьяни. Его по привычке угостят чаем, займут скучной беседой, лошадей накормят и проводят за порог. Невеста к нему даже не выйдет, потому что какой смысл? Дочке коменданта уже было не шестнадцать. Ей исполнилось двадцать два, и она давно начала понимать, что к чему.

Нет, поначалу ей было очень интересно. Она расспрашивала каждого жениха о месте, откуда он приехал, интересовалась, какие у них грозы – такие же ли певучие, как здесь? А местные воробьи – такие же проворные и наглые? А перезревшие яблоки, когда падают на землю, тоже издают звук не громче легкого поцелуя? А в его доме можно выйти за ворота? Она, как шляпки, примеряла на себя и новое, незнакомое небо, и запахи чужого дома, и воздух, густо приправленный нездешними травами, – старалась вообразить, как она во всем этом будет смотреться. Зачастую она находила, что ей страшно даже представить себя вне родительского дома. Но еще чаще ей казалось, что если любой из женихов подаст ей руку и позовет за собой, то она выбежит за ним, не раздумывая, прямо так, без шляпки и без приданого, лишь бы выйти за проклятый забор и посмотреть, что там.

Но время радостного предвкушения и надежд вскоре прошло, и не только потому, что поток женихов оскудел и иссяк. А потому еще, что как бы крепко ни запирались ворота и ставни, бесплотные слухи нашли способ просочиться – хихиканьем дворовых девок, отдаленным окликом, песней, спетой вполголоса, они добрались до ушей и сознания девицы на выданье. Добрались и нашептали ей сквозь бесстыжий свой смех, что женихи не едут, потому что страшная она, потому что уродина, жаба, пугало, страхолюдина, лошади и те пугаются. И нет желающих на такие рожи каждый день смотреть, даже при свечах, даже за все кости всех мороженых слонов мира.

Она и сама начала подмечать свою безобразность, и когда проходила мимо единственного большого зеркала в доме, то ускоряла шаг и старалась не смотреть, не смотреть, только не смотреть, но какая-то враждебная и злая сила внутри заставляла ее иногда сделать микроскопическое движение в шее, чуть-чуть повернуть голову и встретиться со своим отражением. И если такое случалось, если ей не хватало в тот момент воли отвернуться, то она останавливалась тут же и подчинялась этой силе, которая твердила ей: на вот, любуйся и ужасайся, чего только природа не выдумает в своей материнской жестокости. И она ужасалась своему круглому, слишком красному, слишком пухлому лицу, маленьким заплывшим глазкам, мясистому носу – копия отцовского, – своей короткой шее, тусклым, мышиного оттенка волосам, своей неказистой, будто приплюснутой фигурке. И она не могла оторвать взгляда от своего проклятого отражения, хотела, но не могла и так вот и стояла перед зеркалом, вперив в него прозрачные от ужаса глаза, пока кто-нибудь из домашних силой не уводил ее от зеркала. После этого барышня обычно три дня лежала в горячке, которая проходила сама собой.

Все вокруг осунулось, постарело и перешло на неясный шепот, как в доме, где живет очень больной человек. Комендант от отчаяния баловал дочку пуще прежнего: каждый день в дом приносили свертки и коробочки – от именитой портнихи, от лучшего галантерейщика, от прославленного кондитера. И все они лежали нетронутые на туалетном столике с занавешенным зеркалом. Только пирожные отдавали дворовым спустя день-два, когда уже начинали киснуть. А остальное лежало. Комендант однажды подарил ей щегла в клетке, но тот едва не умер от голода, пришлось истощенную птицу забрать. Безутешный родитель решился уже на отчаянный шаг. Ее отправят в Москву и там попробуют выдать замуж. Нет, лучше к тетке в Иркутск – пусть сменит обстановку. Нет, лучше за границу – на лечение. Да, за границу, в теплые края. Он принялся хлопотать и писать письма. Он уже обо всем договорился и собирался одним весенним утром сказать об этом дочери – может быть, хоть теперь обрадуется. Но дочери не оказалось в ее спаленке. Вечером еще была – Палашка помогла ей раздеться, но волосы чесать барышня не дали, так и легли, да, так и легли с колтунами, – а утром постель оказалась пустая. Исчезла и часть приданого – жемчужное муаровое платье и все украшения из кости мамонта.

Ее нашли каторжники, когда тянули баржу. Невесту вынесло на берег в диадеме и браслетах, которые сливались с белой кожей. Все, кто там был, отметили, что девушка очень красива даже по меркам живых девиц, не то что утопленниц.

Похоронили барышню все в тех же украшениях. Народ поговаривал, что они ее ко дну и притянули – это ж надо столько разом на себя нацепить. А лекарь сказал, что костяные поделки весят немного и никого утопить не способны. Тогда дьякон сказал, что, значит, это мамонт несчастную погубил: явился-таки за своими косточками, добился, чтобы хоть их предали погребению. После этих слов дьякон перекрестился. И все перекрестились

19

– Катя.

– Да?

Нейтан взял ее за руку и притянул к себе, коснувшись лбом ее лба, – ему для этого пришлось наклонить голову, потому что он был намного ее выше.

– Прости меня за то, что было в клубе. Я больше никогда не буду так поступать. Я боялся тебя потерять.

– И ты меня прости. Тебя долго не было, и… Не обижай меня больше.

– Обещаю.

Он дотронулся до ее щеки и поцеловал.

Им оставался только зал Федора Михайловича. Наконечники копий, черепа древних людей, грустные чучела лесных детенышей и другие экспонаты Краеведческого музея Нейтан осмотрел еще в самом начале, до мамонтовой мастерской. Зал Ф. М. был самым дальним, после него не было ничего, оттуда – только поворачивать назад, к выходу. Катя видела тот зал много раз и не очень любила. Скучное было помещение, оформлено без вдохновения и даже с какой-то брезгливостью. Но раз пришли, почему бы не посетить?

Какой-то комод, какое-то кресло, витрина со старыми книгами. Перо и чернильница. И потускневший, потемневший портрет писателя. Из-под слоя почти черного лака смотрела голова с медными кудрями. Они топорщились во все стороны, будто поднятые вентилятором, или словно нимб, или как корона из живых змеек. Подо лбом с крупными морщинами, под рыжими и непослушными бровями сверкали дьявольской одержимостью глаза. Или нет. Это раньше Кате казалось, что во взгляде Ф. М. плещется сатанинская злоба. В этот раз она уловила в нем изматывающий столетний ужас. Губы писателя были плотно сжаты.

Нейтан поднялся на деревянный помост. Посреди помоста торчал столб, а стена за ним была расписана ярыми языками пламени на черном фоне. Очевидно, столб предназначался для иллюстрации казни посредством сожжения.

– Катя, смотри!

Нейтан прислонился к столбу, заложив руки за спину, а затем картинно изогнулся и скривил лицо, изображая агонию.

Катя слабо усмехнулась.

Еще он хотел примерить кандалы, но они оказались прикручены к полу.

– Интересно, они настоящие?

– Муляж, скорее всего.

– Муляж? Это значит «фальшивые»? Смотри. Я думаю, тут пятна крови.

– Да ну. Какие пятна? От него вообще ничего не осталось.

– От кого ничего не осталось? От писателя?

– Да.

– А что он сделал, за что с ним так? – Нейтан кивнул в сторону столба.

– Ну как? Он устроил бунт.

– Хотел сбежать из тюрьмы?

– Не, не сбежать. Он хотел ее переделать. Весь город захватить.

– Ужасное преступление.

– Вот-вот.

– А за что его посадили в тюрьму?

– За книгу, по-моему. За роман.

– Настолько плохой роман?

– Да я не знаю, если честно. Когда мама была маленькая, они его в школе читали. А мы уже нет. Вроде ничего такого. Ерунда какая-то. Про любовь.

20

– Стоя на кромке последнего бастиона, он окинул мутнеющим взглядом город, который так ему и не покорился. От великого, но страшного в своем безрассудстве замысла остались лишь пороховой дым, груда пепла, всполохи огня и десятки мертвых тел. Это был конец.

Наташа и Хавьер сидели в полутьме перед огромным плоским телевизором на полстены и смотрели документальный фильм про Федора Михайловича. Наташа и Хавьер не собирались смотреть никакой фильм. Хавьер предложил зайти в крошечный кинозал, потому что увидел, что там никого нет, и подумал, что они с Наташей смогут наконец побыть наедине и, может быть, возникнет даже какое-то романтическое настроение. Загадочная полутьма, уютные мешки вместо стульев, пленительный голос диктора, Наташин профиль в холодном экранном свечении – Хавьер мысленно похвалил себя за удачную идею.

На фильм они попали не с начала и даже не успели толком вникнуть, что там происходит, а когда упали на мешки, поерзали, покряхтели, устроились более-менее и подняли наконец глаза на экран, то глаза их увидели внезапно страшное. Скомканное агонией лицо мужчины с опаленными рыжими волосами, с разинутым до невозможности ртом, с розовыми, налитыми – вот-вот брызнут кровью – глазами. Хавьер поморщился. Наташа сняла босоножки на каблуке и покрутила голеностопом.

Лицо, поначалу заполнявшее весь экран, начало сжиматься и становилось все меньше и меньше, пока человек не влез в телевизор целиком. Тогда и выяснилось, отчего он так страдал. Он, оказывается, заживо горел. Видимо, незадолго до этого момента его привязали к столбу, обложили хворостом и подожгли. Горело бойко и ярко. Криков при этом не было слышно: все перекрывала задорная музыка на множество голосов, а еще свист и разудалые флейты. Казалось, он кричал этими флейтами и этим свистом. Когда человек сделался еще меньше, то на экране сумела поместиться площадь, на которой проходило сожжение. Люди на ней плясали на все лады, орали, пели, смеялись. Кто-то уже лежал, но все равно продолжал дрыгать ногами. Люди были грязные, все в копоти, порохе и пыли, но празднично одетые. Затем поползли титры.

Хавьер повернулся к Наташе:

– Natasha, what the… What was that?[21]

– It’s… dokumentalny… film[22].

– Yes, that I understand. But why so brutal?[23]

– Чё?

– Why this…[24] – Хавьер, не сумев подобрать синонимы, как мог изобразил лицом и руками муки горящего человека. Тогда Наташа сказала:

– We can go. If you want. I don’t like too[25].

Но Хавьер уже не мог уйти. Он так и сказал Наташе, что не в состоянии теперь уйти, ведь он должен узнать, что привело к такому финалу, ведь последняя сцена показалась ему смутно знакомой.

Фильм начался заново. Хавьер опасался, что не поймет, о чем рассказывает диктор и придется выпытывать у Наташи неуклюжий и скупой пересказ, но внизу почти сразу высветились английские субтитры, и Хавьер с облегчением вздохнул. Вот что он понял из фильма.

21

Федор Михайлович Куст угодил в острог на пике своей славы. Уважаемый литератор, участник и основатель всевозможных кружков и объединений, редактор влиятельного журнала, автор одиннадцати романов и сборника философских эссе, был осужден на десять лет каторги за порнографический роман о великой княжне и янычаре, который впоследствии оказался женщиной. Книга была рано и дурно написана, даром что с нескрываемым удовольствием. Федор Михайлович понимал свою оплошность и не собирался ни публиковать, ни распространять произведение и вообще был уверен, что уничтожил все рукописи. Однако спустя каких-то двадцать лет после написания всплыла внезапно копия злополучного романа и взбудоражила общество. Федор Михайлович, само собой, отрицал свою причастность. Но нашлись свидетели, показавшие, как он по молодости лично зачитывал самые шокирующие фрагменты узкому кругу знакомцев и при этом даже не краснел. Так вот и вышло, что потомкам великий писатель Федор Михайлович Куст запомнился прежде всего мерзкой книжицей, состряпанной в порыве неприличного озарения, да еще бунтом.

Тюрьма преобразила Федора Михайловича. В эти годы проявилась и расцвела его безудержная разбойничья натура, до тех пор дремавшая, слегка придушенная ровно завязанным галстуком. Федор Михайлович отныне не видел смысла себя сдерживать. Он не смирился с участью арестанта и за первый год заключения пытался бежать шестнадцать раз, всякий раз увеличивая себе срок на пожизненное. Нужно ли говорить, что попытки эти не приблизили каторжанина к свободе, несмотря на то что его даже не ловили. Никто не видел смысла гнаться за беглецом, ведь вокруг стен крепости была голая степь и сколько бы дней человек по ней ни продвигался, он чувствовал, что его видно со всех сторон, что на него отовсюду, даже из-под земли, глядят чьи-то глаза, что он торчит там посреди сухой травы, как мишень на стрельбище, и с ним вот-вот что-то сделают. Тогда беглец или падал замертво от истощения и тревоги, или возвращался в острог с открытыми ранами вместо ступней. Однажды Федор Михайлович попытался украсть лошадь, но на третий день пути она заговорила с ним человеческим голосом и убедила повернуть назад.

Оставив наконец затею с побегом, он всю свою неуемную энергию направил на общественную деятельность внутри острога и прежде всего устроил литературный кружок для сидельцев. А поскольку большинство членов кружка не умели ни читать, ни писать, им пришлось разговаривать на разные темы, и закончилось все мятежом. Причем начал его даже не Федор Михайлович. Сам он мирно спал, когда зарезали двух караульных, и ничего не ведал. Посреди ночи товарищи по литературному кружку пришли к нему в камеру с окровавленной заточкой и спросили, что им делать дальше.

Банда Куста, или «кустовцы», как окрестят их позже газетчики, в считаные часы захватила острог, всю крепость и город. Арестанты с энтузиазмом поддержали восстание. Относительно вольный же народ не сопротивлялся, просто охал и крестился. Кто-то с гиканьем и озлоблением ударился в бесчинства, но этих приструнили довольно быстро. Коменданта посадили на цепь за воротами его же дома и выставили на торги, которые, впрочем, закончились дракой. Предлагали до унизительного мало. Федор Михайлович, возглавив Мятежный комитет, распорядился учредить в городе институт благородных девиц, общественные бани и библиотеку – все в одном здании. В настоящее время в нем располагается гимназия им. Ф. М. Куста. Также Федор Михайлович назначил выборы и конкурс красоты, и то и другое поручив известному шулеру Гришке Восьмипалому.

Приказал строить фрегат.

Тем временем адъютант коменданта сумел сбежать, добраться лесами до ближайшей почтовой станции и вызвать оттуда команду. Та примчалась через сутки и за полдня подавила бунт, хоть и понесла при этом значительные потери. Федор Михайлович, не вынеся своего позорного поражения, сбросился с крепостной стены. Было высоко, и он разбился, но, на свою беду, не насмерть. Его, окровавленного и переломанного, подобрали и притащили в карцер.

Коменданта крепости к тому времени освободили от цепей и спросили, как он желает поступить с бунтовщиками. Комендант приказал пытать. Всех, кроме Куста – того распорядился время от времени тыкать палкой, чтобы не испустил дух прежде времени. Под пытками бунтовщики единодушно показали, что действовали по наущению Федора Михайловича и под воздействием его вредных идей, почерпнутых из сатанинских книг, которые их главарь цитировал по памяти на «ненашенском» языке. Он и по-русски-то говорил не то чтобы привычным манером, а все как-то заковыристо, так, бывало, завернет, что сидишь, только слюни пускаешь, а понять ничего не можешь. Смутил, смутил христианские души, рыжий черт. А на что ему это понадобилось? Что за дьявол его самого попортил? А не был ли он, случайно, иностранным шпионом, а? Да как не был? Конечно был.

Выяснив таким образом всю правду, комендант приказал бунтовщиков повесить на рассвете, а Федора Михайловича… Он долго думал, какое наказание изобрести для злостного смутьяна. Казнишь его у всех на виду – так он и после смерти будет своими рыжими космами смущать народ, еще пожалеют его, не дай бог. Казнишь не на виду – непременно поползут слухи, что он остался жив и намеревается вернуться. А надо так, чтобы и наверняка, и по возможности без негативных эмоций. Жена коменданта, весьма неглупая женщина, предложила устроить гуляния с плясками, песнями, пирогами и костром. Обязательно с костром. Мужик – он создание диковатое, практически пещерное, его хлебом не корми, дай только посмотреть, как что-то горит и пылает. Он тут же хороводы начнет водить. Нет, она, конечно, не сказала напрямую, что в костре нужно сжечь Куста. До этого комендант сам додумался, не дурак.

