Альберт Санчес Пиньоль

Молитва к Прозерпине

Albert Sánchez Piñol

PREGÀRIA A PROSÈRPINA

Copyright © Albert Sánchez Piñol, 2023

© Н. Аврова-Раабен, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Пресса об Альберте Санчесе Пиньоле

Альберт Санчес Пиньоль стремительно восходит на пьедестал самого читаемого каталонского автора всех времен.

El Periódico

Альберт Санчес Пиньоль – великий литературный зодчий, истинный мастер. Его романы страшно увлекательны, и он умеет сделать так, чтобы у читателей замирало сердце и им не терпелось узнать, что будет дальше.

La Lectora

Мы не первые говорим о том, что в каталанской литературе сложилось новое поколение безудержных творцов. Так вот, Альберт Санчес Пиньоль поистине не знает удержу… Он один из самых важных каталонских писателей современности.

La Vanguardia

Санчес Пиньоль – великий рассказчик из племени Александра Дюма. Коварный и жизнелюбивый, он превращает манипуляцию в искусство и дарит нам необычайное наслаждение – некую безбрежную эйфорию.

Télérama

«Молитва к Прозерпине» – очень многообещающий роман: приключения и интриги, жестокий и завораживающий Древний Рим из альтернативной вселенной, разношерстные персонажи и их трансцендентный квест, невозможные чудовища, этико-политические фантазии и великий талант рассказчика. «Молитва к Прозерпине» – история о том, на что готов пойти человек или целый народ, чтобы избежать конца света.

Ara Llibres о «Молитве к Прозерпине»

Альберт Санчес Пиньоль отправляется в Древний Рим на бой с новыми чудовищами. В своем седьмом романе автор с наслаждением рассказывает хулиганскую историю, погружая читателя в параллельную реальность, населенную древними римлянами и подземными чудовищами-тектонами. «Тектонов я знаю не первое десятилетие. Мы знакомы очень близко. Эти монстры – худшая часть нас самих», – говорит Санчес Пиньоль. Он антрополог, и это образование помогает ему изобразить агрессивный, бессовестный социум, в котором наивысшая ценность – индивидуализм.

The New Barcelona Post о «Молитве к Прозерпине»

В «Молитве к Прозерпине» Альберт Санчес Пиньоль вновь возвращается к схеме, которую мы уже видели в предыдущих его романах, особенно в «Холодной коже». Здесь есть реалистичный контекст – Древний Рим; исторические персонажи – Юлий Цезарь, Цицерон, Помпей; подробно описанный и глубоко прочувствованный подлый мир Римской республики и его властей предержащих, развращенных и лишенных совести. Здесь есть излюбленная тема Санчеса Пиньоля – власть, которая плевать хотела на людей. И знакомый нам стиль – хулиганский, почти вызывающий юмор, ирония, россыпи афоризмов. И скептический взгляд на человечество здесь тоже есть. Я полюбил этот роман – ничего не могу с собой поделать.

Llibres, i punt! о «Молитве к Прозерпине»

Автор помещает действие в эпоху Римской республики, но не той, которая известна нам. «Молитва к Прозерпине» – приключенческий роман, и изображенные в нем исторические события отсылают к проблемам, которые живо волнуют нас сегодня.

Núvol о «Молитве к Прозерпине»

Барселонский автор возвращается к корням – к «Холодной коже», первой своей книге, которая принесла ему успех и славу. «Молитва к Прозерпине» – якобы исторический роман, однако в нем масса фантастического; сюрпризы здесь на каждом шагу, остроумие и фантазия блистают… Но главное – приключения. И странствия. С великим тщанием и мастерством Санчес Пиньоль рассказывает сложную, целостную историю. Он никогда не теряет бдительности, а потому напряжение не спадает ни на миг, и в батальных сценах мы слышим звон оружия и тяжелое дыхание воинов, видим их пот, как на лучших страницах «Илиады».

Zenda о «Молитве к Прозерпине»

Как обычно у Санчеса Пиньоля, в «Молитве к Прозерпине» все не то, чем кажется. Роман читается на нескольких уровнях – нужно вглядываться, погружаться, чтобы не упустить важного. Удачно, что автор, прежде чем стать писателем, был антропологом: эта профессия подарила ему инструментарий для сотворения новых цивилизаций.

L’illa dels Llibres о «Молитве к Прозерпине»

В «Молитве к Прозерпине» Альберт Санчес Пиньоль постулирует «идеальную дилемму».

Europa Press о «Молитве к Прозерпине»

Роман Альберта Санчеса Пиньоля отважно и наглядно вскрывает мифы и манипуляции, кто бы их ни творил.

Артуро Перес-Реверте о «Побежденном»

«Побежденный» – магнетический роман: невозможно оторваться от этой истории, отмахнуться от ее чар… Главный герой поистине укоренен в своей эпохе, как будто порожден воспоминаниями, скажем, Джакомо Казановы, с которым у него много общего.

La novela antihistorica о «Побежденном»

Редко попадается такая книга, про которую ясно, что ее будут читать с неугасающим пылом даже сто лет спустя. Исторический эпик Пиньоля потрясает масштабом и детальностью.

Upcoming4me.com о «Побежденном»

Такой завораживающий ужас мы не испытывали со времен «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара Аллана По.

Пере Жимферрер, каталонский писатель, о «Холодной коже»

Успех этого романа объясняется не только его литературными достоинствами, но и уникальной его природой.

La Vanguardia о «Холодной коже»

Блистательный роман, который оправдывает само существование Литературы с заглавной буквы Л, – из тех книг, что зачаровывают читателя с первых же слов.

El Cultural о «Холодной коже»

Этот роман – лихорадочная греза, и ее внутренняя логика завораживает сильнее, чем «Песни Мальдорора». Оторваться невозможно.

Charlie Hebdo о «Холодной коже»

«Робинзон Крузо», увиденный «сквозь тусклое стекло, гадательно». Невероятно. По чувствам бьет тараном.

Kirkus Reviews о «Холодной коже»

Ритм гипнотизирует, а мастерски выстроенная история не раскрывает интригу до самого конца.

Der Spiegel о «Холодной коже»

Головокружительная, клаустрофобная история о страхе и желании.

MÍA о «Холодной коже»

Роман, в котором слышны отзвуки Говарда Филлипса Лавкрафта, Джозефа Конрада и Роберта Луиса Стивенсона. Сюжет захватывает с первых же строк – и мы наслаждаемся, как в юности наслаждались романами Жюля Верна, Фенимора Купера и Джека Лондона.

Diario de Jerez о «Холодной коже»

Первый роман Санчеса Пиньоля – тонко, с большим мастерством выстроенная аллегория человеческого зверства, колдовская и отталкивающая.

Publishers Weekly о «Холодной коже»

Совершенно оригинальная концепция… вопросы, которые задает автор в этом романе, будут преследовать вас еще долго.

Bookmarks Magazine о «Холодной коже»

Прибегая к рецептам классики бульварной литературы, Санчес Пиньоль с потрясающей элегантностью исследует природу истины и любви.

Booklist о «Пандоре в Конго»

Второй роман Санчеса Пиньоля – прихотливое метаповествование, пародия на приключенческую литературу, история, рассказанная с большим воодушевлением. Санчес Пиньоль пишет о проблемах восприятия, о природе литературы, о нашей потребности в героях и о пагубе гордыни. Это умнейшая книга, и вопросы, которые ставит автор, пронзают нас насквозь, а приключенческий сюжет, в который все это упаковано, страшно увлекателен.

Publishers Weekly о «Пандоре в Конго»

Второй роман Санчеса Пиньоля и масштабом, и широтой воображения превзошел первый… Эту книгу полюбят и доктора наук, и поклонники Индианы Джонса.

Library Journal о «Пандоре в Конго»

Восхитительно странная вещь… приключенческий роман, достойный Эдгара Райса Берроуза.

The Times о «Пандоре в Конго»

От этого бурлеска, полного фантастических приключений и небылиц, невозможно оторваться.

Financial Times о «Пандоре в Конго»

Ошеломительное историческое приключение.

Scotland on Sunday о «Пандоре в Конго»

Вторая книга Санчеса Пиньоля – чистая радость. Потому что это изумительный приключенческий роман в традициях Генри Райдера Хаггарда и Эдгара Райса Берроуза. Потому что это язвительная пародия на приключенческие романы в традициях Генри Райдера Хаггарда и Эдгара Райса Берроуза… И однако «Пандора в Конго» лишена и яда, и цинизма. Чистая радость и человеколюбие.

Daily Beast о «Пандоре в Конго»

Воистину полный сюрпризов ящик Пандоры – оригинальная композиция, блестящее повествование, плотный и напряженный роман.

La Nación о «Пандоре в Конго»

Потрясающая, великая литература.

Für Sie о «Пандоре в Конго»

Санчес Пиньоль мешает фантастику, любовь и хоррор, и этот пьянящий коктейль поможет выжить в страшных джунглях.

ABC о «Пандоре в Конго»

Под разными призмами структурной антропологии рассматривая всевозможные наши ожидания – расовые, культурные, литературные, – «Пандора в Конго» сплавляет воедино иронию «Темнейшей Англии» Кристофера Хоупа с многоликой витальностью «Книги рыб Гоулда» Ричарда Фланагана. Выходя за пределы реальной постколониальной политики (которая сковывала бы, скажем, британского писателя) в царство гиперболической фантазии, где давным-давно обосновался Умберто Эко, «Пандора в Конго» выводит Альберта Санчеса Пиньоля в ряды важнейших европейских писателей.

The Guardian о «Пандоре в Конго»

Динамичная приключенческая история в лучших традициях Генри Райдера Хаггарда, но также пародия на эти традиции и тонкое рассуждение о власти литературного воображения… Оригинальность Альберта Санчеса Пиньоля кроется в его тематике и великолепно структурированных сюжетах. Это потрясающий и совершенно уникальный роман.

The Independent о «Пандоре в Конго»

Рассуждение о власти, зле и тирании, с блестяще закрученной напряженной интригой.

El País о «Чудовище Святой Елены»

Не отпустит читателя до последней страницы.

Público о «Чудовище Святой Елены»

Этот роман доходит до самого края света, проверяя на прочность любовь и идеалы, преображая историческое в фантастическое.

The New Barcelona Post о «Чудовище Святой Елены»

Часть первая

1

Я, Марк Туллий Цицерон, сын Марка Туллия Цицерона[1], переживший гибель Рима и конец человеческой цивилизации. Я, человек, который, странствуя в недрах земли, уподобился Одиссею, могу утверждать, дражайшая Прозерпина, что причина и корень всех зол заключены в том, что род людской готов скорее изменить мир, чем исполнить свой долг, гораздо более скромный, но не менее насущный, – измениться самому.

Однако это лишь напыщенная фраза. Как и когда начался Конец Света? Я думаю, Прозерпина, что все началось с поражения Катилины в сражении при Пистое[2].

Гора оружия – вот и все, что осталось от знаменитого Катилины и его восстания против Республики. Последние его сторонники, сдавшиеся легионерам, шагали между двумя шеренгами солдат и бросали на землю свои мечи, копья и щиты. От Катилины и его безумной жажды власти осталась лишь горстка потерпевших поражение воинов и груды металла.

Зрелище мрачной процессии показалось мне слишком удручающим, и поэтому я вернулся в лагерь нашей армии. Там царило совсем иное настроение, особенно в роскошном шатре претора: издали были слышны доносившиеся оттуда крики, хохот и звон бьющейся посуды.

Под сводом шатра веселилась пьяная молодежь: мой приятель Гней и другие отпрыски знатных римских семей, самым младшим из которых недавно исполнилось четырнадцать лет, а самым старшим не было и двадцати. Тебе, Прозерпина, может показаться странным, что в палатке главнокомандующего римским войском горланила эта ватага сопляков, пьяных, точно фавны, но тому есть простое объяснение: согласно римской традиции в походах генералов сопровождали сыновья аристократов. Таким образом они познавали секреты военного дела, готовились к исполнению государственной службы и, что всего важнее, устанавливали дружеские отношения с другими представителями знатнейших родов Рима. Пример тому – моя дружба с Гнеем Юнием по прозванию Кудряш. Он был белокур и франтоват – вернее, невероятно белокур и чересчур франтоват – и щеголял золотистыми кудрями, за которые и получил свое прозвище.

Как я уже сказал, Прозерпина, отпрыски аристократических римских семей не знали запретов. Каюсь: мы пользовались всеми привилегиями и вседозволенностью, были молоды, очень молоды, высокомерны и капризны до невозможности. А командир наш, не отличавшийся большим умом, не решался держать нас в ежовых рукавицах. Так случилось потому, что Сенат выбрал для борьбы с Катилиной одного из своих, некоего Гая Гибриду[3]. Его принадлежность к кругу сенаторов оказалась важнее, чем то, что этот старый хрен ничего не смыслил в военном деле и пил не просыхая. Я уверяю тебя, Прозерпина, что нашу победу обеспечили легионеры и центурионы, а вовсе не старик Гибрида: еще перед битвой он был мертвецки пьян, и, когда началось сражение, его не смогли разбудить, даже окунув головой в ледяную воду. И сейчас он пребывал в том же состоянии: храпел, широко открыв рот, время от времени икая и распространяя вокруг себя вонь винного перегара.

Наш шутник Кудряш усадил Гибриду в центре палатки, а остальные ребята распевали песни, провозглашали тосты и ликовали вокруг главнокомандующего, грудь которого была испачкана блевотиной. Его слуги не смогли вовремя придать ему достойный вид по весьма уважительной причине: все они были мертвы. Кому-то из весельчаков показалось весьма забавным испытать шлем Катилины на прочность. Как? Очень просто: шлем надевали на голову слуги, а потом колотили по нему молотом, которым жрецы убивают быков во время жертвоприношений. Пробудившись, наш генерал смог бы созерцать прелюбопытную картину: все его слуги лежали бездыханными у его ног, а на коленях – вот так сюрприз – красовалась отрубленная голова Катилины, которую положил туда Кудряш.

Кудряш и его золотые локоны приветствовали меня:

– Смотрите, кто пришел: Марк Туллий Цицерон собственной персоной! А мы-то думали, что тебя убили. Никакой пользы от этого бедолаги Катилины… Ничего не попишешь, придется терпеть тебя и дальше на уроках риторики.

Он подошел и радостно обнял меня за шею:

– Мы уже получили боевое крещение! Теперь путь в магистратуру[4] нам открыт.

От него несло вином: мой приятель был столь же счастлив, сколь пьян.

– Боевое крещение? – язвительно переспросил я. – Да ведь мы стояли так далеко от первой линии, что даже не слышали криков солдат, только видели раскрытые рты!

Наш разговор прервал гонец, который услышал, как Кудряш назвал меня по имени:

– Ты Марк Туллий Цицерон? – спросил он, подойдя ко мне. – Я тебя ищу по всему лагерю. Я принес тебе послание.

Он передал мне письмо моего отца, который приказывал мне немедленно возвращаться в Рим.

Здесь, Прозерпина, я должен пояснить, что мой отец, почтенный и неподкупный Марк Туллий Цицерон, чье имя я унаследовал, был самым выдающимся римлянином нашего века.

– Письмо от отца? – с восхищением произнес Кудряш. – Когда встретишься с ним, передай ему мои поздравления. Эта победа – его заслуга. Во всяком случае, в большей мере, чем Гибриды, – добавил он со смехом, – вне всякого сомнения. Знаешь, о чем сейчас поговаривают? Твоего папашу хотят удостоить звания отца отечества или что-то в этом роде.

Когда-нибудь, Прозерпина, я попробую вкратце объяснить тебе, какую роль сыграл мой отец в победе над жаждавшим власти и одновременно жалким Катилиной. Но сейчас скажу только, что должен был последовать приказу родителя, и без промедления: в Риме отцы могли распоряжаться как жизнью, так и смертью своих детей. И хотя это правило считалось устаревшим и уже не всегда выполнялось, мой отец в этом отношении был большим консерватором. Увидев, что я собираюсь отправиться в путь в полном одиночестве, Кудряш спросил меня, где мои слуги. Но я взял с собой в поход только одного из них, а он пропал во время сражения: то ли погиб, то ли сбежал – почем мне знать.

– О боги! – возмутился Кудряш. – И как тебя угораздило отправиться в поход с одним-единственным рабом?

В этот самый момент парни, продолжавшие развлекаться, собирались покончить с последним рабом Гибриды: они уже успели напялить ему на голову шлем, снятый с трупа Катилины, и один из этих дебоширов воздел над ним молот для жертвоприношений, чтобы нанести страшный удар. Слуга зажмурился, дрожа от страха, но в последний момент Кудряш схватил беднягу за руку и дернул к себе: удар кувалды пришелся в землю.

– У-у-у! – разочарованно воскликнули все и покатились со смеху.

Кудряш обратился к слуге, которого только что спас от неминуемой смерти:

– Можно считать, что ты уже умер и, следовательно, больше не принадлежишь Гибриде. В то же время согласно закону ты стал моей собственностью, потому что я тебя спас. А поскольку ты мой, я могу сделать с тобой все, что мне заблагорассудится, – например, подарить тебя кому-нибудь. – Тут Кудряш подтолкнул раба ко мне. – Держи, он твой.

– Ты, несомненно, станешь хорошим судебным защитником, – сказал я Кудряшу.

Так я обзавелся рабом; он стал мне такой же собственностью, как мои сандалии.

– Тебе негоже путешествовать одному, – сказал мой друг. – Дорога до Рима небезопасна. И вдобавок, что скажут люди, увидев патриция без охраны и без слуг? А Гибрида о нем и не вспомнит; кроме того, когда он проснется, у него будут дела поважнее: например, написать в Рим, что сам Юпитер положил ему на колени голову Катилины.

Я окинул подарок Кудряша быстрым взглядом. Передо мной стоял самый обычный слуга, обритый наголо, как все рабы. Над каждым его ухом виднелись буквы клейма «ГГ», то есть Гай Гибрида. Его худое аскетичное тело покрывала ветхая лиловая туника с малиновой полосой на груди. Он был лет на десять старше меня, а мне в ту пору исполнилось семнадцать. На его лице в первую очередь выделялись отвислые щеки, делавшие его похожим на старую клячу; их покрывала сеть глубоких, как русла рек, морщин. С первого взгляда становилось ясно, что он много страдал. Чтобы понять, с каким человеком имеешь дело, нет ничего лучше, чем задать ему несколько хорошо продуманных вопросов.

– Скажи, – начал я, – ты доволен, что стал моей собственностью, или это тебя печалит?

Он опустил глаза и ответил безразличным тоном:

– Если ты, доминус[5], доволен, то и я этому рад.

Прекрасный ответ. Именно этого и ожидали от рабов: они не должны обладать волей, сознанием и решимостью; все их интересы должны отражать волю хозяина. По мнению Кудряша, человек становился рабом потому, что его натура была низменной, а я не мог с ним согласиться, – по-моему, именно жизнь в рабстве унижает человека. Это расхождение во взглядах было существенным, и мы могли бы спорить бесконечно, но палатка, где собралась толпа беснующихся молодцов, которые голосили, подобно петухам, не слишком подходила для философских дискуссий.

В любом случае, дорогая Прозерпина, не думай, что наше с Кудряшом отношение к рабам могло сильно различаться. Мы оба происходили из семей патрициев и выросли в окружении слуг, дорогой мебели и домашних животных; при этом в первую очередь нас обоих научили бережно обращаться с мебелью, а заботиться – о зверье. Когда я выходил из палатки в сопровождении раба, мне навстречу шла группа приятелей-патрициев. Они попытались втолковать мне, что я ошибся: надо было идти в палатку на вечеринку, а не на улицу.

– Во время битвы мне не удалось вынуть меч из ножен, – ответил я им, – и меня это сильно огорчает. Мне только что подарили этого раба, и я решил немного позабавиться: сперва я всажу меч ему в грудь, а потом вспорю живот.

Как ты можешь себе представить, Прозерпина, раб побледнел.

– Это шутка, – успокоил я его, криво усмехнувшись. – Я из Субуры.

(Субура, Прозерпина, – это один из самых населенных районов Рима, и мы, его обитатели, славимся своим острословием и грубым юмором.)

Прежде чем отправиться домой, я решил из чистого любопытства прогуляться по полю битвы. Мой новый раб следовал за мной на почтительном расстоянии. Я захотел приблизиться к грудам трупов, и он направился за мной, точно верный пес.

Поле битвы по окончании сражения всегда являет одну из самых страшных картин: тысячи разбросанных тут и там трупов, хаотичное сплетение мертвых рук и ног. Конец всех агоний вместе: пот, моча и испражнения тел. И тут же рыскали шайки мародеров и набрасывались на тяжелораненых, которые еще не испустили дух и продолжали стонать. Солдаты пытались отогнать их уколами копий, потому что все ценности принадлежали Сенату, но делали это не слишком рьяно.

В тот день я увидел, что известное изречение соответствовало истине: после больших сражений обычно идут долгие проливные дожди, будто совокупность страданий тысяч людей вызывает сострадание небес. Пока я рассматривал поле битвы, упали первые крупные капли. Они падали на землю медленно и печально, дождь был грустным, несмотря на то что битва завершилась нашей победой. Услужливый раб снял с себя тунику и держал ее над моей головой, словно зонт. Шагая по полю и осматривая следы сражения, я завел с ним разговор.

– Ты не беспокойся, – утешил я его. – Я не похож на Гнея-Кудряша. Я бью вас только по справедливости, а не просто так. Он считает вас неодушевленными предметами, как если бы речь шла о речной гальке, а я с ним не согласен. Разница между тобой и мной заключается не в нашем сознании, а в нашей судьбе. Ты всегда останешься рабом только потому, что твое рабское положение не позволяет тебе изменить свой статус. А на мои плечи, поскольку я сын патриция, напротив, ложится обязанность решать свою судьбу. И поверь мне: возможно, твоя жизнь не слишком сладкая, но зато куда более беззаботная. Как тебя зовут?

– Сервус[6].

– Ты раб, которого зовут Сервус?

– Да.

Его ответ рассмешил меня. Такое самоуничижение было высшим проявлением рабства: само имя подчеркивало его угнетенное положение, сводило на нет его личность.

– Вот забавно! – сказал я с издевкой. – С точки зрения риторики твой ответ – анадиплосис, но я не думаю, что тебе знакомо это понятие.

– В стихотворении так называется повтор последнего слова предыдущей строки. Поэтому ты и рассмеялся, узнав, что я раб, которого зовут Сервус.

Меня удивил его тон, его уверенность в себе, его дерзкий ответ, и впервые с тех пор, как мы вышли из палатки претора, я обернулся, чтобы поглядеть на него. Капли дождя струились по бритому черепу Сервуса, а серые глаза смотрели на меня взглядом раненого волка, который одновременно и боится, и ненавидит охотника. Этот человек не был свободным, но не был и невеждой. И если бы в тот момент я послушал свое сердце, а не свой разум, то узнал бы о Сервусе самое важное для себя: с ним в мою жизнь вошли опасность и тревога.

Как я уже сказал, шел дождь и на горизонте сверкали молнии. В эту минуту к нам подошел какой-то солдат:

– Господин, вы, наверное, ищете место, где был повержен Катилина. Это случилось вон там.

И он указал копьем на небольшой холмик. Я пошел туда.

В окрестностях Пистои нет больших открытых пространств, и из-за этого битву нельзя было увидеть во всем ее величии: линию фронта не получалось целиком охватить взглядом. Но там, на холме, я увидел несколько лежавших рядом трупов. Мародеры еще не добрались сюда, и можно было заметить, что доспехи солдат и их одежда были не из бедных. Несомненно, передо мной лежали бойцы личной охраны Катилины. Я внимательно осмотрел их тела.

– Раб, ты видишь под дождем эту страшную картину побоища. Скажи мне, что в ней кажется тебе самым важным и определяющим?

Я не столько обращался к Сервусу, сколько размышлял вслух, как нас тому учили на уроках риторики, и поэтому был удивлен его быстрым и точным ответом.

– Это было войско рабов, беглецов и всякого сброда, но все солдаты ранены в грудь, а не в спину.

И он был прав. Совершенно прав.

* * *

Как я уже говорил тебе, Прозерпина, моя цель – рассказать тебе о том, как погибла наша любимая и прогнившая насквозь Республика, и даже более того – поведать тебе о конце жизни, того существования, которое было известно роду человеческому, обитавшему на поверхности земли. И хочу подчеркнуть еще раз: Конец Света начался на следующий день после гибели Катилины.

Через несколько дней после битвы я снова оказался в Риме, куда прибыл в сопровождении Сервуса. Плебс праздновал поражение Катилины точно так же, как мои приятели в палатке претора: все танцевали, пили и пели. Циничность толпы всегда вызывала у меня отвращение: многие из плебеев-бедняков и обездоленных нищих раньше считали Катилину своим героем, но сейчас это совершенно не мешало им участвовать в народном гулянии (оплаченном Сенатом) и праздновать его поражение. Ничего не поделаешь: люди любят повеселиться, а повод для веселья им не слишком-то важен.

Моим отцом был Марк Туллий Цицерон (в Риме, Прозерпина, первенца часто называли именем отца, поэтому нас звали одинаково). И ты обязательно должна уразуметь одну истину: Цицерон был самым лучшим оратором и государственным деятелем, а следовательно, первым среди граждан Республики и главным ее защитником.

Поражение Катилины, в котором Цицерон сыграл не последнюю роль, вознесло его, моего отца, на вершину славы и сделало самым почитаемым гражданином. А теперь, Прозерпина, мне надо кратко изложить тебе историю Катилины, чтобы ты представила, каким был Рим незадолго до Конца Света, и смогла бы понять события, случившиеся впоследствии.

Катилина был молодым патрицием, имевшим все: власть, богатство, имя (и не простое, а доброе), славу (и к тому же хорошую), красивую внешность, молодость и здоровье… Однако в Риме это счастливое сочетание не возвышало личность, а скорее наоборот: избыток роскоши и привилегий погружал людей в трясину порока. Мой отец не раз говорил, что тот, кто всего лишен, хочет чего-нибудь добиться, а тот, кто владеет всем, всегда жаждет большего. Таким образом, Катилина был порочен по своей природе. А где еще можно предаваться порокам, как не в Риме? Чем больше играл Катилина, тем выше делал он ставки, и чем больше он предавался разврату, тем дороже ему обходились женщины. И в конце концов азартные игры и похоть разорили его. Совсем.

Поначалу он не придал этому значения. В Риме слово «разориться» имело разные значения в зависимости от того, был ли ты патрицием или плебеем. Все или почти все патриции залезали в страшные долги, и некоторое время Катилина поступал так же, как прочие представители его класса: брал деньги взаймы, а потом возвращал их при помощи политических интриг. Римский Сенат был прибежищем порока похлеще, чем самый грязный притон Субуры, а потому Катилина, будучи сенатором, продавал свое имя и свой голос в обмен на деньги и услуги.

Довольно долго он слыл самым отъявленным проходимцем в Риме. Катилина со своей компанией головорезов не пропускал ни одной таверны и ни одного публичного дома. Однажды во время одной из таких попоек они даже изнасиловали девственницу-весталку. (Да будет тебе известно, Прозерпина, что весталки были жрицами, хранившими святой огонь Рима. Их выбирали среди самых достойных девиц города, что делало подобное преступление, омерзительное само по себе, еще более отвратительным.) Бесстыдный безумец Катилина, естественно, плевать на это хотел, но римляне считали такой поступок страшным злодеянием. Ему чудом удалось избежать казни.

Помню, что я в ту пору неоднократно спорил с Гнеем-Кудряшом на уроках риторики по поводу изнасилования весталки. По его мнению, этот случай служил доказательством того, что главной угрозой для Республики был недостаток добродетели: судьба Катилины показывала, что порочные натуры склонны к предательству. Я возражал ему: корнем зла, как доказывал случай Катилины, являлся не порок, а долги, ибо без долгов он бы никогда не стал угрозой для Республики, а лишь для собственного здоровья.

Из-за такого поведения Катилины, который продолжал бесчинствовать, его долг вырос до колоссального размера. Никто уже не хотел давать ему взаймы ни асса, а это была самая мелкая из наших монет. Представь себе, Прозерпина: долги в то время надо было возвращать с процентами – двадцать процентов или даже тридцать. После разгрома Катилины мой отец предложил принять закон, согласно которому устанавливался бы более разумный предел – двенадцать процентов. Но тогда вопрос стоял по-другому: как мог Катилина расплатиться со своим огромным долгом при ставке тридцать процентов? Ответ предельно прост: никак. И таким образом развратник и негодяй превратился в безумного революционера.

Он начал посещать таверны не ради веселых попоек, но для того чтобы подготовить заговор, а в публичных домах не трахал шлюх, а устраивал тайные собрания. Катилина начал собирать вокруг себя недовольных и разорившихся людей: сначала таких же патрициев, как он сам, а потом людей более низкого звания и наконец плебеев, самый отъявленный сброд. Но всех их объединяло только одно: долги.

Он даже разрешил, чтобы к его мятежу присоединились рабы! Его последователи шли за ним, потому что деваться им было некуда: плебеев ждал дома только голод, а патрициев – бесчестье. В этом мире их всех преследовали долги, проклятые долги. И потому имя Катилины стало символом: «упразднить долги» – таким был его девиз и единственное требование его кампании. Нельзя не признать, что такая политическая программа была столь же простой, сколь и ясной, но ее воплощение в жизнь привело бы к краху всех наших устоев. Мне вспоминается ответ отца, когда я спросил его, что он думает по этому поводу: «Трагедия демагогических мер, о сын мой, заключается в том, что их можно принять только один раз. Если бы Катилина захватил власть и уничтожил долги, ростовщики, естественно, рассердились бы и прекратили давать займы. В таком случае вся система финансов Республики, как государственных, так и частных, рухнула бы: оборот денег бы прекратился, работникам перестали бы оплачивать их труд, а с рынков исчезли бы продукты. Голод и хаос. Но что еще хуже, без государственных денег как бы мы могли содержать легионы, если вдруг противник решил бы на нас напасть? Какими бы отвратительными нам ни казались эти жирные менялы, которые дают людям в долг на форумах, главная обязанность государственного деятеля – защита существующего порядка, каким бы несовершенным он ни был. – И затем он заключил: – Таков, Марк, главный парадокс общественной жизни: политика, как и военные действия, – это совокупность необходимых зол, от которых мы ожидаем получить некий положительный результат».

Как бы то ни было, речи Катилины с каждым днем имели все больший успех. Вокруг него сплотилась целая орда мерзавцев и пьяниц, ожесточенных несчастливцев, бедолаг, которые обвиняли во всех своих бедах Сенат и лиц, облеченных властью (никто из них не замечал никакого противоречия в том, что сам Катилина принадлежал к власть имущим и даже продолжал быть сенатором). Когда людям нечего терять, они перестают разумно мыслить.

Эти пройдохи начали мочиться на статуи сенаторов – противников Катилины, коих было большинство, и мазать своими испражнениями их мраморные лица. Поскольку никто их не останавливал, очень скоро их перестали удовлетворять нападения на образы этих людей, и мерзавцы стали нападать на них самих. Стоило им встретить какого-нибудь магистрата, как они избивали сопровождавших его рабов, а если бедняге не удавалось вовремя убежать, то доставалось и ему.

В то время в Риме восходили еще два светила в области политики: Юлий Цезарь и Марк Красс. Катилина предложил им присоединиться к своему заговору против Сената. В конце концов, Цезарь был так же порочен, как Катилина, и не менее щедр на обещания: все прекрасно знали его склонность к популизму. С Крассом дело обстояло иначе. Он был несметно богат. Кстати, Прозерпина, его богатство создавалось такими нечестными способами, что об этом стоит здесь упомянуть.

Красс начал скупать недвижимость в Риме, а если домовладельцы не соглашались на сделку, их дом страдал от случайного, скажем так, пожара. Пока из окон дома вырывались языки пламени, а хозяин рыдал, на сцене, подобно ясновидящей сивилле, появлялся Красс и снова предлагал купить дом, однако теперь лишь за четверть первоначальной цены. Что мог ответить ему несчастный домовладелец? Его дом на глазах превращался в груду пепла; любая сумма казалась ему лучше, чем ничего. Хитрость заключалась в следующем: Красса на самом деле интересовал не дом, а участок городской земли, цена которого в Риме могла достигать астрономических цифр. Потом он строил на этом участке шестиэтажный дом и сдавал в нем помещения ватагам пролетариев, единственным достоянием которых в этом мире была их детвора. Стоило только какому-нибудь дому загореться – случайно или нарочно, – Красс и его приспешники были тут как тут и предлагали хозяевам купить пожарище. Таким образом он безумно разбогател.

Но зачем было этому человеку, обладавшему завидным положением в обществе и несметными богатствами, связываться с обнищавшим демагогом Катилиной? Дело в том, что их объединяла беспредельная ненависть к Сенату. Всем было известно, что Красс нанял бы дрессировщика слонов, если бы тот мог гарантировать, что научит животное справлять большую нужду на головы сенаторов.

Однако ни тот ни другой – ни Цезарь, ни Красс – не согласился примкнуть к восстанию Катилины, так как оба сделали свои расчеты. Цезарь видел в Катилине – и совершенно справедливо – не революционера, а просто безответственную личность. А Красс привык вкладывать свои деньги и поднаторел в этих делах; он понял, что Катилина будет таким же плохим правителем, как игроком в кости. А значит, ставить на него не имело смысла – и это тоже была правильная мысль.

Несмотря на то что никто из политиков к нему не присоединился, Катилина продолжал плести заговор против Сената и Республики. Он хотел захватить здание Сената со всеми сенаторами внутри и объявить себя тираном, бессменным диктатором или кем-то еще в этом роде. Почему бы и нет? Кто мог бы ему помешать, если Сенат будет в его власти? Но Катилина забыл об одном препятствии, об одном человеке. О моем отце, Марке Туллии Цицероне, лучшем ораторе в мире со времен Демосфена[7].

Откровенно говоря, Прозерпина, решающее событие, которое вознесло моего отца на вершину славы, было весьма прозаическим, и это еще мягко сказано. Что происходило за несколько дней до того, как Катилина завершил свои приготовления для захвата Сената? Я тебе сейчас это объясню.

В Риме порок и добродетель сочетались между собой так же хорошо, как мед и вино в чаше, и доказательством этому может служить то обстоятельство, что любовница моего отца спала также и с Катилиной. (Мой отец, которого все считали праведником, предпочитал публично называть ее «подругой», ха-ха!) Эта женщина узнала обо всех приготовлениях к мятежу от самого Катилины, который был весьма нерадивым заговорщиком (и кому могло прийти в голову делиться планами по завоеванию Республики со шлюхой?). Она тут же рассказала обо всем моему отцу. Почему эта женщина так поступила? Ответ прост: Катилина был безумцем, а мой отец – нет; Катилина был разорен, а мой отец – нет; моего отца поддерживал Сенат, а Катилину – нет. А проститутки всегда выбирают деньги, власть и существующий порядок. Благодаря этому на следующий день, когда Цицерон предстал перед Сенатом, его язык был так же остро заточен, как рог критского быка[8].

Речь, которую он произнес перед сенаторами и перед изумленным Катилиной, открыла ему путь в Историю. Несмотря на то что Республика переживала в те дни самый серьезный политический кризис, Цицерон хранил спокойствие: вместо того чтобы наброситься на Катилину с проклятиями и оскорблениями, как поступил бы Катон[9], мой отец ограничился тем, что отчитал его, словно невоспитанного мальчишку. Он того заслуживал. «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением?»[10] При помощи подобных фраз он добивался двух целей: с одной стороны, доказывал свое моральное превосходство над врагом, а с другой – и это было важнее всего – давал понять, что ему известны все детали заговора. (На самом деле он знал планы заговорщиков только в общих чертах, а может, и того меньше.)

Пока мой отец произносил свою речь, беспокойство Катилины очевидно возрастало. Немногие сенаторы, которые по причине своей беспринципности или порочности собирались поддержать его, один за другим поднимались со своих мест и от него отдалялись. Безусловно, такое поведение нельзя назвать благородным, но, как говорят циники, люди иногда путают осторожность и подлость. В конце концов Катилина не смог сдержаться: грубо выругавшись, он вышел из Сената.

А сенатору так поступать не следовало. Политика заключалась как раз в обратном: сносить поток диалектической речи, напичканной оскорблениями и клеветой, словно бурю с ее громом и молниями, а потом отвечать с лицемерной улыбкой. Катилине следовало действовать именно так, но он был не политиком, а просто болваном.

Это бегство означало полное его поражение. Поскольку план разоблачили и он, следовательно, потерял всякий смысл, Катилина скрылся в горах, где собрал маленькое войско – вернее, просто плохо вооруженное сборище преступников и негодяев, от которых во время военных действий не было бы никакого толка. Перед ними ставилась единственная задача: войти в Рим, изобразить на улицах поддержку мятежа и отвлечь внимание от второго отряда, которому предстояло ворваться в Сенат. Однако теперь, когда все планы рухнули, дух этой маленькой армии был подорван.

Тем временем мой отец зря времени не терял: Сенат дал ему неограниченную власть, чтобы подготовить силы для защиты Республики. Цицерон поручил командование консульской армией некоему Гаю Гибриде, не слишком знатному аристократу. (Выбор Цицерона определялся тем, что этот человек не мог затмить его славу: хотя мой отец был лицом гражданским и весьма далеким от военных дел, ему хотелось, чтобы поражение Катилины и спасение Республики во веки веков были связаны с его именем.)

Я и все мои приятели из благородных семей, естественно, записались в армию. Несмотря на молодость и крайнюю наивность, мне уже было известно, что римский патриций не должен пропускать ни единой возможности проявить себя и подняться на следующую ступеньку cursus honorum[11], то есть политической карьеры, как ее понимали в Риме. И вдобавок – кто же упустит возможность участвовать в битве, поражение в которой невозможно?

По правде говоря, мы рассчитывали увидеть не сражение, а просто охоту. Сторонники Катилины, к нашему удивлению, сражались лихорадочно и яростно, хотя не имели ни малейшей надежды на победу. Что могла сделать толпа плохо вооруженных негодяев против настоящих дисциплинированных легионеров? Катилина храбро сражался до конца, с самоубийственной отвагой. Этого никто не ожидал: мы поспорили, и большинство считало, что он скроется в Нубии или в каком-нибудь еще более отдаленном краю и покинет свое войско. Но он этого не сделал. Он принял смерть, возглавляя своих сторонников. Кто бы мог подумать! Против всех ожиданий, самая недостойная жизнь завершилась самой достойной смертью. Я не отрицаю, Прозерпина: люди могут вести себя непредсказуемо, особенно те, что живут на поверхности земли.

С другой стороны, речь моего отца в Сенате против Катилины стала одной из самых известных речей, произнесенных на латинском языке. Если ограничиться оценкой техники ораторского искусства, то мне кажется, что он писал тексты гораздо более совершенные. И, откровенно говоря, местами эта речь излишне манерна. Как, например, это нелепое «о времена, о нравы!», словно календарь был виновен в мятеже. И к тому же из этой цитаты как будто следует, что вооруженное восстание народа свидетельствует об упадке нравов. И представь себе, хотя в это трудно поверить, эти слова стали крылатым выражением. Если, например, какой-нибудь цирюльник, брея клиента, случайно царапал ему щеку или квартиросъемщик не вносил хозяину квартиры плату вовремя, потерпевший возводил взгляд к облакам и жалобно цитировал Цицерона: «О времена, о нравы!» Я только что сказал тебе об этом, Прозерпина, и не устану повторять: люди на поверхности земли очень странные. И измениться им не дано.

* * *

Таков был он, мой отец, Марк Туллий Цицерон, первый среди римлян и самый благородный из них. Какой внушительный облик! Цицерон отличался высоким ростом и не стеснялся своей дородности. У него была бычья шея, большие руки крестьянина, привыкшего трудиться в поте лица на полях, могучий череп. Однако рот, из которого изливались его бессмертные речи, как ни странно, был небольшим, а губы тонкими. Он обладал низким грудным голосом и всегда отличался сдержанностью, а его глаза не только смотрели, но и слушали. А какая у него была голова! Все государство римское умещалось в этом мраморном черепе. Его присутствие всегда внушало трепет и сковывало волю любого человека, а меня даже более остальных. Разве мог я когда-нибудь забыть о том, что я сын самого Цицерона? Когда я открывал последнюю дверь в покои, где мне предстояло встретиться с ним, мне казалось, что я ныряю в ледяную воду. Вот каким был этот человек!

Так вот, как уже было сказано раньше, получив его послание, я немедленно вернулся в Рим, в район Субура, где мы жили. Я нашел отца в самом центре дома, то есть во внутреннем дворе, где он размышлял, наблюдая за рыбками в маленьком водоеме. Цицерон предложил мне присесть, и мы устроились друг напротив друга на ложах, которые стояли здесь же, во дворике.

– Я оставил в Риме отца, а возвратившись, вынужден делить его со всей страной.

В это время в Сенате уже начались дискуссии о том, чтобы присвоить ему титул отца отечества в знак благодарности за его деяния в защиту Республики во время кризиса, вызванного действиями Катилины. На лице его мелькнула улыбка: даже ему не удавалось скрыть, что такая почесть тешит его тщеславие. Из ложной скромности он сменил тему разговора:

– Как прошла битва?

Я поведал ему обо всем: о неожиданном упорстве сторонников Катилины, о их борьбе не на жизнь, а на смерть, а потом приказал привести в качестве свидетеля Сервуса с его отвислыми щеками.

– Даже Сервус, хотя он не более чем простой домашний раб, – сказал я, – заметил на поле боя одну важную деталь. Пусть он сам тебе объяснит.

Но Сервус был хорошо обучен и рта не раскрыл, пока не услышал приказа хозяина дома.

– Говори, – велел ему Цицерон.

И тогда Сервус объяснил, что все погибшие получили ранение в грудь, никто из них не пытался бежать. Мой отец задумался, не говоря ни слова, сделал пару глотков. Я не смог удержаться:

– Отец, в Сенате говорили, что последователи Катилины – это подонки общества. Но негодяи не сражаются, они спасаются бегством. А эти люди боролись, я тому свидетель.

Цицерон молчал. В тишине дворика слышалось только журчание воды в водоеме.

– Они считали свое дело правым и поэтому сражались до последнего, – продолжил я. – Очень немногие сдались в плен. Они не искали нашего снисхождения! И вывод, который напрашивается из этой истории, весьма серьезен: возможно, это были не преступники, а просто люди, лишенные самого необходимого. Я не стану возражать: их вождь отнюдь не мог считаться образцом добродетели, но они последовали за ним от безнадежности, потому что никто не указал им иного выхода.

Мой отец по-прежнему молчал.

– Мы убили несколько тысяч повстанцев, – продолжил я, – но, когда ростовщики снова начнут давать деньги под большие проценты, опять обнищают тысячи и тысячи людей и появится новый Катилина, чтобы их возглавить. Отец, – заключил я, – раны на груди мятежников говорят, что они нам не враги. Враг Рима – не толпа сбившихся с праведного пути плебеев, а бесконтрольное ростовщичество.

Цицерон не согласился со мной, но и не возразил. Он сказал:

– Твоя мысль столь же интересна, сколь справедлива. Однако я поставлю перед тобой другой вопрос, который считаю более важным: Марк, как ты думаешь, что погубило Катилину?

– Совершенно очевидно, – ответил я, ни минуты не сомневаясь, – непомерное самомнение, порочность, безумие и коварство.

– Нет. Катилину отличали все эти черты, но погубила его неспособность измениться. Рим полон безнравственных патрициев, и Катилина был всего лишь одним из них. Мы же не можем убить всех этих людей, правда? Поэтому мы тайно предложили ему тысячу соглашений, тысячу договоров, чтобы избежать насилия. Я всегда настаивал на том, что наихудший мир предпочтительнее, чем самая замечательная война. Однако он не захотел принять наши условия.

– Но почему?! – воскликнул я.

– Потому что не мог. Он так далеко заплыл в океане порока, что был не в состоянии вернуться в порт добродетели. Если бы он решил измениться, исправиться, то сейчас был бы так же жив, как мы с тобой. Представь себе, что он бы явился ко мне или к сенаторам, которые больше других ненавидели его, и сказал нам: «Помогите мне». Неужели ты думаешь, что мы бы ему не помогли? Нет, этот самый недостойный из оптиматов[12], худший из лучших, получил бы от нас помощь! Каким бы ни был Катилина, он все равно принадлежал к нашему кругу. Любой выход предпочтительнее войны, и цель политики – избежать войны гражданской. – Цицерон тяжело вздохнул. – Но Катилина не сумел измениться, и неспособность преобразиться привела его к гибели. Он предпочитал разрушить Рим, вместо того чтобы попробовать изменить себя. Такова душа человеческая.

Он замолчал и помахал рукой перед носом, словно отгоняя какую-то вонь. Этот жест означал: «Забудем о Катилине». Цицерон напустил на себя важный вид и торжественно произнес:

– Марк, я велел тебе немедленно вернуться в Рим, потому что хочу поручить тебе важное дело.

Эти слова уже касались меня лично, и я заерзал на своем ложе.

– Я хочу, чтобы ты отправился в провинцию Проконсульская Африка[13]. Тебе поручается расследовать один случай, который может стать очень важным как для судьбы Республики, так и, возможно, для всего мира.

Как ты можешь себе представить, Прозерпина, я стал расспрашивать его о своей задаче.

– Ходят слухи, что в глубине провинции происходит нечто странное, – сказал он. – Это лишь слухи, но достаточно обоснованные, если они достигли моих ушей. И согласно им, там появилась мантикора. Один греческий географ писал, что у этого чудовища туловище льва, змеиный хвост и человеческая голова. В пасти его три ряда зубов, и этому монстру очень нравится лакомиться человечиной. – Цицерон еще больше откинулся на своем ложе, точно искал опору для спины, чтобы закончить свое объяснение. – Мантикора интересует нас из-за одной своей особенности: она появляется только во времена, предшествующие гибели великих империй. Гомер упоминает о появлении этого чудовища за несколько дней до падения Трои. Персы, со своей стороны, поняли неизбежность краха их империи, потому что заметили мантикору у палатки Дария ночью перед битвой при Гавгамелах[14], в которой его противником был Александр Македонский. И даже с нашими заклятыми врагами, карфагенянами, случилось нечто подобное. Моему отцу довелось еще встретиться с ветеранами последней Пунической войны[15]. И все они утверждали, что видели, как чудовищное животное ходило вдоль стен города за несколько дней до решающей атаки, и это зрелище подорвало боевой дух защитников Карфагена.

Из уважения к отцу я не расхохотался, но не смог удержаться от шутки:

– Я бы с удовольствием отправил эту самую мантикору, или как еще ее там называют, к Гнею-Кудряшу, чтобы победить его во всех наших дискуссиях о грамматике.

Мой отец ответил мне неожиданно сурово:

– Не смейся! Хотя кажется, будто эту историю придумали, чтобы пугать детвору, все великие авторы, все без исключения, упоминают мантикору. И сейчас одно такое существо появилось к югу от развалин Карфагена.

– Но отец, – возразил я ему раздраженно, – даже если эти слухи верны, какое нам до них дело? На свете нет больше ни одной империи, которая могла бы соперничать с нами, остался только Рим.

– Вот именно.

Он замолчал. И это было молчание человека, который раздумывает о серьезной угрозе.

– Так ты не шутишь? – осмелился нарушить его молчание я. – Ты отправляешь меня в Африку, чтобы проверить какие-то нелепые слухи?

Я не мог поверить своим ушам: отец хотел, чтобы я отправился в далекую затерянную провинцию, путь куда, наверное, был нелегким, с единственной целью – провести совершенно нелепое расследование.

Признаюсь тебе, Прозерпина, причиной моего раздражения в значительной степени являлось честолюбие. Отец в то время оказался на вершине славы, а я был его сыном. После поражения Катилины все его хвалили, осыпали почестями, предлагали важные посты. Оставшись рядом с ним, я тоже, несомненно, мог получить определенную выгоду. Если же, напротив, пока он будет пожинать плоды своей победы, я окажусь далеко, из всего этого потока привилегий на меня не упадет ни одной капли.

Но что мне оставалось делать? Я не мог отказаться, не мог протестовать и даже возразить ему не мог: в Риме существовала непререкаемая норма – patria potestas, то есть власть отца, которая считалась безграничной и святой. А если твоим отцом был Цицерон – тем более.

– Я снабжу тебя деньгами, рекомендательными письмами и транспортом. С этим не будет никаких проблем, меня волнует только одно: обеспечить тебе хорошую охрану.

Всем тщеславным юнцам свойственно хорохориться, а я к тому же рассердился и поэтому заявил довольно нагло:

– Мне не нужна никакая охрана, кроме моего меча.

Цицерон не смог удержаться от смеха:

– Марк, тебе многое хорошо дается, но с мечом ты явно не в ладах; твой учитель говорит, что ты с этим оружием в бою так же бесполезен, как молот, от которого осталась одна рукоять.

Он снова засмеялся, а потом напустил на себя серьезный вид и заявил:

– Я хочу, чтобы тебя сопровождал ахия.

На этот раз рассмеялся я:

– Не шути, отец, ведь ты сам учил меня с презрением относится к верованиям астрологов, магов и лозоходцев. И ахии – только одно из проявлений этих глупых суеверий.

Ахиями, Прозерпина, называли одиноких воинов, воспитанных в монастырях где-то на востоке. Считалось, что они обладают невероятными боевыми навыками, благодаря которым их невозможно победить в сражении. Во всяком случае, такова была теория, потому что я не видел живьем ни одного такого солдата, и само их существование подвергалось сомнениям.

– Ахии, конечно, существуют, – настаивал мой отец, кивая своей могучей головой. – Только их нелегко отыскать, а еще труднее добиться того, чтобы они тебя защищали.

– Господин, я знаю, как связаться с ахиями.

Это сказал Сервус, не попросив разрешения говорить, но важность его заявления извиняла подобную дерзость.

– Ты? – удивился Цицерон. – И как же надо поступить, чтобы разыскать ахию?

– Их не надо разыскивать. Они сами тебя находят, но только тогда, когда посчитают нужным.

Я рассмеялся:

– А как их позвать? Мне что, нанять глашатая?

– Ахий вызывают не голосом, – объяснил Сервус, – а сердцем.

Мы с отцом обменялись удивленными взглядами.

– Сервус был рабом старика Гибриды, у которого уже голова не варит, – объяснил я. – Поэтому, возможно, ему нравится жить в окружении разных чудаков.

– Тебе нужно просто запереться в своей комнате и следовать моим советам, – сказал Сервус, словно пропустив мое замечание мимо ушей.

Цицерон посмотрел на небо: вечерело, а у него еще оставались важные дела.

– Что ты теряешь? – спросил он, поднимаясь со своего ложа. – Если завтра с утра здесь появится ахия, награди этого раба. А если нет, накажи двойной мерой розог: за дерзость и за обман. А сейчас мне нужно заняться делами, чтобы подготовить твое путешествие. Я хочу, чтобы завтра утром все было готово.

– Так, значит, – заныл я, – мне надо отправиться в путь уже завтра утром?

– Зачем откладывать срочное дело, когда можно ускорить события? Тебе дается важное поручение, ты сын Марка Туллия Цицерона, и я возлагаю на тебя большие надежды.

И с этими словами он ушел, оставив меня во дворике. В тот вечер я заперся в своей комнате, горя негодованием и молча страдая от ярости. Меня сопровождали только мое разочарование, кувшин вина и Сервус, который мне его наливал.

– Ну и что же ты мне посоветуешь делать, – сказал я ехидно, попивая вино, – чтобы при помощи магии привлечь ахию к нашему дому в Субуре до восхода солнца?

– Ахии слышат чувства, точно так же как другие люди понимают друг друга при помощи слов.

– Неужели? – недоверчиво произнес я, прихлебывая вино.

– Именно так. В твоей груди должно родиться достаточно сильное переживание, чтобы чувства ахии его восприняли.

– Я хочу тебе напомнить, что в нашем бурлящем жизнью городе обитает почти миллион жителей. Ты думаешь, что все остальные горожане бесстрастны?

– Именно поэтому твои переживания должны быть достаточно сильными и неординарными, чтобы какой-нибудь ахия услышал их и пришел на зов.

– А как, черт возьми, получится, что ахия сможет услышать мои страсти, если они кипят глубоко в моей груди?

– Нектар спрятан еще глубже в чашечке цветка, но пчела может почувствовать это на невероятном расстоянии и прилетит, чтобы его пить.

Спорить с ним было бесполезно, поэтому следующие слова я произнес скорее для себя самого:

– Хочешь знать, какое чувство обуревает меня сейчас? Ярость!

– Это уже неплохо, – сказал Сервус, наливая мне еще вина. – Продолжай в том же духе.

– Все очень просто! Мои приятели и я сам – дети самых знатных римских семей, мы – дети города, который покорил весь мир, и с самого нашего рождения нас воспитывают, чтобы им управлять. А что сейчас получается? Именно теперь, когда мне представляется исключительная возможность продвинуться и получить хорошее место, мой собственный отец выгоняет меня в пустыню. В буквальном смысле слова! – Я швырнул пустую рюмку в стену. – Когда мой отец будет праздновать свой триумф или когда ему устроят овацию, все станут спрашивать: «Где Марк, старший сын Цицерона?» И ехидные злопыхатели будут отвечать сами себе: «Наверное, отец не считает сына достойным, если не хочет видеть Марка рядом даже в такой торжественный день, когда его самого объявляют первым среди римлян».

– Но это не так, – заметил Сервус. – Твой отец отправляет тебя с заданием во благо Республики.

– Это называется политикой, идиот! Государственных должностей меньше, чем тех, кто на них претендует. Известно ли тебе, какую часть тела в первую очередь использует молоденький патриций? Локти! И хочешь знать, кто первым станет распространять слухи, вредящие моей репутации? Мой лучший друг Гней-Кудряш!

В Риме накануне Конца Света, Прозерпина, мы, знатные граждане, обычно вымещали свое недовольство на домашних рабах. Они были подобны книжным полкам, которые молча выдерживали всю тяжесть наших знаний. В тот вечер, выпив добрую половину содержимого кувшина, я стал крушить мебель в комнате.

– Этого недостаточно, – заявил Сервус. – Если ты хочешь, чтобы ахия явился, твое чувство должно стать сильнее, напряженнее и призывнее. И быть более искренним.

Не слушая его, я опустился на пол в углу комнаты. Вино ударило мне в голову.

– Я не просто плохо владею мечом, я совершенно никчемный боец. Мой учитель из Иллирии[16] говорит: «Марк, сколько я ни стараюсь, ты до сих пор не знаешь даже, с какой стороны надо браться за гладий». И однажды я понял тому причину: мне никогда не стать хорошим бойцом, потому что я не выношу вида ран. Я не могу смотреть, как острый клинок вонзается в человеческую плоть. И знаешь почему? Потому что я трус, и с этим ничего не поделаешь: оружие внушает мне безумный страх. – Я перевел дыхание и продолжил: – Несколько лет назад, как раз перед тем, как мне предстояло облачиться в тогу, которую носят мужчины, мне каждую ночь снился один и тот же сон: я падаю вниз и вниз в бесконечно глубокий колодец, чьи стены щетинятся остриями мечей. Они ранили меня, но не убивали, и мое падение не прекращалось, оно длилось вечно. Отец успокаивал меня, говоря, что подобные сны характерны для юношей моего возраста и что это пройдет, когда я смогу носить тогу. Но даже Цицерон может ошибаться: ночные кошмары не прекратились, я не перестал бояться мечей и колодцев. Ничего подобного. Просто я больше не говорю с отцом о своих страхах, чтобы ему не было за меня стыдно. Я ненавижу заточенные клинки и бездонные колодцы, ненавижу и боюсь. А теперь ответь: ты можешь себе представить человека, который претендует на магистратуру в Риме и при этом ненавидит два главных достижения нашего государства – военное и инженерное искусства?

Я выпил еще вина и засмеялся над самим собой – бедным пьяницей, потерпевшим поражение, но позволяющим себе язвить.

– Пару дней назад, – напомнил я Сервусу, – в палатке претора Гибриды, там, где ты стал моей собственностью, собралась компания юнцов, помнишь? Тогда нас окружали будущие наместники Македонии, Испании, Азии. Все эти мальчишки однажды превратятся в консулов и преторов, завоюют земли, которые пока не принадлежат нам. Их имена обретут бессмертие благодаря монетам, где запечатлеют их профили, их лица будут воспроизведены в камне памятников и бюстов. А я? Я – трус. – Я поднял голову и посмотрел Сервусу в глаза. – Как это ни удивительно, в той палатке было только два человека, которым не суждено сделать ничего примечательного, – ты и я. Для тебя, всю жизнь проведшего в рабстве, в таком положении вещей нет ничего нового, ты от этого никак не пострадаешь. Но для меня это самое жестокое унижение, которое ложится на мои плечи непомерным грузом: я, сын самого храброго героя во всей Римской империи, одновременно являюсь самым отъявленным ее трусом.

Я вздохнул, всхлипнул и снова заговорил, несмотря на икоту, прерывавшую мою речь:

– Мантикора! Какой глупый повод отправить меня с глаз долой! Какой идиот поверит в эту детскую сказку? И знаешь, что хуже всего? Я думаю, что сплетни, которые распустит Кудряш, чтобы объяснить мое отсутствие, на самом деле будут не пустыми выдумками, а чистой правдой: Цицерон удаляет меня, потому что знает о моей слабости и стыдится своего сына.

– Вот теперь, – сказал Сервус бесстрастно, – твой клич может дойти до какого-нибудь ахии.

* * *

А сейчас, Прозерпина, я хотел бы объяснить тебе, почему судьба молодого патриция в Риме накануне Конца Света была такой нелегкой.

Да, конечно, я понимаю, что мы обладали многими привилегиями и жили в роскоши и достатке. В конце концов, Рим владел всем миром, а наши отцы, патриции, были избранным меньшинством, которое правило в столице.

Однако за этим великолепием и роскошью скрывалась жестокая реальность: вся наша жизнь подчинялась строжайшей дисциплине. Послушай, какими были наше детство и отрочество.

До тринадцати лет сыновьям аристократов давал уроки частный педагог (особенно ценились греки). Однако это было единственное обстоятельство, которое отличало нас от сыновей плебеев. До этого возраста я обычно играл на улицах и в переулках Субуры с ребятами из разных семей, не делая между ними никакого различия. У нас была веселая компания. Мне вспоминается, что мы устроили свой тайник в коротком тупике, где всегда было темно и пахло гнилыми овощами. Он стал центром нашего мира, и кто-то из нас назвал его Родосом в честь острова, где жили кровожадные пираты. Да, мы были пиратами, а зловонная улочка – нашим секретным пристанищем. Кстати, именно там, в тупике Родос, я познакомился с Кудряшом. Знаешь, Прозерпина, почему детство – это особая пора? Потому что, какое бы детство тебе ни досталось, хорошее или скверное, оно останется с тобой на всю жизнь.

Однако, когда тебе исполнялось четырнадцать, тебя облачали в тогу взрослого мужчины, и после этого ритуала римские мальчишки уже не считались детьми. Прощай, детство; прощай, наш тупик Родос! Какая перемена! После детских игр начиналась жизнь, которая проходила в беспрерывном соревновании. Таковы были традиции.

От благородного юноши требовалось многое: блистать в ораторском искусстве, отлично ездить верхом, петь, быть хорошим атлетом и гимнастом, безупречно орудовать мечом (да-да, мечом!), говорить по-гречески так же свободно, как по-латински, и писать поэмы из тысячи строк на обоих языках. Но недостаточно было успешно освоить все эти науки и искусства – требовалось также занять важное положение в обществе: если юноша принадлежал к знатному роду, ему приходилось постоянно доказывать, что он достоин своих предков, а если, напротив, его родные ничем не выделялись, ему надо было доказать, что фамилия его семьи никакого значения не имеет. А как этого достичь? Налаживать контакты в обществе. На форуме, в банях, в цирке и в театре – как до спектакля, так и после, – в публичных домах и всюду, где только можно. Надо выучить сотни имен разных людей и делать вид, будто любишь их по-настоящему. С распутниками тебе придется быть таким же повесой, как они, и участвовать в оргиях и вакханалиях. А когда доведется иметь дело с последователями Катона, следует проявить простоту духа, скромность характера, с презрением относиться к роскоши и ненавидеть иностранцев, особенно скифов, потому что, по мнению этого политика, именно они угрожали устоям римского общества. (Я, Прозерпина, никогда в жизни не видел ни одного скифа, даже в Субуре, где иноземцы встречались так же часто, как камни на римских дорогах. Но на всякий случай в присутствии последователей Катона я всегда показывал, что смертельно ненавижу этих самых скифов, кем бы они ни были.)

Cursus honorum, или политическая карьера, превращался в настоящий бег с препятствиями. Римские общественные должности – те самые магистратуры – располагались в иерархическом порядке, и патриций должен был подняться по ступеням служебной лестницы, не пропуская ни одной из них: квестор, эдил, трибун и претор. И наконец получить главную премию – стать консулом.

Каждое из этих мест можно было занять лишь по достижении определенного возраста. Законом и традицией запрещалось занимать должность квестора, если тебе еще не исполнилось тридцати, а эдила – тридцати шести. Наивысший пост консула, к которому стремились все, можно было занять только после сорока двух. К тому же от юного патриция требовалось выполнить еще одно непростое условие: безупречный cursus honorum предполагал, что патриций получал ту или иную должность «в свой год», то есть становился квестором в тридцать, эдилом в тридцать шесть и консулом в сорок два. Если этого не случалось, старые магистраты, сенаторы и прочие патриции всегда напоминали ему об этом обстоятельстве, говоря: «О да, конечно, теперь он магистрат, но не смог занять этот пост в свой год».

Даже ты, Прозерпина, будучи существом из другого мира, можешь понять, что от молодых патрициев требовали нечеловеческих усилий. Недаром патриции называли себя оптиматами, что означало «лучшие из людей». Возможно, звание это и не было заслуженным, но могу тебя заверить: испытания, которые они вынуждены были пройти, чтобы приобщиться к столь избранному кругу, оказывались посложнее тех, что устраивали спартанцы.

Конкуренция была жестокой: во время предвыборных кампаний и самих выборов в ход шли миллионные взятки, грязные обвинения и неумеренная лесть. Претенденты готовы были на любые шаги ради магистратуры и тем более – чтобы заполучить должность «в свой год». Гней-Кудряш был моим закадычным дружком со времен Родоса, но любой из нас, ни секунды не сомневаясь, сделал бы все что угодно, лишь бы опередить друга и занять место первым. В чем заключалась суть cursus honorum? В самом жестоком лицемерии и в самой лицемерной жестокости.

Накануне моего путешествия в Африку я был семнадцатилетним юнцом, и должен был пройти еще не один год, прежде чем я смог бы претендовать на самую низшую должность квестора. Казалось, времени у меня было предостаточно, но успокаиваться не стоило. Начнем с того, что римлянин, желавший получить магистратуру, должен был до этого поучаствовать по крайней мере в десяти военных кампаниях. В десяти! А у меня на счету пока была только одна, против Катилины, и вдобавок никто нам не объяснил как следует, берутся ли в расчет военные действия против войска рабов.

Теперь ты понимаешь, Прозерпина, почему я так расстраивался и переживал? Рим был центром мироздания, и если именно в тот момент мой отец удалял меня оттуда, вся моя карьера могла рухнуть. Зачем? Почему он так поступал? Может быть, Цицерон хотел меня испытать? Или желал, чтобы лишения и трудности закалили мой дух и мое тело? А может быть, он сам участвовал в каком-нибудь заговоре сенаторов и хотел отправить меня из города на случай неизбежных репрессий, если их план провалится? Дело в том, Прозерпина, что в мире перед Концом Света политика была делом не менее опасным, чем война, но имелось и одно важное отличие: на войне люди рисковали только собственной жизнью, а участвуя в политических кознях – и своей, и своих близких. Как мог мой отец, сам знаменитый Цицерон, верить в существование фантастического чудовища только потому, что о нем упоминали два или три известных древних автора? Такое случается. Иногда, Прозерпина, люди образованные, которые читают слишком много книг, верят в их содержание больше, чем в богов.

Но сейчас, Прозерпина, позволь мне вспомнить, как мы шутили в Субуре, и сказать каламбур, который сейчас, после всего случившегося потом, звучит даже забавнее: меня отправляли на край света, не подозревая даже, что именно там, в той глуши, куда я направлялся, начинался Конец Света.

Так вот, в результате я спал очень мало и скверно; мне снились колодцы и клинки, и на следующий день я поднялся в отвратительном настроении. Раб Деметрий, который захотел помочь мне одеться, в знак благодарности получил пару подзатыльников.

На прощание отец сделал мне подарок: он купил для меня паланкин и пятерых рабов-носильщиков для путешествия. Паланкин, Прозерпина, был очень удобным видом транспорта. Представь себе широкое ложе на горизонтальных шестах, четыре конца которых кладут себе на плечи носильщики. Если рабы хорошо обучены и шагают размеренно, путешествие проходит спокойно и за день можно покрыть довольно большое расстояние. К тому же у паланкина имелись две дополнительные детали, которые делали этот отцовский подарок еще удобнее: во-первых, ложе для путешественника было скрыто за занавесями, и там всегда можно было спрятаться от посторонних взглядов; а во-вторых, снизу к паланкину крепились ящики для багажа. Ты, наверное, заметила, что я говорил о четырех концах шестов, а в подарок я получил пятерых рабов, а не четверых. Так делалось для того, чтобы носильщики могли отдыхать поочередно, – все было отлично продумано.

Пятеро рабов загружали мой достаточно объемный багаж в нижние ящики паланкина. Оставалось только решить вопрос моей охраны, и такая предосторожность была нелишней, потому что дороги Италии и всех римских владений кишели шайками бандитов. На суше на путников нападали разбойники, а на море – пираты, поэтому путешественники предпочитали передвигаться большими группами или под многочисленной охраной. Как ты помнишь, Прозерпина, Сервус похвастался своими знаниями об ахиях, и, когда мы стояли возле дома, я решил немного над ним поиздеваться. По улице мимо нас проходили толпы самых обычных римлян, и я спросил:

– Ну и где же твой знаменитый ахия? Я вижу лишь самых обычных плебеев.

– Доминус, – попытался оправдаться раб, – я только предложил тебе попробовать направить свои чувства, словно луч маяка в ночи. И нам не дано знать, что случилось. Может быть, ни один ахия не смог тебя почувствовать, а может быть, они отвергли твой призыв.

В эту минуту в разговор вмешался Цицерон.

– А с ним что мне делать? – спросил он, имея в виду Сервуса. – По сути дела, он принадлежит тебе.

В нашем доме была дюжина таких же рабов, как Деметрий, однако все они, естественно, принадлежали моему отцу, а не мне. До этой минуты мне не приходило в голову, что по закону Сервус являлся моей собственностью. Я не стал долго размышлять:

– Избавься от него, – решил я. – Предчувствие говорит мне, что этот раб не принесет мне ничего, кроме неприятностей.

Мои слова означали, вне всякого сомнения, смертный приговор. Сервус в отчаянии бросился мне в ноги, моля сохранить ему жизнь.

И в этот миг появился ахия.

Цицерон прищурил глаза, как делал всякий раз, когда старался рассмотреть что-то вдалеке или наблюдал нечто, особенно достойное восхищения. Я проследил за его взглядом и увидел это существо.

Оно шло прямо к нам, и два его свойства сразу бросались в глаза: во-первых, оно было нагим, а во-вторых, это была женщина.

Я только слышал рассказы об ахиях и считал их какими-то сказочными или легендарными существами, наподобие единорогов или пигмеев, которых никто никогда не видел на самом деле. И тем не менее эта женщина в точности соответствовала описанию ахий, хотя до того момента я не подозревал, что среди них есть женские особи.

Она была стройна, удивительно стройна, и на ее обнаженном теле не было ни одного волоска: ее кожа казалась абсолютно гладкой, как у дельфина. Голова была обрита наголо так аккуратно, что казалась сделанной из слоновой кости, а ресницы и брови просто отсутствовали. Когда я сказал, что она была нагой, то имел в виду, что ее тело не закрывал ни один, даже самый маленький лоскуток ткани. Однако на груди у нее был нарисован или вытатуирован большой крест в форме греческой буквы хи; он занимал все туловище, и на его фоне выделялись маленькие и твердые груди. Позже я увидел, что вторая большая X украшала ее спину, и понял, откуда взялось их имя – ахии.

Все ее мускулистое тело было натренировано, каждая мышца казалась напряженной и сильной. Она не вписывалась в принятые каноны женской красоты: римлянам нравились матроны с широкими бедрами и мягкими ягодицами, а ее точеное тело, напротив, отличалось худобой. Как это бывает у кошачьих, в нем удивительно гармонично сочетались ловкость и сила. Пораженный этой картиной, я присмотрелся получше: она не носила никакой одежды, но правую щиколотку украшало нечто похожее на каменное кольцо. И ни клочка ткани, только огромные татуированные буквы X как подобие одежды. Она продвигалась по улице, никак не стесняясь своих открытых всем взорам грудей и прочих женских атрибутов, и, что самое удивительное, никто не возмущался и не обращал на пришелицу ни малейшего внимания. Только иногда какой-нибудь прохожий бросал на нее украдкой короткий взгляд на ходу, даже не останавливаясь. И пока я наблюдал за этой сценой, мне в голову пришла следующая мысль: хотя патриции и плебеи жили в одном и том же городе, на самом деле мы обитали в двух разных мирах. То, что для меня было туманной легендой, для них оказалось явлением совершенно естественным, что подтверждалось их невозмутимостью при появлении на улице настоящей ахии.

Я тебе уже объяснил, Прозерпина, что ахии были чем-то вроде странствующих воинов. Победить их было практически невозможно, потому что они обладали фантастическими способностями в области военного дела. Их религия казалась нам очень странной, и им не нравилось связываться с людьми. Все в них было покрыто тайной, и одного взгляда на первого, вернее – первую увиденную мною ахию мне оказалось достаточно, чтобы понять: этот секрет мне не раскрыть никогда.

Мой отец пришел в себя прежде всех.

– Вот это да! – воскликнул он. – Добро пожаловать, ахия! Теперь не надо искать охранников. – И, обращаясь ко мне, произнес: – Твой раб сдержал слово. Бросать его теперь было бы некрасиво.

И само собой разумеется, это был не совет, а приказ.

– Конечно, – ответил я покорно и, решив показать свою власть, шагнул к ахии и произнес: – Кем бы ты ни была – воительницей, восточной весталкой или кем-то еще, заруби себе на носу: здесь командую я.

Цицерон мягко потянул меня за локоть.

– Марк, – сказал он, – оставь ее в покое. Ахии неразговорчивы, а ее добровольное появление показывает, что она будет защищать тебя до твоего возвращения или до смерти.

И он заключил меня в медвежьи объятия, скорее следуя традиции, чем выражая искренние чувства:

– Помни всегда, что ты римлянин, к тому же из рода Туллиев. Прощай.

Таково было его напутственное слово.

* * *

Вот так и началось, дорогая Прозерпина, мое путешествие в Проконсульскую Африку в компании Сервуса и ахии (больше никого со мной не было, пять рабов-носильщиков не в счет). Я ехал в паланкине, а Сервус и ахия шли перед ним пешком, чтобы прокладывать нам дорогу, если понадобится.

Наше путешествие состояло из нескольких этапов. Сначала нам надо было добраться до побережья, поэтому мы достигли Тибра и сели там на речное суденышко, которое должно было довезти нас по реке до морского порта в Остии[17]. Когда мы поднялись на борт, снова стало ясно, что ахия не подчиняется законам остального мира: она не заплатила за проезд и никто от нее этого не потребовал. Казалось, люди видели в ней некий призрак в телесной оболочке – существо, которое вхоже в наш мир, но к нему не принадлежит.

Еще удивительнее показалась мне реакция людей в большом порту Остии, где мы собирались сесть на корабль, чтобы добраться до Сицилии, следующего пункта на нашем пути в Африку. Стоило нам оказаться на палубе, как пассажиры и моряки страшно обрадовались и закричали: «Ахия, ахия едет с нами!» Эти люди были так уверены в волшебной силе ахии, что само ее присутствие, казалось, должно было обеспечить им защиту от нападений пиратов или от грозной морской стихии. Все благодарили богов и ликовали. Я только презрительно покачал головой, объяснив для себя этот избыток энтузиазма беспредельной глупостью плебеев.

2

Безбрежности моря и пустыни действуют на людей по-разному: оказавшись в одиночестве среди песчаных дюн, они думают о своих богах, а в волнах океана – о крахе всех надежд.

Что может быть однообразнее путешествия по морю? На корабле заняться совершенно нечем, и остается только смотреть на простор серых волн, прикрывая чем-нибудь плечи. Волны так же отвратительно однообразны, как дюны пустыни. Нет, пожалуй, я не прав: волны еще хуже, потому что они всегда в движении и словно смеются и издеваются над нами, раскачивая корабль и толкая его то вправо, то влево.

Путешествие по морю неприятно сочетанием двух обстоятельств: избытка свободного времени и недостатка пространства. Чтобы немного развлечься, я написал пару стихотворений, слишком длинных и очень скверных, но это упражнение не развеяло мою скуку; от нечего делать мне пришло в голову понаблюдать за самым необычным пассажиром нашего корабля – ахией.

Как я уже говорил, тело моей спутницы свидетельствовало о необычайной силе, но не походило на грузные фигуры фракийских гладиаторов с их накаченными мышцами: ее туловище, руки и ноги казались идеально сложенными, а под кожей не было ни капли жира. Своими повадками эта женщина напоминала кошку: бо́льшую часть времени, как днем, так и ночью, она спала в каком-нибудь уголке на палубе, свернувшись клубочком, как младенец, хотя глагол «спать» кажется мне не слишком точным. У меня создавалось впечатление, что даже во сне она следит за всем происходящим лучше, чем вся бодрствующая команда корабля. Меня восхищала ее способность приспосабливаться к любой температуре: ахия ни разу не пожаловалась ни на ночной холод, ни на дневную жару.