На следующий день всех горожан созвали на безымянный праздник. Это потом, с годами, у него появилось одно название за другим: Прощание со смутой, День повиновения, Начало безмятежной эры, День города. А в тот момент мало кто понимал, по какому поводу гуляния. Люди притащились нехотя, без праздничного настроения. Иных больше заботило то, куда подевались его корова и сноха, чем какие-то торжества. Но пироги и брага, да не откуда-нибудь, а из погреба комендантского дома, подействовали нужным образом, и к полудню вся площадь перед главными воротами крепости оживилась, расплясалась и огласилась радостными воплями. Народ даже не заметил, как сколотили деревянный помост, на него поставили столб, а у основания накидали хвороста. А когда начали опускаться сумерки, приволокли чучело – ей-богу, соломенное чучело, – но какое-то странное, как будто слишком тяжелое и плотное для обычного чучела. Из-под-рубахи, из-за пояса, из ворота и рукавов – отовсюду торчала солома. Из-под уродливой шапки свисали паклевые волосы. Только были они все в крови. А еще чучело мычало и временами дрыгало ногой. Кое-как его прикрутили к столбу.

Когда стемнело, комендант поднялся на помост и встал на краешке. Оттуда он произнес речь. Слушатели к тому времени окосели совершенно и ни слова из нее не поняли, но будь они в другом состоянии, то услышали бы, что в этот знаменательный день они сжигают не просто бунтовщика, не просто возмутителя спокойствия, врага империи, изменника, конспиратора, крамольника, подстрекателя, смутьяна и сатанинское семя – они сжигают саму смуту, саму идею, мысль, дух мятежа. И да не повторится это больше никогда. Да воцарятся мир и благодать на наших суверенных землях. Аминь. Поджигай.

Весело зазмеились огненные языки. Сразу размножились и поползли вверх. Это потому что хворост был хороший, сухой, хрусткий. Народ сказал:

– О!

А потом:

– Ух!

А потом:

– Эвона как пышет.

А потом:

– А кто там глотку дерет? Васька, ты, что ли?

– Ничё я не деру. Сам ты это.

А потом одна баба прошептала:

– Да оно живое. Батюшки, живое.

И другая подхватила:

– Чучело-то! Чучело! Корчится, погляди!

– И правда. Чё это с ним?

– Ишь как его крутит.

– Человека жгут.

– Ах ты ж нехристи.

– Ой. Мамочки.

Кто послабее был, тот отворачивался и закрывал уши. Кто попьянее, тот наливал себе еще и закусывал пирогом. Рассказывали позже, что Федор Михайлович и в предсмертной агонии пытался навредить государству, выкрикивал то ли проклятия, то ли заклинания на своей тарабарщине. Звучали непонятные и страшные слова: «конституция», «люстрация», «эгалитэ» и «свобода печати». А может, и не звучали. В любом случае спасло нацию от нового помутнения только то, что преступник быстро кончился. А праздник продолжался до самого утра. От начала бунта до полной над ним победы прошло пять дней.

22

С первой строкой титров Наташа надела снова каблуки и спросила:

– Let’s go?[26]

Вышли в соседнее светлое помещение. Они по-прежнему были в той части Краеведческого музея, которая звалась Крылом Куста. Писателю было посвящено аж десять залов: первый – детству и юности, второй и третий – литературной карьере, четвертый – аресту и каторге, оставшиеся шесть – бунту и его подавлению. Наташа и Хавьер постояли перед интерактивной панелью, где можно было выбрать породу дерева и узнать, как хорошо оно горит. Рядом висел цветной плакат в раме: Федор Михайлович – в одной руке арбалет, в другой бутылка – стоит, покосившись, в окружении куртизанок и толкает речь. Над его наполовину обритой головой – правая часть совершенно гладкая, левая покрыта свалявшимися рыжими кудрями – собрались густые черные тучи, и прямо с неба, аккурат над границей волос и лысины, свисает петля.

Потом подошли к настенной росписи под названием «Сети контрразведки». Художник нарисовал от пола до потолка развернутую рыболовную сеть, и в ее ячейках барахтались персонажи разных эпох и сословий. Хавьер обратил внимание на человечка в латах, со злым, насупленным круглым личиком, и еще на пять фигурок, свисающих рядком с одной виселицы. Ну и Федора Михайловича грех было не узнать по характерной прическе, арестантской робе и перу. Хавьер сказал:

– Natasha, I don’t understand[27].

Наташа обернулась к нему, тугой завиток ресниц над ясными глазами сделал несколько быстрых взмахов и затих. Хавьер сглотнул слюну и продолжил:

– I don’t understand. Why do they call him a spy?[28]

Наташа пожала плечами.

– His mother… German.

– So what? All his life was in Russia.

– He visited other countries many times.

– Well, travelling is not a crime.

– He speaked other languages.

– You also speak a foreign language. It doesn’t mean anything[29].

– His… friends said that about him.

– Yeah, but they were tortured.

– I don’t know.

– Exactly[30].

Наташа подумала и добавила:

– If not spy, why he did it?[31]

После музея сели на лавку в сквере. Погода была хорошая. Так мягко поблескивало солнце сквозь ярко-зеленую листву, так лениво и тягуче перекрикивались птицы, что у людей наступало приятное отупение. Наташа и Хавьер долго молчали, пока Хавьер не произнес задумчиво:

– It’s winter in Chile[32].

– А?

– Winter. It’s cold now[33].

Наташа втянула ноздрями ароматный летний воздух.

– It’s not cold. Hot. Summer[34].

– No, I mean…[35]

Он решил пока оставить тему времен года. Какие, к черту, сезоны, когда в сердце давно бурлят и зреют гораздо более важные темы? Хавьер вздохнул и взял Наташу за руку. Он не знал наверняка, какую часть из сказанного девушка поймет, но надеялся, что язык тела и влюбленные глаза донесут смысл его слов поверх пробелов в лексике.

– Natasha, I wanted to say…[36]

Сперва Хавьер напомнил, что скоро уезжает и ему хотелось бы, чтобы эти последние дни им обоим запомнились. Поэтому он приглашает Наташу на ужин в любой ресторан, какой она сама выберет. По осмысленному блеску Наташиных глаз он увидел, что этот фрагмент дошел без искажений. Тогда Хавьер взял ее за мягкую белую руку. Ему было бы очень приятно… Нет, он стал бы самым счастливым чилийцем на земле, если бы Наташа согласилась… Если бы Наташа приняла его приглашение и приехала к нему в гости. В его родной Сантьяго. Он покажет ей пышные соборы и строгие небоскребы. Они поднимутся на фуникулере на Сан-Кристобаль и посмотрят на город сверху. Они купят на Центральном рынке только что выловленных лангустинов, и он приготовит ей их на гриле у себя во дворе. Он познакомит ее с семьей и с их любимым альпака. Да, у них живет настоящий альпака, и его зовут Аугусто. Он просит, он умоляет Наташу хотя бы подумать. Он купит ей билет туда и обратно, он оплатит гостиницу (он понимает, что они недостаточно близки, и не будет настаивать на том, чтобы Наташа поселилась у него, хотя это наполнило бы его таким неописуемым счастьем, что он тут же умер бы на месте). Ему очень нравится в России и в Наташином городе – конечно, других мест он не видел, ему не с чем сравнивать, и он надеется, что это не последний его визит, но… Ему кажется, что они мало времени проводили вдвоем. Пусть она не поймет его неправильно. Да, она очень гостеприимно его встретила, она постоянно была с ним даже в самые щекотливые минуты, и он благодарен ей за то, что она уделила ему столько времени, но ему кажется – возможно, это какие-то его личные проблемы и он слишком придирается, – но ему кажется, что их с Наташей вечно что-то отвлекает и поэтому им так и не удалось узнать друг друга лучше. А он жаждет этого больше всего на свете и просит дать ему еще один шанс.

Хавьер говорил взволнованно, быстро и без переводчика. Наташа уловила не все, но самую суть: что готов купить ей билеты в Чили и оплатить гостиницу. Она загадочно усмехнулась, пожала плечиком и сказала: «I’ll think»[37].

Хавьер приободрился, притянул Наташину руку к губам и поцеловал.

23

Они вышли за ворота музея, держась за руки, и на парковке их встретил Костя. Точнее, Костя, машина Кости и два друга Кости со сложным выражением на лице. Наташа остановилась, впилась каблуками в асфальт и резко спросила:

– Ну?

Костя подошел, спрятав руки в карманы, шмыгнул носом и сказал:

– Да я это, поговорить хотел.

– Про что?

– Ну про это. – Он кивнул в сторону Хавьера.

– Уже сто раз говорили. Come on[38]. – Наташа потянула Хавьера в сторону, но Костя снова встал у них на пути:

– Ты вот мне одно скажи, Наташ.

– Ну?

– Ну да ну. Чё, нормально поговорить не можешь?

– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

– Спросить хочу. Вопрос тебе задать.

– Какой?

– Чё у вас, все серьезно с ним?

– Слушай, отвяжись, а? Не твое дело.

– Да как не мое-то? Не, ты мне ответь по-человечески.

– Ну?

– Баранки гну. Заладила со своим «ну». Серьезно у вас с ним?

– Да, серьезно. Легче стало?

– А чем он лучше?

Костя подошел вплотную к Хавьеру и посмотрел на него сверху вниз.

– А чем ты лучше? Чё молчишь, зенки лупишь?

– Natasha…

– Костя, отвали! – Наташа отпихнула его от Хавьера.

– Не, я просто не понимаю. Вот ты мне объясни, Натуль. Вот ты дура, нет? Я ж все для тебя. Свозить куда – на, пожалуйста. Забрать – тоже не вопрос. Ты не успеешь подумать, а я уже, понимаешь, несусь к тебе с цветами этими сраными, рафаэллками, блин. А ты мне вот взяла и в душу наплевала. Какого-то черта забугорного притащила и вешаешься на него. Прям у меня на глазах. Да, черт?

Костя ткнул пальцем в плечо Хавьера, тот дернулся и нервно стряхнул его руку.

– Oye, tú…[39]

Наташа встала между ним и Костей:

– Ты мне еще руки тут пораспускай давай. Совсем оборзел?

– А ты мне так и не объяснила, на хрена ты с ним связалась?!

– Захотела – и связалась. Устроит такой ответ?

– Нет, не устроит.

– Нравится он мне, понятно? Влюбилась без памяти.

– Да не пизди, Наташ. Влюбилась она. Конечно.

– Ой, тебе-то откуда знать?

– Я тебя знаю потому что. Вот это. – Он снова выставил палец и пошел на Хавьера. – Вот это, – Костя приобнял Хавьера одной рукой за плечо, а второй показал на него, как в рекламе порошка, – вот это тебе понравиться не может. У тебя другие вкусы, милая моя.

Хавьер дикими глазами смотрел то на Наташу, то на Костю. Наташа вырвала Хавьера из объятий бывшего.

– Это, – она тоже показала на него демонстративным жестом, – мой билет в лучшую жизнь. Ясно тебе?

– А я, значит, в худшую, да?

– Да при чем тут ты вообще? Я, может, тупо свалить хочу.

– Вот так бы и сказала. А то «влюбилась, влюбилась». Ну чё, поздравляю тогда. Ему крупно повезло.

Костя повернулся и пошел к машине, но через пару шагов остановился:

– Я только одного не пойму.

– Да блин, что опять?

– Ты ж не здесь с ним познакомилась, да?

– Начинается…

– Не-не-не, давай проясним. Когда у вас это все началось?

– Костя, давай ты уже просто от нас отвянешь, а? Ну правда. Все уже. Ну не сложилось. Забудь, отпусти, прости, я не знаю. Можешь не прощать. Мне похуй, если честно. Дай пройти.

– То есть пока мы с тобой еще это… Ты уже с ним, значит, по интернету, по телефону или как? Сиськи ему, наверное, присылала, да? Жопу свою в зеркало фотографировала? She… – Он встал перед Хавьером и руками по воздуху очертил округлости, которых не было на его теле. – А? Да? Yes?[40]

– Кость, ты дебил?

– Я хотя бы с другими бабами не трахался параллельно с тобой.

– Никто ни с кем не трахался, ничего не было, блин. Он в другой стране жил. Мы просто переписывались.

– У меня за спиной, да?

– Я же не знала…

– Так еще хуже, Наташ. Я бы понял, если б ты мне с реальным мужиком изменила. А не повелась на нерусскую рожу и иностранный паспорт.

– Вот честно, Кость. Думай что хочешь. Мне плевать.

– Да ты сама сказала. Он только визой у тебя перед носом помахал – и ты побежала, как шавка…

– Много о себе думаешь, Кость. Я бы все равно тебя послала, с ним или без него. Просто так совпало, что, когда он приехал, я еще не успела этого сделать. Пошли. – Наташа взяла Хавьера под руку и потянула в сторону.

– Зассал, да? – И Костя кинул им под ноги камень.

Хавьер пнул камень в сторону, мягко отстранил Наташину руку и сделал шаг навстречу Косте:

– Yo no sé ni quien erís, ni que querís, pero veo que me estái provocando, y no tengo ganas…[41]

– Чё ты там шелестишь? Я ни хуя не понял. Наезжаешь на меня, что ли? Не, мужики, вы слышали? – Костя обернулся к своим друзьям. – Он на меня наезжает. Это ты щас зря, конечно…

Два Костиных друга метнулись к Хавьеру и схватили его за руки повыше локтя.

– Hijos de puta… Déjenme…[42]

– Костя!

Костя сперва закатал рукава, потом вовсе снял джинсовку, прыгнул на месте два раза, размахнулся и ударил Хавьера в солнечное сплетение. Тот согнулся и натужно выдохнул.

– Костя! – Наташа с разбега толкнула Костю в плечо, но тот только пошатнулся. В этот момент Хавьер пнул его ногой в живот и вырвался на свободу. Два друга Кости кинулись было к нему, но Костя жестом их остановил.

Они сцепились. Хавьер тянул Костю за футболку, Костя тянул Хавьера за рубашку, и каждый пытался пнуть другого, но не мог достать. Они топтались на месте, красные, пыхтящие, с оголенными спинами – у Хавьера над ремнем свисали пухлые бочки́, у Кости под кожей выступили острые позвонки. Но тут Хавьер хитростью, обманным маневром заставил соперника податься вперед, где его встретил круглый, плотно сбитый смуглый кулак. Хавьер заехал Косте прямо по носу. Тот отшатнулся и подставил пригоршню под капающую кровь. Прорычав: «Ссссука», Костя бросился на Хавьера.

Наташа смотрела, не могла оторваться. Бронзовая кожа, жилистые руки, горящие черные глаза. Она еще никогда не видела его таким. Один из друзей Кости снимал драку на телефон, и Наташа потом жалела, что сама не сделала видео, но ей тогда в голову не пришло копаться в сумочке и доставать мобильный. Она не могла даже пошевелиться, не могла отвести взгляд. Да все это и так напоминало кино: Костя почти лежит на капоте свой машины, ногами шаркает по песку, футболка на груди разорвана, обнажилась татуировка в виде черного кинжала, а Хавьер стоит над ним сверху и красивыми ударами выбивает из Кости свое право на любовь. Хавьер останавливается, тяжело дыша, смотрит на свои руки, оборачивается, виновато глядит на Наташу. Девушка подходит к ним. Друзья Кости уже хлопают его по щекам в кровавых потеках, один говорит:

– Бля, в больницу ему надо.

Но Наташа его не слышит. Она обхватывает лицо Хавьера обеими руками и впивается в кровоточащую ссадину на верхней губе. А потом шепчет ему на ухо: «Идем».

24

Он хотел сперва в душ, но она не пустила. Обвилась вокруг него всеми конечностями, накрыла копной волос, прижалась крепко и липко. Будто намеревалась грязь, пот и кровь стереть с него своим собственным телом, пока еще белым и чистым. Иди сюда, иди ко мне, прямо сейчас. Да. Да. О, он наконец-то начинал понимать, кто ему достался. Начинал постигать ее естество. Дьяволица, губительница душ, повелительница страны наслаждений и королева мучительной страсти. Он, именно он, Хавьер из города Сантьяго, откупорил бутылку с джинном, сорвал печать со священной гробницы, из щелей которой сочилась похоть, и эта же концентрированная похоть по срывании печати хлынула и беспощадно залила его по самые ноздри. Его колотило от неистового желания, его обуяли вожделение и… страх. Страх? Да, страх.

Кажется, страх прицепился к нему, еще когда они только заходили в подъезд. Зачем они только не поехали к нему в отель, в его номер с ежедневной уборкой, чистыми полотенцами и нейтральными обоями? Наташа сказала, что ее дом ближе. А значит, меньше времени пройдет от вспышки желания до того момента, как они это желание утолят. Но она не предупредила, что это за дом, что это за потустороннее место. На лестнице кто-то то ли спал, то ли медленно умирал. Хавьер о него запнулся, и ему бросили вслед что-то шипящее. Ощущение вязкой сырости и запах газа сгущались с каждым стоном очередной деревянной ступени. Не было среди них ни одной немой – одни ворчали, другие кряхтели, третьи визжали, и все вместе распевали на разные голоса ломаный канон в честь гостя.

Наташу, напротив, ничто не смущало, она шла упорно вперед, давя танкетками горластую лестницу, и вела за собой Хавьера. А Хавьер шел за ней – ведь что еще ему оставалось, – стараясь смотреть только на ее спину, на полоску кожи между поясом юбки и топом, а по сторонам он старался не смотреть, и не слушать, и дышать мелко и скупо.

Он готов был взять ее прямо в прихожей, но старый трельяж опасно зашатался под Наташей, когда она уселась на тумбу. Хавьер попытался коленом припереть тумбу к стене, но тут уже зеркало ожило и принялось хлопать боковыми створками. Едва не опрокинув все на себя, они переместились на кухню.

Там они устроились, казалось бы, удобнее некуда – Наташа грудью легла на стол, точнее, на клеенчатую скатерть в голубую клетку с какими-то вьюнками, Хавьер пристроился сзади и задрал ей юбку. Но, уже расстегивая ремень брюк, ощутил, как в зад неприятно вминаются вентили газовой плиты. Тут же ему вспомнился запах газа в подъезде, он занервничал, поцеловал Наташину розовую ягодицу и предложил пойти дальше.

В спальне (или гостиной? или спальне? а была ли вообще спальня?) они бросились на диван, и из груди Хавьера исторгся мучительный стон. Он завел руку за спину и вытащил из-под копчика пустую пивную банку. Наташа засмеялась весело и без всякого сожаления, а затем сняла через голову топ. Пышные груди в черном кружевном лифчике приподнялись вместе с руками, а после пружинисто опустились на место, и маленький золотой крестик, съехавший было под левую ключицу, вернулся в центр и свесился с шеи, когда девушка наклонилась над Хавьером. Он прижался губами к грудям – к каждой по очереди, – а Наташа прошептала на выдохе что-то очень сексуальное и загадочное из согласных d, v, r, zh, v, n. Потом внезапно встала и жестом показала, что ему тоже надо встать. Хавьер не поверил. Хавьер перепугался так, что готов был расплакаться. Но Наташа взяла его за обе руки и потянула на себя. Неужели все? Неужели он ее не так понял? Какой позор. Какое тупое бесчестье. Но Наташа, опять нисколько не смущаясь, нагнулась, взялась за тряпичные петли под диванными подушками и вытянула новую, до того спрятанную, секцию дивана, обещавшую нежданный комфорт и больший простор для маневров. Наташа слегка запыхалась, и ее чуть покрасневшие щеки и плечи и взгляд веселее прежнего вернули Хавьеру надежду и влили в него новую порцию бурлящей страсти.

И дело пошло. Волосы, локти, плечи, спины, мягкие, тяжелые, гибкие, упругие, локти, губы, дрожащие веки, шеи, колени, слова. Площадь тела ширилась, пальцы множились, дыхание сбивалось и захлебывалось.

– Like that?

– Yes.

– Here?

– Oh yes.

– You like it?

– Yes.

– Love it?

– Oh… Javier.

– Pololo. Call me pololo[43].

– Пол…

– …lolo.

– Пололо.

– Sí[44].

– Ok. Pololo[45].

– And you are… my love[46].

– Ох…

– Mi tesoro[47].

– Мм…

– Beautiful[48].

– Yes.

– Oh my… Natasha. Natasha. Yes. Yes[49].

– Ты в порядке? You ok?

– Yes. Да. Подвинься чуть-чуть.

– Вот так?

– Да.

– Better?[50]

– Да.

– Детка… Я так тебя люблю.

– Подожди.

– О, Катя.

– Погоди.

– Что такое?

– Мне неудобно.

– Прости. Так лучше?

– Нет.

– А так?

– Подожди минуточку.

– Я не могу…

– Нейтан!

– Прости. Тебе больно?

– Нет, но…

– Тебе больно?

– Стой.

– Тебе больно?

– Что ты…

– Больно?

– …делаешь?

– Больно тебе?

– Перестань.

– Does it hurt, bitch?[51]

– Пере… Нейтан!

– Sorry. Прости.

– Ты меня задушишь.

– I just… I saw you with that guy at the club[52].

– Убери… руки…

– I don’t wanna lose you. Do you understand?[53]

– Руки…

– I know you wanted to fuck him[54].

– …

– Did you? Did you want to fuck him? Say it![55]

– …

– Say it, bitch…[56]

– …

– Say it! Fuck[57].

– Ой божечки.

– Eres una maravilla[58].

– Чанчи…

– Natasha…

– О май гад.

– Oh, Natasha. I love you, dear[59].

– Ох…

25

На коленях у Светы лежала пластмассовая рука. Склонившись над ней низко-низко, челкой почти касаясь мускульного рельефа, она царапала ручкой по внутренней поверхности плеча – по той стороне, что будет обращена к торсу, – царапала ближе к подмышке, чтобы надпись не сразу бросилась в глаза, но при случае однозначно указала, кому принадлежит и рука, и все остальное. Света выводила свое имя. Непонятно откуда, но Света знала с самого детства, что свои вещи нужно помечать и подписывать, иначе утащат – по рассеянности или по злому умыслу. И так своего ничего нет. И если девчонки из общежития умыкнут еще и манекен… У Светы от одной мысли пробежала дрожь по голове, и она сильнее вдавила стержень в твердый пластик. Да как умыкнут? Манекен не книга и не игрушка, нельзя сказать, что его потеряли, или ребенок погрыз, или забыли у бабушки на даче. Манекен все равно что человек. Правда, легко разбирается на части. У Светы дрогнула рука, и ручка прочертила лишнюю линию, но Света послюнила палец и успела стереть чернила. Еще бы он им не приглянулся. Он и в разобранном виде провоцировал у них нездоровый блеск в глазах, когда Света заносила в комнату отдельно руки, отдельно ногу, отдельно торс с головой и второй ногой. А самое-то, самое-то главное – манекен был мужской, то есть сам по себе редкостный, а еще с голубыми глазами и блестящими синтетическими волосами. Таких в швейном цехе сроду не видели. Там обитали только безликие черные туловища, да и теми пользовались редко, потому что все уже было выкроено по стандартам – только режь и шей, режь и шей. А манекены с человеческим лицом в городе встречались разве что в Доме мод. Вот оттуда и прибыло Светино сокровище: подруга в приступе дружбы отдала ей списанного, но хорошо сохранившегося пластмассового красавца. И шепнула: «Чехословацкий». Света сразу поверила. И хотя не нашла потом ни на теле, ни на подставке отметок о происхождении, в ней поселилась твердая уверенность: здесь таких не делают. Конечно, девчонкам невмоготу будет его рассмотреть, пощупать, изучить. Примерить на него недошитую рубашку, прикинуть, как будут смотреться брюки. Станут просить его у Светы на пару вечеров: все девчонки из швейного цеха дома шили что-то себе или другим, и Света тоже. Ей самой манекен пригодится. Позволит расширить ассортимент изделий мужской моды. И ведь не откажешь, девчонкам-то. Потому что нельзя быть такой единоличницей. Надо делиться. Иначе коллектив не поймет. Да и что такое манекен, хоть и с голубыми глазами? Вещь. Бездушная кукла. Частная собственность. Кто Свете Тихоновой важнее – товарищи или частная собственность? Света, не задумываясь, сказала бы, что товарищи, но фамилию и инициалы на пластмассовой руке все же вывела. Чтобы они меньше занимали места, пришлось сократить, и получилось: «Тихон. С. Д.»

– Светик, к тебе пришли, – сказали после стука.

Света открыла дверь ровно на ширину своей головы и увидела любопытствующую Машку: та так и лезла взглядом в комнату, так и тянула шею – того и гляди лопнет кожа под подбородком. За соседкой переминался Максим, бывший одноклассник.

– Заходи. – Света поманила его рукой. Машке пришлось посторониться.

Закрыв дверь, Света взяла со стола пухлый газетный сверток. Максим протянул ей деньги – пятнадцать рублей, по три за каждую пару.

– Спасибо тебе, Свет. Выручила. А то у нас в универмаге уже год как не завозят. Ткань у них, что ли, кончилась. Мощностей не хватает. Или все запасы отправляют в качестве помощи дружественным странам. Я не против, но без исподнего совсем неприлично. Вы, наверное, на фабрике шьете не покладая рук, а до советского человека ничего не доходит.

– Да мы больше женское шьем: халатики, ночнушки всякие. А мужскую одежду – это я так, для души.

– Да, понимаю. И манекен у тебя вон какой видный. Тоже для работы?

– Надеюсь, что да. Я совсем недавно его собрала.

– Прекрасный манекен. Что ж, буду тебя рекомендовать всем своим товарищам. Все-таки без хорошей портнихи в наши дни никуда. Кстати, Света! Ты сегодня вечером занята?

– Да вроде бы нет. А что?

– Однокурсник пригласил меня в гости. Собирается интересная компания. Все интеллигентные ребята. Будем слушать Джо Дассена. Еще друг мой привез из-за границы какую-то интересную книгу. Почитаем. Ты ведь любишь читать?

– Конечно. Я много читаю. А что еще делать?

– Вот и отлично. Тогда я зайду за тобой в шесть.

* * *

– Все мы – и ваш покорный слуга не исключение – читали в школе великий роман легендарного Федора Михайловича Куста «Ятаган». Читали ведь? Ну? Или прогуливали? Признавайтесь.

– Читали, читали.

– Его не прочитаешь.

– Даже сочинение писали!

– Я так и думал. А вам не казался несколько необычным тот факт, что роман, в котором не фигурирует ни одного ятагана и вообще отсутствует восточная линия, носит именно такое название? Да? Нет? Не слышу. Задумались? То-то же.

Говорил Артур, тот самый однокурсник Максима. Свете еще не доводилось бывать в таких квартирах, и в Номенклатурный дом она тоже попала впервые. Она успела уже зайти в ванную и обомлеть: там можно было свободно повернуться вокруг своей оси, не задев бедром ни раковины, ни стены! А какое в квартире количество комнат, она не сумела сосчитать и за все три посещения: куда ни повернешь, все двери, двери, двери, с трудом запомнила путь до комнаты, где проходили чтения. Она была такая большая, что в ней поместилось два удивительно мягких дивана, штуки четыре кресел, и еще место на полу оставалось для тех, кому не хватило мебели. Света с Максимом пришли чуть раньше и успели занять половинку дивана.

– А что, если я вам скажу, – продолжил сын хозяина жилплощади, – что в школе мы все читали не подлинный «Ятаган», а его, так скажем, исправленную версию? Исправленную, разумеется, по линии партии.

Максим усмехнулся, а Света поежилась. Остальные сидели как сидели.

– Как вы помните из тех же уроков литературы, Федор Михайлович за свое революционно-демократическое произведение подвергся гонениям со стороны царского режима. Его приговорили к каторге, обрекли на невыразимые мучения. Но давайте спросим себя: неужели история запретной, но чистой любви великой княжны и рабочего Алапаевского чугуноплавильного завода настолько порочна, неужто она столь жестоко подрывает основы кровавого царизма, что достойна самого беспощадного наказания? И главное: неужели в ней действительно есть что-то, что позволило бы окрестить ее – дамы, закройте уши – порнографическим романом?

По комнате пробежали кроткие смешки.

– И я отвечу вам: нет. Нет в ней ничего из вышеперечисленного, если… – Он сделал паузу. – Если мы говорим о советском «Ятагане», о книге, которую написал кто угодно, но только не автор. Впрочем, это произведение оставим районным и прочего уровня библиотекам. А мне удалось заполучить, – и он вынул из-за спины картонную папку, – настоящий «Ятаган». Копия издания тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, авторская версия, без купюр и напластований.

По диванам и креслам пронесся ропот: «Самиздат, самиздат…» Света испуганно посмотрела на Максима и по его взгляду поняла, что он тоже такого не ожидал.

– Заседание Клуба любителей истинной русской литературы объявляется открытым! Не вносите в протокол, у нас его и нет по понятным причинам. Мы начинаем!

Народ захлопал.

Артур двумя пальцами – указательным и большим – извлек из папки листок с набранным на машинке текстом и помахал им в воздухе.

– Сегодня необычные чтения. И дело не только в характере текста. Мы совместим их с посвящением, причем двойным. Позвольте представить вам новичков, смельчаков и истинных ценителей искусства с весьма литературными именами. Итак, прошу любить и жаловать. Светлана! Молчалива и грустна… Надеюсь, ненадолго.

Все оглянулись на Свету, и она постаралась за вежливой улыбкой спрятать тот ужас, который сжал ей все внутренности.

– И… благородный Андрей. Здесь не будем озвучивать наши литературные ассоциации. Но военная выправка видна даже невооруженным взглядом.

Все, и Света тоже, посмотрели на бледного темноволосого парня с тонкими чертами – тот коротко кивнул.

– Ну что, с кого начнем? – Артур снова помахал листком из папки. – Уступим даме? Прошу.

Он подошел к Свете и протянул ей листок. Света спросила:

– А что… что надо делать?

Артур с умилением наклонил голову вбок, присел перед Светой на корточки и прошептал:

– Читать запрещенку. Вслух.

Рядом захихикали.

– Вы для нас люди новые, пока неизвестные. Так мы хотя бы поймем, что вам можно доверять. Правда ведь?

Все закивали и одобрительно забубнили. Света взялась обеими руками за листок и вгляделась в бледный текст на тонкой сероватой бумаге. И принялась читать:

– «Ни все сокровища государевой казны, ни мрамором и золотом одетые покои, ни армии ученых гувернеров, ни библиотеки величиною с десять крестьянских изб – ничто не способно послужить и не послужит верным залогом того, что из вашего чада выйдет нечто путное. Среди статс-дам случился в то утро настоящий переполох…»

– Громче! – заорал Артур. Света вздрогнула, не отрывая глаз от текста.

– «„Учудила“! – сетовала княгиня Корнилова. – „Ах, что будет с матушкой-императрицей? Готовьте нюхательную соль!“ – суетилась графиня Ипатьева».

– Еще громче!

– «„Доктора! Доктора! Зовите доктора Штутца!“ – верещала Шувалова». – Света почти орала. – «Хлопали двери, шуршали шелка, по наборному паркету шаркали легкие туфельки…»

– Ничего не слышу. Громче, громче, громче!

– «Фрейлины, камер-фрейлины и статс-дамы, сталкиваясь юбками, метались по коридорам так называемого малого дворца, подарка предыдущего императора своему наследнику по случаю свадьбы…» – срывала голос, чуть не плача, Света.

– Слишком тихо. Еще! – вопил Артур.

– «Случилось несколько нервных обмороков»…

– Давайте я продолжу.

Андрей, второй новичок, протянул руку – он сидел совсем рядом, – забрал у плачущей Светы листок и продолжил читать ровным, почти вкрадчивым голосом. Никто не просил его говорить громче.

Потом читали про себя, передавая листы по кругу. Света с Максимом вместе склонялись над одной страницей. Он, дочитав, взглядом спрашивал, закончила ли она, и Света каждый раз кивала, хотя ни одного слова, ни одной буквы из прочитанного не отпечатывалось в ее сознании – все собиралось в ком, застрявший в горле. Света отметила лишь, что начало у романа было такое же, как у школьного «Ятагана», но ровно до третьей главы, где описывался визит турецкого султана.