Кроме того, она не придавала никакого значения нуждам своего тела и не имела в буквальном смысле слова ничего. Ее религия отвергала любую собственность как слишком поверхностную. Когда ахия испытывала голод или жажду, она делала простой и понятный всем жест: протягивала руку. И тут же пассажиры и моряки спешили положить ей на ладонь свои скромные приношения. Некоторые женщины, наиболее понятливые, толкли для нее в ступке немного овса, добавляли к нему горячую воду и перемешивали эту кашицу, пока она не становилась склизкой. Ничего другого ей не требовалось, она принимала только эту пищу, да еще какие-нибудь сырые овощи, точно кролик, и вообще ела очень мало.

После восхода солнца она обычно делала упражнения, каких я никогда раньше не видел, хотя в наших гимнасиях работали самые лучшие учителя. И должен признаться, меня восхищала ее способность управлять своим телом. Ахия обладала такой нечеловеческой гибкостью и невероятной грацией, что, наблюдая за ней, зрители сомневались, кто перед ними: балерина, которая ведет бой, или воительница, которая танцует. Но это была только подготовка к настоящей тренировке. Потом наступало время для укрепления мышц, развития координации всех частей тела и других способностей: для этого она опоясывалась веревкой, спускалась на ней за борт и делала упражнения между обшивкой корабля и волнами, которые бились о корабль с такой силой, что хлопья пены падали на палубу.

Но самым удивительным было другое упражнение. Несмотря на нехватку места на корабле, ахия умудрялась заниматься бегом, придумав для этого удивительный прием: она спускалась по одному из бортов корабля и принималась бегать с огромной скоростью вокруг судна, цепляясь руками и ногами за любые выступы. Зрелище казалось почти невероятным: мне не удалось бы даже удержаться, а она двигалась вдоль этой абсолютно вертикальной стены с такой ловкостью, что казалась помесью паука и мартышки.

Что же касается отношений с людьми, то она их практически не поддерживала, ни с кем не разговаривала, была сдержанной и безразличной ко всему, будто не хотела сближаться ни с кем. Порой кто-нибудь из пассажиров почтительно подходил к ней и оставлял у ее ног небольшое подношение: пару монет или даже крошечную вотивную статуэтку. Она не благодарила людей, но и не оскорблялась, не возвращала подарок, но и не брала.

Однажды, рассматривая ее, я снова обратил внимание на странное каменное кольцо, которое она носила на правой щиколотке. Оно было твердым, шероховатым, темно-серого цвета и сделано, скорее всего, из какого-то минерала, а не из металла. Как бы то ни было, оно не могло быть остатком старых кандалов. Я предположил, что это кольцо как-то связано с обетом, данным Гее, которой поклонялись ахии, но никакой уверенности в этом у меня не было: это существо было непостижимым.

На протяжении всего морского путешествия, которое прошло в несколько этапов, до нашего прибытия в Африку мы разговаривали только три раза и очень недолго. Вот, Прозерпина, наша первая беседа:

Я: Как тебя зовут?

Она: Ситир. Ситир Тра.

Конец первого разговора.

А вот и второй, на следующий день:

Я: Ну хорошо, Ситир, вас, ахий, привлекают сильные чувства. Но в ту ночь, насколько я помню, я был просто раздражен и разочарован, и мной двигали разве что непомерное тщеславие и раненое самолюбие. Как же так? Неужто эти чувства достойны того, чтобы ты рисковала своей жизнью, защищая меня?

Она: Если тебе это неизвестно, мой ответ на твой вопрос ничего тебе не даст.

Здесь я должен сказать, что Сервус внес свой небольшой вклад в наши рассуждения:

– Никто не знает, почему пчелу влечет нектар из одного цветка, а не из другого, доминус, но совершенно ясно, что тому есть причина.

Я подумал было, что на этом наш разговор заканчивается, но не смог удержаться от шутки в субурском духе и сказал что-то вроде: «А вот эта женщина никого не привлечет, хотя и разгуливает, показывая всему миру свои прелести». И тут она, Ситир, подскочила ко мне, и от ее слов мне стало не по себе.

– Ты прав, в тот вечер от тебя исходили только злобные и ребяческие эмоции. Но наставники, служащие богине Гее, учат нас читать не только чувства, но и то, что спрятано за ними.

– Неужели? И что же ты разглядела за моими чувствами?

– Птенчика, который хочет вылупиться из яйца. И я здесь, чтобы помочь ему разбить скорлупу. Но постарайся меня не разочаровать. – И потом она добавила: – Ты знаешь, что представляет собой этот мир? Огромная силосная башня, в которой хранится не зерно, а страдание, и бо́льшую часть этого страдания причиняют не смерть или болезни, а несправедливость. И вот сейчас, когда в мире столько несправедливости и столько несчастных, которых можно спасти, я трачу свое время на тебя.

Она положила ладонь мне на грудь под ключицей, посмотрела на меня своими зелеными глазами – о, какие у нее были глаза! зеленее, чем водоросли в заводи Стикса, – и сказала:

– Я больше не буду тебе этого повторять, птенчик; но если ты разочаруешь богиню Гею, я тебя придушу.

Она произнесла эту угрозу таким же бесстрастным тоном, каким бы могла сообщить: «Вечером я убью кролика и приготовлю ужин».

И наконец, наш третий разговор:

Я: Ты не слишком разговорчива, Ситир Тра.

Она: Зато ты, птенчик, чересчур болтлив.

Раньше я сказал, Прозерпина, что плебеи очень обрадовались, узнав, что поплывут на одном корабле с ахией, однако они не докучали ей, а скорее наоборот. Хотя на палубе всегда скапливалось много народу, вокруг Ситир обычно образовывалось свободное пространство, будто все предпочитали держаться от нее подальше. Я поделился своими наблюдениями с Сервусом:

– Плебеи преклоняются перед ахиями, это совершенно очевидно. В чем дело: они считают их своими спасителями или испытывают перед ними священный трепет?

– Я вижу, доминус, тебе незнакома поговорка.

– Нет.

И тут он произнес:

– «Если встретишь козу, не подходи к ней спереди; если встретишь лошадь, не подходи к ней сзади; а коли встретишь ахию… не подходи вообще». – И он заключил: – Ахии сами приближаются к человеку, которого решили защищать, что случается крайне редко. Мне кажется, доминус, ты еще не отдаешь себе отчета в том, насколько тебе повезло заполучить ахию в хранители.

Вот такова была Ситир Тра, ахия.

* * *

Путешествие в Африку оказалось долгим и утомительным. Ты, Прозерпина, живешь в такой огромной подземной пещере, что в ней бы легко поместился целый остров Корсика, и поэтому тебе трудно понять, какую важную роль играли моря для нас, римлян. На поверхности земли океаны полны не пресной водой, не лавой и не ртутью, а, каким бы странным это обстоятельство тебе ни показалось, водой соленой. И эти огромные пространства, заполненные непригодной для питья водой, не разделяли владения Римской империи, а объединяли.

В Мессине мы пересели на другой корабль, который довез нас до Лилибея на самой западной оконечности острова Сицилия[18], а там нам пришлось подняться на борт третьего корабля. На этот раз мы уже отправлялись в Утику, столицу провинции Проконсульская Африка.

Во время этого последнего путешествия по морю я посвятил досуг тому, что мне следовало бы сделать гораздо раньше: мне захотелось расспросить Сервуса о его прошлом и узнать, почему он так много знает об ахиях. И он рассказал мне историю своей печальной жизни, такой же серой и пустой, как море, что окружало в тот день наш корабль. Сервус был сиротой, а в нашем мире перед Концом Света такая судьба вела прямиком к жизни, полной страданий, унижений и несчастий. А потому, прежде чем продолжить рассказ, позволь, чтобы тебе было понятнее дальнейшее повествование, коротко описать важнейший общественный институт, основу нашей древней и прогнившей Республики, – рабовладение.

В Риме перед Концом Света люди попадали в рабство в основном четырьмя способами. Во-первых, из-за долгов. Гражданин, неспособный вернуть свои долги, обычно возвращал их ценой своей свободы. Во-вторых, дети рабынь становились собственностью доминуса своей матери. Однако эти два способа не могли значительно увеличить численность рабов. Третьим способом, который, напротив, обеспечивал мощный приток невольников, была война.

Первая причина и объяснение любой войны – выгода, которую рассчитывают получить те, кто ее развязывает. Это закономерно, и я могу уверить тебя, Прозерпина, что рабы были для римских патрициев самым главным, надежным и верным источником богатств, гораздо важнее, чем золото или серебро. Тем не менее приток пленных сильно колебался: он зависел от результатов кампаний, а никто не знал точно, когда война начнется, чем закончится и можно ли будет извлечь из нее достаточную выгоду.

Таким образом, достойнейший, важнейший и всеохватывающий общественный институт, коим являлось рабовладение, мог продолжать свое существование в основном благодаря четвертому способу – использованию сирот.

В Риме и его владениях рождалось огромное количество нежеланных детей; родители оставляли на произвол судьбы тысячи и тысячи младенцев, и огромное их большинство пополняло ряды рабов.

Детей оставляли у ворот учреждений, которые представляли собой не что иное, как выгодные предприятия. Сирот там обеспечивали кровом над головой и пропитанием (довольно скудным), рассчитывая получить с этих затрат в будущем солидные проценты: как только малыши могли поднять мотыгу или идти за плугом, их продавали как сельскохозяйственных рабочих. Я не стану здесь распространяться о самых темных сторонах этих сделок, Прозерпина, чтобы не оскорблять твой слух. Сервус был одним из этих безымянных детей. Одним из многих. Но ему повезло: его взяли к себе монахи, поклонявшиеся богине Гее.

Они принадлежали к необычному религиозному ордену, чьи корни уходили на Восток. На самом деле их верования отличались от всех прочих, и, насколько мне известно, этот культ был единственной атеистической религией из всех существовавших. Они не верили ни в какого бога (хотя наш пантеон предлагал им самый широкий выбор). Монахи считали Гею женщиной, чтобы иметь возможность создавать ее скульптурные изображения и представлять себе образ богини. Однако Гея для них была скорее не божеством, а некоей идеей, размытым понятием. Она считалась началом начал, естественным состоянием мироздания, то есть покоем и равновесием. (Да разве покой – естественное состояние мира?! Не смешите меня! Последователям Геи следовало бы наведаться на площади Рима и погулять немного среди орущих торговцев, полумертвых уток и поросят, проституток и воришек!) Вообще-то, последователи Геи не отрицали категорически существование божеств; они просто утверждали, что люди слишком ничтожны, чтобы им было дано точно знать, есть ли на свете бессмертные боги или нет, а коли этот вопрос нельзя решить, то не стоит и терять время попусту. Однако из постулатов этой религии следовало, что люди могут уразуметь и различить два понятия: чувство справедливости и смысл эмоций. Таким образом, верившие в богиню Гею считали, что в жизни у людей может быть только две цели: установить справедливый порядок в обществе людей и понять их чувства.

Я объяснил тебе все это, Прозерпина, потому что Сервуса подбросили к воротам монастыря Геи. Считалось, что эти монахи лучше других обращаются с сиротами, а поэтому у их ворот всегда появлялись корзинки с младенцами. Сервус оказался среди счастливцев, потому что его взяли в один из таких монастырей. Их было много в провинции Азия, в Иудее и в Египте. Насколько я знаю, западнее Анатолии таких монастырей не было, а значит, родители Сервуса жили где-то на Востоке. Как бы то ни было, черты его лица и даже его лошадиные щеки могли принадлежать выходцу из любой римской провинции.

И вот как обстояло дело: монахи воспитывали детей, но, когда тем исполнялось десять лет, им предстояло пройти первый отбор: самых способных – то есть самых умных, одаренных и здоровых – отправляли в главный монастырь, расположенный к востоку от Дамаска, на самой границе пустыни. Он славился своими размерами и мог принять одновременно до двух тысяч детей. Там на протяжении пяти лет их воспитывали в крайней строгости и посвящали в эзотерические тайны религии Геи. Когда детям исполнялось пятнадцать, из них снова отбирали лучших: только каждого сотого (одного-единственного из каждой сотни!) отправляли в другой монастырь, гораздо меньше первого. Его расположение хранилось в тайне. Известно лишь, что он находился в азиатской пустыне и был отрезан от всего мира.

Там юноши и девушки занимались как духовными упражнениями, так и военной подготовкой и закалялись так, что в сравнении с ними древние спартанцы показались бы нам слабаками. Молодых людей испытывали на прочность, проверяя границы возможностей их тела и духа. Они учились убивать и любить, им надо было страдать с любовью, любить с болью, очищать свою душу, заострять чувства и укреплять тело. И тех, кто выносил все эти сладостные муки, ждало еще последнее, решающее испытание.

Сервус оказался среди этой группы избранных, но очень долго не хотел рассказывать мне, в чем заключался этот важный ритуал. Я заставил его говорить, потому что доминусу принадлежит не только тело раба, но и его прошлое. Он заговорил и поведал мне вот что.

У стен этого тайного монастыря располагался гигантский кратер, который образовался, согласно древней легенде, когда с неба упала огромная скала. (Вот еще пример идиотских суеверий: как могут с неба падать камни, если все прекрасно знают, что над нашими головами находится эфир и на нем не может удержаться никакое тело тверже облаков?) Так вот, когда наступал день испытания, все юноши и девушки собирались возле Большого кратера, на краю котловины шириной в тысячу шагов. Великое испытание было очень простым: надо было пересечь низину, медленно шагая по сухой земле. И больше ничего.

Обнаженные юноши и девушки шагали по этому пустынному пространству, которое, однако, было особенным: тут и там на земле лежали темные камни размером с большое яблоко. Оказывается, иногда – довольно редко – один из этих камней прицеплялся к щиколотке испытуемого, который проходил мимо.

Когда Сервус описал мне это явление, я просто покатился со смеху:

– Камни не падают с неба, не могут двигаться и уж тем более не могут оборачиваться вокруг чьей-нибудь ноги.

– Это не камни, – заметил он. – Никто не знает, что это, но точно не камни.

Монахи называли их просто Темными Камнями, и, по словам Сервуса, иногда Темные Камни Большого кратера выбирали кого-нибудь. На несколько кратких мгновений, пока юноша или девушка проходили мимо, булыжник становился гибким и быстрым, точно язык хамелеона. Камень подпрыгивал, змеей обвивался вокруг щиколотки подростка и оставался там навсегда. Навсегда. Кольцо из темного камня над ступней было отличительным знаком ахий. Как я уже говорил, юноши и девушки не носили никакой одежды и удаляли весь волосяной покров на теле, даже на половых органах, при помощи особой техники и мазей, после применения которых волосы больше уже никогда не росли. Так вот, счастливцам, получившим в тот день каменный подарок, татуировали огромную букву X на груди и на спине. После этого их отправляли прочь из секретного монастыря: им предстояло посвятить всю свою жизнь поиску сильных чувств, которые они могли воспринять благодаря своей приобретенной чувствительности, и исправлению, при помощи своих познаний в военном искусстве, как можно большего числа несправедливостей. Так создавали ахий.

– А ты тут при чем? Какую роль играл ты на этой сцене среди монахов и воинов? – спросил я Сервуса, видя, что он собирается прервать свой рассказ.

Он не хотел говорить, но я принудил его, угрожая, что в противном случае выброшу за борт. И наконец, пристыженный, он во всем признался и рассказал вот что.

Сервус всегда хотел стать ахией и прошел все испытания. Но все было не так просто: монахи видели его отличные качества, но не считали, что он может стать воином. В большом монастыре Сервус показал незаурядные умственные способности: он очень быстро научился писать и говорить на пяти языках, и монахи поручили ему заведовать библиотекой (поэтому он и знал, что такое анадиплосис, помнишь, Прозерпина?). Но, как я уже сказал, Сервус мечтал стать воином-ахией. Снисходительные монахи разрешили ему отправиться в секретный монастырь и пройти весь цикл тяжелейших тренировок в надежде, что в конце концов он сам передумает и поймет, что в этой жизни ему было на роду написано служить ордену в качестве учителя или настоятеля – на этих двух должностях он мог бы проявить свой талант в полной мере.

Однако Сервус был иного мнения: он хотел быть ахией и перенес все тяготы дисциплины, все испытания, как физические, так и духовные. Но кольца из темного камня добиться не смог.

Только самые подготовленные юноши и девушки, обладавшие могучим телом и чистой душой, спускались в Большой кратер. Но никто не знал, по какой причине темные камни обвивались вокруг ноги того или иного испытуемого и пропускали другого мимо. Трагедия Сервуса состояла в том, что он год за годом участвовал в церемонии перехода через кратер, и никогда, ни разу ни один камень не захотел коснуться его щиколотки.

У бедняги так испортился характер, что в конце концов его изгнали из монастыря. Его последняя ночь в монастыре окончилась плачевно в самом прямом смысле этого слова. Сервус всю ее провел в огромном и пустынном кратере; он обнажился и умолял темные камни принять его, но все было напрасно. Он проклял монахов, камни и саму жизнь, но в ответ получил лишь молчание безлунной ночи да холод и мрак пустыни. Итогом пути стало самое ужасное разочарование: его отвергли.

Но я был выходцем из Субуры, а он – моим рабом, поэтому я отреагировал соответственно: принялся неудержимо хохотать. Потом по моей просьбе Сервус продолжил свой рассказ, хотя рассказывать было уже особенно нечего: после изгнания из монастыря он пошел куда глаза глядят и бродил по свету в полном одиночестве, пока не столкнулся с шайкой разбойников на большой дороге, с теми самыми негодяями (о ирония судьбы!), с которыми обычно сражались ахии. Они поймали его и продали работорговцу из Галикарнаса[19], который обращался с ним жестоко, заклеймил горячим железом и в свою очередь продал за солидную сумму, потому что понял, что бедняга образован. В результате Сервус стал рабом-педагогом для детей римской аристократии. Последним его хозяином, как нам известно, был пьянчужка Гибрида. Все остальное мы уже знаем: когда мои приятели чуть не убили его для потехи, Кудряш в последнюю минуту спас несчастного и отдал мне его в полное распоряжение. Такова история его жизни. Но разве так стоило жить?

– Твое существование, – заключил я жестоко, – это просто несуразный анекдот, клянусь круглыми яйцами Юпитера! Разве ты сам этого не понимаешь? Монахи были правы – ты обладал прекрасными организационными способностями, но для боев не подходил. Особенности твоего духа склоняли тебя к мудрости, а не к войне; ты принадлежишь к кругу Минервы, а не Марса. – Тут я рассмеялся и с уверенностью заключил: – Любому ясно, что вся эта история с прыгающими камнями была не чем иным, как фокусом, который устраивали монахи. И ни один камень не прилип к твоей ноге, потому что они не хотели тебя потерять и берегли для тебя важный пост главы ордена Геи. Как нелепо! Ты мог бы стать главным жрецом одной из самых могущественных религий мира, а сейчас твоя роль печальна и ничтожна: ты домашний раб какого-то юнца! Ну и парочка мы с тобой, – заключил я. – Возможно, я самый трусливый сын самого храброго человека. Но мне с тобой не тягаться, ибо ты, человек, чьи способности лежали в области разума и духа, решил добиться успеха в секте, которая уделяла все внимание телу и чувствам. Ты смешон, ничтожен и заслужил свою судьбу.

Сегодня мое поведение кажется мне непростительной жестокостью, но тогда я захохотал еще громче, а он ничего не возражал, признавая мою правоту, и только смотрел на меня глазами дохлой рыбы.

* * *

И наконец, Прозерпина, я узрел светлый африканский берег. С тех пор как оставил отчий дом, я к тому времени уже сменил четыре корабля.

Когда береговую линию стало возможно четко различить, все пассажиры собрались на носу; они указывали руками на землю и радостно кричали. На горизонте уже ясно виднелась бухта, хотя нас от нее еще отделяло довольно большое расстояние.

Я о чем-то задумался, но вдруг понял, что радостные возгласы сменились криками ужаса. Пираты. Они поджидали нас в засаде на подходе к бухте, преграждая любому кораблю проход в порт. Их корабль был небольшим, с высоким парусом и длинным, узким корпусом, а его острый нос напоминал рыбу-меч. И самое главное – он двигался гораздо быстрее нашего, в трюмах которого находился груз, а на палубе – множество пассажиров. Пиратское судно шло нам навстречу со скоростью акулы.

Я уже говорил, что Ситир обычно спала, свернувшись клубочком, одновременно отрешившись от мира и внимательно следя за всем вокруг. Именно этим она занималась, когда появились пираты, – спала на дощатой палубе, словно младенец. Все пассажиры, как один, немедленно сгрудились вокруг нее, упали на колени и со стонами стали умолять ее заступиться за них. Однако она только повернулась на другой бок и опять свернулась клубком, как кошка возле очага.

До нас уже доносился вой десятков пиратских глоток, потому что они были уже очень близко, а она продолжала дремать, не обращая внимания на зовы о помощи. Ее невозмутимость не могли нарушить ни мольбы мужчин, ни слезы женщин, ни плач детей.

Пираты были жуткой сворой морских волков. Их корабль расположился бортом к нашему, и эти полураздетые негодяи с платками или тюрбанами на головах грозили нам копьями и топорами и грозно завывали, чтобы внушить нам ужас. Должен заметить, что в тот момент меня поразило в их поведении неожиданное сочетание жестокости и сладострастия, словно для этих бандитов вооруженный абордаж был неким подобием совокупления. Я сказал себе, что, наверное, совокупление было для них не более чем захватом чужого тела.

Я решил, что все потеряно. Ты, вероятно, думаешь, дорогая Прозерпина, что, будучи самым богатым из пассажиров, я мог не опасаться за свою жизнь: пираты предпочли бы получить за меня выкуп, а не убивать. Так бы оно и случилось, если бы моим отцом был кто-то другой, но сын Марка Туллия Цицерона не мог себе позволить такое унижение: он не мог сдаться в плен, и тем более таким ничтожествам. Лучше смерть!

В любой трагедии есть место комической нотке; несмотря на охватившее меня отчаяние, мне не хватило смелости вонзить меч себе в грудь, поэтому я протянул рукоять меча Сервусу, направил острие на свое сердце и закричал театрально:

– Убей меня! Это мой последний тебе приказ!

Однако Сервус неторопливо и осторожно отвел оружие в сторону.

– Доминус, если ты хочешь заколоться, было бы неплохо сначала вынуть меч из ножен, – сказал он. А потом сразу продолжил очень спокойно, не дав мне возможности осознать смехотворность моего положения: – Кроме того, доминус, это не потребуется, не беспокойся.

Ибо как раз в тот момент, когда нам показалось, что все пропало, случилось вот что: Ситир потянулась, вытянув руки и ноги настолько, насколько ей позволяли сухожилия, точь-в-точь как котенок, который спал слишком долго. Потом в три молниеносных прыжка она взлетела на планширь, уцепившись за снасти одной рукой.

Ее прекрасное, нагое и мускулистое тело оказалось у всех на виду, словно ее фигура воспарила в воздухе. Мы, пассажиры, видели большой крест на ее спине, а пираты – тот, что украшал грудь. И неожиданно они онемели.

Их дикие крики мгновенно смолкли, словно их одолело удушье. Пираты не могли отвести глаз от огромного креста, и растерянное выражение их лиц казалось даже смешным.

Я никогда раньше не видел, чтобы штурвал крутили с такой скоростью. Их корабль развернулся в один миг и быстро уплыл в море. На нашем корабле раздались восторженные крики. Но ахия внушала всем такое уважение, что никто не осмелился не только обнять ее, но даже упасть к ее ногам.

И знаешь, Прозерпина, что сделала Ситир? Ничего особенного. Она вновь свернулась на сухих досках на корме. Ее молодое тело блестело на солнце, будто намазанное оливковым маслом, а своей бледной кожей она напоминала еще не рожденного дельфина.

Очень скоро мы сошли на берег в порту Утики.

3

Наверное, трудно было бы найти на свете другой такой вонючий и некрасивый город, как Утика. Пока мы направлялись из порта в резиденцию пропретора[20], меня занимал один-единственный вопрос: почему в Утике в два раза больше мух, чем во всем остальном мире?

Улицы, по которым мы продвигались, говорили нам о грязном захолустном городе, совершенно не представляющем интереса. Но я устал от однообразного морского пейзажа и перед визитом к пропретору хотел остановиться, чтобы смочить горло и съесть что-нибудь более аппетитное, чем скудная корабельная пища.

Мы вошли в таверну, которая показалась нам достойнее остальных, хотя это заведение тоже было темным и грязным. Говоря «мы», я имею в виду себя и Сервуса, потому что Ситир не пожелала нас сопровождать и пошла дальше неизвестно куда. К этому времени я уже усвоил, что моя власть над ахией чисто номинальна, поэтому я пошутил, как мы это делали в Субуре.

– Ты могла бы, по крайней мере, сообщить, где тебя искать, – закричал я ей вслед. – Просто так, на всякий случай: вдруг кто-нибудь решит меня убить.

Она даже не обернулась.

– Доминус, не переживай, – утешил меня Сервус. – Если она тебе понадобится, то не замедлит явиться.

Даже таверна в Утике доказывала, что это заурядный и скучный провинциальный городишко. Самым изысканным блюдом, которое мне предложили, оказались перепелки в остром соусе, приготовленные весьма неумело. Кроме того, прямо за обедом ко мне стал приставать какой-то паренек, предлагая свои эротические услуги и желая подарить мне себя в полную собственность! Поскольку меня его предложение вовсе не заинтересовало, он попытался стырить мою сумку, но Сервус, бывший начеку, громко закричал, пятеро носильщиков паланкина вошли в таверну и схватили воришку. Я не стал их останавливать, и они задали негоднику трепку. Поскольку делать мне было абсолютно нечего, я завел с ним разговор, продолжая обгладывать перепелиные окорочка и пить скверное вино:

– Как тебя зовут?

– Куал.

У него были тонкие волосы такого же черного цвета, как его глаза, и кожа оттенка красноватой глины. Он был похож на одну из карикатур с египетских пергаментов.

– На твоем месте, Куал, я бы сменил профессию: когда ты воруешь, тебя бьют, а когда пытаешься предлагать услуги содомита, тебя игнорируют, – сказал я ему.

– На самом деле я был пастухом, но потерял свое стадо, – объяснил он.

– Как может пастух потерять все стадо сразу? – поинтересовался Сервус.

– Оно убежало.

– Убежало? – переспросил я. – Если овцы от тебя убежали, то и пастух из тебя никудышный.

– Разреши мне стать твоим рабом, доминус! – внезапно вернулся он к своему первоначальному предложению. – Я хочу, чтобы ты стал моим хозяином!

– Но почему ты хочешь потерять свою свободу? – На минуту мной овладело любопытство.

– Я хочу уехать из Африки!

– Пошел вон.

И тут нашим глазам предстала сцена совершенно неожиданная и потому удивительная: Куал упал на колени и стал целовать мне ноги, плача и стеная.

– Доминус, доминус! – кричал он. – Возвращайся в Рим и возьми меня с собой на корабль! Беги из Утики! Ты не знаешь, что здесь происходит!

Пятеро носильщиков отогнали его подальше от меня ударами палок. «О времена, о нравы!» – как сказал бы мой отец: в римском обществе были люди настолько обездоленные и нищие, что даже свобода превращалась для них в непосильную ношу. Но неожиданный порыв этого смуглого паренька и искренность его отчаянных криков меня взволновали. Что могло внушить ему такой ужас? Я рассмотрел его повнимательнее, когда он шел к дверям: все его достояние в этом мире – пухлые губы да потрепанная набедренная повязка, такая узкая, что едва прикрывала гениталии. Мне почти стало его жалко.

Чуть позже я предстал перед наместником провинции, пропретором Силом Нурсием. Не стоит и говорить, Прозерпина, что имя Цицерона открывало множество дверей. Нурсий обнял меня, как родного, и, чтобы оказать мне особую честь, проводил меня в свои частные покои.

– Прежде всего, – заявил он, как только мы устроились в комнате, – я хочу, чтобы ты передал своему отцу мои самые искренние поздравления в связи со спасением Республики и с великой победой при Пистое.

В рассказах о заговоре Катилины фигура моего отца приобрела такой вес, что Нурсий верил, будто Цицерон собственной персоной возглавил войска во время битвы. Отец научил меня ценить правду, и поэтому я любезно возразил ему:

– По-моему, пропретор Нурсий, расстояния несколько искажают реальные события.

И я кратко описал, как все происходило на самом деле, нисколько не умаляя заслуг моего отца. Потом мы заговорили о цели моего приезда в Африку: я спросил его о мантикоре и слухах, распространявшихся о чудовище. В ответ на мои слова Нурсий выразил совершенно искреннее удивление.

– Какая еще мантикора? Здесь, в моей провинции? – сказал он. – Представь себе, до тебя никто не говорил мне об этой новости. Мы живем в Африке, и здесь можно встретить самых странных тварей, но откуда тут взяться мантикоре? И вдобавок почему именно эта зверушка вызывает такой интерес?

– Дело в том, – попытался оправдаться я, – что, согласно мифам и легендам, появление мантикоры предвещает крах какого-нибудь важного политического института.

– Но мифы и легенды – это не более чем мифы и легенды, которые человеческий разум принимает для своего развлечения и увеселения, а вовсе не потому, что в них заключена истина.

Мне нечего было ему возразить по той простой причине, что я был с ним полностью согласен.

– И ты уверен, что такая зверушка действительно появилась? – уточнил он из простой вежливости. – И именно в моей провинции?

– Мой отец уверен, что его информировали правильно.

– Дело в том, Марк, – сказал Нурсий снисходительно, повторяя мои собственные слова, произнесенные всего несколько минут назад, – что расстояния несколько искажают реальные события.

И на этом наша беседа в основном завершилась.

* * *

Нурсий настоял на том, чтобы я остановился на принадлежавшей ему вилле на окраине Утики. Я не стал с ним спорить и благодаря прекрасно обученным носильщикам паланкина прибыл туда очень быстро.

Как все римские виллы, это был большой крестьянский дом, окруженный оливковыми деревьями и пшеничными полями, но более роскошный и величественный. Нурсий редко им пользовался: иногда устраивал там празднества или частные церемонии, а иногда размещал важных гостей вроде меня.

В тот вечер, когда я ужинал, появилась Ситир, которой не стоило никакого труда меня разыскать, войти в трапезную и приблизиться. Нурсий, само собой разумеется, прислал пару стражников, чтобы охранять ворота виллы и обеспечить безопасность сына Цицерона, но никто из них не решился преградить путь ахии.

Ситир вошла, не поздоровавшись и не объявив о своем появлении. Она даже рта не раскрыла, а просто опустилась на колени перед столиком, ломившимся от яств, и начала есть, не спросив у меня разрешения.

– О, пожалуйста, не стесняйся, дорогая Ситир, – съязвил я. – Ешь и пей, сколько тебе будет угодно.

Сервус, заботясь о моем достоинстве и желая выручить меня из неловкого положения, успокоил меня:

– Ахии – свободные мужчины и женщины и, безусловно, являются гражданами всех городов, ибо им везде рады. Совместная трапеза с ахией никак не умаляет твоей чести.

Однако в тот вечер меня вовсе не волновали правила поведения, и Сервус это понял.

– Ну и что же ты собираешься делать, доминус?

– Конечно, вернуться в Рим, – ответил ему я. – Сам пропретор отрицает слухи о появлении мантикоры. А разве кто-нибудь способен оспорить его мнение?

– Если ты вернешься так быстро, твой отец может посчитать, что ты, выполняя его поручение, не проявил должного рвения.

Мне решительно не понравилось, что какой-то раб взял на себя смелость судить и давать мне советы, когда его об этом не просили, словно был мне ровней. Я сменил тон:

– А знаешь ли ты, каким способом мой друг Гней-Кудряш наказывает слишком болтливых рабов? Он говорит: «Член усмиряет скорее, чем плеть», и считает, что языкастых рабов следует насиловать на глазах у прочих, чтобы они усвоили урок. Ты что, этого хочешь?

– Доминус, все в Риме знают мнение твоего отца, – сказал он в свою защиту.

И здесь, Прозерпина, я должен объяснить тебе пару деталей об устройстве управления провинциями, чтобы ты поняла, на что намекал Сервус.

Когда одному из магистратов поручали управление какой-нибудь провинцией, все его усилия были направлены на достижение одной-единственной цели: награбить как можно больше добра с самого первого дня вступления в должность и до последнего. Девять из десяти наместников были просто хищниками в человеческом обличье, которые использовали данную им Сенатом власть, чтобы отобрать всё, до последней монеты, у несчастных обитателей провинции. Может быть, Рим выбирал наместников среди самых негодных представителей рода человеческого? Нет, дело не в этом. И тут мое мнение расходилось с выводом моего отца. Он считал, что проблема заключалась в добродетели, вернее, в ее отсутствии у претендентов на высокие должности; а с моей точки зрения, корень зла таился в самой системе правления.

Когда Республика начала завоевывать новые территории и посылать туда проконсулов и пропреторов для управления, эти люди очень скоро пришли к совершенно очевидному выводу: поскольку в их руках была сосредоточена вся власть на местах, они могли делать все, что им было угодно. И я имею в виду самый откровенный, преднамеренный и бесстыдный грабеж, коему когда-либо была свидетельницей мать-История.

Теоретически существовали тысячи законов, направленных на то, чтобы обуздать зарвавшихся наместников. Но, как говорил мой отец, чем больше в государстве коррупции, тем больше законов против нее оно создает. Я коротко опишу тебе, Прозерпина, суть этой системы. Сенат поручал наместникам провинций две важные задачи: охрану общественного порядка и сбор определенной годовой суммы налогов. В чем же заключался фокус? Если наместник собирал больше денег, никто не требовал с него разницу – и он просто клал ее себе в карман. Наместники, в свою очередь, поручали сбор налогов публиканам – частным лицам, которые получали комиссию за свои услуги.

Ты даже не можешь представить себе, Прозерпина, усердия этих хищных сборщиков налогов. Они пользовались поддержкой римской армии и ради получения баснословной прибыли выжимали последние деньги у богачей и бедняков, взимали мзду с форумов и городов, не жалея никого и ничего: ни святых мест, ни гражданских институтов. Они придумывали тысячи налогов и податей, и того, кто не платил их, наказывали плетями и обращали в рабство. И не только самого провинившегося, но и всех его родственников до третьего колена. Обычно наместник оставался на своем посту пять лет и каждый день требовал, чтобы публиканы приносили ему все больше и больше денег, потому что его единственная навязчивая идея состояла в том, чтобы вернуться в Рим как можно более богатым, пусть даже ценой того, что после себя он оставлял абсолютную пустыню – разоренную и опустошенную провинцию, как если бы она испытала нашествие варваров. Да что я говорю? Могу заверить тебя, Прозерпина, что любой житель провинций, если бы ему предложили выбирать между проконсулом и его публиканами, с одной стороны, и ордами скифов – с другой, предпочел бы скифов, какими бы ни были эти самые скифы. Деньги, деньги и снова деньги… К тому времени, когда наступил Конец Света, деньги уже подточили основы цивилизации.

Когда такой наместник возвращался в Рим после окончания своего срока, в Сенате его нередко привлекали к ответственности за коррупцию. И здесь позволь мне, Прозерпина, объяснить тебе одну вещь: эти судебные расследования предпринимались вовсе не ради восстановления справедливости, а лишь из стремления обогатиться. Политические соперники обвиняемого сами стремились занять пост, который он оставил вакантным, и поэтому старались очернить его как могли, чтобы предстать перед Сенатом в качестве более достойной смены своего предшественника. Однако, как объяснял мне отец, в этих случаях нередко обвинитель, привлекавший к суду бывшего наместника, одновременно нанимал тех же самых публиканов, которые работали на обвиняемого! Как бы то ни было, обычно прежний наместник благодаря состоянию, накопленному в разграбленной провинции, избегал наказания, подкупив сенаторов, которым поручено было его судить.

Сенаторы! Эти благороднейшие и суровые наследники первых отцов отечества! Вот смех-то, Прозерпина! Ха! И еще раз ха! Говоря о коррупции, в Риме всегда приводили в пример древние азиатские сатрапии[21], но я уверяю тебя, дорогая Прозерпина, что самый жестокий восточный царек не поверил бы, насколько пороки, низость, алчность и корысть укоренились в римском Сенате. «Я прибыл в самый великий город мира, – сказал один из наших врагов, посетив Рим, – и во всем этом чудесном городе нет ни одного человека, ни одной живой души, которая не была бы выставлена на продажу». Ну хорошо, допустим, он не был знаком с моим отцом, но его оценка в целом совершенно справедлива.

Именно так, дорогая Прозерпина, было устроено управление римским миром, моим миром, перед самым Концом Света. Грабеж был нормой, а лицемерие – штандартом.

Вернемся, однако, на виллу на окраине Утики, где я ужинал.

– Я прекрасно понимаю, что пропретор Нурсий – человек недостойный, немногим лучше Катилины, – признался я, обращаясь к Сервусу. – Тем не менее это не имеет никакого отношения к истории с мантикорой: если бы такое чудовище действительно появилось здесь, он бы об этом знал.

– Патриции живут в одном мире, а плебс в другом, – заметил раб. – Люди благородные часто просто не видят того, что для простолюдинов обыденно и естественно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты, например, не верил в ахий. А сейчас смотри: одна из них делит с тобой ужин.