Эту третью главу читали уже на второй встрече. Максим собрание пропустил, сказал, что будет готовиться к сопромату, а Света зачем-то пошла. На этот раз не было ни вступительных речей, ни странных посвящений. Артур молча вынимал из папки новые страницы, и по лицам тех, кто получал их первыми, можно было заподозрить, что начинается самое интересное. Знакомый со школьной скамьи роман постепенно, но неотвратимо выворачивало наизнанку. Второстепенные герои выходили на первый план, а судьбы главных сжимались до крохотных эпизодов; чувства простые, но благородные становились изощреннее и злее. Главная героиня из взбалмошной, но доброй принцессы превратилась в своенравную, просвещенную и крайне испорченную особу. Прохор, ее тайный возлюбленный из школьного «Ятагана», умирал чуть ли не в самом начале: одурманенный двадцатичасовой сменой на заводе, он по пути домой угодил под колеса фаэтона министра иностранных дел, и благодаря этому кровавому происшествию случайно встретились взгляды великой княжны и безымянного янычара из турецкой процессии. Тут-то все и завертелось, но как именно, читатели узнали уже на третьем собрании. А после второго Свету до общежития проводил князь Андрей. Это она его так про себя называла. Ему очень шло. Она примеряла на него разные имена – Андрюша, Андрюха, Андрейка, – но только «князь Андрей» оказался впору его загадочной стати. По дороге к общежитию они почти не разговаривали. Он сказал лишь, что учится в инженерном и коллекционирует марки. Попрощались немного неловко и пожелали друг другу скорее увидеться вновь.

Великая княжна развернула бурную романтическую деятельность, да такую, что гости Артура дрались и вырывали друг у друга страницы, лишь бы поскорее узнать подробности; по пять, по шесть голов склонялись над одним листом, чьи уголки подрагивали от жаркого дыхания книгочеев. На этих страницах было все: и записки, передаваемые через глупую фрейлину, и старенький бывший посол, переводивший любовные послания с турецкого на французский и наоборот, и не из лучших побуждений, а потому, что княжна его шантажировала, а чем – даже автор не осмелился сказать напрямую, намекнув лишь на каких-то земноводных; и свидания при луне, соловьях и цветущих акациях, и самое, самое-то главное – сцена в купальне. Место было легендарное. Каких только причудливых рандеву не повидали ее каменные ступени! Каких только тайн не поверялось ее гулким сводам! Но внезапное свидание великой княжны и безымянного янычара скандализировало даже ее всепрощающие стены. Этого уже не было в школьной программе по литературе, этого не водилось даже в самых отчаянных, самых идеологически сомнительных фантазиях тайного книжного клуба – разумеется, пока клуб не добрался до заветных абзацев. И чем больше людей дочитывало до конца главу про купальню, тем основательнее клуб погружался в тупую тишину, уперев глаза в подлокотники, скрестив ноги, вцепившись в сумки и подолы юбок. Ждали, пока дочитают все. Обсуждения не последовало. Артур молча собрал страницы в папку и попрощался до следующего раза. Максима в тот вечер снова не было, а Андрей ушел еще на середине.

Свете было и стыдно, и весело. Она шла под фонарями, не ощущая ни расстояния, ни собственных шагов, хихикая себя под нос, прикрывая рот и оглядываясь – вдруг кто увидит, как она идет, смеется сама с собой, подумают, что сумасшедшая. Странные мысли и непривычные чувства толкались и заплетались друг о друга в голове. Как и на первом заседании клуба, головой Света мало что поняла из прочитанного. Внятно пересказать уж точно бы не смогла. Она лишь смутно догадывалась, что к концу встречи и янычар, и княжна поняли, что обе они – женщины.

Света не заметила, как оказалась перед общежитием. Не заметила бы она и человека, который стоял сбоку от крыльца, не окликни он ее сам. Света обернулась:

– Андрей?

Чуть было не сказала «князь».

– Привет. Прости, что подкараулил. Надеюсь, я тебя не напугал.

– Не напугал. Я просто задумалась. Не ожидала тебя здесь увидеть. Ты сегодня рано ушел.

– Да… Нужно было кое-что сделать.

– Скоро сессия. Понимаю.

– Света, меня не должно здесь быть, но я не могу не предупредить тебя.

– О чем?

– Не ходи на следующее собрание.

Света посмотрела на носки своих туфель. Больше всего она в тот момент боялась, что Андрей заговорит о том фрагменте, который они сегодня читали, а Света если и хотела его обсудить, то только не с ним.

– Света, дай мне слово, что не пойдешь.

Она подняла к нему жаром налитое лицо, надеясь, что в темноте краснота его не так заметна.

– Андрей, я уже не маленькая. Если ты думаешь, что меня это удивило или смутило, то ты ошибаешься. Я уже взрослый человек и сама могу решить, что мне читать, а что нет.

– Света, да я не к тому. Этот Артур просто последний болван. Он живет в партийном доме, все квартиры там прослушиваются. Нельзя заниматься такими вещами в таких домах. Я не знаю, кем надо быть…

– Прослушиваются?

– Да. На следующей встрече будут аресты. Поэтому тебе нельзя приходить.

– А я ведь вслух читала! Что же теперь будет?

– С тобой – ничего. Главное – больше там не появляйся.

– Откуда ты знаешь?

– Этого, Света, я тебе сказать не могу. Пообещай, что не придешь.

– Хорошо.

– Честное слово?

– Честное пионерское.

– Ладно. Тогда доброй ночи.

Андрей повернулся, чтобы уйти.

– Постой. – Света слегка коснулась его рукава. Андрей обернулся. – Я так и не узнаю, чем закончился роман?

Андрей усмехнулся:

– Янычар… Точнее, янычарка похитит княжну и увезет ее к себе на родину. Там их схватят. Янычарку казнят, но не за похищение, а за то, что посмела притвориться мужчиной. Княжну отправят в уединенный монастырь, но она заболеет по дороге и умрет. Правда, в самом конце есть намек на то, что обе они подстроили свою гибель, а на самом деле спаслись и уехали туда, где их точно никто не найдет. Кажется, в Америку. Конец.

* * *

Света больше не видела ни Артура, ни Андрея, а Максима – лишь однажды после первого собрания. Он прибежал, взвинченный, растрепанный, с беспокойными руками. Истеричным шепотом начал рассказывать о том, что была облава, и всех повязали за «антисоветскую пропаганду», и Артур даже пытался съесть роман, хотя бы самые скандальные его части, но успел проглотить лишь смену на заводе, больше в него не влезло, и как хорошо, что их со Светой в тот день не было, как будто кто-то уберег. Кто-то как будто, да. Света соврала, сказала, что после первой встречи тоже больше не ходила, потому что ей стало скучно. Глупости какие-то. Мало ли кто что написал. Ей хватило и уроков литературы. Они с Максимом дали слово, что больше не будут об этом говорить ни друг с другом, ни с кем-либо еще. В этот момент Максим посмотрел на манекен с голубыми глазами.

– Он будет молчать, – уверила его Света.

Несколько лет спустя швейная фабрика закрылась, и Света устроилась продавцом в торговый центр и взяла с собой Тихона: в отделе нижнего белья как раз не хватало мужских манекенов.

26

Все знали про Наташу. Все всё знали про Наташу. Хороша, зараза, что сказать? Зависть? Зависть. А как же? Только не вслух. Слухи любят тишину, поэтому тсс. Цыц! Наташа скоро уедет. Куда? За океан. Далеко-далеко. Наташа уже не здесь. Уже не с нами. Уже не наша Наташа. Она обсуждает с подругами, что с собой возьмет. Четыре купальника, куртку джинсовую новую, то платье с разрезом, босоножки – обязательно лаковые, да не те, которые красные, а те, которые в ТЦ прошлым летом отхватила, на распродаже последняя пара была, ну и что, что с браком, кто там видит. А точно хватит двух чемоданов? Наташа будет учить язык. Hola, ¿qué tal? Mi pololo. Te quiero. Mi amor. Dame un besito[60]. Наташино лицо уже озаряет нездешнее солнце. Тихий океан. Пляж длиною в жизнь. Анды. Перевернутое лето.

– Ой, девочки, а какой там воздух!

– Давайте за молодых.

– Да подожди ты, они еще не поженились.

– Тогда за будущую свадьбу. Sí, Javier?

– Sí, sí[61].

Хавьера все поздравляют. Хавьером все довольны. Хавьер ни черта не понимает, но улыбается, как ангел, и поминутно прикасается к Наташе. Он опять в чьей-то квартире, его тарелке и бокалу не позволяют опустеть ни на секунду, он ест странного вида салаты и после каждой ложки чокается с каким-то Аркадием, который, сам уже весь бордовый, все время обращается к Хавьеру и заливается клокочущим смехом, когда видит, что тот ничего не понял, но выпить не прочь.

Наташа убежала с Ксюхой и другими подружками на кухню – подложить салатиков и пошушукаться, посекретничать, попить горького меда напутствий и вздохов.

– Ну во-о-от, Наташка тоже уезжа-а-а-ает.

– Ой, как мы без тебя буде-е-е-ем?

– Все куда-то разъезжаются-а-а-а.

– Ну прям все.

– Ну а что, нет, что ли? Женька вон в Болгарию уехала, тоже за женихом. Карина в Англии учится. Тети Маши дочка вообще в Канаде.

– Одни мы, девки, остались. Никто нас не берет.

– Да кому мы нужны?

– А я б нашла себе жениха иностранного, если б не лень было.

– Так ищи, кто тебе мешает?

– Пойду, наверное, тоже на этом сайте анкету заведу. Как он назывался?

– Только учти, что там нормальных-то мало.

– А где их много? Тут как будто все нормальные.

– Да это как повезет.

– Наташе-то вон какой достался.

– И не говори.

– Счастливая ты, Наташка.

– Слушай, а чё с Костей-то? Славик говорит, он куда-то пропал.

– Мне сказали, что болеет, дома сидит.

– Запил, наверное. С горя.

– Да ну прям. Он же спортсмен.

– А мне его жалко.

– Да, приятного мало.

– Ну что делать? Любофф.

– Да ничё, оклемается. Он молодой. Ты, Наташ, не думай даже себя корить. Все ты правильно сделала.

– Всякое в жизни бывает.

– Слушайте, а вы на День города пойдете?

– А он когда?

– В следующее воскресенье вроде.

– Капец как время летит.

– Да надо бы сходить. Чё еще делать?

– Там каждый год одно и то же. Попоют, попляшут, чучело пожгут, напьются и разойдутся.

– Не говори.

– А моим нравится. Витюшка меня раз десять уже спросил: «Мама, а когда дядю будут жечь?»

– Ой, зайка какой.

– Вы, кстати, попали к Решетову? Ушки-то у него, ты говоришь, все болят.

– Мы на физио походили, вроде полегче стало. А к лору талон через два месяца только.

– Но вы все равно сходите, даже если ничего уже не будет.

– Да, конечно. Не пропадать же.

– Потому что Полинку я только у него вылечила.

– Не, все говорят, что он хороший.

– А платно к нему не попасть?

– Почему не попасть. Попасть. Но я ж говорю, нам физио помогло, поэтому я уж не стала…

К Наташе тихо подошла мама Ксюшки и поманила ее за собой в прихожую.

– Наташенька, – шепотом сказала она, – там к тебе пришел один человек, – и показала на приоткрытую дверь Ксюшкиной комнаты, – поговори с ним.

Наташа нервно вдохнула:

– Костя?

– А?

– Кто пришел? Костя?

– А, нет. Андрей Андреевич его зовут. Сходи поговори.

Наташа заглянула в зал, где был накрыт стол. Хавьер уже сидел в обнимку с Аркадием и с хмельным интересом рассматривал альбом с фотографиями.

27

Комнату Ксюшки освещала одна настольная лампа, под которой Ксюшка давным-давно делала уроки. Под этим же морковным светом они с Наташей клеили выпуклые сердечки на ногти и обсуждали молодого физрука. Ксюша теперь только иногда ночевала в маминой квартире – по настроению или когда поругается с мужем, – но старые свои вещи выбрасывать запрещала. Поэтому комната мало изменилась со школьных времен ее хозяйки: плакат с английскими неправильными глаголами все так же пузырился, потому что стена под ним вечно была сырая, Вилле Вало пронзал взглядом, но как-то неубедительно – может, из-за того, что как раз под носом проходил выцветший сгиб постера и чернели четыре дырочки от скоб, местами протертый ковер на полу так и не избавился от клея ПВА, который на него когда-то пролили, а все поверхности – даже кровать, нет, особенно кровать – населяли мягкие зайцы, медведи, кони, дельфины, цыплята, еноты и змеи. И вот среди этого плюшевого зверинца расположился на кровати круглый, плотно сбитый человек в сером костюме. Он сел поглубже, прижавшись спиной к стене, так что половина икр и ступни торчали над полом, взял в руки пыльного потрепанного гремлина и, очевидно, ждал. Когда Наташа вошла в комнату, он приветливо помахал ей и похлопал по матрасу рядом с собой, немного подвинув огромную сову, чтобы освободить место.

– Да вы не стесняйтесь, Наталья Георгиевна, – сказал он, увидев, что Наташа не спешит садиться. – Я решил, что пусть лучше так, по-домашнему. Тут просто даже сесть больше негде. Вон у стола стул стоит, но он так непривлекательно выглядит, так неуютно. Я его только увидел – и прям кости заныли, честное слово. Сам на таком отсидел все школьные годы. А теперь представьте, что кто-то из нас мучается, значит, на этом стуле, страдает, а кто-то – на мягоньком, как царь, ей-богу, да еще и в такой приятной компании. Было бы обидно, согласитесь. Поэтому я вам и предлагаю не жертвовать комфортом и сесть на кровать. Не подумайте лишнего. Но если вам совсем неудобно, я пересяду на стул.

Наташа села боком на край кровати.

– Андрей Андреич. – И человек в костюме протянул ей лапу гремлина вместо своей руки, но тут же отдернул, как будто ошибся, перепутал себя с плюшевым монстром. Мелко засмеялся и подал ей наконец свою кисть.

– Наташа, – сказала Наташа.

Андрей Андреевич весь сиял и лоснился и смотрел на Наташу, как на любимую дочь, которую не видел лет двадцать. Наташа вопросительно приподняла бровь. Андрей Андреевич наконец спросил:

– Ну что? Как дела у вас? Как жизнь молодая?

– Вы вообще кто?

– Так Андрей Андреич я! – И он развел руками, как бы показывая, что да, это он и есть.

– Вы друг… Зинаиды Дмитриевны? Мамы Ксюши?

– Я всем друг, душа моя. Всем-всем в нашем городе.

– Понятно.

– Не переживайте, все вам расскажу и объясню. Я за этим и пришел. Но сначала вы. Пара вопросиков всего. Ну чё, как у вас… с этим? – И он мотнул головой в сторону комнаты, где сидели гости.

– С кем?

– Ну с женихом вашим иноземным. С Хавьером. Как оно?

– Так. Андрей Андреич?

– Он самый.

– Я б вас послала, Андрей Андреич, за такие вопросы, если б не ваш возраст.

Андрей Андреевич мигом скуксился и опустил уголки губ.

– Ну Наталья Георгиевна, ну зачем так-то? Я ведь к вам по-дружески, по-соседски. А вы сразу ощетинились. Мы же с вами земляки. Я человек в городе известный, уважаемый, ни в чем предосудительном не замечен. И при чем тут возраст? Зачем такие грубые намеки? Они вам совершенно не идут. Такая красивая девушка и так хамит. Ну правда. Вот в который раз убеждаюсь, что упустили, упустили мы ваше поколение. Надо вас срочно переучивать и спасать. Или прямо ремня дать. А то ишь ты, смотри, как она со мной разговаривает. Сопля несчастная! Хамка! Намылилась она за границу, понимаешь ли. Уже билеты, поди, присмотрела, да? Так вот, никуда ты не поедешь, поняла? Дома будешь сидеть, как я сказал. У нас День города на носу, подготовка идет полным ходом. Ансамбль «Светоч Сибири» уже разучил шестнадцать новых танцев. Шестнадцать! На конкурс детского рисунка «Мой любимый город» тысячи работ прислали, вся администрация завалена этими рисунками. Тетки из депкульта воют, уже ослепли почти все – до глубокой ночи эти рисунки разглядывают. Студенты худграфа нам из папье-маше таких фигур понаделали – и Колобка, и Золотую рыбку, и Красную Шапочку, и медведя этого с деревянной ногой – будем их в лотерею разыгрывать. Благотворительную! Все чем-то жертвуют, все! А вы, Наталья Георгиевна, даже на два вопроса не соизволите рот раскрыть ответить! – Начиная со «Светоча Сибири» Андрей Андреич почти орал, в процессе разметал вокруг себя игрушки и в ярости отбросил гремлина.

Наташа сидела на самой кромке матраса, готовясь в любой момент кинуться к двери. Но тут к ней пришла одна важная мысль. Она округлила глаза и выставила вперед указательный палец.

– Это же вы!

Андрей Андреевич был в этот момент немного занят – освобождал красную шею от тесного ворота рубашки – и не понял, о чем она.

– Что? Я? Где?

– Это вы Хавьера заманили в ту квартиру, с каким-то бабками.

– Ну вот опять вы неуважительно отзываетесь о представителях старшего поколения. Какие они вам бабки?

– Вы его чем-то накачали.

– Я-а-а???!!!

– Да, у вас там какая-то наркоманская оргия была.

– Да бог с вами, что вы такое говорите!

– Он сам мне рассказал.

– Этот ваш Хавьер, – Андрей Андреевич заговорил, понизив голос и едва шевеля губами, как будто боялся, что их подслушают, – этот Хавьер ваш уж очень любит выпить. Я его пригласил как гостя нашего города провести вечер в приятной компании, познакомиться с местной интеллигенцией, так сказать. Кто ж виноват, что он нажрался как свинья и штаны потерял?

– Кто вас вообще просил его куда-то там приглашать?

– Мне нужно было понять, подходит он нам или нет…

– Для чего?

– …отвечает ли минимальным требованиям…

– Для чего?

– …и в тот вечер я убедился, что да. Наш человек. Берем.

– Куда? Что вы будете с ним делать?

Андрей Андреевич сел прямо, положил руки на колени, сцепил пальцы, пожевал ртом и деловито произнес:

– Мы будем его жечь.

Наташа приподняла сперва одну бровь, потом другую, потом прыснула и вроде даже засмеялась, но смех быстро выдохся, когда она увидела, что лицо Андрея Андреевича все так же холодно и невозмутимо.

– В смысле… жечь?

Андрей Андреевич оживился и поднял вверх указательный палец.

– Значит, смотрите. Программа уже утверждена, все примерно как всегда. Торжественное открытие, выступление мэра, шествие колонн административных округов… Ах черт. Забыл Людмиле Валерьевне напомнить про баннеры. Ну ладно, потом, надеюсь, не забуду. Хотя нет, лучше крестик на руке поставлю. Так. Значит, оркестр наш филармонический, фестиваль семейного творчества «Мама, папа, я – традиционная семья», турнир по лапте (в прошлом году прям огромный ажиотаж был), конкурс на самый красивый кабачок, фестиваль авторской и дворовой песни, творческая встреча с Автодором Кентерберийским, парад невест, гигантский блин (для книги рекордов), после блина – вручение знаков отличия «Почетный гражданин города», затем – сожжение Федора Михайловича и в конце – праздничный салют.

Наступила пауза.

– А! – опомнился Андрей Андреевич. – Про сожжение-то, да-да. Ну вот в роли Федора Михайловича и будет ваш Хавьер. Нет, мы его нарядим, конечно. Костюм из соломы нам в Доме мод уже пошили, все по меркам, не переживайте, у нас индивидуальный подход. Будет вылитый виновник торжества, не отличишь. Да что я вам рассказываю? Вы каждый год это видите.

– Я в том году не была.

– Ну и слава богу. В том году, если честно, так себе получилось… Пиротехника подвела. А, да что вспоминать.

– Можно еще раз? Вы вместо чучела Ф. М. будете жечь моего живого Хавьера?

– Что значит «вместо»? – Андрей Андреевич вновь начал закипать. – «Вместо»! Это не «вместо»! Это он и есть. Его воплощение, если хотите.

– Какое воплощение? У них ничего общего. Ф. М. даже не был иностранцем.

Андрей Андреевич осклабился:

– А кто вам сказал? Ф. М. хуже иностранца. Он предатель и чужеродный элемент. И мы должны от него избавляться каждый год.

Наташа нахмурилась:

– Подождите… Так вы всякий раз сжигаете живого человека у всех на виду, и все думают, что это типа Ф. М., и всем нормально, да?

– Ну, во-первых, не всякий раз. Где мы столько иностранцев найдем, да еще в подходящую дату? Они ж к нам не косяками едут. Все-таки не Москва. Такой случай – большая удача, я вам скажу. А во-вторых, мы не афишируем, что там живой человек. Что ж мы, садисты какие, что ли? Народ смотрит – чё-то горит такое большое, да как весело, как ярко. И радуется, и плясать начинает. Фотографии такие потом сочные получаются. А что горит да почему – это ему знать необязательно. Все на подсознательном уровне. Кто-то, конечно, посвящен, кто-то догадывается. Есть даже люди, которые прям с первых секунд определяют, живое чучело или не живое в этот раз. Но это с опытом приходит.

– Так а смысл? Ну жгли бы дальше свою солому. Люди-то тут при чем?

Андрей Андреевич раздраженно стукнул кулаком по кровати.

– А смысл, милая моя, в цене. В сакральной жертве. Не работает просто чучело, просто солома. Кровь нужна, кровь, причем чужая. Тогда только эффект будет. Вы хоть представляете, как с этим из года в год мучаемся? Ой, я б вам такого порассказал. Изгаляемся, не знаем уже, как вывернуться. Мы вот мигрантов в центр переливания сгоним, крови у них наберем – какая-никакая жертва. Да все не то. Они ж нам как родные. То ли дело стопроцентный инородец. Его не очень-то и жалко. Он даже языка русского не понимает. Зато какая потом благодать! Потому что этого Ф. М. мало умилостивить и задобрить. Девочки в белых платьях с их хороводами на него уже не действуют. Мы вообще думаем от этого обряда отказаться со следующего года. Только административный ресурс зря переводим. Тем более что Ф. М., очевидно, добрее не становится, все так же тянет свои мятежные щупальца к сердцам наших сограждан. Подбивает их на бунт. Поэтому его надо жечь. С максимальной натуральностью.

Наташа задумалась. Она взяла в руки розовую панду и пальцем стерла пыль с ее черных пластмассовых глаз. А потом спросила:

– Вам не кажется, что это бред какой-то и притянуто за уши?

– Нам – нет.

– Боже мой, ну не сожжете вы чучело один год. Что случится-то?

– Как что? Как не сожжем? Я же вам только что объяснил. Ты чем слушала? Вы что, родину не любите? Смерти ей желаешь? Она для тебя столько сделала, а ты… Лишь бы свалить куда-нибудь, где потеплее. Космополиты недоделанные. Все куда-то рвутся. А потом все бордели в Берлине нашими девками забиты, мне вон знакомые рассказывали. И все эти Наташи тоже думали, что раз иностранец, то, значит, богатый, воспитанный, мерси, мадам, силь ву пле, епта. И будет ее содержать, только деньги каждый день выдавать на тряпки. Ага, щас. Продалась за три копейки – вот теперь и кукует. Боится лишнюю шоколадку купить на мужнины деньги, потому что бесправная она там! Бесправная. За человека не считают. И ладно если еще жива останется. А то ведь бывает и хуже. Товарища моего дочка, Катя, вон как уехала за американцем десять лет назад, так ее никто с тех пор и не видел. Пропала с концами. Все. Нет человека. А мы ее предупреждали. Я лично предупреждал, что мутный какой-то тип, не надо бы ей с ним уезжать. Нет же, не послушалась. Тоже мечта у нее была – уехать, мир другой повидать. Вот и домечталась.

– Вообще не нашли? Ни живой, ни…

– Никакой не нашли.

– Может, плохо искали?

– Что значит «плохо искали»? Да я на уши всех поднял – наших, Москву, Интерпол. Я ж раньше в МВД служил. И ты знаешь, всем плевать. Никому мы не нужны. У него там, у американца этого, такие связи оказались, что даже если б его рядом с ее трупом застукали, то все равно бы отмазался. Скотина.

– Ну а я другие случаи знаю. Дочка моей учительницы…

– Мне на иностранцев-то этих по большому счету наплевать. Ты пойми. Я вас хочу спасти. Дуры, но жалко до ужаса. Претесь сами не знаете куда.

– А вы сами там были?

– Где?

– Ну за границей.

– А мне, знаешь, не надо. Я свои выводы уже сделал.

Помолчав, Андрей Андреевич спросил:

– Ну как? Понятней стало? Приведешь нам этого своего на День города?

– Чтоб вы его сожгли?

– Ну да.

– Я чё, больная, что ли? Нет, конечно.

– Ну понятно. Я почему-то так и думал. Значит, смотри, Наталья Георгиевна. Тогда мы твоего Хавьера задерживаем как подозреваемого в умышленном причинении вреда здоровью средней тяжести. Вот тут у меня копия заявления от Девяткина Константина Романовича, – он протянул Наташе исписанный листок А4. – Два дня назад на него напал иностранный гражданин, сильно избил, угрожал убийством. Побои все сняли, синячки зафиксировали, заявление у меня есть. Осталось только выехать на задержание, а это, как понимаешь, дело одного звонка. И поедет он у нас прямиком в отделение, а оттуда – на День города.

Листок Костиного заявления трепыхался в Наташиной руке.

– В общем, исход, как видишь, будет один. Либо ты его нам туда привезешь, весело, с песнями, с хорошим настроением, либо мы сами, но уже не так весело. Но первое предпочтительнее. Потому что чем меньше кортизола в крови жертвы, тем получатель ее довольнее.

– Подождите, – выдавила из себя Наташа. – Так нельзя. Его же будут искать.

– Пусть ищут. А мы скажем, что не видели такого гражданина.

– Как «не видели»? Нас все видели, все его знают. – Она показала рукой в сторону застолья.

– Ты, Наталья Георгиевна, недооцениваешь сплоченность нашего общества перед лицом внешних обстоятельств. Никто не проговорится, будь спокойна. Давай. У тебя есть время до утра подумать. Позвонишь мне. – Андрей Андреевич протянул Наташе визитку. – Если до двенадцати не получу твоего звонка, значит выезжаем за твоим женихом. И кстати, пусть не думает бежать. Мы на него уже ориентировки разослали. Все, я пошел. А то засиделся. Так, баннеры. Про баннеры надо напомнить.

Он спрыгнул с кровати, покряхтел и пошел к двери, но на пороге ударил себя ладонью по лбу и обернулся:

– А! Забыл. Забыл, забыл, забыл.

Андрей Андреевич приставил ладонь ко рту ширмочкой и тихо сказал:

– Наталья Георгиевна, самое-то главное. Мы вам в благодарность за сотрудничество и в качестве компенсации, – дальше он перешел совсем на шепот, – квартиру выделим. Двухкомнатную. На улице Маркса.

Он весело подмигнул ей и вышел.

28

В два часа ночи Наташа все еще сидела на кухне и проворачивала в голове тяжелые мысли. На столе лежала визитка. «Андрей Андреевич. Глава Комитета городских проектов». Ни фамилии, ни адреса. Только имя-отчество и телефон. Наташе казалось, будто сами цифры в нем подобраны так, чтобы вызывать отторжение и страх. Отвратительные цифры, максимально гнусные, смертью разящие цифры, пароль от тошнотворной безысходности – вот что было на визитке. Хавьер похрапывал на разложенном диване. Наташа слышала его сквозь пористые стены. Один раз за окном вскрикнула собака, но на нее сразу же рявкнули.

Кому звонить? Где спрятать? Доверишься знакомым – так сдадут, сто процентов сдадут. В этом Наташа с Андреем Андреичем была согласна. А если внаглую уехать? Поймают? Поймают. Он ведь якобы в розыске. За драку. За одну великолепную драку.

В дверь тихо постучали. Наташа вздрогнула, похолодела и на цыпочках приблизилась к глазку. В глазок она не увидела ни черта, потому что какая-то сволочь опять свинтила лампочку. Тогда Наташа прошептала:

– Кто там?

– Это я, – шепнул в ответ знакомый голос.

Наташа приоткрыла дверь.

– Костя…

– Наташ…

Свет из прихожей выхватил из темноты лицо Кости. Одна бровь у него была заклеена пластырем, вокруг глаза налился фиолетовый синяк, нижняя губа опухла и обвисла, так что при разговоре Костя присвистывал и слегка ей пришлепывал.

– Иди в жопу, Костя.

Наташа попыталась закрыть дверь, но Костя навалился с той стороны.

– Да подожди ты. Давай поговорим.

– Отвали. Не хочу я с тобой разговаривать.

– А чё шепчешь-то? Он там, что ли? У тебя?

– Да. У меня. Можешь донести своим друзьям-ментам.

– Я никому не буду доносить. Дай мне пять минут.

На кухне Наташа опустилась на табурет. Костя, не дождавшись приглашения, сел напротив.

– Я это, чё хотел сказать. Короче, мне там рассказали, чё с ним хотят сделать. Я как бы не знал, когда заявление писал. Да я и писать его не хотел. Они пристали: «Напиши да напиши». Давили, короче. Ну я и струханул…

– Кто «они»?

– Ну мужики какие-то из органов. Хер знает.

– Андрея Андреевича среди них не было?

– Кого? Не, не помню такого. Но они в конце проговорились, что типа День города, все дела, жертва и так далее. Я как услышал, прихерел, если честно. Ты про это знала? Про сожжение?

– Сегодня только узнала.

– Жесть, да?

Наташа промолчала.

– Не, я злюсь, конечно, но не так, чтобы прям убить его хотелось. Точнее, хотелось в какой-то момент, но не так. Ну ты поняла, да?

– Примерно. Ты чё пришел?

– Слушай. Есть, короче, один вариант. У меня друг в Казахстан завтра едет на своей фуре. Он его с собой может взять. Я уже договорился. Он его там спрячет в кабине под тряпками, через КПП провезет, он типа знает как. Я сам не вникал, но как-то он это умеет. А на той стороне правильные люди встретят и отвезут в надежное место…

– Какие еще люди?

– Ну друга моего люди. Не знаю какие. Тебе их паспортные данные сказать?

– Костя, не выдумывай фигни.

– Какой фигни, Наташ? Его тут убьют. Ты понимаешь это или нет?

– Да понимаю я все.

– Ну тогда не выступай. Надо его вывезти поскорее.

– Но не так же.

– А как? Ты что предлагаешь? Билет на самолет ему купить?

– Страшно через границу.

– Так. Во-первых, человек надежный. Я за него отвечаю. Во-вторых, у них эта схема давно налажена. Деньги, кстати, у вас есть?

– Наверное. А сколько надо?

– Две тыщи долларов. Лучше валютой. Нет – так рублями.

– Блин. Ладно, найдем.

– Короче, друг в двенадцать выезжает на погрузку. Берите такси и приезжайте. Адрес я тебе дам. А я с утра поеду заявление свое отзывать. Пока со мной будут возиться, они, может, уже до границы доберутся.

– Мне тоже с ним?

– Не, лучше сначала его одного. С тобой еще подозрительнее. Ты потом приедешь, если надо будет.

– А с тобой что будет?

– Не знаю. Это щас не главное.

– Костя, они же взбесятся и тебя вместо него…

– Не, я свой. Меня максимум посадят.

– Очень смешно.

– Да не боись. Как-нибудь выкручусь. Ладно. Все, давай, Натах. Я пошел. Закрывайся.

У самого порога Наташа позвала его:

– Костя…

Он обернулся – серые глаза смотрели на нее так же просто, как в первый день их знакомства.

Наташа крепко его обняла:

– Спасибо, Костя.

Костя несмело обхватил руками Наташины плечи под копной пушистых полос, потом промычал что-то хорошее, но невнятное и быстро вышел. Наташа смотрела из окна кухни, как он, слегка прихрамывая, идет через двор, и у нее разрывалось сердце.

29

Отделение дяди Андрея располагалось через дорогу от торгового центра и каланчи. Катя вышла на остановке и пошла через площадь. Ни Даньки в костюме белой курицы, ни других исполинских зверей и птиц она не встретила. Вообще народу было мало: только что улеглась суета утреннего часа пик. Тем сильнее притягивала взгляд внушительная бочка, стоявшая посреди полупустой площади.