Он был прав: по другую сторону триклиния сидела на земле Ситир, медленно жевала и, казалось, пропускала наши слова мимо ушей.

Хотя Сервус довольно часто позволял себе дерзкие выходки, он обладал быстрым и ясным умом, и поэтому я прислушался к его совету. В зале находилась пара рабов из дома Нурсия, которые были предоставлены мне для услуг. Я обратился к ним.

– Эй, вы, послушайте, – спросил их я. – Вы когда-нибудь слышали разговоры о мифическом существе, которое зовут мантикорой?

Я ожидал, что они ответят отрицательно и таким образом вывод Сервуса будет опровергнут. Однако, к моему изумлению, оба почти в один голос сказали:

– О, конечно, доминус!

Один из них добавил:

– Всем известно, что некий юноша совсем недавно видел мантикору.

– Это было на юге, доминус, в пустыне, – уточнил другой.

– В пустыне?

– Мы здесь называем пустыней все степи за пределами города, где никто не живет, – уточнил он. – Это было отвратительное чудовище с четырьмя лапами, черным туловищем и человеческой головой. Вместо кожи у него змеиная чешуя, а в пасти – три ряда клыков.

Меня уязвило, что Сервус оказался прав, и я на минуту растерялся, не зная, что сказать, но потом попытался возразить.

– Все это бред и глупые россказни! – воскликнул я и обратился к двум рабам Нурсия: – Послушайте, этот юноша, который видел мантикору… он, конечно, знакомый одного вашего знакомого, правда? Слухи всегда распространяются так: все говорят о свидетеле, но никто его никогда не видел. Да, слухи подобны источнику: все пьют, но никто не знает, откуда в нем берется вода.

И тут в наш разговор вмешался Сервус и задал двум рабам очень простой вопрос:

– Это так?

– Все знают юношу, который видел мантикору, – возразили рабы, словно хотели выставить меня на смех. – И вид чудовища так напугал беднягу, что он бросился наутек и больше не возвращался в те места. Сейчас он бродит где-то в порту. Это молодой пастух по имени Куал.

– Куал! – подскочил на месте я.

– Может быть, он не зря приставал к нам, – сказал Сервус. – Если ты помнишь, доминус, он искал каких-нибудь путешественников, чтобы уехать из Африки вместе с ними. Что бы он ни увидел там, в пустыне, это зрелище напугало его до полусмерти.

Я подумал, мгновенно пришел к выводу, что ничего не потеряю, допросив этого оборванца, и поэтому обратился к Ситир:

– Эй, ты, отправляйся в порт или в таверны в порту, разыщи этого самого Куала и приведи его ко мне.

Ее ответ был столь же ясен, сколь краток:

– Нет.

– Как это – нет? – разозлился я. – Почему – нет?

– Потому что он не причинил тебе никакого зла, птенчик, а ты не желаешь ему никакого добра.

– Ты не слушаешься меня и мне не подчиняешься! – заорал я. – Надеюсь, однажды я пойму, зачем ты вообще следуешь за мной!

– Может быть, когда-нибудь и поймешь, – ответила она равнодушно, не глядя на меня и продолжая жевать.

– Доминус, – вмешался тут Сервус, желая разрядить обстановку, – эти два местных раба прекрасно знают пастуха и все притоны, куда он наведывается. Возможно, было бы лучше послать их.

– Тогда идите вы и приведите сюда Куала силой или уговорите явиться по доброй воле, – сказал им я, – и вам станет известно, как щедр может быть наследник Туллиев.

После этого у меня вырвался жалобный крик:

– Я не могу доверять ни богатым и могущественным, потому что они алчны и лживы, ни бедным и слабым, потому что они доверчивые идиоты! Так на кого же мне надеяться? Мое положение более чем странно: у меня нет ни друзей, ни врагов! Все вон отсюда! – закричал я. – Оставьте меня одного!

В ту ночь я позволил своему телу испытать всю силу африканского вина, известного своей крепостью. Я оказался далеко от дома, мною овладели скука и безразличие, и поскольку поблизости не таились враги, от которых следовало защищаться, а ни один друг не удержал меня, я весь пропитался вином, словно рот Бахуса[22].

Охмелев, я проклял Республику, Сенат и моего отца с его дурацкими политическими идеями. С одной стороны, он был человеком здравомыслящим и видел, что римское владычество над миром несет этому миру страшные несчастья, а с другой – предлагал совершенно наивное решение проблемы: он хотел, чтобы Республикой правила группа избранных праведных людей. Ты все поняла, Прозерпина? Спасением, по мнению Цицерона, должно было стать образцовое и безупречное правительство! Какая откровенная глупость! И вот вопрос, который я задавал себе: как может человек быть одновременно столь мудрым и столь наивным?

И я уверяю тебя, Прозерпина, что я тысячу раз говорил об этом с отцом, но ничего поделать не мог. Цицерон – тот самый человек, который перед моим отъездом говорил мне о Катилине и его неспособности измениться, – сам никогда бы не изменился. Сколько бы он ни критиковал римские институты власти, ему никогда не могло прийти в голову начать глубинные их реформы. И знаешь почему, дорогая Прозерпина? Потому что, хотя Цицерон и критиковал Сенат, он сам благодаря своим достижениям превратился, как это ни парадоксально, в институт власти. По сути дела, мой отец обернулся неподвижной глыбой. Цицерон стал Римом.

А я сам? Мой отец мог бы изменить Рим, но не хотел этого делать. Я хотел, но не мог. И всем уже известна причина: неисправимая и безграничная трусость повелевала моим телом и моим духом. Но мне кажется, Прозерпина, что на самом деле я боялся не глубоких колодцев и острых клинков, а Рима, Сената и в конечном счете моего отца. Мне казалось невозможным возразить, даже если его приказ был очевидно неразумным, как тот, который привел меня в этот затерянный уголок Африки. Именно поэтому я оказался так далеко от дома и напился допьяна.

О моя подруга Прозерпина! Как я ненавидел себя в ту ночь в Утике! И сколько вина выпил! Я приказал, чтобы меня оставили одного, но патриций не может быть один, ему это не позволено. Когда голова моя закружилась и я упал на землю, чувствуя, как слюна течет у меня из уголка губ, в зал явились пять носильщиков паланкина под командованием Сервуса, чтобы уложить меня в постель. Мне вспоминается, что, пока множество рук поднимало меня с земли и переносило в спальню, я осыпал проклятиями и оскорблениями моего отца, сенаторов, всех и вся. Досталось даже сосцам волчицы, вскормившей основателей Рима.

И тут, Прозерпина, я услышал эти слова.

Пока они несли меня, Сервус обратился к рабам-носильщикам. Он воображал, что я опьянел настолько, что потерял слух и способность соображать. Но сквозь винные пары мне удалось услышать и понять слова, которые меня встревожили. Сервус говорил остальным:

– Разве вы сами не слышите? Даже этот заносчивый сопляк признает это, хотя он сам один из власть имущих: Рим – это зло, они – зло! Патриции – наши враги! Рим, Рим, Рим!

* * *

С вином я переборщил и на следующий день чувствовал себя так, словно тысяча скифских барабанов стучали в моей голове. Я прекрасно помнил слова Сервуса, но не стал ему ничего говорить из-за головной боли и еще потому, что неожиданно возникло дело поважнее: рабы привели Куала.

Они нашли юношу накануне вечером, но решили не нарушать моего ночного покоя. И хорошо сделали. Я пребывал в отвратительном настроении и, когда паренька привели ко мне, вел себя довольно нелюбезно, потребовав, чтобы он рассказал, где и как ему довелось встретиться с чудовищем, упомянул все, что знал о мантикоре, и не упустил ни одной важной детали. И вот, дорогая Прозерпина, как все случилось, по словам Куала.

Куал был нищим пастухом и водил небольшое стадо по сухим степям к югу от Утики. Выпасы представляли собой равнины сухой, растрескавшейся красноватой земли, на которой почти ничего не росло. Только козы могли выжить среди скудной растительности этих мест – редких кустиков травы и колючего кустарника.

В этом пустынном месте доход приносила только шахта, вырытая за пределами человеческой цивилизации. Поскольку до ближайшего городка было очень далеко, плебеи, управлявшие шахтой, покупали козлятину и молоко у Куала, который жил неподалеку в глинобитной хижине, где он также варил отвратительный сыр.

Все началось в самый обычный день. Куал сидел под акацией и скучал, наблюдая за пасущимися козами, когда ему послышался какой-то далекий шум. Он показался пастуху необычным: словно кто-то сыпал в яму мелкие камешки и одновременно втягивал в себя воздух. «Как будто несколько быков раздували ноздри, опустив морды к песку» – так описал он этот звук. Куал не смог определить, откуда он исходил, но, поскольку доносился шум явно издалека, он не придал ему значения.

Однако на следующий день это явление повторилось. На этот раз звук был яснее и громче и раздавался ближе. Козы встревожились. У Куала, как у всех пастухов, свободного времени хватало, поэтому он решил узнать, откуда исходит таинственный звук. Пока он бродил по выжженной солнцем степи, его охватило странное предчувствие. Ему показалось, что звуки исходят откуда-то снизу, и он даже опустился на колени и приложил ухо к земле. Так оно и было: непонятный шорох доносился оттуда, из-под земли, и с каждым часом козы волновались все больше и больше.

И на третий день появилось оно – чудовище. Мантикора.

Сначала возник голубой туман. Куал пас своих коз на пустоши, когда откуда-то возникло облачко голубоватого и зловонного пара, которое стелилось по земле, распространяя запах серы. Козы повели себя самым неожиданным образом: у них гораздо сильнее, чем у других животных, развит стадный инстинкт, а тут они бросились врассыпную, точно испуганные олени.

Куал попытался их удержать, размахивая посохом, но ничего поделать не смог. И тогда, вместо того чтобы устремиться вслед за животными, он пошел в противоположном направлении, туда, откуда исходило облачко голубоватого зловещего тумана (сей факт говорит о решительности и смелости этого паренька и одновременно свидетельствует о его глупости).

Подойдя поближе, юноша обнаружил, что перед ним не низко стелющееся облако, а какие-то газы, исходившие из земли, а точнее, из ямы размером чуть больше обычного колодца. Любопытный Куал подошел к отверстию, забыв об осторожности, и увидел только темную бездонную пропасть. Тогда он наклонился и сунул голову в яму. Это движение едва не стало последним в его жизни.

Из глубины появилась голова с лысым вытянутым черепом и сероватой мордой, которую украшали два глаза размером с кулак. Пасть у чудовища была огромной, и его длинные челюсти блестели тремя рядами острых зубов. Куал невольно отпрянул и упал навзничь. Монстр выполз из ямы целиком в голубоватом облачке испарений. Его черное кошачье туловище покрывала чешуя. Львиным прыжком мантикора подскочила к пастуху и набросилась на несчастного, который не успел еще подняться с земли. Но Куал не желал умирать и, собрав все свои силы, ударил зверя посохом ровно между глаз.

Страх делает людей, оказавшихся в безысходном положении, сильными: удар оказался таким мощным, что мантикора скорчилась от боли и, гневно рыча, скрылась в клубах голубого тумана. Воспользовавшись этим, несчастный юноша, не оглядываясь, быстро побежал прочь, словно Меркурий[23] на четырех ногах, и не останавливался, пока силы не оставили его. Вероятно, только благодаря удару посоха и быстрому бегу ему удалось выиграть время и спастись, но Куал был так напуган, что мечтал только о том, чтобы оказаться как можно дальше от Логовища Мантикоры. И через несколько дней он добрался до Утики с одной-единственной целью: оказаться на другом берегу моря, которое отделило бы его от того, что он увидел в пустыне, чем бы оно ни было.

Юноша закончил свой рассказ; мы все – я сам, Сервус и пять носильщиков – молчали, не отрывая от него взгляда. Даже Ситир Тра, обычно такая невнимательная, пристально смотрела на Куала, широко открыв глаза и не мигая. С одной стороны, весь его рассказ казался безумной фантазией, но с другой – этот пастух был человеком слишком недалеким, чтобы выдумать такую сложную историю. Я в задумчивости постучал пальцами по столу.

– Ну хорошо, – решил я наконец. – Или чудовище существует, или всей этой истории есть разумное объяснение. И если мы хотим получить ответ на этот вопрос, у нас есть только один выход: мы отправимся на юг, в то самое место, где находится Логовище Мантикоры.

– Ты принял скверное решение, доминус! – заныл Куал. – Чудовище, которое мне явилось, – это творение какого-то бога, ненавидящего людей. Мне каждую ночь снится его пасть с тремя рядами акульих зубов! Не отправляйся туда, доминус! Вы все там пропадете: и ты сам, и все, кто будет с тобой!

– Ты меня не понял, – прервал я его крики. – Ты возглавишь нашу процессию, потому что будешь нашим проводником. Кому же еще нас вести?

Услышав эти слова, Куал совершенно неожиданно разом заорал и подпрыгнул, а потом помчался к дверям. Чтобы удержать его, понадобилось множество рук – он отказывался подчиниться, визжал, ругался и брыкался как сумасшедший. На жалкой тряпке, прикрывавшей его срамное место, появилось мокрое пятно. Бедняга так бился, что я даже испугался, не причинит ли он себе какого-нибудь увечья. Ситир, наверное, пришла в голову та же самая мысль, потому что она подошла к пастуху и совершенно спокойно надавила своими железными пальцами на его шею. Куал тут же потерял сознание и погрузился в сладкое забытье.

– Что вы на меня уставились? – закричал я. – Захотели отведать моего кнута? Вперед!

* * *

Я никогда не буду утверждать, что путешествие в паланкине может доставлять удовольствие, но, пожалуй, это наименее обременительный вид транспорта. Я мог лежать на очень мягком матрасе, пока носильщики шагали размеренным шагом и по ровной дороге, и на крутых подъемах или спусках. Полог защищал меня от непогоды, а боковые занавеси были двойными: одни из тюля, а другие, плотные, из шерсти. Если я хотел наслаждаться солнечным светом, то закрывал только первые, а если меня одолевал сон, то задергивал вторые и спал в полумраке. Обычно я держал занавеси открытыми, хотя сельский провинциальный пейзаж не волновал меня и не вызывал восхищения. Сервус, Ситир и Куал шли пешком перед паланкином.

Какое ужасное место и какая жара! Самым необходимым оружием оказался веер. И вот досада – по возвращении в Рим я даже не смогу рассказать Кудряшу, что побывал в настоящей пустыне, с дюнами и пальмами. Нет. Рабы наместника уже предупредили меня, что местные жители называли пустыней любое место за городом, и эти пустоши были скучны, некрасивы и даже отдаленно не напоминали то, что мы, римляне, называем настоящей пустыней. Вокруг виднелись только колючки, сухая почва, какие-то кустики без цветов и русла умерших рек.

– Мне твои мысли известны, – закричал я с высот своего удобного паланкина, обращаясь к Куалу. – Ты хочешь сбежать от меня при первой же возможности. Но смотри, кто идет рядом с тобой: это ахия. Если ты сбежишь, я прикажу ей отправиться вдогонку и поймать тебя. А сам знаешь: ахии неустанны и непобедимы, как Ахиллес[24]. И к тому же они чуют страх издалека лучше любого волка. Она поймает тебя и приведет ко мне. А я тебя предупреждаю: за каждую попытку побега тебе по моему приказу отрубят один палец ноги.

На этой африканской дороге, раскаленной солнцем, обнаженное тело Ситир казалось еще прекраснее: гладкая кожа обтягивала упругие мышцы, а ягодицы казались твердыми, как мрамор.

Мы двигались вперед спокойно и размеренно, пока не оказались на перепутье. Куал рассказал нам, что левая дорога ведет прямо к Карфагену[25]. Карфаген! Любой римский школьник слышал тысячи историй об этом городе, о его великих людях и о его ужасном конце. Менее двух поколений назад мы их уничтожили, и я не смог удержаться от искушения бросить быстрый взгляд на знаменитые развалины. Я сказал себе, что благодаря этой экскурсии, по крайней мере, смогу поведать что-то интересное Кудряшу, когда вернусь в Рим.

Именно поэтому мы и добрались до руин древнего города Карфагена. Навстречу нам вышли единственные его обитатели – тощие и боязливые псы, передвигавшиеся медленно, опустив морды к земле. Я хотел пройти по развалинам один, поэтому, увидев, что Ситир следует за мной, хотел было остановить ее:

– Тебе незачем идти, – кроме лемуров карфагенян, мне ничего здесь не грозит, а я в них не верю.

Римляне, Прозерпина, считали, что лемуры – это призраки наших предков. Однако Ситир хотела войти в Карфаген не для того, чтобы меня охранять.

– Я иду туда не ради тебя, птенчик, а ради самой себя.

Она тоже хотела созерцать огромный город, лежавший в развалинах, поэтому мы углубились в его улицы вместе.

Карфаген уже почти целый век представлял собой труп города. Я следовал по его мертвым улицам, желая испытать при виде этого пейзажа одновременно страдание и восторг. Мы с Ситир поднимались по абсолютно пустынным проспектам, кружили среди остатков стен, сложенных из белесых, как прокисшее молоко, камней. Наконец мы оказались на холме, самой высокой точке Карфагена, где стоял храм их верховного божества Баала[26]. От здания осталось только несколько полуразрушенных облезлых колонн, что некогда поддерживали его своды. Мы посмотрели в сторону моря. Даже сейчас, сто лет спустя, можно было различить округлые очертания знаменитого искусственного порта. Но больше здесь ничего не сохранилось. И ужас охватил нас, когда мы обернулись и посмотрели на сушу: до самого горизонта простирались развалины, развалины и снова развалины.

Я не в состоянии, Прозерпина, описать здесь всю печаль и уныние, охватившие меня при виде останков Карфагена. Мы стояли посередине когда-то великого города, который представал сейчас перед нами в виде огромного кладбища камней, потому что подвергся полному, кардинальному разрушению. Лежали в руинах самые толстые его стены и самые высокие храмы, все кровли рухнули. Оставались только фундаменты зданий, тысячи разрушенных стен и груды обломков. И над этими руинами царила тишина: не было слышно ни одной птицы, ни одного насекомого. Среди камней обычно находят себе убежище ящерицы и прочие мелкие твари, но здесь, в Карфагене, не было даже их: ни одно существо не двигалось здесь и не подавало признаков жизни. Я вздрогнул от ужаса. И Ситир тоже: ее гладкая кожа, на которой не было ни единого волоска, покрылась мурашками.

Карфаген, стоявший в бухте, обладал великолепным портом, несравненно лучшим, чем остальные на том побережье, поэтому вскоре после разрушения города Сенат распорядился на самом берегу на основе разрушенных зданий построить римскую колонию. Любому сразу станет ясно, что этот шаг, кощунственный и зловещий, ни к чему хорошему привести не мог. Лемуры карфагенян не давали покоя пришельцам-римлянам: вокруг них вились невидимые пчелы и больно жалили; сколько бы жидкости они ни пили, жажда не оставляла их никогда; половина детей в новом поселении рождались без рук или без ног, а остальные – без век. В смятении новые обитатели вскоре оставили город, и дома римлян быстро превратились в развалины, подобные руинам Карфагена. По правде говоря, когда мы с Ситир обозревали городские развалины, нам не удалось отличить римской части от карфагенской. Я, Прозерпина, вообще-то, не верю в лемуров, но в этом случае мне не остается ничего другого, как в них уверовать.

Начался дождь. Его редкие и тяжелые капли стучали по раскаленным камням, запахло влажной пылью. Вода несла земле облегчение после жары, но нам стало тоскливее: мокрые развалины показались нам еще более унылым и неприглядным местом, если только это было возможно.

Я обратил внимание на руку какой-то статуи, воздетую к небу из груды камней, словно взывая о помощи. На ней оставалось только три пальца. И эта рука была единственным видимым признаком жизни, единственным осмысленным следом, оставленным тысячами жителей Карфагена. Их общество тоже гордилось своими поэтами и юристами, драматургами и певцами, и от всего этого, от их многовековой истории не осталось ничего. Ничего.

Опечаленный и удрученный, я не смог долго созерцать эту картину опустошения и забвения. От Катилины остались лишь груды металла, а от Карфагена – горы камней.

И вдруг чуть слышный звук, словно чириканье птахи, прервал окружавшую нас тревожную тишину: это заплакала тихонько Ситир. Я вспомнил, что ахий тренировали, чтобы укрепить их тела и научить их остро чувствовать любые движения души, и они могли воспринимать чужие эмоции с силой, недоступной остальным представителям человеческого рода. Как могла не взволновать ее картина такого разрушения?

Тоненькие ручейки слез текли по щекам Ситир. В первый (и пока единственный) раз с нашего знакомства наши души, столь различные и далекие, испытывали сходные чувства. Я положил руку ей на плечо:

– Ты оплакиваешь все поколения мужчин и женщин, которые за многие века совместной жизни пропитали своими чувствами эти руины; эти чувства еще живут здесь, и они открываются тебе.

– Нет, – возразила она мне с глубокой печалью в голосе, – я плачу как раз потому, что в этих руинах никаких чувств больше нет. Я плачу потому, что не слышу ничего и ничего не чувствую.

«Я плачу потому, что ничего не чувствую». Никогда раньше мне не приходилось слышать такого точного определения смерти.

* * *

Мы покинули Карфаген, но не успели сделать и пары шагов по дороге, уводивший нас из города мертвых, как нам пришлось снова столкнуться со склокой и низкими страстями живых.

На том месте, где мы оставили паланкин, завязалась потасовка: Сервус и пятеро носильщиков спорили и обменивались ударами палок с другой группой рабов. Их тоже было шестеро, и они неожиданно появились неизвестно откуда.

Поводом для спора был Куал. Пришельцы хотели увести его, а мои носильщики старались удержать. На самом деле они вовсе не желали спасти бедного пастуха от похитителей, а просто считали своей обязанностью защищать хозяйское добро. И поэтому обе группы тянули Куала в противоположные стороны, будто подвергали его пытке, грозя расчленить. И как же они его дергали! По правде говоря, эта сцена казалась презабавной, потому что единственным ее участником, не обритым наголо, то есть единственным свободным человеком, был как раз Куал. Но выходило, что эта деталь никого не волновала, и дюжина рабов тянули и толкали свободного человека и предавались этой борьбе с истиной страстью. Тебя могли бы удивить, Прозерпина, верность людей-рабов и та настойчивость, с которой они могут защищать свои цепи или интересы своих хозяев, что, по сути дела, одно и то же.

Мое появление (или, вернее, появление ахии, способной внушить страх целой когорте воинов) привело к перемирию сторон. Я попросил, чтобы кто-нибудь объяснил мне причину потасовки здесь, в этом безлюдном месте посреди дороги.

– Доминус, эти бесстыдники появились здесь, пока мы тебя ждали, увидели Куала и уверяют, будто он принадлежит их хозяину, – ответил Сервус.

Не успел я и слова сказать, как все снова завопили и стали дергать и тянуть беднягу Куала в разные стороны. Я закричал, но никто меня не слушал, и тогда в дело вмешалась Ситир: она подняла руки и хлопнула в ладоши один раз. Все замолчали, и я обратился к пришельцам тоном беспристрастного судьи:

– Вы знаете этого паренька? Это действительно так?

– Конечно да! Его зовут Куал, и он большой жулик, – заверили меня они.

– Жулик он или нет, сейчас значения не имеет, – сказал я. – Вопрос в том, есть ли у него хозяин.

– Он не раб, но и не свободный человек.

– Любопытное определение, – рассмеялся я, но они были слишком глупы, чтобы понять мою иронию.

– Он работал на нашего хозяина, Квинта Эргастера, но позорно сбежал, нарушив условия своего контракта.

Из их слов выходило, что этот самый Эргастер раньше был центурионом, но оставил службу и жил на вилле к югу от того места, где мы находились. Поскольку нам нужно было следовать в том же направлении, я решил, что будет разумно навестить его, чтобы уладить все споры. Сначала я поговорю с Эргастером, а потом уже решу судьбу Куала.

Сказано – сделано. Наша процессия, в которой теперь было вдвое больше участников, двинулась в путь. Куал, само собой разумеется, не питал ни малейшей симпатии к нашим новым попутчикам; он старался держаться от них подальше и шагал около моего паланкина. Я засмеялся:

– Твоя судьба весьма забавна: что бы ты ни делал, тебе все равно не везет, и чем дальше, тем твоя участь хуже.

На сей раз он ответил мне:

– Смейся, смейся сколько тебе угодно, пока можешь; когда мы доберемся до Логовища Мантикоры, тебе сразу смеяться расхочется.

Мы двигались к югу целых два дня и наконец увидели перед собой владения этого самого Эргастера. В отличие от великолепного дома, в котором нас разместил Нурсий, построенного, чтобы подчеркнуть власть и достаток его хозяина, эта вилла была простым традиционным крестьянским домом: большое строение окружали пшеничные поля, виноградники и оливковые деревья, целые оливковые рощи. Рабы Эргастера направились к дому, пообещав немедленно вернуться. Мне их поведение показалось подозрительным.

Квинт Эргастер принимать нас не спешил. Наша небольшая группа довольно долго ждала у изгороди, ограничивавшей его владения. И должен тебе признаться, Прозерпина, что, пока длилось это ожидание, меня мучили опасения: я совершенно ничего не знал о местной элите. Мне было неизвестно, проявят ли эти люди любезность или, напротив, их охватит внезапная ярость. Как бы то ни было, времени для сомнений оставалось немного.

Как полагалось по старинной традиции, встретить нас вышел сам Квинт Эргастер. И какой человек предстал перед нами, Прозерпина, – истинный римлянин!

Эргастер казался воплощением осени жизни: он был стар, очень стар. Мы сразу же узнали, что наш амфитрион достиг завидного зрелого возраста, – ему исполнилось девяносто пять лет! Он был глух на одно ухо и передвигался, опираясь одной рукой на палку, а другой на раба. Однако, кроме этих небольших неудобств и темных пятен на коже лица и рук, ничто его не беспокоило: голова у него работала прекрасно и зрение, хотя и слабое, он еще сохранял. Мы поздоровались.

– Мне сказали, что твоя фамилия Туллий.

В его густом и строгом голосе еще звучали отголоски приказов, которые он отдавал войску в прежние годы.

– Да, господин. Меня зовут Марк Туллий, я старший сын Марка Туллия Цицерона, – ответил я, пытаясь быть как можно любезнее.

Эргастер посмотрел на меня, будто собирался вынести свой приговор:

– Скажи мне, молодой Туллий, ты настоящий римлянин? Истинный римлянин из Рима?

– Кому быть римлянином, если не мне? Правда, мой отец приехал из Арпи[27], но я родился в Субуре, а всем известно, что наш район – самый древний в Риме.

Мой ответ покорил его: как только старик услышал название моего района, он разволновался и его одолела печаль.

– Субура! – Настороженный центурион превратился в простого старика, скучающего по родине. – А скажи мне, юный Туллий, что нового в древнем Риме?

– Рим уже не тот, каким был раньше, – ответил я не столько из убеждения, сколько из желания его утешить. Эргастер удивил меня своим философским умозаключением:

– Рим никогда не был таким, как раньше.

И чтобы выместить свое раздражение, старик ударил раба по спине палкой.

Затем подошел ко мне и, опершись ладонью о мою грудь, приблизил свои слабые глаза к моему лицу, чтобы разглядеть черты получше. Потом улыбнулся, и я понял, что мы подружимся.

* * *

Эргастер был старым солдатом, которому в жизни повезло. Он прожил очень долгую жизнь! Ему было всего восемь лет, когда он вместе с римским войском отправился в Карфаген, чтобы разрушить город. Когда я, которому в то время не исполнилось и восемнадцати, слушал его, мне казалось, что я путешествую во времени.

У старика Эргастера дрожала рука и нижняя челюсть, и, как я уже сказал, он наполовину ослеп, но мыслил здраво и обладал бешеным нравом, из-за которого его рабам нередко доставались брань, крики и удары кнута, порой без всякого повода. Это так бросалось в глаза, что я осмелился спросить его:

– Почему ты так суров с рабами?

– Как это «почему»? Они наши враги, – заявил он, откровенно удивившись моему вопросу.

Время, столь же непостижимое, сколь быстротечное, заставляло нас с Эргастером смотреть на одну и ту же реальность с разных точек зрения. Местные жители казались мне обычными провинциалами, которые в результате романизации уже давным-давно утратили свои характерные черты, а для Эргастера, сражавшегося с их дедами и прадедами, эти люди оставались по-прежнему «проклятыми карфагенянами».

История Эргастера, призванного в армию в возрасте восьми лет, была не такой уж исключительной, как это могло показаться на первый взгляд: легионы часто брали с собой в качестве талисмана младших сыновей из бедных и многодетных семей Рима и Лация[28]. А это означало, что старик Эргастер покинул Рим более восьмидесяти пяти лет назад (шутка ли!) и никогда больше туда не возвращался. Благодаря своей храбрости и уму он достиг в армии наивысшего положения, какое было доступно плебею, и стал примипилом, то есть старшим центурионом легиона, и возглавлял первую центурию первой когорты. К тому моменту, когда он покинул армию, у него образовались весьма приличные накопления: он не растратил всех денег, заработанных за годы службы, и присовокупил к этому капиталу богатства, награбленные во время тридцати военных кампаний, из которых почти все закончились полной победой над врагом. Кроме того, он пользовался расположением влиятельной семьи Сципионов[29], с которой всегда старался поддерживать связь. Именно они посоветовали ему приобрести большой участок земли на юге провинции Проконсульская Африка, с домом, построенном в римском стиле. Поскольку Эргастер так никогда и не вернулся в Рим, ему, естественно, безумно хотелось расспрашивать обо всех новостях тех немногих, очень немногих уроженцев Лация, которых судьба иногда забрасывала в эти дикие места.

Вечером мы ужинали на свежем воздухе. Было совсем не жарко, и нам накрыли стол под виноградными лозами, которые образовывали навес над нашими головами. Эргастер объяснял свое долголетие сухим климатом этого региона.

– В Риме влажные испарения Тибра меня бы уже давно свели в могилу.

Мне же больше всего хотелось узнать о гибели Карфагена от человека, который ее видел, и я рассказал ему о своем посещении города.

– Впечатляющее зрелище, правда? – сказал он. – Представь себе, каким был этот великолепный город, живой и готовый к борьбе, когда мы его разрушили.

Передо мной был, вероятно, последний живой свидетель этой трагической страницы Истории, и я спросил его о них, о карфагенянах – целой цивилизации, исчезнувшей в мгновение ока.

– Как ты думаешь, почему они исчезли?

– Их убило высокомерие, – ответил он, не колеблясь ни минуты. – И под высокомерием я понимаю неумение приспосабливаться.

Я попросил его развить немного эту мысль.

– Как тебе прекрасно известно, Марк, Рим и Карфаген трижды пытались разрешить свои споры путем жестоких войн. Во время первой войны нам грозило поражение, и я объясню тебе почему. Причиной конфликта были Сицилия и еще парочка островов, то есть война велась на море, а в то время Карфаген был ведущей морской державой. Предки карфагенян – финикийцы, самые лучшие мореплаватели в мире. Говорили, что в их жилах текла не кровь, а соленая вода, и у них были самые лучшие моряки и самые совершенные боевые корабли. А мы? Кем были мы? Я скажу тебе, Марк Туллий: мы были простыми грубыми крестьянами, которые и моря-то никогда толком не видели. А почему? Потому что всю жизнь гнули спину за плугом, как Цинциннат…[30] Сначала они нас громили, – продолжил Эргастер, – и топили наши корабли, словно игрушечные. Но что ценится более всего в Риме? Наш девиз: «Прежде всего – учиться (как повторяли нам наши магистраты) и, если придется, даже у врагов». Однажды корабль карфагенян сел на мель у итальянских берегов. Наши инженеры не только скопировали его, но и улучшили их образец: они создали корабли, с которых наши легионеры брали вражеские суда на абордаж, превращая таким образом морские сражения в рукопашные схватки. Помнишь, что я сказал? Рим победил, потому что смог измениться.

Он помолчал немного и продолжил:

– Вторую войну можно назвать одним именем собственным: Ганнибал, лучший из полководцев всех времен. Да, Марк, именно он заслуживает этого звания. Некоторые отдают пальму первенства Александру Македонскому, но это не так. Те, кто защищает фигуру Александра, в качестве главного довода говорят о том, что он со своим небольшим войском много раз побеждал армии гораздо более многочисленные. Но они забывают важный момент: македонское войско было в то время лучшим, а сражались они с персами, чьи армии на самом деле были не более чем толпами рабов, вооруженных плетеными щитами. А против кого сражался Ганнибал? Против римских легионов, самого дисциплинированного и сплоченного войска в мире. И кроме того, он возглавлял армию такую пеструю и экзотическую, какую только можно себе представить: фаланги карфагенян, нумидийская конница, испанская пехота, балеарские пращники, кельтские воины и дезертиры итальянской армии. Это была не армия, а настоящая ассамблея наций! Как ему удалось превратить этот сброд в управляемое войско и победить нас в нескольких баталиях? Клянусь всеми богами, эти солдаты говорили на пятнадцати языках! Этот тип был настоящим гением… Но в конце концов мы его победили. И знаешь как, Марк? Мы сами изменились, мы научились у него, у самого Ганнибала, применили его стратегию и тактику. В битве при Каннах пуническая конница окружила наши легионы и мы потерпели самое крупное поражение. Но уже через несколько лет римская конница окружила армию Ганнибала и карфагеняне были разгромлены. Мы приспособились к нашему врагу и превзошли его… И наконец, много лет спустя, началась третья война. От былого Карфагена остался к тому времени только город на морском берегу, и вдобавок мы обложили карфагенян значительным годовым налогом. Они были разорены и вместо обширных территорий владели теперь только крошечным кусочком земли. Но не это было их главной проблемой.

– Не это? – удивился я. – Тогда что же?

– То, что они ничему не научились. Потерпев два серьезных поражения, они так и не познали своего врага, Рим. Скажи мне, Марк, какой недостаток для римлянина самый ненавистный?

– Бесспорно, высокомерие, ведь наше первое правило гласит: «Унижай высокомерного и сжалься над униженным».

– Вот именно. Мы ненавидим спесивцев, гордецов и хвастунов. Так вот, спустя несколько лет мы послали в Карфаген делегацию, чтобы собрать последнюю часть налога. По здравом рассуждении им надлежало молча расплатиться и обещать поддерживать вечно дружеские отношения с римским народом и Сенатом. И знаешь, как они поступили? В точности наоборот. Эти гордецы показали делегатам золотистые поля пшеницы и верфи, где строились военные корабли. Они, тот самый народ, который был побежден дважды, теперь хвастались своими богатствами и смеялись над Римом. Просто такова была их натура: жадные финикийцы думали только о деньгах и считали, что все продается и покупается и что богатство обеспечивает спокойную жизнь. Ха! И как можно быть такими дураками?

Прежде чем продолжить, он перевел дух.

– Делегация возвратилась в Рим и, само собой разумеется, рассказала в Сенате, что пунийцы по-прежнему представляют собой опасность. Нетрудно догадаться, что случилось дальше: мы в это время уже владели миром, а они были просто африканским городом, правда большим, но всего лишь городом. И мы их разгромили. Помогли им их богатства, все их деньги, когда для них наступил конец света, конец их мира? Ты сам видел, что от них осталось – только груды белых камней.

Именно так, груды камней. Такой конец ждет, Прозерпина, тех, кто не желает измениться. «Стань другим, – сказал Цицерон Катилине. – Сойди с тропы порока – и ты будешь жить». Но Катилина выбрал порок и погиб. «Изменись! – сказал мир Карфагену. – Будь скромным, или тебя настигнет смерть». Но Карфаген предпочел богатство скромности и исчез с лица земли.

Когда Эргастер замолчал, наступила долгая пауза. Казалось, что даже звезды на небесах слушали его рассказ. Я спросил старика:

– Ты, Квинт Эргастер, был у стен Карфагена. Скажи мне, правду ли говорят, будто в последний день осады города у его обреченных стен разгуливала мантикора?

Эргастер насупил брови и устремил на меня суровый взгляд полуслепых глаз.

– Мантикора?! – воскликнул он. – Что еще за дурацкая мантикора?

– Ты сам, наверное, знаешь: мифологическое животное, которое, как говорят, предвещает крах самых могущественных царств.

– Послушай, Марк, – сказал он с раздражением в голосе, – я тебе расскажу, кому Карфаген обязан своим крахом: ста тысячам головорезов римской армии. Никогда раньше не собиралась вместе такая армия убийц! Я участвовал в тридцати военных кампаниях. В тридцати! У каждого легиона, как у каждого человека, свой характер; ни один поход не похож на другие. И никогда, никогда мне не доводилось потом видеть солдат, так жаждавших крови, как те, которых Рим отправил в Карфаген. Даже сейчас я чувствую себя немного виноватым за то, что мы тогда совершили… Но эти зазнайки-пунийцы сами виноваты! Нет, я не видел никаких мантикор и не припомню, чтобы кто-нибудь говорил мне, будто видел такого зверя.

Он вдохнул прохладный ночной воздух. Невидимые легионы цикад пели в полумраке. Подслеповатые глаза Эргастера смотрели куда-то в прошлое, все более и более далекое, вызывая в памяти образы той страшной трагедии.

– Меня приютил сам Сципион Эмилиан[31], разрушитель Карфагена. В своей палатке он всегда держал двух маленьких мартышек и меня, маленького Квинта Эргастера, и всегда называл нас «тремя маленькими обезьянками». Я, естественно, был третьим в этой компании. Мы были его единственной радостью и развлечением.

Описанная моим амфитрионом ситуация могла быть истолкована по-разному, но я, конечно, промолчал. Он продолжил рассказ:

– Эмилиан был счастлив, только когда играл с нами, – вспоминал он, – потому что тот поход был сплошным ужасом, юный Марк, бесславным ужасом. Пять лет длилась осада, унесшая полмиллиона жизней. Ты понимаешь, какое варварство скрывается за одной простой цифрой? Полмиллиона убитых людей! В конце концов мы пощадили каких-то пятьдесят тысяч несчастных, а может, и того меньше. И мы их, само собой разумеется, обратили в рабство.

Он замолчал. Я подумал, что наступил удобный момент разрешить сомнение, терзавшее меня все годы учебы. Римским ученикам полагалось выучить наизусть слова, которые Сципион произнес при виде горящего Карфагена. Нас заставляли писать сочинения и готовить речи, раздумывая над глубоким смыслом этого важнейшего исторического момента. Поэтому я воспользовался случаем спросить об этом у Эргастера:

– Пожалуйста, Квинт, разреши мои сомнения: правда ли, что Сципион Эмилиан произнес те самые слова, пока легионеры грабили Карфаген, или их придумали потом?

– Разумеется, он их сказал! – проревел он своим громовым голосом полководца. – Я понимаю твои сомнения, потому что большинство историков обычно оказываются несостоявшимися драматургами. Но на сей раз хроники не врут. Я это знаю, потому что сам был там, рядом с ним. Мы стояли на возвышении и прекрасно видели тысячи пожаров и слышали крики миллионов мужчин, женщин и детей… Да, весь этот огромный город превратился в погребальный костер. От волнения глаза Эмилиана горели, как уголья. И тогда, окруженный друзьями и офицерами, он произнес свои знаменитые слова, изменив немного всем известные строки Гомера: «Некогда день сей наступит – падет священная Троя[32], и пожары ее увидит великий странник». А потом зарыдал. Уверяю тебя, Сципион плакал, как ребенок… Среди его свиты был один историк. Его удивили слезы отчаяния на лице победителя, и он спросил: «Друг мой, сегодня мы победили, откуда тогда эти стихи и эта жидкая грусть, что струится по твоим щекам?» Ответ Эмилиана прозвучал так: «Я боюсь, что однажды кому-то доведется увидеть Рим таким же, каким я сейчас вижу падший и разрушенный Карфаген».

Эргастер ударил своей палкой по земле, и наступила полная тишина, даже цикады смолкли.

(Ну хорошо, возможно, замолчали не все цикады. Придется тебе, Прозерпина, запастись терпением и простить мне некоторые риторические фигуры в этой длинной молитве, с которой я к тебе обращаюсь.)

4

Ранним утром на следующий день мы собирались снова пуститься в путь и двигаться дальше на юг. Эргастер, гостеприимный, как Филемон[33], поднялся даже раньше нас, чтобы попрощаться с гостями согласно старинным традициям. После завтрака, пока рабы готовили паланкин и грузили наши вещи, он обнял меня и сказал такие слова:

– Я говорил тебе вчера вечером и хочу повторить снова: послушай моего настоятельного совета и оставь даже мысли о путешествии на юг. Моя вилла – последний оплот цивилизации, за моими землями ты не увидишь ни одного оливкового дерева, дальше живут только дикари. И даже хуже: там расположен крошечный серебряный рудник, откуда все время бегут рабы, которые сбиваются в шайки убийц. Они бродят по пустошам, вечно голодные, одержимые ненавистью и отчаянием, и готовы заколоть родную мать из-за корки хлеба. И этих негодяев в тех краях будет больше, чем мух на крупе мула. Марк Туллий, – завершил он свою речь, качая головой, – вероятно, ты думаешь, что твое благородное имя защищает твою жизнь. И действительно, любой разбойник знает тебе цену и не ранит даже твоего мизинца, рассчитывая получить за тебя крупный выкуп. Но это пунийское отребье ведет себя по-другому, потому что они совсем одичали, живя среди зверей. Им неизвестны общие правила, даже те, которыми руководствуются бандиты; и если неосторожный путник попадет к ним в лапы, они его грабят, раздевают донага, закалывают и закапывают в землю еще живым. Их главаря зовут Торкас, и его считают грозой этих пустошей.

Этот самый Торкас закалывал людей и закапывал их живьем! Кинжалы и ямы – мой вечный кошмар! По правде говоря, слова Эргастера не прибавляли мне решимости продолжать путешествие вглубь страны, потому что его доводы не были лишены логики. Однако я привел ему свои, не менее весомые:

– Ты думаешь, что в Утике нам не говорили о Торкасе и его шайке бандитов, которая орудует в этих пустынных краях? – Тут я вздохнул, смирившись с судьбой. – Но мой отец – Марк Туллий Цицерон. И такой человек просто не сможет допустить, чтобы его сын отступил, испугавшись шайки бандитов с большой дороги.

Будучи опытным воякой, Эргастер сразу понял мои слова. Его старые и немощные руки обняли меня снова, еще нежнее и сильнее прежнего. Возникшие между нами теплые чувства, его рассказ о Карфагене, о судьбах людей и городов, которые отказываются измениться, чуть было не заставили нас забыть о том, что́ привело меня во владения Эргастера, – о Куале.

Я приказал привести его к нам, и рабы заставили юношу лечь ничком у наших ног.

– Мне говорили, что ты знаешь этого проходимца, – сказал я моему амфитриону. – Если это верно, у тебя гораздо больше прав на него, чем у меня.

Увидев паренька, бывший примипил закричал, потрясая своей палкой:

– Куал! Так это же обманщик и мошенник Куал!

Совершенно очевидно, старик его знал, потому что я даже не успел назвать юношу по имени, а слезы и рыдания Куала, стоявшего на коленях, были решающим доказательством, если таковое требовалось. Разъяренный Эргастер объяснил:

– Как мне его не знать? Мне нужен был пастух, и я нанял его. К югу отсюда у меня есть хижина, загон для скота и стадо коз. Поскольку неподалеку расположен серебряный рудник, я могу получить с этого небольшую прибыль; в нынешние времена даже самым скудным доходом не стоит пренебрегать. Я понадеялся на этого мальчишку и поручил ему ухаживать за животными и готовить сыр и сливки. Он был нищим, а я дал ему работу и возложил на него ответственность. И чем он мне отплатил? Должной верностью хозяину и послушанием? Нет! При первой же возможности он сбежал из моих владений. После того как я расплатился с ним в первый раз, он на следующий же день смылся в Утику, бросив все: хижину, коз и загоны!

В своем рассказе Куал не упомянул, что предполагаемое появление мантикоры совпало с получением денег. Однако здесь, Прозерпина, мне хотелось бы немного уточнить версию старого Эргастера. Она была не ложной, а просто неполной, ведь он принимал во внимание только свои интересы.

В том мире, который существовал до Конца Света, доминус был обязан обеспечивать своих рабов как минимум одеждой, кровом и пищей. А работу свободных людей следовало оплачивать. Однако в некоторых районах, например на окраине бедной и угнетенной провинции Проконсульская Африка, плата за труд была такой низкой, что оказывалось выгоднее нанимать свободных работников, чем содержать собственных рабов. На самом деле только природный консерватизм не позволял Эргастеру иметь больше работников и меньше рабов. Его вилла давала бы гораздо больше дохода, если бы он нанимал больше таких временных работников, как Куал. Но в его владениях жила целая сотня рабов, обслуживавших дом и выполнявших сельскохозяйственные работы. Их было много, слишком много, по крайней мере с точки зрения чисто экономической выгоды. Но Эргастера это устраивало, потому что так повелось издавна и потому что рабы были верны хозяину и слушались его беспрекословно, а это нравилось бывшему военному, привыкшему к дисциплине.

Рассмотрим теперь этот вопрос с точки зрения юноши. Он был наемным работником, и ему не грозили ни телесные наказания, которым подвергались рабы, ни полное уничтожение его личности. Все так, но за работу он получал сущие гроши, ничтожную сумму, из которой еще приходилось вычитать расходы на одежду и еду. По сути дела, работа пастуха и заботы о сыроварне занимали у него практически весь день – даже рабы могли отдыхать больше, – поэтому меня вовсе не удивило, что очень скоро Куалу все это надоело и такая жизнь показалась ему невыносимой.

Пока Эргастер лупил стоявшего на коленях юношу палкой по ребрам, тот умолял о пощаде. Сервус подошел ко мне:

– Ну вот, всему нашлось объяснение. Этот мошенник смылся в Утику, чтобы прокутить там полученные деньги, бросил коз и даже не попрощался с хозяином. А история с мантикорой – не более чем небылица, которую он выдумал, чтобы оправдать свой побег и завоевать внимание посетителей таверн. – Он разочарованно вздохнул. – Все сходится: ты можешь с честью вернуться домой, хозяин.

Я посмотрел на Сервуса. Когда он говорил, в его тоне было что-то, ускользавшее от моего понимания.

– Ты говоришь так, словно жалеешь, что нам теперь не нужно двигаться вглубь этих чуждых цивилизации земель, населенных преступниками, – укорил его я. – Почему тебе хочется туда отправиться? Что ты, боги всемогущие, потерял там, к югу от этой виллы, где на выжженных солнцем горах живут одни ящерицы?

Сервус промолчал, а меня одолели сомнения. Куал вовсе не был типичным нищим, который так и норовит всех обмануть и обвести вокруг пальца. Он казался бесхитростным пареньком. Когда я попросил его рассказать историю мантикоры, ему даже не пришло в голову назначить цену за эти сведения. Чтобы разрешить все сомнения, у меня оставался только один выход.

Я подошел к Эргастеру, чьи девяностолетние руки продолжали истязать спину Куала, и прервал наказание:

– Достойнейший Квинт Эргастер, большего гостеприимства, чем то, какое ты оказал нам, невозможно требовать, и я никогда этого не забуду. Поэтому мне неудобно пользоваться им и просить тебя о последнем одолжении. Но вот моя просьба: я был бы тебе чрезвычайно благодарен, если бы ты одолжил мне на некоторое время своего пастуха, который может оказать мне небольшую услугу, став нашим проводником.

– Одолжить тебе его, Марк Туллий? – ответил он. – Да я тебе его дарю! Зачем мне нужен этот жулик! Лучше бы я поручил пасти свое стадо своре голодных гиен!

Услышав эти слова, я схватил Куала за руку и отвел в сторону:

– Куал, ты вел себя как человек недостойный. По закону из-за подобной провинности тебя не могут обратить в рабство, однако в этих местах я что-то не заметил ни судей, ни иных представителей власти. Совершенно ясно, что твоя судьба в руках одного из двух хозяев, и только двух: это Эргастер и я сам. И сейчас, как человек благосклонный, я хочу предложить тебе выбор, который может стать очень важным для тебя.

Я остановился, отпустил его руку и устремил пристальный взгляд в его черные глаза:

– Поставь перед собой сей риторический вопрос: ты можешь выбрать между мной и Эргастером. Ты можешь пойти со мной, и я обещаю, что буду наказывать тебя, только когда того будет требовать справедливость, или вернуться к нему, к его палке и побоям, к его вспыльчивому характеру и безумным порывам гнева.

Реакция Куала говорила о многом: он даже не стал слушать меня до конца. Поняв, что ему предоставляется выбор, он стрелой бросился к Эргастеру, спотыкаясь на ходу, и упал ему в ноги. Юноша цеплялся за щиколотки старика обеими руками, плакал, всхлипывал и кричал, умоляя снова принять его на службу.

Я с некоторого расстояния наблюдал за этой сценой вместе с Сервусом и Ситир.

– Если история с мантикорой не более чем басня, скажите мне: почему он так напуган, что предпочитает палку старого Эргастера путешествию в тот край, где нас ждет только выдуманное чудовище? Нет, этот паренек что-то там видел. И такой проводник нам нужен.

Я кивнул Сервусу и моим носильщикам, которые поспешили подчиниться. Они схватили Куала и утащили его с собой, невзирая на то что бедняга в полном отчаянии орал, моля старого хозяина о пощаде, и мочился от страха.

Ситир бросила на меня злобный взгляд, потому что, по ее мнению, мне удалось добиться своего путем обмана. Но я только равнодушно пожал плечами.

* * *

И вот так, Прозерпина, мы снова двинулись в путь на юг, углубляясь все дальше в обожженные солнцем пустоши, где с каждым днем нам встречалось все меньше живых существ. Вскоре после того, как вилла нашего амфитриона осталась позади, мы увидели последнее свидетельство римской культуры: четыре полусгнивших креста, на которых все еще висели распятые скелеты людей. Эргастер рассказал нам, что установил их на этом месте для устрашения бандитов Торкаса, которые орудовали на землях к югу.

С высоты своего паланкина я обозревал окрестности, лишенные всякого интереса. Вокруг нас виднелись только овраги и низкие холмы, покрытые рахитичными деревьями и кустами разных видов, но в одинаковой степени уродливыми: одни напоминали растрепанные лохмы ведьм, а другие походили на наш розмарин, но ветки их были утыканы острыми, словно гвозди, колючками. Редкие листья на них казались жесткими, а желтоватая земля – выгоревшей. Над нашими головами с каждым днем летало все меньше птиц, и все без исключения были падальщиками. Солнце нещадно жгло, и сухая жара мучила нас постоянно. Хотя мы двигались по открытому пространству, воздух практически не двигался, словно в запечатанной амфоре.

Каждый вечер, когда заходило солнце, повторялся одинаковый ритуал: пять носильщиков разбивали незамысловатый лагерь вокруг небольшого костра и превращали мой паланкин, служивший днем средством передвижения, в палатку. Сделать это не стоило большого труда: они ставили паланкин на землю и накидывали плотную ткань поверх окон, чтобы я мог спать отдельно от остальных. Однако даже по ночам жара не спадала, поэтому я приказывал им открыть потолок паланкина, который можно было сворачивать. Мы взяли с собой недостаточно воды, и присутствие ахии с ее сверхчеловеческими чувствами оказалось очень кстати. Ситир брала с собой пару рабов, вдыхала воздух, отводила их к высохшему руслу какой-то древней реки, останавливалась в определенном месте и приказывала: «Копайте здесь». Рабы начинали рыть землю там, где им указала Ситир, и на глубине не более трех пядей начинал бить родник чистой и прозрачной воды, словно из Кастальского ключа[34].

Что же касается Куала, то даже спустя три дня и три ночи после того, как мы покинули виллу Эргастера, он был так же безутешен и плакал днем и ночью, уверенный, что мы идем на верную смерть. На всякий случай я каждую ночь выставлял удвоенную охрану. Боялся я не мантикоры, а бандитов некоего Торкаса, хотя мы не заметили их следов и вообще никаких признаков их присутствия.

Четвертый день пути начался как все предыдущие: тот же самый удушливый воздух и тот же самый медленный шаг носильщиков. Однако ближе к полудню нашим глазам предстала неожиданная и тревожная картина – небольшая группа людей двигалась параллельно нашему маршруту. Они были довольно далеко, но, несмотря на расстояние, мы смогли разглядеть восемь человек (а нас было только на одного больше), лошадь, осла и двух мулов, тяжело нагруженных вещами и провиантом.

– Кто это? – спросил я у нашего эксперта по местным традициям, то есть у Куала.

– Не знаю. На руднике постоянно нуждаются в новой рабочей силе, но эти люди не похожи на колонну осужденных: ни у кого из них не связаны руки, а на ногах нет кандалов.

Мы постарались разглядеть их получше, несмотря на расстояние. Может быть, мы встретились с Торкасом? Эти люди казались оборванцами, но я бы не осмелился назвать их бандитами. Когда стемнело, мы разбили лагерь почти одновременно, и нас разделяло менее тысячи шагов. Они видели наш костер, а мы – их. Когда в таком пустынном и глухом месте две группы людей не обмениваются приветствиями, это говорит о многом. Но я сказал себе, что, возможно, нас заставляет соблюдать дистанцию не враждебность, а взаимное недоверие.

На следующий день сцена повторилась: два каравана двигались параллельно. На горизонте четко вырисовывались восемь человеческих фигур и очертания вьючных животных. Солнце безжалостно палило, и из паланкина мне были видны бритые головы носильщиков, шедших впереди, красные, точно вареные осьминоги. В полдень я приказал им остановиться.

Мы оказались в небольшой низине, где стояло несколько рахитичных деревьев, отбрасывавших скудную тень. Я сел под одним из них, почти совсем засохшим. Сервус старался освежить меня, обтирая мне шею и лоб мокрым платком, но я был изнурен и разгорячен, а, как известно, жара и усталость не улучшают характер человека. Я обратил внимание на Ситир, которая казалась свежей и отдохнувшей, и ее вид меня разъярил:

– Посмотри-ка на нашу амазонку! Все мужчины устали как собаки, а она, наоборот, невозмутима, как спартанец при Фермопилах[35].

Ахия не обратила на мои слова ни малейшего внимания. Она сидела в довольно странной позе, скрестив ноги и положив ступни на бедра, и медитировала.

– Тебя нельзя назвать женственной. Наверное, ты стала такой после тренировок, которым подвергали тебя монахи Геи. Чем тебя учили убивать? Копьями, мечами или топорами?

– Руками, – наконец ответила Ситир, но я не понял, говорит она серьезно или насмехается надо мной.

– Неужели? – сказал я, решив продолжить игру.

– Да. Сначала нам приносили ящериц размером с ребенка.

Я не понял ее ответа.

– И что же вы делали с такими длинными ящерицами?

– Мы их душили.

Я вскрикнул, не желая в это поверить.

– Это правда, – вмешался в разговор Сервус, который продолжал смачивать водой мою шею и подбородок.

– Но это был только первый этап, – продолжила Ситир совершенно равнодушным голосом. – А когда мы убивали по пятнадцать штук, нам приносили крокодилов.

– Крокодилов???

Сервусу снова пришлось пояснить:

– Именно так, доминус. Кандидаты, претендующие стать ахиями, обязаны научиться их душить. Убивать крокодилов.

– Но я видел крокодилов втрое длиннее человека, и шея у них толще бычьей, да еще и защищена чешуей! Какой крокодил позволит человеку задушить себя?! Да он скорее сожрет несчастного, который попытается это сделать.

В эту минуту Ситир, уставшая от моих настойчивых вопросов, прервала свою попытку помедитировать, сделала пару шагов ко мне и заявила:

– Крокодилам никогда не удавалось справиться с ахиями; может быть, только какой-нибудь ученик монастыря оказался у хищника в желудке.

– Это действительно так, – подтвердил ее слова Сервус. – Это упражнение самое сложное из всех, которые надо сделать, и многие кандидаты погибают прежде, чем им представляется возможность войти в Большой Кратер в надежде, что какой-нибудь из Темных Камней выберет их.

Душить крокодилов! Я сам не знал, возмущаться мне или восхищаться смельчаками.

– Но зачем это было нужно? – воскликнул я. – Почему вам давали такие невыполнимые задания, как удушение крокодилов?

Ситир обвила рукой мою шею.

– Потому что после этого свернуть шею человеку не составляет никакого труда.

Должен тебе признаться, Прозерпина, что я вздрогнул от испуга. Сервус понял, что наш спор принимает опасный оборот, и обратился к Ситир с просьбой:

– У нас кончилось свежее мясо. Почему бы тебе не отправиться на охоту?

Так как ахия не возражала, я рассмеялся:

– У тебя нет ни оружия, ни сетей. Если ты увидишь зайца, как ты думаешь его поймать?

Она ответила мне кратко, как это принято у ахий:

– Ноги даны мне для бега, а руки – чтобы хватать добычу.

И с этими словами Ситир удалилась. Я обернулся к Сервусу; теперь, когда ее не было рядом, у меня отлегло от сердца.

– Что за ерунда! Неужели я должен поверить, что ахии столь воинственны? За все время нашего знакомства мне ни разу не пришлось увидеть, как она берет в руки оружие!

– Ты никак не хочешь этого понять, доминус: она сама – оружие.

Он произнес эти слова с полуулыбкой превосходства, что меня обидело, но на такой жаре мне было лень наказывать провинившегося плетьми.

Итак, я остался вместе с Сервусом, Куалом и пятью рабами-носильщиками. Раскаленный диск солнца казался нам орудием пытки. Пронзительные и раздражающие слух трели цикад доводили меня до отчаяния. Я начинал ненавидеть этот знойный край.

– Мне бы надлежало сейчас быть в Риме. В столице! – возмутился я с горечью. – Мое имя – Марк Туллий Цицерон, на роду мне было написано отстаивать свою честь, завоевывать известность и пожинать славу. А я оказался в этой проклятой дыре и ищу призрак какого-то выдуманного чудовища!

С каждой минутой мое раздражение росло. Я встал на ноги и погрозил пальцем носильщикам и в первую очередь Сервусу:

– А ты, проклятый монах-неудачник, берегись! Ты полагаешь, мне неизвестно, что ты думаешь обо мне и о римских патрициях? Первый урок, который дал мне отец, был таким: в стенах Сената ты всегда должен казаться менее пьяным, чем на самом деле, а вне его – гораздо пьянее, чем в действительности. На вилле наместника Нурсия той ночью я слышал все твои речи! – (Он побледнел.) – Не знаю, что ты там задумал, но слушай меня внимательно: перед отъездом я вручил Нурсию запечатанное письмо, в котором предупредил его, что, если мне будет не суждено вернуться из этого дурацкого похода, ты за это ответишь. Тебя, Сервус, будут считать убийцей, а вас – необходимыми ему сообщниками! – закричал я, указывая на пятерых носильщиков. – Перед казнью вас подвергнут таким страшным и изощренным пыткам, что вы возблагодарите всех богов, когда вас наконец распнут на кресте.

Сервус, обычно столь красноречивый, начал заикаться. И в этот момент наш ожесточенный спор прервало неожиданное появление гостей.

Двое мужчин остановились прямо перед нами в угрожающей позе и, насупив брови, смотрели на нас. Я с первого взгляда понял, что это свободные люди из каравана, который старался нас опередить. Самым удивительным, Прозерпина, мне показалось их сходство: у этих братьев-близнецов, похожих друг на друга как две капли воды, все было одинаково – фигуры, выражение лиц и даже одежда. Разнились они только двумя деталями: один носил растрепанную козлиную бороду, а другой собирал волосы в пучок на затылке. Ростом оба не вышли, но были жилисты и сильны, как вепри. Одежду они носили удобную и прочную, из грубой ткани, но их облик выдавал вкусы, типичные для жителей восточных провинций: несмотря на суровый вид и плохо выбритые щеки, они не забыли надеть браслеты и серьги. Очень много серег.

Незваные гости предусмотрительно остановились в нескольких шагах от меня и моих рабов, посмотрели на нас испытующими взглядами, и наконец один из них обратился ко мне:

– Эй ты, богатенький парнишка! Я предполагаю, что ты у них суфет.

Слово «суфет» раньше на языке карфагенян означало «вождь» или «магистрат», а сейчас в Африке использовалось в народе для обозначения любого лица, на которое возлагалось командование.

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил свой допрос:

– Почему вы следуете за нами? Отвечай, парнишка!

«Парнишка»! Они коверкали латынь, засоряя язык африканскими словами, и шлепали губами, отчего понять их намерения было еще труднее: может быть, они хотели меня оскорбить, а может, просто плохо владели латинским языком. Как бы то ни было, юному патрицию с первых дней внушали, что ему надлежит ощущать свое превосходство над собеседником, и особенно если перед ним разбойник, у которого серег в ушах больше, чем пальцев на ногах.

– Для начала представимся: меня зовут Марк Туллий Цицерон.

– А мы – братья Палузи, Адад и Бальтазар Палузи, – нагло ответил он. – Но это никакого значения не имеет. Мы тебе задали вопрос: почему ты следуешь за нами?

– Вот так шутка! – воскликнул я с насмешкой. – А вам не приходило в голову, что я могу задать тот же самый вопрос вам?

Однако эта парочка пришла не разговаривать, а напугать нас. Один из братьев, Адад, подошел к одному из моих носильщиков, пристально посмотрел ему в глаза, неожиданно выхватил кинжал, висевший у него на поясе, и вонзил его бедняге в низ живота по самую рукоятку. Когда кинжал пронзил кожу раба, Адад направил острие справа налево и вспорол ему живот, как охотник поступает с оленем, которого ему удалось поймать. Носильщик упал на колени с душераздирающим криком. Кишки несчастного вывалились наружу, и он пытался удержать их рукой, словно ребенка. Позволь мне заметить здесь, Прозерпина, что столь жестокий поступок кажется еще отвратительнее, если его никто не ожидает.

Этот самый Адад Палузи подошел ко мне с окровавленным кинжалом в руке. Мое лицо, вероятно, было белее августовских облаков, но он не стал нападать на меня. Вместо этого он бросил к моим ногам три дорогие монеты, очевидно в качестве компенсации, и после этого медленно пошел прочь. Когда братья уже почти затерялись среди холмов, я закричал им вслед:

– Вы сказали, что вас зовут Палузи? Так знайте же, братья Палузи, что вы невежливые грубияны! Вы меня слышите? Грубияны!

Честно говоря, Прозерпина, в тот момент мне не пришло в голову никакое другое определение среди прочего потому, что оценить подобный поступок было достаточно трудно.

Через некоторое время Ситир вернулась, и несла она не зайца, а целую антилопу. Но я обругал ее, поскольку все еще находился под впечатлением от увиденной жестокости. Показывая ей смертельно раненного раба, я укорил ее за отсутствие:

– Это так ты меня защищаешь? Куда ты подевалась, когда была мне нужна? Ходила душить крокодилов?

Ситир разрешила спор привычным для нее способом. Она не стала возражать, а просто свернулась клубочком в тени и отрешилась от мира.

– Не ругай ее, доминус, – посоветовал мне Сервус. – Скорее всего, они следили за нами, чтобы оценить наши силы, и выждали время для своего визита, когда Ситир, могучая ахия, отлучилась.

– Ничего себе могучая! – заорал я. – И какие же вы, восточные люди, глупые и доверчивые!

Вывалившиеся наружу кишки раба привлекали мух, и я приказал, чтобы его отнесли подальше от моего носа.

Я уселся на пень и довольно долго размышлял над сложившейся ситуацией. Мы, трусы, то есть люди, лишенные храбрости, обычно умнее остальных людей хотя бы потому, что стараемся восполнить недостаток смелости умом.

Немного успокоившись, я стал рассуждать, пригласив к разговору Сервуса:

– Я не думаю, что братья Палузи мне враги.

– Неужели? – удивился он.

– Они действительно нанесли мне ущерб, лишив меня одного из рабов, но, если бы вместо паланкина я бы передвигался в повозке, они бы, наверное, просто сломали одно из ее колес.

– Я не понимаю тебя, доминус.

– Если какие-то проходимцы портят твое имущество, а потом возмещают тебе ущерб, они не собираются тебя убивать. Они хотели только предупредить меня и замедлить наше передвижение.

– Но зачем они хотят его замедлить?

– Это хороший вопрос. И на него есть единственный ответ: если они хотят, чтобы я задержался, значит считают меня своим соперником. Иначе говоря, братья Палузи ищут то же самое, что и я.

– Мантикору… – вслух задумался Сервус. – Но зачем этой парочке провинциальных плебеев понадобилась мантикора?

– А мне почем знать? – сказал я. – Я с плебеями обычно никаких дел не имею. В последний раз я общался с кем-то из них лет десять тому назад, когда играл с ребятами на улочке Родос в Субуре.

Раненый раб умер, пока мы ели на ужин мясо антилопы, приготовленное с ароматическими травами, собранными прямо на нашей стоянке и удивительно душистыми. (Да, я знаю, Прозерпина, жестоко описывать так смерть человека, но таков был мир до Конца Света.) На следующий день мы снова двинулись в путь, и шли так же быстро, как и раньше. Вспомни, Прозерпина, что до визита братьев Палузи у меня было пять носильщиков, а значит, теперь их осталось четверо – по одному на каждый из шестов паланкина.

Братья Палузи со своими людьми немного нас опередили, но мы встретили их у колодца, где они остановились, чтобы запастись водой.

Мы приблизились к ним, не таясь и не принимая никаких предосторожностей. Впереди шли Сервус и Ситир, а рядом с ними Куал. Я следовал в своем паланкине прямо за ними. Братья-близнецы и их люди насторожились и ждали нас, схватившись за рукоятки кинжалов или ножей, которые, однако, не вынимали из ножен.

– Братья Палузи! Это я, Марк Туллий, и мне бы хотелось разрешить одно недоразумение.

Они не выразили желания начать переговоры, но и не отказались от них, поэтому я счел их молчание за согласие. Я спустился на землю из паланкина, воспользовавшись спиной Сервуса как ступенькой, и приблизился к братьям Палузи.

– Не могу вспомнить, это у Бальтазара пучок, а у Адада бородка или наоборот, – прошептал я Сервусу, который сопровождал меня.

– Знать, как кого зовут, не очень важно, – предупредил он меня. – Гораздо важнее определить, кто из них главный.

Сервус был прав, и я задал вопрос:

– Кто из вас двоих родился первым и, следовательно, является суфетом?

– Говори! – ответили они мне почти одновременно.

Ну и манеры! Впрочем, мне хотелось добиться мира и согласия, поэтому я объяснил им все совершенно откровенно:

– Послушайте, братья Палузи: мне не нужна никакая мантикора, я ищу только правду и, если узнаю, насколько верны все эти россказни, вернусь в Рим, не претендуя на вашу власть над этим краем и его плодами, которые меня вовсе не интересуют.

Но в ответ на свою речь я получил только ехидные улыбки.

Брат, носивший козлиную бородку, Адад, сказал презрительно:

– Мы тоже не преследуем никакую мантикору – по той простой причине, что не имеем обыкновения охотиться на несуществующих зверей.

И тут брат с пучком на затылке, Бальтазар, подошел ко мне и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был таким же жестким, как почва, по которой ступала его нога, однако он сделал неожиданный жест – протянул мне флягу из козьей шкуры.

– Возможно, они хотят отравить тебя, – прошептал мне Сервус в правое ухо.

– Если ты выпьешь, – предупредил меня Куал с левой стороны, – это будет значить, что ты принимаешь их гостеприимство и должен будешь исполнять обязанности гостя.

Меня охватили сомнения. Что мне надо было делать? В конце концов я отпил из этой фляги, в которой, кстати, была не вода, а местный спиртной напиток, отдающий обезьяньей мочой.

* * *

Мой жест имел самые благоприятные последствия. Обе группы людей расселись вокруг жалкого колодца, окруженного камнями, и повели разговор. Братья Палузи не собирались скрывать от нас целей своего похода в эти дикие и пустынные земли.

До них тоже дошли слухи о мантикоре – вернее, рассказ о некоем черном и свирепом звере, который объявился в этих пустошах. Однако выводы, сделанные братьями из этой новости, были гораздо практичнее тех, к которым пришел мой отец: на их взгляд, это была никакая не мантикора, а черная патера. А за черных пантер платили большие деньги, и даже не просто большие, а огромные.

Чтобы мой рассказ был тебе понятнее, Прозерпина, разреши мне в этом месте кратко описать тебе досуг римлян и их развлечения накануне Конца Света.

В нашей цивилизации существовало явление под названием «цирк» – народное зрелище, во время которого убивали самых разных животных (и людей тоже) на потеху публике. Италийские цирки, и в первую очередь римский, приносили огромные доходы торговцам животными. Правители Утики и других африканских городов оплачивали экспедиции вглубь провинции, чтобы охотиться на слонов, львов, бегемотов, крокодилов и любого другого зверя, который бы рычал, ревел и бросался на врага. Чем уродливее, больше и страннее был зверь, тем выше его оценивали на противоположном берегу Средиземного моря. (Представь себе, Прозерпина, в Риме из-за этого даже появилась поговорка – когда мы говорили об удивительных и одновременно неприятных новостях, то прибавляли: «Все чудовища прибывают к нам из Африки».)

Однако эти экспедиции стоили дорого, очень дорого, и, естественно, организовать их было чрезвычайно сложно. Ты представляешь, как трудно поймать целое стадо слонов и живыми переправить их по суше и по морю, чтобы они целыми и невредимыми прибыли в Рим?

Братья Палузи были последним звеном этой длинной и запутанной цепи: опытными охотниками, которые ловили зверей в их логовах, больше всех рисковали и испытывали все невзгоды и лишения. И, как это водится, их доходы были несравненно меньшими, чем у других. Братья прекрасно знали свое дело и систему обогащения, принятую в этой коммерческой сфере: торговцы зверьем платили им гроши, а потом получали баснословные доходы, перепродавая животных в Италии. И вот сейчас им впервые представлялась возможность заработать солидную сумму денег, потому что они не собирались продавать пантеру перекупщику животных, а хотели сами распорядиться своей добычей. Многие богатые римляне мечтали похвастаться своей черной пантерой и заплатили бы кучу денег за живого зверя.

И должен тебе сказать, Прозерпина, их план был вполне разумен. После разгрома последнего соперника Рима, Карфагена, все богатства мира потекли в Вечный город. В первую очередь обогатились патриции, которые чванились своим богатством и роскошью. Наши Катоны[36], конечно, осуждали эти излишества, как чуждые традиционной римской морали, но богачи только смеялись над их проповедями. Даже Цезарь и Красс соперничали в роскоши, стараясь превзойти друг друга в изысканных деталях убранства, и чем более экзотическими, странными и дорогими они были, тем больше ими гордились. За черную пантеру римский сибарит мог согласиться заплатить целое состояние. А зачем она была ему нужна? Просто для того, чтобы зверь украшал его величественные сады, а гости восхищались вкусом и богатством хозяина дома. В Риме в области политики слава человека решала все или почти все. А теперь, Прозерпина, представь себе, что значила такая огромная сумма денег для бедных африканцев вроде Адада и Бальтазара Палузи, выходцев из крошечного, затерянного где-то поселка.

– Не знаю, отдаете ли вы себе в этом отчет, – сказал я, – но ваши цели делают нас союзниками.

– Объясни, – сказали близнецы хором, с одинаковым недоверием в голосе.

– У вас все равно остается нерешенной проблема посредника между пантерой и богатым римлянином, который захочет ее у вас купить. Вы провинциальные охотники и ничего не знаете о Риме, о юридических препонах и о том, как подкупить ликторов и эдилов[37], чтобы спустить зверя с корабля на берег, а потом продать. Вам неведомо ни какую цену можно запросить за такое животное, ни какие конкретные люди будут готовы ее заплатить. Поэтому вам нужен я.

– Ты?

– Я хорошо знаю Рим, его богачей и его власть имущих, что обычно одно и то же: если вы положите пантеру на мою правую руку, моя левая рука подарит вам целое состояние. Все очень просто.

Адад погладил бородку двумя пальцами.

– Предположим, что мы так все и сделаем, – сказал он. – Сколько ты с нас возьмешь за эту услугу?

– Я прибыл сюда не ради денег, и для человека моего звания оскорбительно предположение, что он действует ради выгоды. Нет. Я оказался здесь, потому что ищу нечто более высокое и достойное, нежели мешок монет: мне нужно объяснение.

Они все равно не понимали меня.

– Я прошу вас только об одном, – добавил я. – Когда мы прибудем в Рим, прежде чем продать зверя, отвезите клетку в дом моего отца, чтобы он его увидел. И тогда я смогу сказать: «Отец, это была не мантикора, а пантера. Вот она, перед тобой». И я смогу похваляться своим открытием. – Потом я продолжил: – Таким образом я завоюю уважение отца, восхищение друзей и славу среди сенаторов. И тогда через несколько лет, когда начнут составлять список будущих кандидатов в магистраты, все скажут: «Ах да, конечно, Марк Туллий – тот самый юный лев, который поймал живую пантеру!» Понимаете ли вы теперь, что для меня существуют вещи, гораздо более ценные, чем деньги?

Я увидел, как заблестели их глаза. Их мир сильно отличался от моего, но, как это ни удивительно, именно эта разница в происхождении приводила к тому, что наши интересы дополняли друг друга. Я протянул им раскрытую ладонь:

– По рукам?

Чувствовалось, что они готовы согласиться, но тут голос за моей спиной произнес:

– Послушай, доминус, все ваши переговоры основаны на ошибке, такой же огромной, как влагалище Венеры. Потому что животное, о котором вы ведете переговоры, – это не пантера.

– А это кто еще такой? – заорал Бальтазар.

Голос принадлежал Куалу. Если бы я заткнул ему глотку, братья Палузи почуяли бы неладное и подумали, будто от них что-то скрывают. Мне хотелось показать, что меня можно считать честным союзником, и лучший способ этого достичь состоял в том, чтобы позволить пастуху свободно рассказать о своем приключении.

Итак, юноша начал свое повествование, и, хотя все мои рабы, Сервус и Ситир все это уже знали, мы сели в кружок с братьями Палузи и их людьми и стали его слушать. Даже колодец, казалось, насторожился и внимал рассказчику.