Эту бочку придумали пару лет назад. В мае, перед самыми каникулами, все школы города – обычные, художественные, музыкальные и даже спортивные – впадали в удивительную лихорадку: дети вдруг ни с того ни с сего принимались мастерить из тряпочек и ниток фигурки усатого рыжеволосого человека. И чем больше школа таких наделает, тем лучше. Кому лучше – неясно, но лучше. Устраивали общегородской конкурс, и победить в нем было большой честью, ведь самого удачного Ф. М. – а это его изображали куклы – сжигали первым. Сам мэр города подводил автора-победителя к бочке, в которой уже замешивалось пламя, и под фанфары бросал творение маленьких ручек в раскаленное жерло. Потом помощники подтаскивали мешки с прочими, менее выдающимися куклами, поднимались на стремянки и переворачивали мешки над бочкой, и Федоры Михайловичи серо-рыжим дождем сыпались с неба прямо в огонь, который от этого взметался веселее и выше и хватал тряпичных жертв еще на подлете. И все это происходило в День города.

Катя плохо понимала, почему город так носится с Федором Михайловичем, зачем изобретает такие сложные и неочевидные ритуалы. Раньше были только танцы вокруг памятника, что тоже так себе затея, если вдуматься. Но может, Кате так казалось лишь потому, что ее не выбрали, не дали станцевать в день ангела опального писателя, и она от обиды сама себя пыталась убедить в том, что это какая-то блажь администрации и полная чушь. С другой стороны, Куста даже в школе не проходили. Так, упоминали между Гоголем и Толстым, но не читали. Роман «Ятаган» – тот, за который его и сослали на каторгу, – давно стоял во всех книжных магазинах в авторской версии, без цензуры. Просвещайся – не хочу. И все его читали, и Катя тоже. У них дома даже книжка лежала. И ничего такого там не было. Шокировать он мог разве что дошкольника, и то скорее синтаксисом, чем откровенными сценами. Последние были не хлеще того, что любой ребенок мог взять в видеопрокате. Федор Михайлович для города был не писателем, а чем-то иным.

Перед дверью с табличкой «ФГУП ПВС МВД России» Катя достала зеркало и поправила ворот водолазки. Она специально натянула его повыше, чтобы он обхватил всю шею от подбородка до ключицы, и это смотрелось не вполне красиво, но то, что было под ним, вызвало бы гораздо больше вопросов.

Дядя Андрей вернулся с водой в пластиковом стаканчике.

– Да-да, щас! Скоро! Ожидайте, – крикнул он кому-то в коридоре, входя внутрь и закрывая за собой дверь. Он отдал Кате воду, взял стул и поставил его под углом к Кате. Ей пришлось развернуться, чтобы оказаться к нему лицом. Она отпила воды. Дядя Андрей смотрел на нее по-доброму и чуть лукаво.

– Ну чё, Катюх, как дела у тебя?

– Нормально.

– Нормально?

Катя пожала плечами.

– Чё дома как? У мамы как дела?

– Тоже хорошо. Работает.

– Ну это хорошо, когда работа есть. Это хорошо…

Катя кивнула.

– Я чё тебя позвал-то сюда. По телефону долго объяснять. Поспрашивал я про этого твоего американца. Ну, через свои каналы, неофициально, понятно. Там племянник товарища нашел кого-то, навел справки, поговорил кое с кем. Ну не важно. Короче, семья у них богатая. Какие-то политики, конгрессмены в роду. Дом огромный, и не один. Конюшня своя, представляешь?

Катя сглотнула и поморщилась:

– Да, про конюшню знаю.

– Ну вот.

– А про жен что-то узнали?

– Вот с этим сложнее. Мне статей из газет целую пачку прислали. На вот, я распечатал. – Дядя Андрей дотянулся до стола и вызволил из-под папок кипу бумаг. – Я не читал, английского не знаю. Но мне в принципе рассказали. Что обе они у него погибли. Причем как-то странно погибли, нехорошо. Ну то есть мутное дело. Одна от болезни умерла. Причем неизвестно от какой. Просто все органы один за другим отказали. Родственники думают, что отравили, но по анализам все чисто. Такие вот дела.

– А вторая?

– Вторая с лошади упала – и головой о камень. И этот твой… Нейтан же его зовут? Нейтан, муж, значит, тоже там был. Говорит, она вперед него ускакала, а он, когда ее нагнал, увидел, что она лежит уже мертвая на земле. Лошадь рядом топчется. Ну упала так упала, вопросов нет. Только знаешь что самое интересное?

– Что?

– Камень этот так и не нашли.

– В смысле?

– Ну непонятно, обо что она так приложилась. Прошли по их маршруту чуть ли не с микроскопом – и нет никакого камня.

– Ну, может, о землю ударилась или о ветку.

Дядя Андрей цыкнул.

– Да там по характеру повреждений ясно, что не о землю и не о ветку. Ну, так мне объяснили. Я ж сам не видел. А ты мне скажи. Чё у тебя, подозрения какие?

Катя сглотнула еще раз, поморщилась и коснулась рукой ворота водолазки.

– Не знаешь, ехать тебе за ним или нет?

Катя помотала головой. Дядя Андрей вздохнул:

– Ну если хочешь мое мнение, профессиональное, так сказать, то я б поостерегся. Вот правда. Не верю я в совпадения. Смотри сама, конечно. Ты уже девушка взрослая. Почитай вот статьи, подумай. С мамой поговори. Ты только хорошо прям все взвесь, ладно? Не торопись. Уехать всегда можно.

30

Мама смотрела телевизор. В нем относительно молодые люди пели очень старые песни. Сцена блестела и пузырилась огнями, и сами артисты лоснились, и сверкали, и растворялись в сценическом свете.

Катя села рядом с мамой на диван, подобрала ноги и положила голову маме на плечо.

– Хороший мальчик, – сказала мама, махнув рукой в сторону экрана. – Мне он больше всех нравится. Нерусский, правда, но хороший.

Когда «мальчик» допел, когда сильно накрашенные и загорелые люди из жюри его обсудили и отправили за кулисы, мама погладила Катю по голове, поцеловала в макушку и спросила:

– Ну что, котенок? Где была сегодня?

– Так, гуляла.

– С Натаном?

– Мам, он Нейтан.

– Ну это я его так, по-нашему.

– Нет, не с ним. Одна.

Мама чуть отодвинулась и посмотрела на Катю, но тут же обняла ее еще крепче. По телевизору шла реклама.

– Обижает он тебя?

Катя не ответила, а подтянула ворот водолазки повыше к шее, чтобы мама случайно не увидела следы.

– Катя!

– Да что?

– Ну поговори с мамой. Я же вижу, что ты погрустнела. Голос вон даже осип. Скажи как есть.

– Я не знаю, что сказать.

– Ой господи. Ну тогда я скажу. Не хочешь – не выходи за него. Вот честно, доча. Если душа не лежит, зачем себя насиловать? Потом намучаешься, тем более в чужой стране. Там ни мамы, никого. Ты у меня вон какая красавица. Молоденькая совсем. Вся жизнь впереди. Успеешь ты еще замуж выскочить. Надо для себя пожить. Карьеру сделать какую-никакую, чтоб от мужика не зависеть. А там потом дети пойдут, ты и оглянуться не успеешь. Вот как я…

– Какие дети, мам?

– Как это «какие»? А внуков кто мне рожать будет? Чем я на старости лет буду заниматься? Мне внуков надо.

– Сама же отговариваешь меня замуж выходить.

– Так я не в принципе отговариваю. А говорю, что можно не прямо сейчас. Но вообще лет до тридцати лучше отрожаться, конечно, и дальше заниматься своими делами. А то некоторые тянут до последнего. Вон у бабы Люды внучка…

– Мам, ну надоело уже про внучку бабы Люды. Ты мне сто раз рассказывала.

– Потому что у ребенка должны быть молодые родители. А то будут его в садике спрашивать: «Это тебя мама привела или бабушка?» Плюс силы нужны на дите и здоровье. А она сама из больниц не вылазит и…

– Господи, мам…

– Что «господимам»? Я-то знаю. Хотя действительно. Какое мое дело? Не моя семья – и ладно. У меня вон своих забот. Кстати! У бабушки на даче смородина пошла. Поедем с тобой в субботу собирать. Правда, дожди обещают. Посмотрим. Там крыльцо надо починить. Я в прошлый раз чуть не провалилась. Надо будет деда Олега попросить, если не запил, чтоб доску прибил. Вообще бы там ремонт сделать. Только где денег на все взять? А ты с работой что-нибудь решила? Ну, если не поедешь в свою Америку?

Катя приподняла голову и устроилась на мамином плече поудобнее.

– Тогда я поеду в Москву.

– А что там?

– Буду работать. Жить. Придумаю что-нибудь.

– Переезжать, что ли, собралась?

– Наверное. Не знаю.

– Ой не придумывай.

– А что?

– Ну как ты там одна будешь?

– Как все. У нас многие уехали после универа.

– И что им там, хорошо?

– Кому как. Но вроде не жалеют.

– Ага. Так они тебе и рассказали. Ой не знаю, Катюнь. Что вы там в этой Москве все забыли? Там неизвестно что вообще будет. Тем более ты еще даже поработать не успела. Ты вот сначала опыта наберись у нас, тут. Попробуй, посмотри, где тебе лучше. А кто тебя без опыта возьмет в этой Москве?

– А здесь возьмут?

– Вон иди в любую школу английский преподавать – с руками и ногами заберут. Там знаешь какой дефицит кадров, какая текучка? А ты молодая, перспективная, с педагогическим образованием.

– Я не хочу в школу.

– Ну, милая моя… Хочу, не хочу. Я тоже много чего не хочу. Иди тогда секретарем со знанием английского. Ты и печатаешь быстро. Хочешь, я тете Маше с каучукового завода позвоню? Она тебя устроит. Сначала на стажировку в какой-нибудь отдел, потом закрепишься. С чего-то надо начинать.

– Я не хочу на завод.

– А куда ты хочешь?

– Не знаю.

– Дома сидеть, книжки читать?

– Было бы здорово.

– Я тебе серьезно говорю. Ты вот так просидишь до старости. Надо или работать, или замуж выходить. Я в твоем возрасте пахала как проклятая. Пока папашу твоего не встретила. Пошла бы к тете Маше – так хоть стаж бы начал капать. Хоть какая-то к пенсии копеечка. Мне вот не зачли шесть лет стажа, когда я в Госпитале ветеранов войн уборщицей работала. Нет документов – и все. И хоть ты тресни, не докажешь. Я и так и этак, и в архив писала. Бесполезно. Ты вот знаешь, какая у матери пенсия будет? А, Кать? Ты чего? Уснула, что ли? Доча? Кать, ну что ты? Ты чего расстроилась? Ну перестань, Катюнчик. Ну не расстраивайся. Ой господи боже мой.

31

Кате не хотелось ехать в аэропорт провожать Нейтана, ей было противно даже думать об этом, но и не проводить тоже было нельзя. Нужно своими глазами увидеть, как он сдает багаж и с посадочным уходит на паспортный контроль, нужно знать наверняка, что он покинул город, а не остался караулить Катю у подъезда, чтобы задушить окончательно. К тому же, если не поехать, мама снова начнет расспрашивать: а почему, а что случилось, а неужели помириться никак не получится, а не будет ли Катя потом жалеть? Катя сама не знала, будет или не будет она жалеть. Можно было бы соврать, что уехала в аэропорт, а самой часа два послоняться по улицам и магазинам. Но Нейтан почти наверняка начнет названивать маме, и вежливо спрашивать, где Катя, и сокрушаться… Нет, не будет он сокрушаться. Он одним вздохом даст понять, что ему, такому кроткому и ранимому, разбили сердце и он не понимает за что, точнее – нет, понимает, но скажет это таким тоном, что мама подумает, будто Катя бесится по пустякам и разбрасывается женихами, и, когда Катя вернется, снова начнет ее расспрашивать, а что, а почему, и Кате придется ей объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснятьобъяснятьобъяснятьобъяснятьобъяснять…

Когда Катя приехала, он стоял возле банкоматов: за спиной рюкзак, в руке паспорт. Чемодана не было. Он смотрел в сторону входа, напряженно, жалобно, с надеждой. Нейтан написал утром, до какого времени будет ждать, если вдруг она захочет с ним попрощаться, хотя он понимает, что не заслужил не то что встречи, а даже одного взгляда ее прекрасных глаз и глупо даже надеяться, но иначе он просто не может, так уж он устроен и так сильно ее любит. Катя нарочно пришла в самый последний момент, чтобы проводы получились покороче. Он заметил ее, когда она только еще подходила к стеклянным дверям. Видно было, что ему захотелось улыбнуться во весь рот, но он сдержался, и улыбка только осветила его глаза и расцвела румянцем на щеках. А потом его лицо снова сделалось жалобным и беззащитным.

– Привет.

– Привет.

– Я думал, ты не придешь.

– Я тоже так думала.

– Но ты пришла.

– Как видишь.

– Спасибо. Это для меня очень важно.

– А где чемодан?

– Уже там. Регистрация была быстрая.

– У тебя две пересадки?

– Да. В Москве и в Нью-Йорке.

– Сколько часов лететь?

– Не знаю даже… Часов двадцать, если… in total[62].

– Понятно.

– Да. Вот так…

– Ну ладно тогда…

– Катя.

– Что?

– Катя, я знаю, что глупо просить прощения…

– Вот и не надо.

– Но я не могу уехать без этого. Я должен хотя бы попытаться…

– Слушай, давай не будем. Ты ничего уже не исправишь.

– Прости меня, Катя. Прости, прости, прости.

– Нет.

– Я не знаю, что со мной случилось. Сам не понимаю. Я тоже испугался. Со мной правда иногда так бывает. Я себя не контролирую. У меня правда проблемы. Я знаю: это не оправдание. Но я, наверное, болен. Я долго ходил к врачу, к… как его… a shrink[63]. Который лечит голову. И снова пойду. Я все сделаю, чтобы этого больше не повторилось. Клянусь, Катя.

– Да делай что хочешь.

– Ты не понимаешь. Я долго пил лекарства для… для ментального здоровья. Я с детства страдаю anxiety[64]. Это из-за моего отца. Ты не представляешь, что это за человек. Он монстр. Он превратил мою жизнь в ад. Я правда не понимаю, что происходит. Таблетки больше не помогают. Мне нужно новое лекарство. Я схожу к врачу. Обещаю. Я исправлюсь, Катя.

Катя стояла, спрятав руки в карманы куртки, и смотрела на табло вылетов и прилетов, на чей-то чемодан с единорогами, на вывеску кафе – лишь бы не смотреть на Нейтана.

– Ты мне не веришь.

– Я не то чтобы не верю. Мне просто все равно.

– Ну хочешь, я встану на колени?

– Не хочу.

Нейтан снял рюкзак и опустился сначала на одно колено, потом на другое и молитвенно сложил ладони, а между ними был зажат его синий паспорт. На них начали оборачиваться люди.

– Перестань. На нас все смотрят.

– И пусть. Мне все равно. Я не стесняюсь своих чувств.

– Я зато стесняюсь.

– Прости меня, Катя. Прости, прости, прости.

– Если скажу, что прощаю, ты от меня отстанешь?

– Обещаю. Слово скаута.

– Ладно. Ты прощен. Вставай. Иди на посадку. Пока.

Нейтан бодро вскочил на ноги, а Катя повернулась к выходу.

– Катя!

– Ну что еще?

– Последняя вещь. Подожди.

Покопавшись в рюкзаке, он извлек из него большой коричневый конверт.

– Вот. Возьми. Пожалуйста.

– Что это?

– Там… документы на визу невесты.

– Ты издеваешься?

– Я их привез вместе с кольцом, хотел устроить сюрприз. Там мои финансовые документы, выписка со счета, заявление и еще…

– Не надо. Забери. – Катя протянула ему конверт.

– Катя, пожалуйста. Оставь их себе. Даже если никак не используешь. Мы, скорее всего, больше не увидимся, и это моя вина, и я ненавижу себя за это. Но пусть хотя бы этот конверт напоминает о том, что я приехал не для того, чтобы все испортить. Я приехал сделать тебе предложение и пригласить тебя в Америку, чтобы там мы поженились. Я все еще тебя люблю. Если хочешь, сожги эти бумаги, но только не выбрасывай просто так, пожалуйста, потому что там личная информация. Лучше сожги. Но не отдавай их мне. Это слишком больно. И прости меня.