Куал в первую очередь указал на детали, которые противоречили гипотезе братьев Палузи, а таких было немало: у пантер на коже не бывает чешуи; на морде зверя, которого он видел, просматривались почти человеческие черты; на его овальном сером черепе не было ни одного волоска; когда чудище разевало пасть, в ней виднелись три ряда зубов – целых три! Кроме того, до его появления послышался странный шум, словно целое стадо быков, огромных, как Апис[38], втягивало ноздрями воздух одновременно. И наконец, увиденное им животное выползло в клубах голубого пара из норы в земле, которую пастух называл Логовищем Мантикоры. А разве пантеры могут появляться из-под земли?

– Зверь не жил в этой норе, а просто спрятался там, – сказал Бальтазар, брат с пучком на затылке, обладавший более решительным характером.

– А ты уверен, – спросил Адад, – что он появился в голубом облаке, которое исходило из дыры?

– У меня нет сомнений, потому что так оно и было.

– Тогда, если все случилось, как ты говоришь, между зверем и твоими глазами расстилалась пелена тумана, – заметил Адад. – Как же ты можешь уверять, что у него была чешуя?

– Ну, мне так показалось, – засомневался Куал.

– Показалось? Послушай, что я тебе скажу: у черных пантер блестящая шкура, и, если эти пары́ были влажными, шерсть зверя наверняка блестела еще сильнее, почти как чешуя.

Братья всегда действовали слаженно, словно два колеса на одной оси.

– А можешь ли ты с уверенностью сказать, что морда твоего чудовища была похожа на человеческое лицо? – продолжил допрос Бальтазар, приняв эстафету Адада.

– Нет! Она была гораздо страшнее!

– Само собой разумеется, потому что это была огромная кошка! – воскликнул Адад. – Куал, мне приходилось смотреть в глаза этих зверей на небольшом расстоянии, и они внушают ужас. И знаешь, почему мы их так боимся, Куал? Потому что тысячи поколений этих животных ели людей. И от страха ты увидел не просто зверя, а нечто больше.

– Великолепное объяснение! – вмешался в разговор я. – Теперь ты сам видишь, Куал. Братья Палузи – очень опытные охотники, поэтому теперь ты можешь ничего не бояться и отвести нас к твоему знаменитому Логовищу Мантикоры, где нас поджидает черная пантера, и они ее поймают.

Куала эти доводы, казалось, совсем не убедили, но решения принимал не он. Я обернулся к братьям:

– Ну что? По рукам?

Они все еще сомневались. Два брата со своими спутниками удалились шагов на двадцать от колодца и встали в кружок, чтобы обсудить ситуацию между собой. Очень скоро два брата обратились ко мне.

– Мы согласны, – сказали они. – Но при условии, что ты обязуешься отвезти нас в Рим и улаживать все дела, как ты нам обещал, пока мы не продадим зверя.

Почему бы и нет? Возвращение в сопровождении пунийцев только прибавило бы мне славы. Я немедленно согласился. На глазах у всей экспедиции они протянули мне руки, раскрыв ладони, в знак заключения договора. Я пожал их, но пустился на уловку, которую знают все патриции: после рукопожатия я обнял сначала Адада, а потом Бальтазара и поцеловал каждого в обе щеки.

Тебе, Прозерпина, это может показаться просто выражением сердечности и дружелюбия, но этот жест означал нечто большее. В нашей древней и прогнившей насквозь Республике таким путем патриции соглашались принять под свое покровительство плебеев, которых с этого момента защищали. В обмен на заступничество те должны были им подчиняться и верно служить. И братья Палузи прекрасно это знали и потому выпучили глаза, как прохожий, который неожиданно обнаруживает, что у него украли кошелек.

Я прекрасно понимаю, что в затерянных краях к югу от Утики эта хитрость большого значения не имела. Но дело было сделано. Так я показал обеим группам, что главный в экспедиции я, а не они, и до самой ночи того дня пребывал в отличном настроении.

Как ты могла убедиться, Прозерпина, в мире до Конца Света принадлежность к знатному роду давала тебе сто очков вперед: благодаря моему положению я превратил братьев Палузи в своих клиентов[39], мои надежды на успех и шансы добиться значимого положения в обществе росли с головокружительной скоростью, и при этом охотники выполнят всю работу за меня. А именно – поймают пантеру. И какой ценой я добился своего? Нельзя считать большой потерей смерть одного раба, которого к тому же нетрудно было заменить, потому что у меня оставалось еще четверо. Все вышло как нельзя лучше! Да, я понимаю, Прозерпина, мой восторг объяснялся жестокостью моего сердца, но римские патриции размышляли именно так.

Кроме того, моя радость была преждевременной. Я забывал о том, что нахожусь в Африке, а в Африке судьба человека подвержена переменам, слово зависит от резких и неожиданных движений какого-то странного маятника. Твой мир в одно мгновение ока превращался из Africa felix в Africa atrox[40]. И вот как это произошло.

Вечером мы разбили лагерь на равнине, откуда виднелись далекие, очень далекие вершины горных хребтов Атласа. Когда я был маленьким, педагоги задавали нам такую загадку: «Я – Атлас, он так же высок, как я, и стоит совсем рядом, но мы никогда не видим друг друга. Кто он?» Правильный ответ – Антиатлас[41], то есть южный склон Атласа. И мы, играя в тупике Родос в Субуре, считали, что Антиатлас – это самое удаленное место, где только может ступать нога человека. (Если вспомнить все, что потом со мной произошло, эта фраза кажется самой большой издевкой с момента основания Рима.)

Но, как я уже сказал, Прозерпина, мое ликование длилось недолго. В тот вечер, когда я уже устроился в превращенном в палатку паланкине, Куал попросил разрешения поговорить со мной. Оказавшись внутри, он задернул полог и сказал мне:

– Доминус, как ты уже, наверное, заметил, братья Палузи говорят между собой на пуническом языке. Поскольку все твои рабы из Италии и я говорю с вами на латыни, все забыли, что я тоже знаю пунический.

– Мы сейчас в Африке. Разве удивительно, что пунийцы говорят на своем языке?

– Тогда, я предполагаю, тебя не интересует, что они говорили о тебе?

Я поднял брови, неожиданно заинтригованный.

– Бальтазар, брат с пучком, – продолжил он, – говорил Ададу, брату с тонкой бородкой: «Нам следовало его убить, пока ахия была далеко». И Адад ему ответил: «Он еще может нам пригодиться, а потом ты им займешься. Перережь ему глотку и закопай в какой-нибудь яме в пустыне».

5

Теперь наши группы объединились и вот уже три дня продвигались на юг, следуя указаниям Куала. Заняться в это время мне было особенно нечем, поэтому я смог поближе познакомиться с братьями Палузи.

Меня, римского патриция, привыкшего следовать самым новейшим требованиям моды, очень забавляли африканцы своей манерой одеваться и дурным вкусом: им, как и жителям Востока, нравились яркие цвета. С моей точки зрения, крайне нелепо оторачивать грубую и удобную одежду охотника золотой и пурпурной тесьмой. Теперь, когда я смог рассмотреть их поближе, мои подозрения подтвердились: украшения, которые они носили на руках и в ушах, были дешевой бижутерией. Также надо сказать, что братья пользовались уважением шести охотников, их сопровождавших: распоряжения Адада и Бальтазара те выполняли с готовностью людей, которые подчиняются по собственному желанию и не тиранам, а лицам уважаемым или «первым среди равных», как говорили римляне.

Однако, Прозерпина, самой главной отличительной чертой братьев Палузи была их неотличимость. Никогда в жизни я не встречал людей, которые были бы так похожи друг на друга. Если бы не бороденка Адада и не волосы, собранные в пучок, на голове Бальтазара, их никто не смог бы различить. Все в них было одинаково: черты и мимика, телосложение и жесты. Они не считали свое поразительное сходство ни удачей, ни несчастием, а просто принимали как должное, что на их примере судьбе угодно было показать братство в его превосходной степени.

Они всегда уставали в одинаковой мере или были одинаково бодры; испытывали голод или жажду в один и тот же час; каждое утро просыпались в одну и ту же минуту. И самое забавное: очень часто оба, не сговариваясь, заводили речь в один голос и совершенно одинаковыми словами. Бальтазар меньше брата стеснялся в выражениях:

– Иногда мы даже одновременно пукаем или рыгаем.

– Было бы хорошо, – рассмеялся я, – если бы римские консулы были так же единодушны, как пунийские суфеты.

(Тебе, Прозерпина, наверное, эта шутка непонятна, но я поясню: согласно закону, римских консулов всегда было двое, как братьев Палузи.)

Их связь была настолько сильна, что порой вызывала недоверие, но я тебя уверяю, что все это чистая правда. Например, когда братья спали, им часто снились одинаковые сны. И это еще не самое невероятное: с момента своего рождения они расстались только на одну ночь. Всего один раз, Прозерпина! В ту ночь Адад охотился далеко от дома, и с ним приключилось несчастье: дикий бык ударил его своим рогом под третье ребро с правой стороны. В то же самое мгновенье Бальтазар, который остался в родной деревне, почувствовал острую боль в том самом месте, куда был ранен его брат. Четверо из шести охотников, сопровождавших близнецов, были родом из той самой нищей деревни и подтвердили, что все было именно так.

Кем были братья Палузи? Одной и той же личностью, повторенной в разных телах, или одним и тем же телом, воспроизведенным дважды для двух разных личностей? Трудно сказать. Поскольку наше путешествие не отличалось разнообразием, меня заинтересовала даже юридическая сторона дела: если они были одинаковы во всем, то как решался вопрос наследования? Согласно пунийской традиции, право первородства принадлежало бородатому Ададу, потому что он появился на свет первым, хотя голова Бальтазара была крепко прижата к ножкам брата. Но близнецы не придавали этим деталям никакого значения.

– Если он – это я, а я – это он, – сказали они мне, – почему нас должен занимать вопрос о том, кому принадлежит утварь, деньги или дома? Все у нас общее.

– И вы так же рассуждаете, когда речь идет о женщинах? – пошутил я, вспомнив шутки Субуры.

Но мой вопрос не показался им ни забавным, ни обидным.

– У нас все общее, кроме листьев оплонги.

(Оплонга, Прозерпина, – это местное название одного из немногих встречавшихся в тех засушливых местах растений; только у него были достаточно мягкие листья, чтобы использовать их для определенных целей после опорожнения кишок.)

Как бы то ни было, я безоговорочно верил всем историям, которые мне рассказывали об исключительном единстве близнецов. Они с таким спокойствием и убежденностью объясняли эти явления, что никакой слушатель не стал бы сомневаться в их искренности. С другой стороны, зачем бы они стали изощряться и врать какому-то Марку Туллию, которого уже решили убить?

Однако совместная жизнь, Прозерпина, чаще заставляет видеть различия у людей похожих, чем общие черты у непохожих. Поэтому, по мере того как дни шли за днями, я постепенно начал понимать, что братья были не такими уж одинаковыми, – по крайней мере, их характеры заметно различались. Например, я заметил, что Адад был религиознее. Каждый вечер, когда мы разбивали лагерь, он строил из тонких тростинок маленький шалаш высотой чуть больше пяди и покрывал стены глиной. Это было некое подобие алтаря, в котором он устанавливал керамическую фигурку, изображавшую древнего бога пунийцев Баала, а перед ней – приношения, крошки хлеба и наперстки с вином, и по вечерам и ночью можно было смотреть, как в глубине этого крошечного храма поблескивает изящная фигурка, освещенная пламенем маленьких свечей. Тем временем Бальтазар предпочитал затачивать концы палок и устраивать ловушки для птах, которые на следующее утро служили украшением нашего завтрака. Глаза некоторых птиц считались у пунийцев самым изысканным яством.

* * *

Как я тебе уже говорил, Прозерпина, через три дня мы остановились на ничем не примечательном участке равнины, покрытом скудной растительностью.

– Вон там, да, именно там появилась мантикора, – сказал Куал, указав на какую-то точку среди желтоватой пустоши, по которой тут и там были разбросаны безымянные кустарники.

Пастух тыкал пальцем, и рука его дрожала не переставая. Когда мы велели ему двигаться дальше, он отказался, полумертвый от страха. Бальтазар Палузи подошел к нему.

– Ты такой трус, что даже в сопровождении двенадцати мужчин боишься несуществующего чудовища? – упрекнул он пастуха и подтолкнул его, невзирая на сопротивление.

Мы двинулись вперед. Все без исключения. Последние сто метров мы преодолели в полной тишине, настороженно глядя перед собой. Слышны были только наши шаги: моих рабов и охотников братьев Палузи. Ситир, как всегда, двигалась совершенно бесшумно.

Наконец мы все собрались вокруг ямы. Ничего особенного в ней не было: просто черная дыра овальной формы, а потом нора, которая изгибалась и уходила куда-то вглубь. И все.

– Вот, это и есть Логовище Мантикоры! – простонал Куал.

Пастух нас не обманывал. Я обратил внимание на то, что его рука покрылась мурашками, когда он указал на эту ямину. Как бы то ни было, никаких следов ни пантер, ни мантикор, ни даже какого-нибудь завалящего слепого крота здесь не наблюдалось. Я выразил свое разочарование.

– А чего ты хотел? – обругал меня Бальтазар. – Чтобы пантера здесь спокойно лежала и поджидала нас? Она может нас увидеть на расстоянии в десять раз больше, чем то, на котором можем заметить ее мы, и даже прежде, чем разглядеть, она нас учует.

Проведя с ними несколько дней, я ясно видел различия в характерах братьев: Адад старался разумно руководить всей группой, а Бальтазар был несдержаннее и порывистее.

Адад начал готовиться к охоте на зверя, следуя нашему плану: мы решили использовать труп раба, убитого самим Палузи, в качестве приманки. Именно ради этого мы тащили его с собой все эти дни. (Я знаю, мой черный юмор тебе не по вкусу, Прозерпина, но позволь мне все-таки рассказать тебе, что мы запихали в рот бедняги и под его тунику бесчисленное множество пучков ароматических трав, чтобы он не слишком вонял. И, говоря о нем, называли его Козленком, потому что одним из самых изысканных блюд римской кухни считался фаршированный дикий козленок.)

Итак, мы положили нашего Козленка у самого Логовища Мантикоры. Как ты можешь себе представить, Прозерпина, четверо носильщиков, оставшихся в живых, наблюдали за этими приготовлениями с тяжелым сердцем.

– Не беспокойтесь, – пошутил я. – Если наш план сработает с первого раза, нам не придется пустить на мясо и вас тоже.

Братья Палузи и их охотники чуть не лопнули со смеху. Они были бедными, но свободными людьми и называли рабов «плешивыми», потому что тех обычно брили наголо, чтобы сразу отличать в толпе. Носильщикам и Сервусу моя шутка не показалась уж очень забавной.

Мы расположились на почтительном расстоянии от Логовища Мантикоры и Козленка. В сотне шагов от ямы росли какие-то кусты, и мы разбили за ними свой маленький лагерь, где разместились все: десять мужчин и Ситир, а также пять моих рабов, включая Сервуса.

Носильщики приготовили мой паланкин для ночлега, а у братьев Палузи и их охотников были с собой небольшие палатки, сделанные из козлиных кож, в которых они спали по двое.

Потом охотники срубили ветки акаций, подобрали несколько сухих стволов и соорудили из этих материалов заграждение перед нашим лагерем. Эта низкая изгородь из веток и бревен по форме напоминала подкову и защищала нас практически со всех сторон. Единственная зона, которая оставалась открытой, располагалась на отрезке, наиболее удаленном от Логовища Мантикоры. Когда основная структура заграждения была построена, они укрепили ее с помощью больших колючих кустов, которые послужили кольчугой, покрывавшей ветки и бревна. Надо отдать должное их находчивости: увидев шипы длиной в палец, ни один хищник не решился бы приблизиться. Охотники обвязали морды лошади, осла и двух мулов тряпками, а на копыта надели маленькие мешочки, которые приглушали их стук, – все это, чтобы никоим образом не выдать своего присутствия. На всякий случай мы завели животных внутрь Подковы – так мы стали называть наш лагерь.

Несмотря на то что братья Палузи решили меня убить, эти негодяи начинали мне нравиться – они были предусмотрительны, действовали решительно и быстро: в мгновенье ока сумели построить надежный и хорошо защищенный лагерь.

После этого нам оставалось только ждать.

Ожидание, которое достается охотникам, прекрасно развивает терпение и способность подчиняться судьбе. Ловчий постепенно понимает, насколько незначительна его воля: он может взять на изготовку оружие, напрячь тело и дух, но все остальное не в его власти и зависит от поведения других живых существ. Прошло утро, миновал полдень, потом солнце стало клониться к закату, но ничего не происходило. Мое юношеское нетерпение проклинало всех богов: я потерял целый день, прячась за изгородью из веток и колючек и наблюдая за ямой, и не произошло решительно ничего: только пара воронов пиршествовали в свое удовольствие, выклевывая глаза несчастного Козленка.

Я устроился между братьями Палузи.

– Вы думаете, что пантера по-прежнему где-то недалеко от ямы, в которой ее видел Куал?

– Каждая пантера живет на своей собственной территории, – пояснил Адад, поглаживая бородку, но при этом не отводя глаз от Логовища Мантикоры. – Обычно они спускаются сюда с гор Атласа и, когда находят для себя удобное место, остаются.

– На самом деле черная пантера – это просто темный леопард, – добавил Бальтазар. – Это как у людей: одни смуглые, а у других светлая кожа. Но дело в том, что черные леопарды – это исключение, поэтому они так ценятся.

– Но за целый день мы не увидели никаких следов хищника, – настаивал я. – Разве это нормально?

– Да, – сказал Адад. – Леопарды и львы охотятся по ночам.

Я запыхтел, рассердившись, как фавн, у которого стащили флейту:

– А вы не могли сообщить мне это утром, а не сейчас? Тогда я бы, вероятно, провел время за чтением в паланкине. По крайней мере, мне бы не пришлось валяться здесь на земле, и от солнца я бы спрятался!

Провожая меня до паланкина, Сервус сказал:

– Доминус, ты мог бы, наверное, разрешить мне дойти до серебряного рудника. Куал говорил, что до него можно добраться меньше чем за день.

– А что ты там забыл, на этом чертовом руднике? Зачем тебе туда? – спросил я на ходу.

– Рабам нужны кое-какие вещи, а кроме того, я, вероятно, смогу раздобыть продукты, чтобы приготовить для тебя блюда получше.

– Меня эта идея вовсе не привлекает.

– Но, доминус…

– Я сказал – нет!

Я пребывал в отвратительном настроении и пригрозил ему двадцатью ударами хлыста, если он будет и дальше настаивать, а потом удалился в свой паланкин и задернул занавеси.

Мне не хотелось, чтобы Сервус отлучался так надолго, потому что внутри Подковы я мог, по крайней мере, следить за его движениями. Вспомни, Прозерпина, его слова, которые я услышал, когда валялся пьяный на вилле наместника Нурсия. Я позвал к себе Ситир и, уединившись с ней в моем паланкине, поведал ей все, что накопилось у меня на сердце:

– Ты пригрозила, что прикончишь меня, когда я непочтительно отозвался о Гее, Сервус желает смерти мне и всем патрициям вообще, а братья Палузи собираются заколоть меня и закопать где-нибудь в пустыне! Есть ли в Африке человек, который бы не хотел меня убить? – завопил я. – А мой единственный защитник – безоружная женщина, которая ходит в чем мать родила и носит только каменное кольцо на щиколотке! – Я посмотрел ей в глаза. – Мне даже неясно, зачем тебе хранить верность Туллию, но я хочу знать наверняка, есть ли у меня хоть какая-то защита от удара в спину. Скажи мне: ты тоже желаешь моей смерти?

– Если бы это было так, птенчик, – ответила она своим невозмутимым тоном ахии, одновременно суровым и нежным, – ты бы уже давным-давно перестал дышать.

* * *

На следующий день в рассветный час меня разбудили голоса, раздававшиеся снаружи, по другую сторону от занавесей паланкина. Сервус говорил не очень громко, но был совсем близко, и поэтому я расслышал весь его разговор с Ситир.

В голосе Сервуса звучало раздражение:

– Вот уже тысячу лет ахии путешествуют по миру, вслушиваясь в самые благородные чувства, рождающиеся в людских сердцах, и защищают слабых, чтобы справедливость восторжествовала. Кому, как не тебе, это знать? – Здесь он замолчал, однако Ситир ему не ответила. – Но то, чем вы занимаетесь, – это не справедливость, а насилие в качестве милостыни. А милостыня ничего не решает, и вот тому доказательство: прошла уже тысяча лет с тех пор, как Темные Камни выбрали первого ахию, а бедняки продолжают быть нищими и угнетенными, в то время как богачи разбогатели еще больше и еще сильнее угнетают простой люд. Никогда еще мир не был так несправедлив.

Я и раньше слышал, как Сервус обращался к Ситир, которая никак не реагировала на его слова, хотя и не прерывала его. Насколько я понял, Сервус считал, что ахии неправильно используют свои выдающиеся боевые способности (то, что они были выдающимися, еще предстояло доказать: за все время нашего африканского путешествия мне пока не представилась возможность увидеть Ситир в действии). Как бы то ни было, теоретические разногласия между монахами Геи и Сервусом, которые стоили ему исключения из ордена, сводились к следующему.

Ахии бродили по свету, вооруженные своими уникальными способностями, как физическими, так и духовными. Когда их тончайше настроенные чувства воспринимали волнение и благородный гнев, они бросались на защиту людей, испытывавших эти эмоции. Например, если разбойники нападали на дом крестьянина и его ужас доходил до ахии, тот являлся и убивал преступников. Но при этом священники Геи думали, что их верования не должны влиять на дела мирские или, по крайней мере, что служителям богини не полагается выступать на политическом поприще. В чем же проблема? А вот в чем: если ту же самую семью крестьян, чью жизнь и имущество ранее защитил ахия, позднее выгонял с их участка какой-нибудь публикан за неуплату неоправданно высоких налогов, ахия и пальцем не шевелил. И если тот же самый крестьянин в отчаянии убивал сборщика налогов ударом топора, согласно нормам Геи, ахия мог лишь наблюдать, как беднягу распинают на кресте. Вот что имел в виду Сервус, обращаясь к Ситир с обвинениями:

– Разве чувство отчаяния в сердце человека, на которого нападают разбойники, отлично от того, что испытывает он, когда его обирает публикан?

Однако Ситир Тра хранила молчание. Разреши мне, Прозерпина, рассказать тебе об одном обстоятельстве, чтобы ты могла понять ее поведение: ни один ахия не последовал за войском Катилины и не согласился встать в его ряды, хотя тот, как стало известно впоследствии, обещал монахам Геи на веки вечные пост великого понтифика в Риме и превращение их верований в официальную религию Республики!

Еще в годы своего обучения в секретном монастыре Сервус заметил это противоречие. Ты же помнишь, Прозерпина, что он был человеком образованным, заведовал библиотекой монастыря и имел доступ ко всем источникам мысли нашего времени. Поскольку монастырь находился к западу от Дамаска, туда стекались все знания как Запада, так и Востока. Чтение развило в нем способность критически относиться ко всему, и его взгляды неизбежно вступили в противоречие с официальной линией религии Геи. По мнению Сервуса, ахии должны были бороться с несправедливостью во всех ее проявлениях, не делая никаких исключений, а потому и со злоупотреблениями, творимыми в рамках законов. Но нам известно, как ведут себя священники любой религии: никто из них не хочет ссориться с местными властями, и монахи Геи не были исключением. Если бы ахии начали убивать публиканов, в скором и даже в очень скором времени Республика объявила бы религию Геи враждебной народу и римскому Сенату. Поэтому монахи изгнали Сервуса за еретические взгляды и отступничество.

Я откинул занавес и вышел из паланкина. Сервус удивился моему появлению и понял, что я слушал его речи.

– Твои доводы в защиту бедных и обездоленных, Сервус, великолепны, – заметил я, – но ты забываешь об одном: о человеческой низости.

Видя, что он не понимает меня, я продолжил:

– В то же самое время, когда ты прилагал все усилия, чтобы стать ахией, ты постепенно изменял свое отношение к религии Геи. А теперь скажи мне: если бы в день испытания один из Темных Камней обхватил бы твою щиколотку и ты, соответственно, был бы посвящен в ахии, ты сейчас рассуждал бы так же? Не думаешь ли ты, что, если бы мечта твоей жизни исполнилась, ты бы никогда не стал защищать так яростно свои еретические мысли?

Мои слова оскорбили Сервуса, и он, покраснев от гнева, глядел на меня с ненавистью. Но ярость какого-то раба совсем ничего не значит для молодого патриция.

– Поскольку тебе не удалось стать ахией, ты ненавидишь монахов Геи, а поскольку ты раб, ты ненавидишь хозяев. Причина твоей ненависти заключается вовсе не в жажде справедливости, а только в твоей неудовлетворенности. Но, как человек образованный, ты прячешь свою досаду за благородными и высокими принципами.

Я посмотрел на Ситир. Что думала она об этих разговорах, догадаться было невозможно. Ахия сидела на камне, скрестив ноги и полузакрыв глаза, и раздумывала о чем-то, отрешившись от мира, а может быть, вслушивалась в чьи-то незримые чувства, парящие в воздухе пустыни, точно облака в небе.

Наш разговор прервало неожиданное оживление в лагере: охотники, находившиеся внутри Подковы, встревожились и начали быстро, но бесшумно передвигаться. Дозорный, стоявший у заграждения из веток и бревен прямо напротив Логовища Мантикоры, что-то заметил и предупреждал остальных: он махал руками и причмокивал губами. Братья Палузи направились туда, и я пошел за ними. Мы легли на землю, спрятавшись за оградой из колючих веток, чтобы наблюдать за ямой, которая была в сотне шагов от нас. И от того, что мы увидели, Прозерпина, у нас кровь застыла в жилах.

Там, вдалеке, шевелилось какое-то создание, пожиравшее нашу человеческую наживку. У чудища было четыре лапы. Оно было черным. А голова – серая. Оно грызло череп мертвеца, и даже издали мы слышали страшный треск ломающихся костей.

Следует признать, что описание Куала было достаточно точным. Вдоль хребта зверя виднелись маленькие черные чешуйки, а лысая голова имела овальную форму. С того места, где мы находились, ничего больше я разглядеть не мог. Только одно было совершенно ясно.

– Это не пантера, – сказал я братьям Палузи шепотом, чтобы это чудовище не услышало моего голоса.

Несмотря на расстояние, смутный ужас неминуемо овладел нами, потому что это существо, Прозерпина, не было ни мантикорой, ни пантерой. Кем бы ни было это создание, нашему миру оно не принадлежало. Словно в ответ на мои слова, чудовище с еще большей яростью вцепилось в череп Козленка. Хруст костей разносился по всей Подкове, а труп раба, сотрясаемый безжалостными челюстями, дергался, будто неожиданно ожил.

У меня пропала охота наблюдать за этой сценой дальше. Опечаленный Адад тоже опустил взгляд и задумался.

– Вы раньше видели что-нибудь подобное? – спросил я.

– Нет, – ответил он, не поднимая глаз. – Но кем бы ни было это существо, я предполагаю, что за него заплатят еще больше. Богатые римляне падки на всякие диковины.

– И что мы будем делать? – спросил Бальтазар.

Стало ясно, что командовал всем Адад, и он предложил свой план.

– Мы используем сети, – сказал он. – Я пошлю самого высокого и сильного из наших охотников, Узбааля, обойти Логовище Мантикоры и спрятаться с другой стороны. Потом он выскочит из своего убежища, размахивая руками и громко крича. Животное испугается или, по крайней мере, отпрянет от неожиданности и побежит в противоположном направлении, то есть в нашу сторону. Мы набросим на него пару больших сетей, и оно будет у нас в руках.

План выглядел очень простым. Пуниец Узбааль действительно был настоящий Колосс Родосский[42]. Чтобы подчеркнуть его внушительный рост, на голову ему надели кожаный шлем с перьями, который добавлял фигуре еще три пяди.

Гигант стал крадучись пробираться на назначенное место, прячась за холмиками и кустами, чтобы зверь его не заметил. Мы боялись, что хищник закончит свою трапезу раньше, чем Узбааль займет нужную позицию, но этого не случилось. Тем временем охотники развернули огромные сети с довольно мелкими ячейками. Достаточно было посмотреть, как эти люди с ними управлялись, чтобы понять, с какими опытными охотниками мы имеем дело: они разделились на две пары и, взяв сети и принимая все меры предосторожности, отправились на свои позиции: двое спрятались справа, а двое – слева от лагеря. По плану, когда зверь направится в нашу сторону, сети на него должны были упасть одновременно с двух сторон.

Мы недолго ждали условленного сигнала: вскоре из-за кустов по другую сторону от Логовища Мантикоры появился наконечник копья и стал двигаться вверх и вниз. Этот сигнал означал, что Узбааль уже готов действовать.

– Это он. Будьте начеку, – приказал Адад и, взяв свое копье, тоже поднял его, показывая, что мы поняли сигнал.

И тогда Узбааль с воем выбежал из своего убежища: на голове шлем, руки широко раскинуты, в одной копье, а в другой маленький круглый щит.

– Каким бы сильным и грозным ни был зверь, – объяснил нам Адад, – он всегда предпочтет бегство борьбе, потому что боится возможных ран, которые могут ему навредить. И поэтому животные вступают в борьбу, только когда у них не остается другого выхода. Этим они отличаются от людей, готовых защищать свою честь и достоинство.

– Ты говоришь это потому, что никогда не бывал в римском Сенате, – пошутил я.

Он засмеялся, но его доводы были верны – неожиданное появление Узбааля и его крики, безусловно, должны были напугать хищника. Следуя своему инстинкту, зверь бросится бежать в нашу сторону, и, как только он приблизится, охотники поймают его в сети. Так вот, дорогая Прозерпина, как оказалось, мы допустили самую элементарную ошибку, которую, однако, никто не мог предвидеть: это существо не было зверем.

Мы действительно видели некое четвероногое создание. Но в это время оно пожирало труп, лежавший на земле, и к тому же мы смотрели на него издалека. Заметив Узбааля и его шлем с перьями, хищник поднялся на ноги. Он встал на две ноги! Рост его приблизительно равнялся человеческому; может быть, конечности этого существа по отношению к туловищу были несколько длиннее, чем у людей, но других отличий я не заметил. То, что показалось нам чешуей, Прозерпина, оказалось черной кольчугой, надетой на пепельно-серое тело. Его лысый овальный череп гордо блестел под лучами африканского солнца. Мы с трудом сдержались, чтобы не закричать.

Но не нам, а Узбаалю пришлось столкнуться с чудовищем, которое не обратилось в бегство, а, поднявшись на ноги, набросилось на нашего гиганта!

Прежде чем бедняга успел сообразить, что происходит, чудовище, которое двигалось с проворством паука, вцепилось зубами в лицо несчастного и с яростью акулы рвануло его кожу. Мы поняли, что Узбааль погибнет, потому что никто не смог бы ни выдержать боль от подобного укуса, ни оправиться после такой раны.

И тут Адад совершил смелый поступок, делавший ему честь: он закричал, перепрыгнул через небольшое заграждение из бревен и колючих веток и бросился на выручку к Узбаалю. Бальтазар немедленно последовал его примеру, и остальные охотники побежали за ними.

Поскольку все поспешили на помощь жертве, я вынужден был тоже принять участие в спасении несчастного. Я закричал Сервусу:

– Мой меч! Скорее!

Речь шла не о доблести, а о чести: если бы я не присоединился к спасателям, я потерял бы уважение этих людей, если только они ко мне его питали.

Мы находились слишком далеко от Логовища Мантикоры и Узбааля, и наши усилия оказались тщетными. Никому не удалось бы выжить после такого нападения: три ряда остроконечных зубов терзали голову бедняги. Больше всего, Прозерпина, мне запомнились повадки этого существа, его разумный взгляд. Когда чудовище увидело группу разъяренных людей, готовых на него напасть, оно ничуть не испугалось. Вовсе нет. Сначала оно замерло, словно пересчитывая нас и оценивая наши силы. Глаза этого существа были вдвое больше человеческих, и в его взгляде можно было прочитать одновременно и ненависть, и досаду на неожиданную помеху. Но ужаснее всего была его пасть: темная дыра без губ, из которой сочилась кровь. Чудовище растянуло свои челюсти, как это делают змеи, и, несмотря на разделявшее нас расстояние, мы смогли разглядеть на них по три ряда зубов. После этого с медлительностью, свойственной только царям и котам, оно погрузилось в Логовище Мантикоры, и мы потеряли его из виду.

Когда мы подбежали, Узбааль был уже мертв: чудовище раздробило ему голову своими клыками. Его товарищи зарыдали в голос, а братья Палузи принялись проклинать небо и землю и призывать своего бога Баала.

И тут я заметил, что снова совершил глупейшую ошибку, недостойную воина: при всем желании мне не удалось бы даже как следует замахнуться своим мечом, потому что в спешке я схватил его вместе с точильным камнем на конце клинка.

Вот так, дорогая Прозерпина, и произошло наше первое столкновение с тектоном, или тектоником.

6

В тот же день, когда на землю спустились нежные сумерки, братья Палузи со своими охотниками сложили погребальный костер, для которого не пожалели дров, чтобы придать тело Узбааля огню. Они не могли никаким иным способом воздать почести погибшему товарищу, потому что в этом затерянном в пустыне месте в достатке можно было найти только сухие стволы.

Потом они положили труп на погребальный костер, прикрыв его лицо лоскутом тонкой ткани, чтобы скрыть от глаз страшную рану, и рядом с покойным поместили все его пожитки. Этот скарб был так скуден, невероятно скуден, что у меня сжалось сердце. Костер разожгли, как только стало темнеть. В тех краях, Прозерпина, закаты невероятно яркие, потому что на забытых окраинах света все краски более насыщенны, чем обычно: синие и алые языки пламени плясали на фоне лилового неба, раскинувшегося над нами до самого горизонта. Пока огонь пожирал труп покойного, охотники плакали и посыпали свои головы пригоршнями земли.

Ситир сидела на валуне немного поодаль в позе лягушки: ее руки опирались на камень между раздвинутыми ногами. Невозможно было понять, что она испытывает – сострадание или любопытство.

– Это я во всем виноват! – крикнул Адад, когда от костра остался только пепел, и поспешил спрятаться в свою маленькую палатку из козлиной кожи.

То, что случилось потом, Прозерпина, меня чрезвычайно удивило и восхитило, потому что в Риме малейшая ошибка, слабость или оплошность магистрата немедленно использовались его соперниками, чтобы осудить его, сместить с поста и затем занять его место, – и не имело значения, был ли он виноват на самом деле. Так вот, поведение этих пунийских охотников гораздо более походило на манеры воинов македонской армии. Они все вместе подбежали ко входу в палатку из козлиной кожи и стали умолять Адада выйти оттуда, уверяя его, что никакой вины на нем нет. (Одним из самых уважаемых героев в мире до Конца Света, Прозерпина, был греческий царь, некий Александр, который, поспорив со своим другом во время очередной попойки, нечаянно его убил. Терзаемый угрызениями совести, он скрылся в своей палатке и вышел оттуда, только когда его войско этого потребовало.)

Как я уже сказал, Прозерпина, среди нас, римских патрициев, считавших себя самыми лучшими из всех людей, было принято свергать сильнейшего – независимо от того, оправдывали это обстоятельства или нет, – едва представлялась такая возможность. А эти люди сочетали в себе три качества, презираемые римскими патрициями: они были бедняками, плебеями и провинциалами. И однако, они проявили гораздо больше благородства, чем мы, потому что обращались с суфетом, которому дали право командовать собой, как с другом. Внутрь палатки вошел только Бальтазар, потому что он был братом Адада и потому что больше бы там никто не поместился, но остальные не ушли, а стояли на месте, словно боль объединила их сильнее, чем кровные узы.

Как бы то ни было, я начинал понимать, что жители Африки уделяют больше времени переживаниям, связанным с болью и страстями, и, когда наступила ночь, решил уединиться в своем паланкине. По пути туда я прошел мимо невысокого камня, с которого Ситир наблюдала за пунийцами: в ее взгляде по-прежнему сквозила грусть.

– Если ты читаешь чувства людей, как простые смертные читают книги, тебе, наверное, эта сцена доставляет большое удовольствие, – ехидно сказал я.

Она мне не ответила. И, по правде говоря, даже не посмотрела в мою сторону.

* * *

На следующий день Адад упрямо не желал покидать свою палатку: он прятал голову под тонким покрывалом и был глух к просьбам и доводам своего брата и охотников, которые хотели, чтобы он вышел и продолжил возглавлять всю группу.

Мое терпение иссякало. Без искусства братьев Палузи поймать зверя не представлялось возможным, а я по-прежнему хотел предстать победителем перед отцом (и для этого воспользоваться плодами чужого труда). Если вместо простой пантеры мне удалось бы предъявить доселе не известное никому существо, мой успех был бы еще значительнее. Однако, пока Адад страдал в своей палатке, его брат Бальтазар, обладавший вспыльчивым характером, выбежал наружу и начал ругаться и кричать: он в ярости клялся Баалу убить чудовище и в подтверждение клятвы ранил себе кинжалом руки. Ты, конечно, понимаешь, Прозерпина, мне вовсе не хотелось, чтобы Бальтазар из жажды мести нарушил наш договор и провалил совместную деловую операцию.

– Подумай хорошенько! За труп тебе никто гроша не заплатит, – пытался отговорить его я. – А вдобавок у нас нет с собой соляного раствора, чтобы сохранить тело, и когда мы доберемся до Утики, наше чудовище превратится просто в груду тухлого мяса.

– Дело уже не в деньгах! – орал Бальтазар. – Мы убьем этого зверя, кем бы он ни был!

Спорить с человеком, недавно потерявшим друга, было делом непростым, но я никак не мог позволить ему привести этот план в исполнение. Мы говорили все громче и громче и в конце концов перешли на крик. За спиной Бальтазара возникли его охотники, готовые пустить в ход кулаки, если дело дойдет до драки. Я понял, что Бальтазар на самом деле мог отважиться напасть на знатного римлянина, когда увидел Ситир, появившуюся за моей спиной. Но в этот момент кто-то вмешался в наш спор:

– Он прав.

Это был Адад, который наконец-то вышел из своей палатки. Бальтазар не верил своим ушам, но его брат действительно опровергал все его яростные доводы:

– Узбааль оставил после себя пятерых сирот. А сейчас скажи – что предпочтет получить его вдова: голову чудовища или кошель, набитый золотыми монетами?

Бальтазар вскипел и закричал:

– А если бы убили меня, ты бы тоже променял мою жизнь на горсть римских монет?

Но Адад оказался достаточно находчивым и попросил охотников, одного за другим, высказать свое мнение. И все они, один за другим, подтвердили правоту Адада, хотя каждый из них стыдливо опускал глаза, перед тем как ответить. У всех были дети, и каждый в первую очередь думал об их благополучии, а не о чести.

– Ты совсем потерял рассудок, когда связался с этим римлянином! – заорал на брата Бальтазар, проигравший в споре. – А ты, наверное, рад-радешенек, Марк Туллий, – добавил он, посмотрев на меня горящими глазами, – потому что добился чуда, которое стоит любого легендарного зверя. Из-за тебя случилось невероятное: я повздорил с моим родным братом!

И с этими словами он в бешенстве выбежал из Подковы, крича что-то по-пунийски. Воспользовавшись тем, что Куал был поблизости, я попросил его перевести слова Бальтазара.

– Он проклинает наших прадедов за то, что они проиграли войну против Рима, – объяснил юноша.

Я съязвил с истинно римской надменностью:

– Уж лучше бы он проклял их за то, что они эту войну начали.

* * *

Начиная с этого момента в нашем лагере все говорили только об убийце Узбааля, и охотники-пунийцы, дорогая Прозерпина, стали называть это чудовище почему-то на латинском языке caputfaba. Это выражение означало приблизительно «бобовая голова», и они прозвали его так за вытянутый лысый череп. Ничего не поделаешь, таковы плебеи. Мне кажется, что при помощи этого просторечного, обидного и издевательского прозвища они хотели побороть страх, который им это существо внушало. Но проблема заключалась в том, Прозерпина, что люди склонны всегда все упрощать, и «бобовая голова» к ужину того же дня сократилась до имени «Голован», а оно звучало еще более угрожающе: каждый раз, когда кто-нибудь произносил его, это наводило всех на мысли об огромном мозге, подстерегавшем нас в засаде где-то поблизости.

Наконец наступила ночь, и вместе с ней страхи, всегда рождающиеся в темноте. Было новолуние, и мрак накрыл нас так, словно мы все разом ослепли. Ночная прохлада остудила страсти, кипевшие внутри Подковы: ярость и горе охотников сменились печалью. Мои рабы сгрудились, точно людское стадо, вокруг маленького костра: они обменивались шутками, чтобы скрыть свой страх. А я боялся еще больше, потому что Голован бродил где-то поблизости, прячась в этой ночи, черной и безбрежной, как океан. И нас от него отделяла лишь тонкая изгородь из колючих веток кустарника.

И в этот миг, Прозерпина, я задал себе извечный вопрос, который задают себе те, кто путешествует не по своей воле: «Что я здесь делаю?» А на самом деле человек, странствующий вынужденно, никогда, никогда в жизни не должен спрашивать себя: «Что я здесь делаю?» – ибо, поступая так, он подвергает сомнению свое прошлое и ставит под угрозу свое будущее. Подобные раздумья могут довести человека до отчаяния.

Я приказал рабам разжечь еще пару костров: так хотя бы пространство внутри Подковы было полностью освещено. Не успели они развести костер у входа в наш лагерь, как мы заметили, что к нам приближается какая-то человекоподобная фигура. Я стоял очень близко от этого уязвимого участка наших укреплений и прекрасно помню, что кровь застыла у меня в жилах, словно вдруг ударил мороз. Но это оказался не Голован, а Бальтазар, который возвращался назад. Прогулка по пустошам в полном одиночестве усмирила его гнев, если не совсем, то частично. Он посмотрел на меня, а я по собственной глупости показал ему, что мной овладел страх, потому что стал объяснять свой приказ разжечь костры.

– Эти разбойники, банда беглых рабов Торкаса рыщет по пустыне… – оправдывался я, заикаясь. – Так мы сможем увидеть их, если они приблизятся.

Бальтазар только презрительно ухмыльнулся.

– Ну да, конечно… бандиты… – пробормотал он на ходу, поравнявшись со мной.

Негодяй насмехался над моими страхами, и это меня взбесило, но я сдержался, потому что не хотел больше с ним ссориться.

Вскоре мы все собрались у большого костра и окружили огонь плотным кольцом. Сервус сидел справа от меня, а Куал справа от него. И как это ни странно, их пальцы переплелись! Куал гладил руку Сервуса, который осторожно пытался не допустить, чтобы пастух обнял его за талию или положил голову ему на грудь. Воистину, Прозерпина, любовь подобна пауку: она находит для себя самые укромные уголки.

Тревога усиливалась: по другую сторону нашей убогой деревянной стены раздался вой каких-то животных.

– Вы слышите? – встревожился я, проявив недостойное для своего происхождения беспокойство.

– Это просто гиены, – совершенно равнодушно заметил Бальтазар, наблюдавший за языками пламени, не переставая жевать круглый и плотный пунийский хлеб.

Да будет тебе известно, Прозерпина, что из всех животных только гиены умеют смеяться. Охотники хорошо знали их повадки, а я нет, и от этого демонического хохота меня бросало в дрожь. И, судя по этим звукам, вокруг Подковы их собралось довольно много.

– Почему они сюда явились?

– Это все из-за тебя, – ответил Бальтазар.

– При чем тут я?

– Вам, римским соплякам, наверное, рассказывают, что огонь отгоняет диких зверей, а на самом деле все наоборот: он их привлекает, и в первую очередь гиен, которые обычно охотятся на животных, убегающих от пожара. Они появились потому, что ты устроил здесь столько костров.

От этих слов Бальтазара я почувствовал себя круглым дураком, но тут вдруг смех гиен неожиданно смолк. И мне стало еще страшнее: почему сейчас гиены убежали? Что могло напугать этих ночных властительниц? Скрыть мое беспокойство не представлялось возможным: не отходя ни на шаг от огня, я вертел головой вправо и влево, безуспешно пытаясь разглядеть, что происходит за пределами нашего скромного укрепления из веток. Но ничего видно не было. Напомню тебе, Прозерпина, что Сервус сидел между мной и Куалом, который нежно смотрел на него и гладил его руку. И теперь Бальтазар, наслаждавшийся костным мозгом антилопы, ехидно посмеивался.

– Скажи, что тебя так позабавило?

– Я просто сейчас подумал, – ответил он мне язвительно, – что Сервус сидит сейчас между страхом и любовью.

Все услышавшие это охотники неожиданно разразились грубым, почти диким хохотом. Но сын моего отца не мог снести этих насмешек. С другой стороны, Прозерпина, я был еще совсем мальчишкой, а мальчишки действуют не размышляя. Да, трусы иногда способны к решительным действиям. Как бы доказывая сей факт, я поднялся на ноги, заорал: «Как вы смеете?», или «Сейчас я вам докажу!», или еще какую-то глупость в этом духе, схватил свой меч и вышел из Подковы, намереваясь расправиться с Голованом или совершить нечто важное. Что именно – мне и самому было неясно. И события той ночи, Прозерпина, стали для меня ценным уроком: если какой-то человек командует другими, ему не следует делать глупости, ибо в таком случае остановить его некому.

Но прежде чем осознать эту истину, я уже оказался за пределами Подковы и потерялся в кромешном мраке среди тумана, капли которого казались маслянистыми. Единственной связью с миром стали для меня мои подметки, касавшиеся твердой и сухой почвы. Я ничего не видел, потому что гнев увел меня достаточно далеко и свет костров скрылся за какой-то небольшой возвышенностью. И вот там, оказавшись в полном одиночестве во мраке пустыни, я почувствовал его присутствие. Это был он. Голован.

Чудовище возникло где-то совсем рядом. Нет, видеть его я не мог, и не спрашивай, откуда взялась моя уверенность, но чувства меня не обманывали. Я знал наверняка, что Голован неподалеку, скрытый мраком.

Никогда, никогда, Прозерпина, я не испытывал такого ужаса. Я взмахнул мечом, но рассек только воздух. Он наблюдал за мной, стоя совсем рядом, но на достаточно безопасном для себя расстоянии. Мне вспомнились его огромные, размером с яблоко, глаза: наверняка ночью его зрению позавидовали бы даже пантеры. А я стоял, потерянный среди пустыни, перед его пастью с тремя рядами клыков. И как я мог вести себя так по-идиотски? Но оставалось еще самое ужасное – его голос.

– Мааарррккк…

Если бы вороны говорили, у них, наверное, был бы такой голос. Голован с трудом произносил каждый звук, точно пасть, из которой они вылетали, была полна гвоздей. Он звал меня. Чудовище следило за нами и даже знало мое имя. И хотя Голован произносил его не слишком четко, никаких сомнений не оставалось – он звал меня:

– Мааарррррккк…

Мне стыдно признаться, Прозерпина, но я описался. Да, так оно и было.

С моих губ слетел только мышиный писк. Ни ужас, ни трусость не лишили меня способности мыслить здраво: я был уверен, что в моем положении защищаться бесполезно. Если Голован расправился с таким великаном, как Узбааль, в одно мгновенье ока, что ему стоит покончить со мной? Я упал на землю и свернулся в клубок, стеная, как старик, и плача, как дитя. Меня ждала смерть в ночном мраке, и я был один в безымянной пустыне.

Но тут я услышал ее голос:

– Дай мне руку.

Это была Ситир.

– Оставь свой меч, а то еще поранишься ненароком, и дай мне руку.

Я поднял голову. Атомы света, исходившие от далеких звезд, позволили мне разглядеть ее пальцы и ее обнаженное тело. Я подчинился и протянул ей руку; она помогла мне подняться с земли и проводила до лагеря, словно слепца.

Когда мы оказались у самого входа в Подкову, раздался визг, а потом оглушительные крики.

За время моего отсутствия случилось несчастье: чудовище вырыло подкоп под нашим жалким заграждением из веток и под покровом тьмы схватило одного из моих рабов. Услышав крики несчастного, братья Палузи и их люди немедленно бросились ему на помощь. Монстр понял, что его окружают, и бросил свою жертву, но несчастному уже ничем нельзя было помочь.

Представь себе, Прозерпина, колодец, полный голодных крокодилов. А теперь вообрази, что туда опускают человека на одну минуту, а потом снова поднимают. Вот как выглядел бедняга: в тех местах, куда вонзились три ряда зубов, на костях не осталось ни клочка мяса, а раны были шириной в целую пядь или даже в две. Острые клыки ранили ему бедра, ягодицы и грудь, одной ступни вовсе не было, а другая болталась на ленточке окровавленной кожи. Чудовище почувствовало, что его сейчас настигнут и ему не удастся спокойно сожрать свою жертву, и поэтому удовлетворилось несколькими поспешно проглоченными кусками. Такая алчность, такая кровожадность казались нам непостижимыми и ужасными.

– О священные яйца Баала! – воскликнул Адад при виде обезображенного тела раба. – Это чудовище ходит как человек, а пожирает свои жертвы как хищный зверь. Что это за существо?

Алчность этого монстра внушала ужас, но еще страшнее была его способность тщательно продумывать свои убийственные атаки. Он, безусловно, не случайно выбрал момент для нападения, выждав, чтобы Ситир покинула Подкову. (Ты же помнишь, Прозерпина, что она ушла искать меня в пустыне.)

Раб скончался в страшных мучениях на рассвете: его жизнь закончилась, когда начинался новый день. Кажется, он был иллирийцем, а может, родился где-то еще.

* * *

Утром, когда все собрались у костра, чтобы приготовить завтрак, я вышел из паланкина и заявил:

– Я возвращаюсь в Рим.

События прошлой ночи подтолкнули меня к такому решению. Я плакал от страха, меня – оптимата! – спасла от гибели женщина. (Женщина! Тебе не дано, Прозерпина, понять, как унизительно это было для римлянина-мужчины.) Нет, совершенно очевидно, что мужская тога на плечах мальчишки еще не делала его мужчиной. Я испытывал невыносимый стыд, но винить мне было некого.

– Я предпринял это путешествие ради того, чтобы подняться на следующую ступень лестницы почета и славы, но сумел лишь погрузиться в бездну позора, – сказал я в порыве искренности.

Мое решение застало братьев Палузи и их охотников врасплох.

– Не тревожьтесь, – успокоил я их, – я сдержу свое слово. Если вам удастся поймать Голована, когда доберетесь до Рима, свяжитесь со мной, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы продали его на самых выгодных условиях. Прощайте.

Сервус воспротивился моему решению. По какой-то причине (которую я понял только много-много лет спустя) он не хотел покидать эти губительные пустоши. Я выместил свое раздражение на нем:

– В обязанности раба входит сопровождать своего хозяина и следовать за ним повсюду, даже в минуту смертельной опасности, если это потребуется! А я не припомню: разве ты вчера ночью оторвал свой зад от камня у костра и пошел за мной, чтобы меня защитить?!

Я уже приготовился ударить его плеткой, но тут Адад сделал шаг вперед и сказал мне:

– Останься с нами, мы тебя умоляем. – Он, по обыкновению, употреблял множественное число, говоря и за себя, и за своего брата. Однако Бальтазар помалкивал, потому что затаил на меня обиду. Адад добавил: – Народу не нравится, когда им командуют простолюдины.

Так, кажется, говорил Лисандр[43]. Такой плебей из провинций, как Палузи, естественно, никогда даже не слышал имени великого Лисандра, но эти слова прекрасно отражали суть происходящего.

Тебе, Прозерпина, наверное, будет очень трудно понять устройство мира до Конца Света. Но люди принимали установленный порядок вещей как должное и считали его столь же естественным, как рассветы или закаты: если рабы значили меньше, чем предметы мебели, то мы, патриции, были больше чем просто правители. Любое сколь-нибудь важное предприятие надлежало возглавлять аристократу. Одно дело – просто ловить пантер, но совсем другое – сражаться с чудовищем, поэтому они хотели, чтобы кто-нибудь из высшего света возглавил операцию и стал свидетелем их подвигов перед лицом закона и римских магистратов. А в тех краях единственным благородным человеком был сын Марка Туллия Цицерона.

Я положил ладонь на грудь Адада. Хотя он и замышлял меня убить, предприимчивость этого человека мне нравилась.

– Ты хороший суфет для твоих людей, и добыл немало зверей и без моей помощи, – сказал я. – А кроме того, в борьбе с этим существом, кем бы оно ни было, я тебе ничем помочь не могу.

В нескольких шагах от нас стояла Ситир; как обычно, своего мнения она ничем не выражала, но любой понял бы, что моего решения она не одобряет.

– Не дуйся, – сказал я ей. – Мой отец наградит тебя за то, что ты спасла мне жизнь.

– Мне действительно удалось спасти тебя, но ничего хорошего из этого пока не вышло. Я последовала за тобой сюда вовсе не для того, чтобы ты сейчас отправился обратно.

– Почем я знаю, будь оно все проклято, зачем ты за мной идешь! Объясни мне сама!

– Сейчас мне это неизвестно, но в нужный момент я пойму.

– Браво! – воскликнул я и захлопал в ладоши с язвительным видом. – Впервые с момента нашего знакомства ты обратилась ко мне с речью, в которой больше четырех слов.

Терять с ней время было бесполезно: люди действуют, подчиняясь логическому мышлению, а она следовала логике, переведенной с языка чувств, которую я не понимал.

Куал занял место погибшего накануне носильщика. Я устроился в паланкине, ни с кем не попрощавшись, задернул занавеси, и мы тронулись в путь.

Однако, как только мы оказались за пределами Подковы, я приказал носильщикам остановиться. Нет, уверенность в правильности моего решения меня не покинула. Хочешь знать, Прозерпина, что заставило меня остановиться? Тому было две причины. И первая, и самая главная – мой отец.

Я просто никак не мог вернуться с пустыми руками. Главным образом потому, что, когда этот человек с бычьей шеей и могучей головой смотрел тебе в глаза, ему невозможно было лгать. Что я мог ему поведать? Что какая-то голая женщина с буквами X на груди и на спине оказалась храбрее его первенца?

А вторым препятствием, не дававшим мне покинуть экспедицию, была она – Ситир.

Как раз когда мы покидали Подкову, я чуть-чуть приоткрыл занавеску и увидел ее. Она сидела на огромном камне, спиной к солнцу, и ее бедра затмевали светило. Ее кулаки были сжаты, а во взгляде сквозили разочарование и раздражение.

Возможно, ее хваленое военное искусство, убедиться в котором случай мне пока не представился, было не более чем выдумкой, но я, вне всякого сомнения, был обязан Ситир жизнью. Сейчас вся ее фигура, одновременно женственная и воинственная, казалась невероятно величественной. Думаю, Прозерпина, что именно тогда, видя, как она разочарованно смотрит на меня издалека, я впервые проникся к ней сильным и искренним чувством. Да, она была прекрасна и телом, и духом.

Ситир Тра разительно отличалась от всех женщин, с которыми я сталкивался раньше; она была полной противоположностью типичной римской матроны, благопристойной и пышнотелой. И представь себе, Прозерпина, именно благодаря этому абсолютному ее несоответствию нашим представлениям о красоте она начинала казаться мне привлекательной.

По моему приказу носильщики пошли обратно. Когда мы очутились внутри Подковы, я вышел из паланкина и обратился к братьям Палузи и их охотникам.

– Хорошо, согласен, – произнес я с тяжелым вздохом, как человек идущий на значительные уступки, – но с одним условием: с этой минуты и до конца нашего предприятия вы соглашаетесь при свидетелях считать меня своим патроном и подчиняться мне во всем.

Все, во главе с Ададом, обрадовались и выразили свое согласие. Все, кроме Бальтазара, который не стал возражать, но и не принял участия в общем ликовании. Чтобы немного разрядить обстановку, я пошутил, как это делают в Субуре:

– Вы будете беспрекословно выполнять мои указания. Однако, если мне снова придет в голову отправиться ночью в полном одиночестве в пустыню, предупреждаю: я прикажу распять каждого, кто меня не остановит.

Все расхохотались, но теперь они смеялись со мной, а не надо мной.

Оставалась Ситир. Она не была обязана выражать свое мнение, но сделала это. Ахия подошла ко мне вплотную, шагая по прямой и глядя мне прямо в глаза, остановилась и впервые не назвала меня птенчиком:

– Марк Туллий, я рада за тебя.

Сказав это, Ситир удалилась. Я рассмеялся:

– Такое красноречие меня обезоружило!

* * *

Братья Палузи со своими охотниками провели остаток дня, изготавливая ловушки и располагая их вокруг Логовища Мантикоры, потому что приняли решение поменять свою стратегию. Я дал им добро, поскольку в охоте они смыслили больше меня, но в успехе сомневался.

– Это чудовище не глупее нас и не попадет в ваши ловушки, – говорил я Ададу, но он мне не верил и по-прежнему считал, что мы имеем дело со зверем.

– Голован ходит на двух ногах, – попытался убедить его я, – ты это видел не хуже меня.

– Медведи тоже встают на задние лапы, и у страусов две ноги, но они от этого не перестают быть животными.

– Ночью в пустыне я слышал, как он произносил мое имя, – настаивал я. – Голован умеет говорить, а если он говорит, значит он думает.

– Такого не может быть. Ты просто решил, что все уже потеряно, и тебе это послышалось. Всем людям кажется, что гиены смеются, а они просто так воют. Вот и с рычанием этого монстра то же самое получилось.

Все утро они трудились в поте лица и только около полудня решили передохнуть и немного подкрепиться. Все охотники сидели вместе в центре Подковы, когда один из них вдруг встревожился и спросил:

– А где Урньюл?

Его с нами не было. Все всполошились и забегали по лагерю, выкрикивая его имя и заглядывая в палатки из козлиных шкур. Ситир прекратила эти бесполезные хлопоты. Она обратилась к охотнику, который делил палатку с Урньюлом, протянула руку в его сторону и приказала:

– Эй, ты, принеси мне какую-нибудь вещь Урньюла.

Охотник поспешил исполнить ее приказ, и минуту спустя в руках Ситир оказался платок, который пунийцы используют, чтобы защитить шею и голову от ветра и солнца, и она приложила этот жалкий кусок ткани к своему телу. Как ты помнишь, Прозерпина, свое имя ахии получили, потому что на груди и на спине у них была татуировка буквы Х. Так вот, Ситир обеими руками сжала платок и положила его ровно посередине этого креста, между своими крошечными грудями, и подержала его там несколько мгновений, наклонив голову. Потом она подняла глаза и голосом, которому позавидовал бы любой учитель стоиков[44], произнесла:

– Урньюл погиб.

Братья Палузи и все их охотники испустили горестный крик. Подобно всем простолюдинам, как римским, так и африканским, они слепо верили в могущество ахий и ни на миг не усомнились в ее заключении.

Ситир подняла левую руку, раскрыв ладонь. Пять ее пальцев начали беспорядочно извиваться, словно каждый из них танцевал какой-то свой дикий танец, и казалось, что их движение не зависит от воли ахии. Но вдруг их кончики соединились, образовав некое подобие клюва, и указали в определенную точку. Там был небольшой песчаный холм.

Все охотники побежали туда, а Ситир, Сервус и я последовали за ними. Мы поднялись по очень крутому склону холма и, добравшись до его вершины, остановились как вкопанные: в трехстах шагах от нас чудовище пожирало труп несчастного Урньюла.

Бальтазар не удержался и прыгнул было вперед, вооруженный своим жалким ножом, чтобы напасть на чудовище, но мы с Ададом и Ситир схватили его за ноги, щиколотки и бедра.

– О задница Баала! – укорил его брат. – Ты можешь объяснить мне, что с тобой происходит в последнее время? Будь разумен!

– Голован там, а мы стоим здесь! – Бальтазар был в отчаянии. – Нападем на него сейчас и покончим с ним навсегда!

– Надо всегда и всему учиться, даже у врага, – сказал я, вспомнив слова старого Эргастера. – Сейчас мы можем понаблюдать за ним, пока он нас не замечает, и, возможно, таким образом придумаем самый надежный способ его победить.

Можно с уверенностью сказать, Прозерпина, что монстр устроил себе настоящий пир, и, думая, что никто ему не помешает, с наслаждением пожирал свою добычу. Делал он это тщательно и последовательно: все мясо от головы несчастного до его пояса уже исчезло: там оставались только голые кости, и некоторые чудовище раздробило. Нашим глазам представало ужасное зрелище. Поскольку Голован ел, стоя на четвереньках, как зверь, Адад стал уверять нас, что это животное, но очень скоро ему пришлось признать свою ошибку. Неожиданно монстр встал на колени. Его подбородок, шея и грудь, залитые алой кровью, блестели в лучах солнца. В одной лапе он держал сердце жертвы, а в другой – мозг. Чудовище рассмотрело их целиком, а потом стало медленно, с наслаждением отрывать медленно по кусочку то от одного, то от другого лакомства, отвратительно ворча, точно сытый кот.

– Знакомо тебе какое-нибудь животное, у которого есть любимые блюда? Разве звери так наслаждаются трапезой? – спросил я у Адада. – Кто из хищных тварей так искусно разделывает человечину и так ею упивается?

Мы спрятались за холмом и устроили совещание. Я предложил очень простой план: мы разделяемся на две группы, окружаем чудовище и нападаем. Все со мной согласились.

Разработав план нападения, мы еще некоторое время наблюдали за Голованом, который внушал нам одновременно ужас и любопытство. Кто это удивительное существо? Его фигура и нрав оставались для нас загадкой. Нас поражала его способность разевать пасть так, чтобы все три ряда зубов размалывали жертву с ужасающей скоростью. Но самым страшным, Прозерпина, казалось нам другое: прожорливость, присущая этому чудовищу. Урньюл, ставший его добычей, был среднего роста и довольно крепко сбит, но монстр не удовлетворился мясом несчастного и теперь грыз его кости.

К сожалению, когда мы обсуждали последние детали нашей атаки, появился этот идиот Куал. Он шагал по гребню дюны, то ли пританцовывая, то ли пытаясь удержать равновесие.

– Сервус? Сервус? Куда ты запропастился? – А потом повторил сладким голоском: – Се-е-ерву-у-ус!

Я возмутился:

– Откуда взялся этот сумасшедший?

Голован, естественно, заметил нас и поднялся с земли, распрямив спину и насторожившись. Я уже говорил тебе, Прозерпина, что он был довольно далеко; нас разделяли шагов триста, и на таком расстоянии наши стрелы и копья были бесполезны. И в эту минуту я заметил, что Ситир напрягла каждую мышцу своего тела.

– Что ты собираешься делать? – спросил ее я. – Он слишком далеко.

Ахия не обратила ни малейшего внимания на мои слова и понеслась стрелой вниз по дюне. Заметив ее приближение, Голован негодующе взревел и бросился наутек.

Как-то раз один богатый римлянин пригласил нас с отцом в свое роскошное поместье, чтобы похвастаться своим последним заморским приобретением. Это были два гепарда, и удивительной способностью этих животных, Прозерпина, является их скорость. Рабы выпускали из загона быстроногих и ловких газелей, но гепарды настигали их моментально. Так вот, Ситир уподобилась гепарду: мне никогда не доводилось видеть человека, который бы передвигался с такой невероятной скоростью. Даже следить за ней взглядом стоило большого труда. К сожалению, Голован доказал, что может соревноваться с ней в беге. Его голени были длинными, как у страуса, и казались металлическими цилиндрами, которые оканчивались ступнями с тремя пальцами. Преследование являло собой удивительное зрелище, потому что эти мертвые пустоши никогда еще не видели столь быстрых бегунов.

Но Ситир бегала быстрее, чем это чудовище, и расстояние между ними сокращалось. Когда охотники увидели это, они поднялись в полный рост и стали подбадривать ахию своими хриплыми пунийскими голосами. Монстр пытался добежать до Логовища Мантикоры, но не успевал его достичь. И даже я, которому надлежало демонстрировать gravitas[45] патрициев, не смог удержаться и стал орать, как плебеи в цирке кричат своему любимому гладиатору: «Убей его, убей!» Вне всякого сомнения, Ситир должна была его догнать, как гепард догоняет газель. Но мы не могли предвидеть того, что случилось в этот момент, Прозерпина.

Я уже раньше заметил странные наросты на поясе чудовища и счел их опухолями на его теле, но ошибался. Когда Ситир почти догнала Голована, он раскрыл один из этих карманов и рассыпал по земле пригоршню темных мохнатых шариков, по размеру и по форме напоминавших крупные каштаны. Все произошло так быстро, что мы не сразу поняли, в чем дело, когда увидели, как Ситир споткнулась, упала и покатилась по земле. Она бежала с такой скоростью, что долго не могла остановиться, и наконец замерла, подняв в воздух целое облако пыли. Мне вспоминается ее визг, полукошачий-полуженский; в нем звучали разочарование и ярость. Чудовище остановилось на миг около Логовища Мантикоры, обернулось и, увидев поверженную наземь Ситир, испустило победное рычание и нырнуло в свое подземелье.

Мы все бросились к Ситир, но не отважились подойти к ней близко или предложить помощь, так она была разъярена. Ахия ругалась на недоступном нам языке, пытаясь избавиться от отвратительных тварей, которые вцепились ей в ноги. Те мохнатые каштаны, Прозерпина, оказались мерзкими существами, которые, ударившись о землю, выпустили тонкие ножки в две пяди длиной. Они присосались к ступням и голеням Ситир, и по выражению ее лица было ясно, что эти твари причиняют ей боль. Потерпев поражение, она ругалась, как последний кабатчик Субуры, отрывая от кожи этих животных, и давила их голыми пятками.

Мы – братья Палузи, Сервус и я – переглянулись. На всех лицах застыло одинаковое выражение: смесь ужаса и недоумения. Все мы осознали, что столкнулись с существом иной, неизвестной природы.

* * *

Вечером того же дня Ситир Тра решила дежурить у Логовища Мантикоры и уселась у самого края ямы. Ее поза казалась мне скорее пригодной для молитвы, чем для военного караула: она сидела на земле, скрестив ноги и опустив подбородок на грудь. Было неясно: то ли Ситир наблюдает за отверстием в земле, то ли размышляет о богине Гее. Ее обнаженная и неподвижная фигура казалась высеченной в камне.

Я наблюдал за ней, расположившись на почтительном расстоянии. Сервус стоял рядом со мной.

– Что она сейчас делает? – спросил его я. – Молится или несет караул?

– И то, и другое. Ora et vigila[46].

Начинало смеркаться.

– Неужели она собирается провести ночь здесь, вдали от Подковы, у самого логовища монстра? – поинтересовался я.

– Весьма вероятно. Ахии могут быть непоколебимы, особенно если испытали поражение.

– И она останется здесь на всю ночь в полном одиночестве? А как же гиены?

– Гиены слишком умны, чтобы попытаться напасть на ахию.

Мрак быстро спускался на землю. Я удалился в свой паланкин и позвал к себе только братьев Палузи и Сервуса. По моему приказу раб плотно задвинул занавеси, и мы устроились вокруг масляного светильника. Мне хотелось поговорить с ними так, чтобы никто больше не слышал нашего разговора.

– Я размышлял о случившемся, – заговорил я очень тихо, – и одно обстоятельство меня особенно беспокоит. – Пламя светильника озаряло наши лица. Все наклонились в мою сторону, чтобы расслышать мой шепот. – Это неизвестное существо уже убило трех человек.

Адад и Бальтазар молча переглянулись.

– Мне кажется, – пояснил я, – что мы собирались охотится на монстра, но на самом деле это он охотится на нас.

Сервус сглотнул. Братья Палузи, казалось, не испытывали страха:

– Тем более заслуженными будут наши лавры.

Адад хотел убить чудовище ради выгоды, а Бальтазар ради мести, но, так или иначе, они снова были заодно, как истинные близнецы, каковыми и являлись. А мне на самом деле просто хотелось выяснить, могу ли я оставить это предприятие и вернуться домой, потому что после всего пережитого моя трусливая душа, Прозерпина, уже повидала гораздо больше всяческих ужасов, чем могла вынести. Но с другой стороны, как тебе прекрасно известно, я дал им слово возглавить наше предприятие и не мог уехать, если они хотели остаться. А братья не имели ни малейшего желания бросить эту затею.

– Ты нам нужен, Марк Туллий, – сказал Адад. – Если бы речь шла о жирафах или страусах, в твоем присутствии не было бы никакой необходимости. Но это исключительное существо будет очень ценной добычей, и еще до нашего приезда в Утику о нем все узнают. Мы не сможем погрузить его на корабль, потому что гораздо раньше известие о нем дойдет до ушей губернатора Нурсия. А это известный вор, ты и сам знаешь. Поскольку мы простые провинциальные плебеи, он непременно придумает какой-нибудь трюк, чтобы завладеть нашей добычей и приписать себе наши заслуги. Только ты можешь это предотвратить. Даже сам Нурсий не решится присвоить кошелек и славу сына твоего отца. Мы правы, и ты сам это знаешь.

Иногда случается так, что генералы проявляют чудеса храбрости лишь потому, что солдаты не позволяют им струсить. Чтобы скрыть свою трусость, я ответил им так цинично, что моему бесстыдству позавидовал бы любой отпрыск знатной римской семьи, желающий получить магистратуру.

– Браво! – сказал я, хлопая в ладоши. – Именно это я и хотел услышать и собрал вас здесь именно затем, чтобы убедиться, что вы не пали духом!

После этих слов они ушли, а я потушил светильник и лег в постель, защищенный лишь занавесями из ткани.

Нервы не давали мне заснуть. От любого, даже самого легкого шороха меня бросало в дрожь. Вдруг я услышал какой-то шелест и приподнялся на локтях, объятый тревогой. Одна из занавесей была достаточно прозрачной и позволяла мне разглядеть какую-то тень по другую сторону ткани. Это был Сервус, который спал, свернувшись калачиком у моего порога, как полагается рабам. Все было в порядке. Я снова прикрыл глаза, и в моем мозгу на грани сна и яви возникла знакомая фигура: Ситир, ее удивительное тело с изящными и сильными мускулами.

В полусне мои прикрытые веки превратились в занавес, на фоне которого на сцене появлялись, словно актеры, волнообразные очертания тела ахии. Я видел ее воинственную женственность: тонкий точеный нос, твердые, точно мраморные, ягодицы, худые, но сильные руки. Мой разум велел мне бороться с желанием. «Эта женщина не почтенная римлянка, но и не проститутка, она тебе не подходит», – говорил я себе. Мне было непонятно, почему я вдруг так желал ее, что не мог этому противиться. По большому счету, разве есть занятие более бесполезное, чем пытаться обуздать плоть при помощи разума? Дражайшая Прозерпина, я присутствовал при бесконечных дебатах о границах власти богов, но никогда в жизни не слышал, чтобы какой-нибудь философ – хотя бы один-единственный – отрицал власть фаллоса.

Я пребывал в этом сладком забвении, когда услышал какой-то далекий и неопределенный шорох, ставший постепенно фоном для танца Ситир. Где-то под моим изголовьем что-то тихонько зашуршало, словно мышонок забрался под мою подушку. Я на минуту прислушался, но глаза открывать не стал.

И тут раздался этот звук: словно где-то вдали стадо быков раздувало ноздри. Куал рассказал нам, что именно такие звуки предваряли первое появление чудовища на поверхности. Но в ту ночь я потерял способность рассуждать здраво, и у меня возникла только совершенно детская мысль: «Ничего страшного со мной случиться не может, потому что Ситир караулит Логовище Мантикоры». Кажется, я ненадолго заснул, но меня разбудил шум, который теперь раздавался где-то близко: кто-то царапал деревянные доски. В голове у меня снова возникла та же мысль: «Логовище Мантикоры… Ситир там караулит». И вдруг меня осенило: «А что, если это не единственный выход? Даже кролики знают, что из норы надо делать несколько лазеек!» И как раз когда меня озарила эта идея, я почувствовал, как что-то касается моего лица, моей щеки, которая лежала на шелковой подушке. Оно было шероховатым, как кошачий язык.

Вот тут-то я разом открыл глаза и увидел нечто ужасающее, Прозерпина: лапу, руку, не похожую на человеческую, – ее пальцы были страшно длинными, и на них не было ногтей.

Голован вырыл туннель, который заканчивался прямо подо мной, и проделал дыру в основании паланкина, пробуравив ящик для багажа, матрас и подушку. Мы столкнулись с жителем подземного царства, который знал всю его географию, все пути в глубинах земли. Нам не дано было понять это существо, которое теперь оказалось под моей постелью. Его лапа тянулась наружу из дыры в матрасе. Я был настолько глуп, что задался вопросом: «Интересно, а где его вторая рука?» Ответ: она обвивала мою шею, словно змея. И его конечности, тонкие и жилистые, обладали страшной силой: я не мог даже пошевелиться. Но уверяю тебя, Прозерпина, мой вопль долетел, наверное, до Субуры!

Паланкин превратился в воронку из сломанных досок, которая затягивала меня в пропасть. Представь себе, Прозерпина, что кто-то делает дырку в середине стола и начинает затягивать в нее скатерть: картина была именно такая. Все вокруг меня колебалось и увлекало с собой в недра земли. Из матраса, превратившегося в воронку, летели во все стороны тысячи перьев. Лапа сжимала мою шею, и я мог только вопить от ужаса. И тут до меня донесся голос Сервуса:

– Доминус, доминус! – кричал он. – На помощь! На помощь!

Голован тянул меня за шею, желая увлечь за собой под землю! Это было похуже, чем колодцы из моих ночных кошмаров. Сервус звал остальных, но сам был слишком малодушен, чтобы мне помочь.

Меня спасла, естественно, она – Ситир.

Я почувствовал, как ее рука хватает меня за колено. Но чудовище одновременно тянуло меня за шею, поэтому мне грозило серьезное увечье. Собрав весь остаток воздуха в легких, я крикнул:

– Бей его!

Ситир поняла, что я имею в виду. И Сервус тоже. Он оказался достаточно смышлен, потому что вложил жердь в свободную руку ахии, которая подняла это орудие и бросила, точно гарпун. Будь на ее месте любой другой человек, мне бы не поздоровилось, но Ситир была ахией: жердь просвистела мимо моего уха и вонзилась в монстра, который отпустил мою шею, взвыв от досады. Я вскочил на ноги, хватая ртом воздух, словно рыба, которую вытащили из воды.