Женский голос объявил, что посадка на самолет до Москвы в самом разгаре и лучше бы пассажирам поторопиться. Нейтан обреченно вздохнул и направился вглубь зала, за перегородку под вывеской «Зона контроля». У стойки, где женщина проверяла посадочные, он обернулся и помахал, но Кати уже не было.

Катя сидела на остановке и, пока ждала автобус, рассматривала внутренности конверта. Всякие таблички с цифрами, выписка со счета с семизначными суммами, анкета на тринадцати листах, еще бумажки, еще листочки и – вдруг – письма. Десятки цветных ксерокопий. Их с Нейтаном переписка за весь год знакомства в хронологическом порядке. Бо́льшая часть написана от руки: Катины разъединенные, почти печатные буквы чередовались с гладкими, единой вязью выведенными словами Нейтана. Им нравилось отправлять друг другу «живые» письма: тепло руки, водившей чернилами по бумаге, доходило в запечатанном конверте почти нетронутым. Настоящие письма Нейтана – их оригиналы – хранились у Кати в особой жестяной коробке, но он, видимо, снимал копии, перед тем как отправить их почтой, так что получился непрерывный диалог – Он, Она, Он, Она, Он… Живые письма шли долго, недели две-три, и в перерывах Катя и Нейтан переписывались по электронной почте, и эти послания тоже там были; они смотрелись бедно и блекло на фоне человеческого почерка, но и среди них попадались тексты на несколько страниц, и каждый оканчивался подписью: «Love you» или «С любовью». За письмами следовали фотографии, целая стопка глянцевых снимков. Вот они год назад, еще думают, что только друзья. А вот недавнее фото. Они целуются, и Катя держит перед собой ладонь, растопырив пальцы, показывая камере помолвочное кольцо. Уже сидя в автобусе, Катя залезла в карман джинсов, выудила то самое кольцо и принялась его рассматривать, пытаясь объяснить самой себе, почему его не вернула. Вскоре она заметила, что сбоку на нее пялится подозрительный мужик, и снова спрятала кольцо в карман и всю оставшуюся дорогу смотрела в окно.

32

Скоморохи с напомаженными щеками, пони с длинными ресницами, сахарная вата, краснолицые казаки, мужчины в камуфляже, мальчики в тельняшках, ряженые гренадеры, попкорн, бесплатные блины, шарики с эмблемой мясокомбината, детский хор, полицейские, юные барабанщицы, гармонист в косоворотке, флажки и флаги, машины «скорой помощи», ростовые куклы – жирафы, снеговики, медведи, эскимо, еж, – разрисованные дети. У города был день рождения.

– Папа, а когда мы пойдем есть наггетсы?

– После сожжения.

– А давай до?

– Сына, ну ты же видел, сколько там народу. Успеем. Вот посмотрим, как сжигают бунтовщика, возмутителя нашего с тобой спокойствия и посягателя на незыблемые традиции и порядки наших предков, а потом – есть наггетсы.

– Ну па-а-а-ап…

Хавьер все-таки потерял Наташу. Они сперва шли по мосту в толпе горожан, среди воздушных шаров, поролоновых рук, флажков и весело гудящих машин, навстречу неясной музыке. Тротуар был узкий, и они двигались друг за другом, но в какой-то момент между Хавьером и Наташей вклинились люди. Он оказался впереди, а она отстала. Хавьер часто оборачивался, то выцепляя взглядом копну пушистых светлых волос, то теряя ее из виду. Когда мост кончился, он огляделся – а Наташи нигде нет. Стоять и спокойно озираться было невозможно, потому что толпа все ползла вперед и Хавьер невольно полз вместе с ней.

Примерно через два здания его выдернули из общей массы на пятачок с фонтаном. Синий кролик всучил ему стопку табличек с цифрами и усадил на стул рядом с другими взрослыми, в основном женщинами. Тут же в хаотичном порядке стояло еще с десяток людей. С Хавьером много говорили, но всё по-русски, и он не понял ни слова, но догадался, что его просят судить какой-то конкурс. Ну ладно. Судить так судить. Хавьер не против. Перед фонтаном растянулся белый навес, и под его мягкую тень стали по очереди выходить дети. Это до Хавьера чуть погодя дошло, что дети, а сначала он подумал, что карлики, причем очень нездоровые, со страшными дефектами. Посмотрел по сторонам – а зрители только хлопают и блаженно улыбаются, никаких угрызений совести. Хавьера ошпарило стыдом и неловкостью за эти таблички с цифрами, за весь этот неполиткорректный балаган, за то, что он в нем принимает участие. Он возмущенно вскочил на ноги и собрался было уйти, но тут первый карлик заговорил, и стало понятно, что это маленький мальчик. Хавьер с облегчением опустился на стул.

Мальчик звонко читал стихи. Костюм его состоял из холщового балахона, щетинистых рыжих усов и рыжего косматого парика, точнее, половины парика, потому что одна сторона была как будто выбрита, вместо волос – телесного цвета шапочка, изображавшая лысину. Хавьеру это показалось довольно диким, но до ужаса знакомым. Мальчик дочитал стихи, поклонился и ушел. Хавьер тут же взметнул вверх табличку с цифрой «десять», но опять поторопился: другие члены жюри ограничились аплодисментами. Женщина с ним рядом ободряюще ему улыбнулась и несколько раз махнула рукой сверху вниз, мол, опусти, еще рано. Так Хавьер понял, что сначала нужно посмотреть всех.

Следующие конкурсанты мало чем отличались от первого: тоже балахоны, тоже половинчатые парики, тоже стихи. Кажется, были под балахонами даже девочки, но этого никто не мог сказать наверняка. Некоторые дети старались выделиться за счет хореографии: делали колесо, показывали приемы из ушу, кто-то даже осмелился на фуэте. Учитывая ограниченную ширину балахонов, каждый такой фокус награждался жаркими аплодисментами. Но настоящие овации сорвал ребенок, который в конце своего выступления повернулся спиной и продемонстрировал всем белый ромб на балахоне. Публика захлебнулась восторгом. Женщина, сидевшая сбоку от Хавьера, аж подкинула обе ноги и едва не свалилась со стула – так ее восхитил этот ромб. Хавьер не понял всеобщего ликования, но тоже похлопал от души и даже посвистел.

Пришло время выставлять оценки. Под навесом вытянулась шеренга почти одинаковых низкорослых рыжих фигурок. Многие крутились, извивались, шаркали ногами и чесали головы под париками. И только когда Хавьер увидел их всех разом, мозг подкинул ему воспоминание, которое объяснило, где он раньше видел такое сочетание внешних черт. Ну конечно! Краеведческий музей. Зал того писателя. Фредди? Фродо? Форвард? Как-то так. Портрет бунтовщика. Да! А это его маленькие копии. Дети нарядились в костюм рыжего дьявола. Не сами, конечно. Их нарядили взрослые. Только зачем?

Поскольку Хавьер уже не помнил, кто что показывал, и в целом не мог отличить одного участника от другого, он всем ставил «десятки». Его коллеги по жюри подошли к делу более строго, и с огромным отрывом победил ребенок с ромбом на спине. Во время награждения чья-то мама подошла к женщине, сидевшей справа от Хавьера, и принялась визгливо ей что-то объяснять, а потом хлестнула ее табличкой с цифрой «три» по плечу. Хавьер попытался их унять:

– Tranquila, tranquila, no pasa nada[65].

Подошел синий кролик и примирительно сложил лапы. Но оскорбленный член жюри уже пошла в контратаку и замахнулась сумкой. Хавьер с радостью посмотрел бы, чем все кончится, но тут его схватили под локоть:

– Хавьер!

Он обернулся. Наташа. Запыхавшаяся, румяная, круглыми глазами на него глядящая Наташа.

– Natasha!

– I lost you.

– I know. I was here, there was a contest, I couldn’t…

– Come on. We need to go[66].

Она взяла его за руку и потащила вперед. Они вышли на широкую улицу, по которой все так же ползла нескончаемая толпа. Хавьер порывался рассказать Наташе о своих приключениях, но она не слушала, сосредоточенно и упрямо тянула его вперед, гибкой стрелой пробираясь сквозь людской поток, не обращая внимания ни на что, даже на Хавьера. Он еще несколько дней назад отметил, что она стала вдруг задумчива и холодна. Наверное, переживает из-за его отъезда, из-за скорой разлуки. Он был с ней особенно ласков, заглядывал все время ей в глаза, напоминал, что уже купил для нее билет до Сантьяго и они оба не заметят, как пролетит время до новой их встречи, потерпи, mi paloma, mi amor[67]. Наташа в ответ улыбалась, но печально, очень печально.

Впереди показалась площадь, которой Хавьер до этого не видел. Невысокое здание красного кирпича, составленное из кубов, колонн и усеченных пирамид, целиком похожее на угрюмого бычка. Рядом – стройная круглая башня, нарядная, со шпилем. А между ними – сцена под временной треугольной крышей. На светофоре Наташа отвела Хавьера в сторону, достала из сумочки термос и протянула ему:

– Drink.

– I’m good, thank you.

– Drink![68]

Хавьер вздрогнул, взял термос и со страху сделал сразу большой глоток, но тут же поперхнулся и закашлялся.

– Еще. Давай, давай.

Второй раз было легче: он уже знал, чего ждать. И все равно не мог не поморщиться: лицо само, помимо его воли, скукожилось судорогой, Хавьера передернуло.

– What is it? Vodka?[69]

Наташа кивнула, взяла у него термос и отпила. Никакой реакции не последовало – только брови слегка придвинулись друг к другу.

– I hate vodka, – сказала Наташа и еще два раза приложилась к термосу. – Come on[70].

На сцене неторопливо и плавно двигались девушки с большими треугольными платками. Пяточка – носочек, пяточка – носочек, покружиться, завернуться, раскрыться, посмотреть в небо, посмотреть в пол, обнять весь мир под журчание балалаечных трелей, ах как хорошо. Хавьер залюбовался. Ему поднесли большой пластиковый стакан с темно-бурой пенящейся жидкостью. Хавьер принял его с кротким смирением, он уже ничему не удивлялся и не сопротивлялся. Напиток на вкус оказался кисло-сладким, сильно забродившим и очень ему понравился.

После девушек с платками на сцену вышел солидный господин в строгом костюме, крупный и с мясистым лицом. Он сперва долго говорил в микрофон, потом принялся раздавать грамоты и медали таким же крупнолицым мужчинам в костюмах. Грамоты ему подавала хорошенькая блондинка. Хавьер смотрел-смотрел на нее, глаз не мог оторвать, улыбался блаженно и немного развязно, даже приподнял стакан в знак приветствия – и вдруг вспомнил про Наташу.

– Hola[71], – сказали у него за спиной.

Он обернулся. Наташа? Нет, не Наташа. Та самая красотка со сцены. Хавьер повернулся обратно – нет, не она. Другая. Но очень похожая. И не Наташа.

– ¿Eres Javier?

– Sí, sí.

– Ven conmigo.

– ¿Hablas castellano?

– Sí.

– ¡Qué bacán! Es la primera vez que encuentro a alguien que…

– Vamos. Tenemos prisa.

– Espera. Es que no encuentro a mi novia.

– La verás pronto. Vamos[72].

Девушка завела Хавьера за сцену. Там раскинулся большой белый шатер, и, чтобы дойти до него, пришлось перешагивать через страшные мотки и связки проводов, стремившихся неизвестно куда. Хавьеру это далось непросто, он едва не расплескал свой напиток. К тому же во все стороны сновали люди, так и норовили сбить с ног. В шатре царил полнейший хаос, но Хавьера это ничуть не смутило. Запах внутри – точь-в-точь как в школьной раздевалке. Ему тут же вспомнились юные годы. Только по той раздевалке не бегали девочки в белых пачках и мальчики в чалмах, там не лежала виолончель с чьим-то носком на грифе, не щекотал ноздри запах лака для волос, и, конечно, там никто не встречал Хавьера так, как здесь.

К нему сразу же кинулись пять или шесть женщин, самых разных – и постарше, и помладше, и худеньких, и в теле, и блондинок, и брюнеток, и рыженьких, и с легкой сединой, и в очках, и без, – и каждая была по-своему хороша, и он каждой игриво подмигнул, чтобы никого не обидеть, и они все ему улыбались, ворковали на своем кружевном языке, касались его поминутно и вообще были милы до изнеможения, особенно когда начали стягивать с него одежду. Хавьер до этого и не подозревал, что он настолько популярен. Он, конечно, удивился, но возражать не стал. Он давно уже потерял способность чему-либо сопротивляться и неожиданно для себя пришел в такое состояние, когда реальность осознается лишь самой кромкой сознания, а основной объем его составляет густой туман благодарности и принятия. С благодарностью и принятием Хавьер оглядывал свое новое одеяние – телесного цвета комбинезон из тонкой тянущейся ткани с эффектом голого тела. С благодарностью и принятием он приветствовал всех, кто к нему подходил. А подходили постоянно: знакомились, жали руку, обнимали, гладили по голове, щипали за щеки. Кто-нибудь нет-нет да и поцелует – и так все это было неожиданно и приятно. А наиболее жирный поцелуй достался ему от того господина в костюме, который раздавал грамоты и медали. Он влетел в шатер, пылающий, лоснящийся, радостный до слез, растолкал всех женщин – или они сами разбежались, – схватил Хавьера за плечи, притянул к себе и на долгих десять секунд присосался губами к щеке Хавьера. Потом оторвался и приложился уже к другой щеке. Снова оторвался и плотоядно посмотрел Хавьеру в глаза, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы его не отвлекли новые гости.

Как раз в этот момент к ним приблизился еще один господин в костюме, а с ним – две немолодые дамы в боа неоновых оттенков. Все трое принялись по очереди обниматься с вручателем дипломов. Хавьер сразу же узнал Андрея, Агнес и Жюли. Благодарность и принятие куда-то сразу испарились, Хавьер беспокойно завертел головой, начал крутиться, дергаться и слишком активно размахивать руками, за что получил укол прямо под лопатку.

– ¡Ay! ¿Qué es esto?[73]

Одна из женщин, которые снова его обступили, чуть только Хавьера перестали тискать, хлопнула его по спине и гаркнула что-то резкое и неприятное. А ведь Хавьеру она казалась очень даже славной поначалу: такое милое круглое лицо, трогательные очки с толстыми линзами. Теперь на него злобно смотрело маленькое сморщенное существо с острым носиком и костлявыми пальцами. Хавьер только сейчас заметил, что к его комбинезону прилаживают второй слой – похожий на доспехи, но не из железа, а из полых трубочек наподобие тростника. Правую руку уже всю заковали, и она не сгибалась ни в одном суставе. Деталь оказалась очень жесткая, как толстая пластмасса, и блестящая, будто ее залили лаком. Хавьер забеспокоился еще сильнее.

– Espera, espera, espera. No, no, no, por favor[74].

Он попытался стряхнуть с себя латы, освободиться, но женщины разом на него зашипели и замахали кто ножницами, кто иголками. Он смотрел на их озлобленные лица и не понимал, чему он так радовался, когда только попал к ним в руки. Само собой, эти гарпии не дали ему и с места сдвинуться

Тем временем Андрей Андреевич наговорился с господином, который так жарко целовал Хавьера, и, выпятив нижнюю губу и сощурив глазки, наблюдал теперь за преображением. И не просто наблюдал, а постоянно давал указания и один раз даже сам показал, как нужно крепить какую-то важную деталь костюма. Поймав взгляд Хавьера, он спросил:

– How are you? Good?[75]

Хавьер замычал и испуганно заозирался. Он хотел пожать плечами, показать, что не очень-то ему и хорошо, но у него ничего не вышло: торс уже заковали в тростниковый панцирь. Тогда Андрей Андреевич обернулся к своим спутницам, и через минуту Агнес – или Жюли? или все-таки Агнес? – поднесла Хавьеру стакан с такой же бурой жидкостью, как та, что он уже пил. Куда делся тот, первый, стакан, Хавьер вспомнить не мог. Пить он на этот раз не хотел, хоть и испытывал легкую жажду. Обстоятельства были совершенно не те, чтобы баловаться неизвестного происхождения жидкостями из рук сомнительных людей. Хотя что уж тут. Раньше надо было думать. Хавьер мотал головой и задирал подбородок вверх, но Агнес и Жюли в четыре руки обхватили его голову – боже, какие длинные страшные ногти, – зажали ему нос и влили сладковатую газировку в горло. Он чуть не захлебнулся, он кашлял и, наверное, заплевал всех женщин, суетившихся вокруг, так им и надо. И тут же, не дав опомниться, ему на голову нахлобучили парик из мягкой сухой травы, она торчала во все стороны и колола шею. И последнее, что увидел Хавьер, перед тем как его перевернули, – это обратная сторона маски с пустыми прорезями для глаз. Она черной тенью приближалась, приближалась, приближалась, пока не заслонила весь обзор и не слилась с его лицом. Теперь Хавьер мог только шумно и рыхло дышать да безумно вращать глазами. Именно в маске он почувствовал, как бешено у него колотится сердце.

Дальше его понесли. Множество рук подхватили недвижного, замурованного Хавьера под спину, под пятки, под шею, перевернули лицом вверх, и он поплыл, покачиваясь и колыхаясь. В прорези для глаз ему заглянул сперва купол шатра – кстати, довольно грязный, – потом голубое, золотом разбавленное небо, и оно не исчезало очень долго. Потом Хавьер догадался повернуть голову вправо – и там ему открылась башня красного кирпича с белыми узорами. Она была очень не похожа на все прочие здания вокруг. У самой ее вершины, под шпилем, была огороженная площадка, и на ней стоял человек в остром колпаке и синей мантии с крупными золотыми звездами.

– Pobre. ¿A ti también?[76] – пробормотал Хавьер.

Наконец его снова поставили на ноги и сделали это так резко, что у Хавьера потемнело в глазах. Пока он приходил в себя, его успели привязать ремнями к доске, которая очень удачно оказалась за его спиной, и даже голову и шею охватили ремни, так что шевелить он теперь мог только глазами. И он вращал ими непрестанно и благодаря этому понял, что оказался снова на площади, где стояла сцена, где танцевали девушки с платками, и он теперь стоит на этой сцене, на некоем возвышении, а внизу собралась толпа, и только сейчас он услышал, как она шумит, как она рокочет в ожидании, в предвкушении чего-то особенного, и чуть подальше, у края площади, он увидел ее, свою Наташу, и он хотел было крикнуть: «Natasha!» – но Наташа была не одна, с ней был тот парень, да, тот самый парень, который на него накинулся, которого Хавьер избил, у которого он отвоевал свою возлюбленную, и теперь он, его соперник, ее, возлюбленную, обнимает за талию, касается своей потной ладонью нежной кожи между поясом юбки и топом, и, увидев это, Хавьер задышал, запыхтел под маской, стиснул зубы так сильно, что хрустнули челюстные суставы, а потом заорал что было мочи.

33

Народ постепенно подтягивался. Предыдущее мероприятие – церемония награждения званием «Почетный гражданин города» – собрало от силы человек двадцать на всю площадь, и это с учетом самих награждаемых, их родственников и небольшой группы женщин в бейсболках с какой-то роскошной аббревиатурой. Несмотря на то что знаки отличия вручал сам мэр, а также на фанфары, событием мало кто заинтересовался. Но стоило мэру объявить о том, что дальше по программе – сожжение чучела Ф. М., как со всех соседних улиц, из близлежащих магазинов и прочих укрытий на площадь стали сползаться местные жители, будто только этого и ждали. Со сцены убрали все лишнее и горючее, включая задник с надписью: «С днем рождения, любимый город». На помост водрузили деревянный куб с вертикальной доской, прибитой к дальней грани. На доске болтались кожаные ремни. Участок вокруг помоста обнесли ограждением, а возле куба стали складывать красивой пирамидой сухие ветки.

Наташа сидела на лавочке у края площади и читала в телефоне старые сообщения. Она бы уже давно ушла домой, сто лет сдались ей эти концерты. Но Андрей Андреевич позвонил еще утром и с омерзительной любезностью попросил сделать ему одолжение: дождаться окончания праздничных мероприятий и встретиться с ним возле торгового центра – он будет где-то неподалеку «бегать и хлопотать, да вы меня увидите». А встретиться им нужно обязательно вот именно в этот день и ни в какой другой, ведь у них осталось еще одно дело, на этот раз – куда более приятное, но не менее ответственное. Наташа подозревала, что он хочет отдать ей ключи от новой квартиры, или документы на нее, или что там вручают, когда дарят квартиру за проданную душу. Поэтому Наташа торчала теперь на площади, слушала балалайки-фанфары и ждала встречи.

– Смотри, – сказал Костя. – Тихона тоже нарядили.

Наташа повернула голову и взглянула вверх, на вершину пожарной каланчи. Манекен Тихон, вечный молчаливый страж города, сегодня был не в обычной своей форме, а в темно-синей мантии с золотыми звездами и колпаке поверх шлема.

– Волшебник, что ли?

– Или звездочет, – предположил Костя.

Он сел рядом и взял Наташу за руку.

– Болит? – Наташа показала на другую Костину руку, загипсованную по плечо и треугольной косынкой подвешенную к шее.

– Да нет уже.

Следы от драки с Хавьером – те почти зажили. А новых ссадин и синяков на лице появилось не много. То, что заново раскроили губу, – вот это было обидно. Пришлось зашивать. А так лицо они более-менее пощадили. Самые страшные, черные, синяки скрывались под одеждой, на спине и ногах. Наташа их видела. Ей их намеренно показали. После ухода Кости она до утра сидела на кухне и читала в интернете истории про нелегалов, пересекающих границы – на фурах, на лошадях, на велосипедах, на своих двоих, по одиночке и целыми семьями, с котами, детьми и музыкальными инструментами. Во всех этих историях их отлавливали бравые пограничники. Хотелось думать, что существовали случаи и с другим финалом, но о них, видимо, старались не распространяться. Знать бы, сколько их, смелых, ловких, умелых и непойманных, приходится на одного сцапанного.

Хавьер проснулся чуть ли не в семь утра, спросил, какие планы на сегодня. Наташа предложила съездить за город, когда разберется со своими делами. Ее знакомый, может быть, их подбросит. Она скажет, когда нужно выезжать. Хавьер благодушно устроился на диване с миской хлопьев и включил телевизор.

Костя не брал трубку. Наташа позвонила его другу – одному из свидетелей их с Хавьером боя, – узнала, где он писал заявление, и поехала туда. В отделении сказали, что не помнят такого гражданина, не знают, не встречали, в глаза не видели. Наташа покрутилась у здания еще час, все время названивая Косте. Потом топнула ногой, выругалась, достала из сумочки визитку Андрея Андреевича и набрала номер. Минут через десять ее отвели к Косте. Наташа увидела его и расплакалась.

– Ты чё задумалась? – спросил Костя, толкая ее здоровым плечом.

– Не знаю.

– Не передумала?

– Нет. Пусть лучше так. Да даже если бы передумала…

– Ну да.

Народу набралось уже прилично. Толпа густо облепила кольцо ограждения. Чем дальше от сцены, тем больше пространства было между людьми, но и оно все время сокращалось. Над головой колыхались шарики и флажки. На плечах у пап сидели дети. Зазвучала торжественная музыка, и толпа сказала: «О-о-о-о!» и «У-у-у-у!», а еще засвистела и заулюлюкала. Наташа и Костя по-прежнему сидели на лавке и не видели из-за спин, что там происходит, но догадались: это выносят Ф. М. Чучело поставили на куб, скрытый за пирамидой из хвороста, привязали к доске, и тогда его соломенная макушка стала видна даже им. На сцену снова вышел мэр. Широко улыбаясь, весь из себя красный и торжественный, он начал говорить в микрофон, но эхо его голоса такими дикими волнами разлеталось по площади и уходило дальше, вплоть до Речного вокзала, и волны эти накладывались друг на друга и перемешивались так безобразно, что слов было почти не разобрать. Наташа услышала только «основы», «традиционных ценностей», «будущее», «наших предков», «недра», «Запад» и «священный».

Гораздо лучше был слышен диалог двух пьяных мужиков, колыхавшихся в шаге от Наташи и Кости.

– Ну и праильно.

– Да!

– А то чё они?

– Да. Чё они?

– Сами-то, ага. А сами чё?

– Лезут к нам. Чё они к нам лезут?

– Сами у себя это самое, а нас того…

– Ага. У самих того не это, а мы, значит, им так.

– Вот и получили.

– Оборзели совсем.

– Чё они, не знали, что ли?

– Вот чё они на нас?

– А мы чё, не предпу… прупрад… предру… предупреждали?

– А чё мы сразу?

– Да мы ничё. Это они чё.

Наташа и Костя поднялись и отошли в сторонку, подальше от этих двоих. Мэр к тому времени договорил и стоял уже не в одиночестве, а с маленькой девочкой в сарафанчике и кокошнике под гжель. Юноша в форме кадета подмаршировал к мэру и вручил ему зажженный факел. Втроем они – девочка, кадет и мэр – подошли к горе хвороста и повернулись лицом к толпе. Замелькали вспышки, толпа зааплодировала и одобрительно загудела. Затем мэр взял девочку за руку, присел и опустил древко факела, чтобы она тоже могла за него взяться. Вместе они дали огню прикоснуться к сухим веткам, и пламя занялось. Толпа захлопала еще громче, зарокотала еще сильнее. Из общего урчащего гомона выстреливали иногда тонкие посвисты и возгласы звонких детских голосов. И вдруг над этим звуковым месивом пронесся глухой, сдавленный, но отчетливый вопль, долгий, протяжный рев предсмертного отчаяния. Люди стали показывать пальцами на чучело. Оно вдруг ожило и задергалось, закачалось настолько, насколько позволяли ремни. Кто-то ойкнул. Кто-то засмеялся. «Ишь как его. Чувствует, значит», – сказал осипший голос. После секундной паузы начал разгоняться, будто сирена, второй такой вопль, но его никто уже не услышал, потому что из огромных колонок по краям площади, заглушая все вокруг, пронзительно зазвучали первые аккорды песни «Как упоительны в России вечера».

Чем ярче разгоралось пламя, тем спокойнее и уютнее становилось на душе у Наташи и Кости. Приятный запах горящего дерева, и жар, который иногда касался их щек, и трепетавший воздух над неуловимыми языками пламени – все это было таким родным, таким правильным и вечным, что наворачивались слезы – и нет, не от летящего в их сторону дыма. Просто слезы. Костя здоровой рукой прижал к себе Наташу еще сильнее. Она посмотрела на него снизу вверх:

– А хороший у нас все-таки город, правда, Кость?

– Самый лучший, Наташ. Самый лучший.

34

Катя стояла у большого панорамного окна и смотрела на самолеты. До самого долгого в ее жизни рейса, до полета длиной в половину земного шара оставалось минут сорок. Катя поправила на безымянном пальце кольцо, которое опять повернулось камнем внутрь – все-таки великовато, – достала телефон и в сотый раз прочитала последнее сообщение:

Can’t wait to see you, my love.

xoxo

Nathan[77]

Катя отошла от окна, села на жесткое, обитое дерматином сиденье и раскрыла книгу. Успеет прочитать еще главу.

Примечания

1

Любовь не знает преград (исп.).

2

В моем безлюдном мире тихо

Под сенью низких облаков,

И сладкий дым, что вьется лихо, —

То дым сожженных мной мостов (англ.).

3

Привет (исп.). Привет. Наташа. Я так счастлив. Очень, очень счастлив. Красавица. Красавица! (англ.)

4

Кто это? (англ.)

5

Это… известный… русский… писатель (англ.).

6

Привет, я Наташа (англ.).

7

Идем (англ.).

8

Наташа, что они делают? (англ.)

9

Они… (англ.)

10

Прошу вас. Я угощаю. Будьте нашим гостем. Прошу (англ.).

11

Идем (англ.).

12

Закончилось? (англ.)

13

Конец неинтересный. Я вызову такси (искаж. англ.).

14

Катя, какого хрена? (англ.)

15

Наташа… прости… ты не могла бы… (англ.)

16

Мои брюки (англ.).

17

Ты уверен? (англ.)

18

Нет, нет, нет, нет. Исключено. Ни в коем случае. Какой позор! (исп.)

19

лора профитт огайо

лора профитт огайо умерла

лора профитт муж огайо трагическая смерть

лора профитт огайо университет некролог (англ.)

20

лора профитт убита

лора профитт убита подозреваемый

лора профитт убита подозреваемый муж

лора про… (англ.)

21

Наташа, что… Что это было? (англ.)

22

Это… документальный… фильм (искаж. англ.).

23

Да, я понял. Но почему такой жестокий? (англ.)

24

Откуда это… (англ.)

25

Можем уйти. Если хочешь. Мне тоже не нравится (искаж. англ.).

26

Идем? (англ.)

27

Наташа, я не понимаю (англ.).

28

Я не понимаю. Почему его называют шпионом? (англ.)

29

– Его мама… немка.

– Ну и что? Он всю жизнь прожил в России.

– Он много раз бывал в других странах.

– Путешествия – это не преступление.

– Он говорил на других языках.

– Ты тоже говоришь на иностранном языке. Это ничего не значит (англ. / искаж. англ.).

30

– Его… друзья так сказали.

– Да, но их же пытали.

– Я не знаю.

– Вот именно (англ. / искаж. англ.).

31

Если он не шпион, зачем тогда он это сделал? (искаж. англ.)

32

В Чили зима (англ.).

33

Зима. Сейчас [там] холодно (англ.).

34

Не холодно. Жарко. Лето (англ.).

35

Нет, я имею в виду… (англ.)

36

Наташа, я хотел сказать… (англ.)

37

Я подумаю (искаж. англ.).

38

Идем (англ.).

39

Слушай, ты… (исп.)

40

Она… Да? (англ.)

41

Не знаю, кто ты и что тебе надо, но ты меня явно провоцируешь, и у меня нет никакого желания… (исп.)

42

Сукины дети… Отпустите меня… (исп.)

43

– Вот так?

– Да.

– Здесь?

– О да.

– Нравится?

– Да.

– Очень нравится?

– О… Хавьер.

– Пололо. Зови меня пололо (англ. / исп.).

44

Да (исп.).

45

Хорошо. Пололо.

46

А ты… моя любовь (англ.).

47

Мое сокровище (исп.).

48

Красавица (англ.).

49

О мой… Наташа. Наташа. Да. Да (англ.).

50

Лучше? (англ.)

51

Тебе больно, сука? (англ.)

52

Я просто… Я увидел тебя с тем парнем в клубе (англ.).

53

Я не хочу тебя потерять. Понимаешь? (англ.)

54

Я знаю: ты хотела его трахнуть (англ.).

55

Да? Ты хотела его трахнуть? Говори! (англ.)

56

Говори, сука… (англ.)

57

Говори! Блядь (англ.).

58

Ты чудо (исп.).

59

О, Наташа. Я люблю тебя, милая (англ.).

60

Привет, как дела? Мой пупсик. Я тебя люблю. Моя любовь. Поцелуй меня (исп.).

61

– Да, Хавьер?

– Да, да (исп.).

62

В общей сложности (англ.).

63

Мозгоправ (англ.).

64

Тревожным расстройством (англ.).

65

Тише, тише, успокойтесь (исп.).

66

– Я тебя потеряла.

– Знаю. Я был здесь, тут проводили конкурс, я не мог…

– Идем. Нам пора (англ.).

67

Моя голубка, моя любовь (исп.).

68

– Пей.

– Не хочу, спасибо.

– Пей! (англ.)

69

Что это? Водка? (англ.)

70

Ненавижу водку. Идем (англ.).

71

Привет (исп.).

72

– Ты Хавьер?

– Да, да.

– Идем со мной.

– Ты говоришь по-испански?

– Да.

– С ума сойти! В первый раз встречаю здесь кого-то, кто…

– Идем. Надо спешить.

– Подожди. Я не могу найти свою невесту.

– Ты скоро ее увидишь. Идем (исп.).

73

Ай! Что это? (исп.)

74

Погодите, погодите, погодите. Нет, нет, нет, пожалуйста (исп.).

75

Как дела? Хорошо? (англ.)

76

Бедняга. Тебя тоже? (исп.)

77

Скорее бы тебя увидеть, любовь моя.

Целую, обнимаю,

Нейтан (англ.).

Content

Надежда Лидваль
День города

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Примечания