Паланкин превратился в груду обломков. Братья Палузи и их охотники тоже прибежали, вооруженные ножами. Пунийцы с визгом окружили лаз, потрясая своими копьями, готовые к атаке. Братья Палузи подождали, чтобы я перевел дух. И поверь мне, Прозерпина, дрожал я довольно долго. Потом мы вместе обследовали плоды трудов Голована.

Под матрасом начинался туннель, очень похожий на тот, который мы называли Логовищем Мантикоры, только более узкий и не так искусно завершенный. Я проклял всех богов, хотя никогда в них не верил.

– Еще немного – и Голован утащил бы меня с собой в подземелье! – закричал я. – Вы ставите ловушки вокруг лагеря, а чудовище тем временем вырыло подкоп прямо под моей постелью. Я вас предупреждал! Это он на нас охотится!

Они смотрели на меня как побитые псы. Мое сердце билось с такой силой, точно по ребрам изнутри ударял таран.

* * *

Не стоит, наверное, и говорить, Прозерпина, что я не смог сомкнуть глаз всю оставшуюся часть ночи. Рассвет застал меня у наружной стороны нашего заграждения – я сидел и размышлял, как действовать дальше.

Я созерцал восход солнца, кутаясь в тонкое одеяло, и меня одолевали сомнения. Никогда раньше я не чувствовал себя таким одиноким. Отец, безусловно, любил меня, сомневаться в этом не приходилось. Но неужели отцовская любовь неизбежно должна была увести сына в такую даль, где сердцу нет утешения, а тело подстерегают опасности?

Остальные участники экспедиции, не покидая Подковы, наблюдали за мной: братья Палузи, Сервус, Куал, четверо охотников и трое оставшихся в живых носильщиков. Я услышал шаги: кто-то приближался ко мне. Это была она – Ситир.

– А тебе чего от меня надо? – мрачно проворчал я.

Но ахия, как всегда, ответила не на слова, слетевшие с моих губ, а на чувства, кипевшие в моей груди:

– Молодец, птенчик. Действуй так же и дальше.

И Ситир вернулась обратно.

Через некоторое время я счел, что уже потратил на размышления достаточно времени, присоединился к остальным и сказал им так:

– Чудовище нас не оставит в покое: оно будет нападать снова и снова и убивать одного за другим. Никто не знает, где и когда оно вылезет на поверхность в следующий раз. Если оно сделало подкоп под мой паланкин, то спокойно может выскочить из-под задницы любого из нас.

Простодушный Адад перебил меня:

– Мы придумали новые ловушки.

– До сегодняшнего дня от ваших ловушек никакого толку не было! – закричал я. – Пока только ему удалось поймать нас в свои!

Братья Палузи поинтересовались, в чем заключается мой план.

– Давайте пойдем против его логики, – сказал я, – и сделаем то, чего он от нас никак не ожидает.

– Что именно? – спросил Адад.

– Давайте спустимся в Логовище Мантикоры, поймаем его или убьем.

Я без труда различил страх в их глазах – так мать узнает коревую сыпь на щеках ребенка. Пунийские охотники не хотели об этом и слышать.

– Вы сами предоставили мне право командовать вами! Более того, вы умоляли меня согласиться! – (Это был серьезный довод.) – И теперь, как люди мне подвластные, вы должны выполнять мои распоряжения, нравятся они вам или нет.

Бальтазар и пучок волос на его голове затряслись от возмущения: он называл меня сумасшедшим, безрассудным гордецом и самоубийцей.

– Нет, – перебил его наконец Адад. – Марк Туллий прав.

– Ты спятил? – воскликнул Бальтазар.

– Голован нас заманил в свою ловушку и делает с нами все, что ему угодно, – подтвердил мои слова Адад, поглаживая подбородок. – Он за нами следил и теперь знает наши сильные стороны и наши изъяны, поэтому может нападать, откуда ему будет угодно и в любое время. А мы, напротив, почти ничего о нем не знаем.

– Об этом я и говорю! – стоял на своем Бальтазар. – Даже ахия в известном нам мире не смогла догнать это чудовище, а вы собираетесь отправиться в его владения и схватить его там?

– С тобой нельзя не согласиться, Бальтазар Палузи, – у тебя есть веские причины отстаивать свое мнение, – перебил его я, – но нам надо пойти на риск. Ганнибал совершил то, чего никто от него не ожидал: он перешел через Альпы и таким образом застал Рим врасплох. Вам, пунийцам, это должно быть хорошо известно.

– Но Ганнибал потерпел поражение, – напомнил мне Бальтазар, и с этим я не мог не согласиться.

Как бы то ни было, Адад меня поддержал. Он показал пальцем на четверых оставшихся в живых охотников-пунийцев и спросил Бальтазара:

– Скольких еще вдов ты собираешься утешать?

После этого мне оставалось задать самый главный вопрос:

– Итак, кто отправится в недра земли? Я никого не могу принуждать. К тому же этот грот так тесен, что если людей будет много, они будут только мешать друг другу.

Я посмотрел каждому в глаза вопрошающим взглядом и указал пальцем на Сервуса:

– Сервус! Ты! Ты и Куал! Вы вдвоем отправитесь туда, а когда поймаете чудовище и вернетесь, я благословлю вашу любовь.

Бедняга Куал чуть было не потерял сознание от испуга, и я пояснил:

– Это просто субурские шутки. Туда отправлюсь я.

Да, я знаю, Прозерпина, трудно себе представить, что такая мокрая курица, как Марк Туллий, могла решиться на предприятие, заключавшее в себе больше опасностей, чем глубокая вонючая трясина. Но что мне оставалось делать? Я просто не мог не пойти туда, потому что сам решил командовать этими людьми и сам предложил такой план. Если бы я не возглавил экспедицию, то потерял бы всякую власть над ними, потерял свое достоинство и, вероятно, саму жизнь, потому что труса гораздо легче закопать в яму, затерянную в пустыне, чем смельчака. Постепенно мне открывалась великая истина: настоящая отвага зависит не от силы духа, а от обстоятельств.

– Тебе не придется идти туда одному, птенчик.

И такое решение приняла не только Ситир.

– И я. Я тоже пойду с тобой, – сказал Адад.

Услышав его слова, Бальтазар схватил брата за руку и отвел в сторону на расстояние нескольких шагов. Возможно, он хотел поговорить с Ададом наедине, но был так возмущен, что громко кричал, а со мной был Куал, который переводил мне его слова с пунического языка.

– Бальтазар говорит, что сейчас как никогда жалеет, что не заколол и не похоронил тебя в яме, когда имел такую возможность.

– По крайней мере, откровенно, – усмехнулся я.

– Адад отвечает, что ему придется пойти с тобой, потому что в противном случае, если ты добьешься победы без помощи братьев Палузи, тебе уже не придется делиться с ними добычей.

– А что еще? – спросил я.

– Бальтазар хочет присоединиться к вам, но Адад его останавливает. Он говорит, что братья не могут подвергнуться риску погибнуть вдвоем и оставить на произвол судьбы слишком старых родителей и слишком маленьких детей. Адад заявляет, что, как старший брат, он имеет право принимать решения.

Мы поняли, что Адад не изменит своего мнения, по тому, что он сделал затем: отошел от брата и сел возле трогательного крошечного храма, который воздвиг из глины внутри Подковы. Там он поцеловал фигурку Баала, зажег перед ней маленькую свечу, произнес короткую молитву, а потом присоединился к нам.

Итак, мы втроем направились к Логовищу Мантикоры в сопровождении остальных. С собой мы мало что взяли: мы с Ададом вооружились кинжалами и несли тонкие одеяла, несколько веревок, тыкву, служившую нам флягой, и еще кое-какие мелочи. А Ситир не взяла ничего: на ее нагом теле было только кольцо из Темного Камня.

– А ты не готовишься в путь? – спросил я.

За нее ответил Сервус:

– Ахии всегда готовы ко всему.

Логовище Мантикоры представляло собой просто узкую щель в земле, нору, напоминавшую рот с искривленными губами. Тесный лаз изгибался спиралью и уходил под землю. Ничего больше видно не было. Но братья Палузи, бывалые охотники, чувствовали что-то недоброе и молча смотрели друг на друга с выражением тревоги на лицах. Я сглотнул. Адад вызвался спуститься первым, и я согласился, безразлично пожав плечами: там, под землей, Голован не станет разбираться, в каком порядке мы проникали в его владения.

– Подожди! – воскликнул Бальтазар.

Он обнял брата, и мне почти никогда не доводилось видеть таких искренних объятий. Они были не просто близнецами – их связь напоминала единство ветвей и корней одного дерева. А сейчас земле предстояло их разделить.

Бальтазар посмотрел на меня глазами разъяренной пантеры:

– Если Адад не вернется, я убью тебя и брошу твой труп в эту самую щель. Можешь быть в этом уверен.

Адад, желая заставить брата замолчать, сказал серьезным тоном:

– Если я не вернусь, женись на моей жене. – И добавил, мрачно ухмыльнувшись: – Большой разницы она не заметит.

Мы все тихонько рассмеялись – искренне, но в этом смехе слышались грустные нотки. Потом Адад стал спускаться в щель, то хватаясь руками за выступы стен, то наступая на них, будто спускался по ступеням каменного колодца.

Затем наступила моя очередь. Я уселся на краю щели, спустив ноги вниз, как мальчишка, который боится прыгнуть в озеро и медлит на берегу. Мне стоило большого труда сделать первый шаг. Ситир опустилась рядом со мной на колени и приблизила свою голову к моей.

– Мне всегда внушали ужас две картины, – признался я. – Кинжал, который вонзается в мой желудок, и падение в бездонную пропасть, что для меня еще страшнее.

– Я знаю. Но не попадай в ловушку, которую всегда расставляет нам страх.

– Какая это ловушка?

– Страх всегда хочет заставить нас думать, что мы одиноки перед его лицом.

Она улыбнулась, и я впервые увидел в ее улыбке тень сострадания. И тут Ситир спросила:

– Скажи, птенчик: в твоих кошмарах, когда тебя пронзают кинжалом или когда ты падаешь в бездонный колодец, с тобой кто-нибудь есть?

– Нет.

– Вот видишь? Страх заставляет тебя чувствовать себя одиноким. А теперь скажи: сейчас ты один?

– Нет. Со мной спускается Адад и ты.

Она кивнула. Трудно объяснить, Прозерпина, как успокоил меня этот жест, потому что ахия была права: я и вправду не был одинок.

И мы отправились в подземелье: Адад, я, а за мной Ситир. Стены колодца неожиданно оказались теплыми. Голоса оставшихся наверху постепенно смолкли, а дневной свет перестал доходить до нас. Мы оказались на какой-то площадке, и нашим глазам открылся туннель. Адад зажег факел. Мы были под землей, в ее недрах.

* * *

С твоего разрешения, Прозерпина, я не буду рассказывать здесь о том, что случилось под землей. Скажу только, что мы провели там два дня и две ночи, и не более того, ибо повествование о наших приключениях в подземном мире заняло бы, наверное, вдвое больше страниц, чем весь мой предыдущий рассказ. Поэтому позволь мне пропустить эту часть истории. А результат нашего похода заключался в следующем: мы спустились вниз втроем и вернулись, как и надеялись, тоже втроем – но состав нашей троицы был иным.

Как ты можешь себе представить, Прозерпина, пока мы были под землей, те, кто остался на ее поверхности, сильно переживали, особенно Бальтазар и его охотники-пунийцы. Они думали, что наша вылазка будет длиться несколько часов, а то и меньше. Поскольку мы не возвращались, они пришли в отчаяние, рвали на себе волосы и спорили, как им следует поступить, но никак не могли решиться действовать. Из всех оставшихся в Подкове только у Куала не было никаких обязательств перед теми, кто отправился в недра земли, – ни с точки зрения морали, ни с точки зрения закона.

– Они не возвращаются, – говорил он Сервусу. – Давай убежим и отправимся в Утику.

Но Сервус не соглашался.

– Он твой доминус, – настаивал Куал. – Ты для него значишь меньше, чем дворовый пес. Скроемся сейчас, любимый, и нас никто никогда не найдет.

– Ха-ха! – засмеялся Сервус. – Когда ты понадобился Туллию Цицерону, он нашел тебя меньше чем за сутки, помнишь? Ты и вправду думаешь, что я остаюсь в этих пустынных местах из-за этого мальчишки-патриция? – Тут он перешел на крик: – Если это так, ты ровным счетом ничего не понял!

Все это я узнал спустя много месяцев, потому что в то время находился под землей. Но, как я тебе уже говорил, Прозерпина, на третий день мы вышли на поверхность земли. Мы вернулись к свету и к жизни по тому же пути, поднявшись из Логовища Мантикоры: я, Ситир и Голован, которого ахия тащила на спине. Он был связан, а в пасти у него был кляп. Мы действительно вернулись, но без Адада.

Охотники бросились к нам. Бальтазар схватил меня за плечи и тряс, добиваясь ответа:

– Где он? Где Адад?

Я посмотрел на Ситир, потом на Бальтазара, и произнес слова, которые были единственно возможным ответом на его вопрос:

– Адад не вернется.

Бальтазар обезумел от отчаяния, а охотники стали причитать на своем наречии. Казалось, никого не интересует наша невероятная добыча – Голован, которого несла на спине Ситир. Бальтазар в ярости требовал от меня объяснений.

– Мне очень жаль, – повторял я, – но твой брат не вернется.

– Я так и знал! Как он погиб? С достоинством или нет? Испытал ли он боль или не успел?

– Пожалуйста, умоляю тебя, – говорил я, понимая и разделяя его страдания, но твердо стоя на своем, – не настаивай. Этому нет объяснения.

Бальтазар в отчаянии то угрожал мне, то умолял меня говорить: он хотел знать подробности гибели брата, а я отказывался ему поведать. Наконец я снизошел к его мольбам и уступил, но все, что я мог, – пожать плечами и сказать:

– Ты не поймешь того, что случилось, потому что понять это невозможно. Другого ответа я дать тебе не могу.

Но его это не устраивало: Адад был ему братом – больше чем братом. От боли и ярости Бальтазар схватился за большой нож и стал размахивать им передо мной, рыдая и угрожая. Я поднял руку:

– Сейчас ты остался один во главе ваших людей! Веди же себя как должно!

Он не успокаивался. Не знаю, чем бы кончилась эта сцена, если бы поблизости не было Ситир. Ахия спокойно подошла к Бальтазару и без труда забрала нож у него из рук, словно обезоруживала пятилетнего мальчишку. Она бросила нож на землю, ласково провела пальцами по его затылку и сказала:

– Он не вернется.

Потом она отвела Палузи в сторону, где росли какие-то кусты, и мы увидели, что Ситир встала там на колени, а Бальтазар подчинился ей и тоже опустился на землю. Затем ахия нежно прижала его голову к своей груди, как раз там, где скрещивались перекладины креста. Он отчаянно зарыдал, словно вода хлынула из разбитого сосуда. Палузи обнимал Ситир и плакал навзрыд, содрогаясь всем телом. Сервус разумно предложил:

– Оставим их.

Между тем охотники связали Голована и поместили в остатки моего паланкина, который за время нашего отсутствия носильщики кое-как отремонтировали. Чудовище положили брюхом кверху и приковали его руки и ноги к земле при помощи колец, которые охотники возили с собой, чтобы усмирять диких зверей.

Вид Голована, Прозерпина, вызывал оторопь, хотя он и был пленен и крепко связан. Горячий ветер тех мест колыхал занавеси паланкина, и они дрожали, словно взгляд чудовища внушал им ужас. Представь себе круглые глаза цвета янтаря, удлиненный лысый череп… И его пасть: как только мы вытащили кляп, он тут же стал рычать и плеваться, как злобный лемур, показывая нам три ряда острых зубов. Мы не могли оторвать от него глаз и в то же время испытывали нарастающую тревогу. Если это и была победа, то какая-то странная.

Бальтазар неожиданно подбежал к нам, увидел эту орущую пасть и ударил в самую середину челюстей обухом своего топора. Мелкие белые осколки брызнули во все стороны.

– Да будет проклята флейта фавнов! – заорал я. – Если ты не умеешь держать себя в руках, выйди вон из моей палатки!

– Это ведь он убил Адада, правда? – кричал Бальтазар. – Кто же еще, если не он?

Четверо охотников схватили своего патрона за руки и постарались успокоить его. А я, со своей стороны, заставил замолчать Голована: мне понадобилась помощь всех носильщиков, чтобы обездвижить голову монстра, набить его пасть мелкими камнями и наложить сверху на морду, лишенную губ, плотную повязку.

Теперь, когда наш пленник смолк, мы немного успокоились. Больше всего внимания чудовищу уделял Куал, который ранее оказался первым свидетелем его появления на поверхности земли. Теперь оно лежало связанным у его ног.

– Откуда могло взяться это существо? – задал он вслух вопрос, который вертелся во всех наших головах.

– Тебе лучше нас должно быть это известно, – язвительно сказал ему Бальтазар, который к этому времени немного успокоился. – Ты же родился в этих местах.

– Нет-нет, – решительно возразил ему Куал, – такие твари здесь никогда не водились, поверь мне.

– Он явился из подземного царства, – заявил я.

– Ерунда! – возмутился Бальтазар. – Под землей никто не живет.

– А ты откуда знаешь? – спросил его Сервус. – Небеса состоят из светоносного эфира и никаких плотных тел удерживать не могут, поэтому камни падать оттуда никак не должны и все же иногда падают.

Бальтазар все равно отвергал эту идею. Я вздохнул и сказал:

– Ты не был с нами под землей. Туннелю нет конца, и он уходит в самые недра земли. И смотрите, что было с собой у Голована.

Ситир вынесла на поверхность не только монстра, но и мешок, узлы которого сейчас развязала. Оттуда появились два странных существа: их цилиндрические туловища были не длиннее руки взрослого человека. Своим видом они напоминали больших кальмаров, только вместо щупальцев вокруг их ртов располагались какие-то отростки, похожие на маленькие лопатки. Как только Ситир выпустила их из мешка, они тут же бросились на землю и стали ее сверлить, заглатывая песок и глину, которые потом вылетали из отверстий, расположенных на боках этих существ. При этом они издавали своеобразный шум, напоминавший храп гигантского быка, и мы с Куалом сразу его узнали: пастух слышал его перед тем, как чудовище появилось из-под земли, а я в ту ночь, когда оно напало на мой паланкин.

– Наш старый знакомый приручил около сотни таких тварей, – добавил я, – и использовал их для рытья туннелей. И вы можете сами убедиться: работают они очень быстро.

Пока я произносил эти слова, два «кальмара» успели исчезнуть под землей. Мы снова стали рассматривать нашего пленника, созерцание которого порождало множество вопросов. Кто он? Откуда явился к нам? И зачем? Почему он убивал людей? Я знаю одно, Прозерпина: когда группа людей задается несколькими вопросами сразу, она не отвечает ни на один.

Я встал на колени рядом с Голованом, чтобы разглядеть его получше и осторожно провел рукой по его груди: твердая поверхность под моими пальцами оказалась не чешуей, как чудилось на первый взгляд, а неким подобием кольчуги. Однако если люди обычно делали кольчуги из маленьких сплетенных вместе колечек, то его броня состояла из крошечных пластинок, плотно прилегавших друг к другу. Я попробовал отделить одну из них двумя пальцами, но она не поддавалась, и мне пришлось прибегнуть к помощи Бальтазара, который не без труда отковырнул одну из пластинок своим маленьким ножом и протянул ее мне. Я поднес пластинку к глазам и страшно удивился:

– Это не кожа и не металл!

Нет, его бронь была из другого материала. Представь себе, Прозерпина, наше удивление, когда мы разглядели, что эта «пластинка» была живым существом, каким-то насекомым, похожим на жучка с плоским панцирем. Он дрыгал ножками, пока я держал его двумя пальцами, перевернув на спинку. Получается, броня Голована состояла из множества маленьких насекомых, сцепившихся друг с другом, словно дисциплинированная когорта крошечных солдат, выстроившихся по команде.

Мы снова начали рассматривать монстра и его невероятную, ни на что не похожую фигуру. Ростом он был с не очень высокого человека, но его руки и ноги, по крайней мере по отношению к худому туловищу, оказались длиннее, чем у людей. Пальцы рук состояли из четырех фаланг, а не из трех, как у нас, а большой был почти таким же длинным, как остальные. Голован носил штаны, но не такие длинные, как у галлов, которые закрывают ноги до щиколоток, а короткие, только до колен, похожие на те, что носят наши солдаты. Палузи потянул на себя разом обе штанины, решив раздеть монстра, – штанины были сделаны из какой-то странной эластичной материи, напоминавшей змеиную кожу.

Нижняя часть тела Голована обнажилась, и все мы с нездоровым любопытством стали разглядывать место, где рассчитывали увидеть половые органы, но нашим глазам открылась только ровная кожа, неинтересная, как ссадина на коленке.

– Вы видите то же самое, что и я? – Мне трудно было поверить своим глазам.

– Я вижу, что не вижу ничего, – ответил Бальтазар.

Сервус задал вопрос, более свойственный исследователю природы:

– Но как же они тогда размножаются?

Меня этот вопрос совершенно не волновал, и, будучи истинным сыном Субуры, я решил поддеть Куала:

– Если бы твои клиенты оказались такими, ты бы просто умер с голоду.

Но всем было не до смеха.

Я уже говорил тебе, что нижние конечности Голована были похожи на ноги страуса, но при ближайшем рассмотрении обнаружилась и еще одна деталь: нам казалось, что он ходил босой, но мы ошибались. Он носил некое подобие носков, плотно прилегавших к его ногам. Бальтазар стянул их с чудовища, и, к нашему удивлению, они вдруг ожили, стали извиваться и вырвались из рук пунийца! Оба носка упали на землю и поползли, двигаясь неуклюже, как осьминог, оказавшийся на берегу.

– О вонючий бздеж Юпитера! – закричал я.

Все машинально расступились, только Ситир взяла один «носок» в руки, не испытывая ни страха, ни отвращения. Он был похож на длинную сумку, корчился в воздухе и извивался. Я посмотрел внутрь «носка»: на его внутренней стороне шевелились, словно лапки жука, крошечные щупальца.

– Надень его, – приказал я Сервусу.

Но Ситир избавила моего раба от неприятной операции и сама натянула носок на свою ногу.

Носок-осьминог плотно прилег к ее ступне и щиколотке, будто слившись с ними. Ситир подтвердила:

– В нем очень удобно: он мягкий и сразу приспосабливается к ноге, лучше любой обуви.

Я не знал, что и подумать. Меня прошиб озноб: кем был этот народ, приручивший насекомых и прочих тварей, подобно тому как мы научились подчинять своим интересам кожу и металл?

– Выньте кляп у него изо рта, – распорядился я. – Немедленно!

Мой приказ выполнили. Монстр, вероятно, понял, что я хочу с ним говорить: он молча устремил на меня взгляд, а я стучал себя раскрытой ладонью в грудь и повторял: «Марк, Марк Туллий».

– Ты уже знаешь, что меня зовут Марк. Однажды ночью ты называл меня по имени, помнишь? А как тебя зовут? Как твое имя? Представься нам!

И тогда он сказал: «Текто» или что-то в этом роде – и засмеялся. Уверяю тебя, Прозерпина, он смеялся от души, повторяя: «Тек-то, тек-то, тек-то», словно молился или отдавал какое-то распоряжение, – понять это было трудно. Он произносил это слово не переставая, с таким презрением, что я был вынужден наконец снова заткнуть ему рот.

– Дай мне твой топор, – сказал я Палузи.

– Зачем тебе? – спросил он.

– Надо узнать, из чего сделан этот тектон, тектоник, или как еще он там называется.

– И ты для этого собираешься разрубить ему голову топором? – Такая идея ему не понравилась.

– О нет! Я хочу только отрубить ему одну руку, чтобы посмотреть, можем ли мы в случае необходимости убить его, как любое живое существо.

Палузи преградил мне дорогу:

– И думать об этом не смей!

– Подумать только! – съязвил я. – Совсем недавно ты желал ему смерти, а сейчас не позволяешь мне пролить несколько капель его крови.

– Если ты его изувечишь, наш товар потеряет в цене.

– Наш? – засмеялся я. – Все видели, что монстра притащила на спине ахия, а она здесь со мной, а не с вами.

– А я думаю, что ты плохо знаешь обычаи африканских охотников. Когда две группы объединяются, они должны делить пополам всю добычу.

Я обратился к Куалу:

– Это действительно так?

Юноша кивнул:

– Да, Бальтазар Палузи прав. Таков здешний обычай.

– Ну хорошо, в таком случае не будем больше спорить, – сдался я. – Меня учили уважать местные традиции.

Все успокоились, а я, воспользовавшись тем, что они отвлеклись, быстрым движением выхватил топор из-за пояса Бальтазара, нанес точный удар по запястью левой руки тектоника и отсек ему кисть начисто. Из культи сразу же хлынул поток отвратительной темно-синей крови. Какая она была густая и мутная!

Бальтазар Палузи схватился за голову, а Сервус от досады взвизгнул. Голован орал и корчился от боли.

– В Субуре такой обычай: если мы договариваемся делить все пополам, то каждый – хозяин своей половины, – сказал я. – А коли так, одна рука тектона моя.

Не успел я договорить, как заметил, что все смотрят не на меня, а на отрубленную кисть, которая побежала, словно паук! Пальцы служили ей ногами, и бежали они с бешеной скоростью! Рука металась как сумасшедшая, не зная, куда ей деться! Представь себе, Прозерпина, какой ужас! Каждый раз, когда она натыкалась на чью-нибудь ногу, ее владельцу приходилось подпрыгивать, чтобы ее пропустить. Наконец рука нашла выход и бросилась наутек, а мы побежали за ней. След синей крови указывал нам путь. Она пробежала шагов тридцать или сорок, словно курица, которой отрубили голову, и замерла, в изнеможении упав ладонью вверх. Бальтазар в ярости пнул ее ногой с такой силой, что она взлетела голубем.

Потом, разгневанный, он вернулся в паланкин в сопровождении четверых своих охотников, посмотрел на пленного монстра и, встретив его помутившийся взгляд, заявил:

– С двумя руками или только с одной, этот проклятый Голован нас обогатит. Адад этого хотел, и его желание исполнится.

Он был прав. Все мы окажемся в выигрыше. Пунийцы получат золото и серебро, а я – славу и почет. Однако Бальтазар тут же забыл о прозе жизни и снова начал стенать.

– Зачем человеку все золото мира, если он потерял брата? – возопил он, воздев взор к потолку и взмахнув руками.

И Бальтазар вышел из паланкина, с трудом сдерживая слезы. Охотники расступились, давая ему пройти, уважая его горе. Никогда мне не доводилось видеть такими грустными людей, которым посчастливилось найти сокровище.

7

На этом сия история должна была завершиться. По крайней мере, так мы считали и думали только о длинной дороге до побережья: нам надо было добраться до Утики, а потом до Рима и привезти с собой Голована – наше сокровище и трофей. Культю руки мы ему забинтовали.

Но прежде чем покинуть наш лагерь, нам следовало подготовиться к перевозке тектона, чтобы доставить его в Рим целым и невредимым, а эта задача оказалась нелегкой. Надо было соорудить прочную клетку на колесах и обеспечить ему пропитание: оказавшись в плену, Голован ничего или почти ничего не ел. Мы подкладывали ему разную дичь, крупу и овощи, как кормят диких зверей в зверинце. (Кто бы осмелился приблизить ложку к этой жуткой пасти?) Все напрасно. Вечно голодное чудовище согласилось съесть только пару ломтиков копченой свинины.

– Теперь все ясно! – шутя сказал я Бальтазару и Сервусу. – Головану нравятся только свинина и человечина. А это, по словам философа, говорит о том, что между нашими видами много общего.

Как это ни странно, моя шутка оказалась правдой: тектоник питался мясом свиней и людей. Ничего больше он не ел.

– Смейся, сколько тебе угодно, – ответил мне Бальтазар очень серьезно, – но подумай, что мы будем делать, когда от окорока ничего не останется.

– Разве тебе не ясно? Мы убьем рабов: сначала самых толстых, а потом худых.

Я сказал это, потому что мои носильщики в этот момент находились поблизости, и бедняги задрожали, как озябшие котята. Мне пришлось их успокоить:

– Это шутка, бездельники.

Я поискал глазами Ситир. Ей всегда нравилось уединяться, и сейчас, выйдя за пределы Подковы, она уселась на большой камень, скрестив ноги, и устремила взор на горизонт. Поскольку ахия интересовала меня гораздо больше, чем питание тектоника, я подошел к ней. После возвращения из похода в Логовище Мантикоры мы еще не успели поговорить, и мне хотелось начать беседу в самом сердечном тоне.

– Мы с тобой прекрасно знаем, что случилось там, в недрах земли. Так скажи, не думаешь ли ты, что птенчик разбил свою скорлупу?

Ситир пошла на небольшую уступку, но никакого восхищения не выразила.

– Когда птенец выходит из скорлупы, – сказала она, – он не перестает им быть, а лишь начинает.

В нашем мире до Конца Света, Прозерпина, существовала строгая иерархия, и женщины находились в ней лишь на одну ступеньку выше рабов. А любить то, что нас учат презирать, очень трудно. Возможно, именно поэтому меня так влекло к Ситир: она не была похожа ни на одну знакомую мне женщину. К тому же нас, естественно, роднило все пережитое вместе под землей: два дня и две ночи блужданий по туннелям, вырытым Голованом. Если ты подвергаешься опасностям вместе с другим человеком, то невольно привязываешься к нему и он становится тебе близок.

Я отважился положить руку ей на бедро, но она в своей обычной манере остановила меня.

– Уходи, – сказала она резко. – Мне надо медитировать.

Так бесславно для меня окончились, даже не успев начаться, любовные утехи. Сервус, желавший быть полезным, весьма некстати подошел к камню, где мы с Ситир вели беседу.

– Доминус, я подумал, что мы бы могли отправиться на серебряный рудник и закупить там свинину, чтобы кормить тектоника.

По какой-то непонятной мне причине Сервуса всегда интересовал этот рудник. Меня это раздражало: римскому патрицию никто не может указывать, что надо делать, а домашний раб – тем более.

– Возможно, мой приятель Гней-Кудряш был прав: вас надо пороть просто постоянно и без всяких на то причин, а не за провинности или по закону!

Его дерзость и непреклонность Ситир привели меня в скверное настроение. Я схватил колючую ветку и уже собирался привести свою угрозу в исполнение, когда Ситир начала бить странная дрожь: она закатила глаза, ее кожа покрылась мурашками, а тело сотрясли судороги.

– Что это с ней такое? – испугался я.

Сервус пояснил:

– Ты уже знаешь, доминус, что ахии медитируют, чтобы почувствовать эмоции, витающие в воздухе. Именно так она нашла тебя в Риме.

– Наверное, она сейчас чувствует что-то не слишком приятное, – заметил я.

– Она сейчас ведет себя как человек, который почувствовал жуткую вонь. Если от тухлого мяса исходит отвратительный запах, почему гнилые души, в которых живет лишь зло, не могут распространять вокруг себя смрад?

Губы Ситир покрылись слюной, а ее глаза без зрачков внушали ужас. Она пробормотала какие-то слова на странном древнем наречии, резко причмокивая. Сервус приложил ухо к ее губам, но быстро отпрянул, словно чего-то испугался.

– Что она сказала? Переведи! – приказал я.

Сервус встревоженно проглотил слюну:

– «Ужас… ужас». Вот что она говорит.

Я не разбирался в ахиях и не верил, что они обладают способностями, которые им приписывали, но научился уважать Ситир за те двое суток, что мы провели под землей, и сказал себе: «Возможно, она восприняла чувства Голована». Но чудовище было крепко сковано и связано в моем паланкине и теперь не представляло опасности. Тут меня одолели сомнения: «А достаточно ли крепко он связан?» На всякий случай я вернулся в Подкову, с каждой секундой ускоряя шаг, как человек, который предвидит какое-то несчастье. Я не задержался даже, когда поравнялся с Палузи и его охотниками, которые споро работали, сооружая клетку на колесах. Возле паланкина не было стражи.

– Бальтазар! – крикнул я. – Я же тебе сказал, что Голована надо сторожить!

– Мне не хватает рабочих рук. Не беспокойся, на нем кандалы, каких не было и на Персефоне[47], когда ее похитили, – ответил он.

Но я не доверял его словам. Занавесь на входе в паланкин раздувалась, словно маленький парус. Встревоженный, я вошел внутрь.

Голован сидел на своем месте. Его руки были связаны за спиной и прикованы к столбу, который Бальтазар предусмотрительно велел вкопать в землю. Я не заметил ничего странного, на всякий случай проверил все его путы, желая убедиться, что нет никакого подвоха, но все было в порядке. Я облегченно вздохнул. Голован смотрел на меня с гневом и ненавистью, а я взирал на него с неприязнью и любопытством; потом я заговорил:

– Мне бы хотелось узнать о тебе как можно больше. Кто ты? Откуда именно ты явился? Как ты родился, если у твоих сородичей нет фаллоса? И какие мысли витают в твоей вытянутой голове? Чего ты ждешь в этой жизни? А после смерти? – Тут я вздохнул. – Как бы то ни было, в твоих жилах течет кровь, хотя и грязно-синяя, и тебя можно ранить.

Его глаза были гораздо больше человеческих и казались янтарными озерами. Он захохотал и, смеясь, раскрыл свою пасть гораздо шире, чем это делают люди: ясно, как никогда раньше, моему взору предстали три ряда зубов.

Я ответил на его смех с издевкой, как это принято в Субуре:

– Смейся, сколько тебе будет угодно, мой бобовоголовый друг! Посмотрим, как ты повеселишься в нашем цирке. А когда всем наскучит на тебя смотреть и ты перестанешь быть новинкой, тебе предстоит множество разных развлечений. Вероятно, тебя выпустят на арену, где тебя будет ждать бык с факелами на рогах, или привяжут к хоботу слона и натравят на тебя медведей и носорогов. Вот тут-то ты и посмеешься.

Мы оба хохотали: я смеялся над ним, а он – надо мной. Ты согласишься со мной, Прозерпина, что картина была глупейшая: каждый из нас считал другого круглым идиотом. И вдруг мне пришла в голову мысль: «Учитывая его нынешнее положение, что позволяет ему считать меня глупцом?» Я вспомнил судороги Ситир и задал себе вопрос: «Что могло ее так взволновать?» Даже когда ахия почувствовала, что Голован рыщет вокруг Подковы, она так не беспокоилась. Чем же можно было объяснить ее страшную тревогу?

Я обернулся. И увидел их. Прямо за своей спиной.

У входа в паланкин. Два тектона.

Они размахивали какими-то странными мечами, лезвия которых были зазубренны с обеих сторон. Головы их защищали полукруглые шлемы, а туловища – кольчуги, подобные той, которую носил Голован. Чудища смотрели на меня четырьмя большими желтыми глазами. И не смеялись.

Меня пробил озноб. Я не слишком воинственно взвизгнул и протянул руку за мечом, который лежал без ножен на сундуке, но, будучи ужасно незадачливым фехтовальщиком, впопыхах схватил его за лезвие и сразу же бросил на землю. По глупости я только сам себе поранил руку и упал на колени, призывая кого-нибудь на помощь, хотя и знал, что это бесполезно. И в эту минуту, когда оба тектоника уже бросились ко мне, случилось чудо: чудовища замертво рухнули на землю.

Ситир одновременно метнула в их спины два копья охотников-пунийцев, которые пробили их тела насквозь. Я не мог поверить своему счастью; сердце у меня билось, как у кролика. А Ситир, напротив, заговорила со мной совершенно равнодушным голосом, точно убивать одним ударом двух тектонов было для нее делом привычным.

– Иди сюда, птенчик, – просто сказала она. – Ты должен это увидеть.

Когда я шел к выходу, мне пришлось перешагнуть через два трупа, из которых на пол паланкина струились ручьи синей крови. Ситир проводила меня к той части заграждения из стволов и ветвей, которая находилась как раз напротив Логовища Мантикоры. Там копошились десятки тектоников, словно муравьи возле муравейника. Одни собирали повсюду камни и складывали из них неровную стену, кольцом окружавшую отверстие, из которого они выползли на свет. Другие затачивали длинные поленья и всаживали их между камнями остриями наружу, создавая крепость, похожую на ежа. Эта картина привела меня в отчаяние.

Я уселся на землю спиной к этому страшному зрелищу, уронив голову на грудь. Бальтазар Палузи не понимал моего отчаяния.

– Что с тобой? Эти чудовища нас не заметили, – сказал он. – Мы можем воспользоваться этим и скрыться.

Пуниец настаивал на том, чтобы мы немедленно отправились в путь. Но тут я вскочил на ноги и закричал в ярости:

– Не говори мне больше о том, что мы можем или не можем сделать! Речь идет не об этом! Думай о том, как ты должен поступить, что мы должны сделать!

Но Бальтазар не понимал меня. И остальные тоже.

– Вы, плебеи, подобны насекомым! – негодовал я. – Вы думаете лишь о том, как пожрать, перепихнуться и сбежать! Посмотри снова на эту проклятую дыру: раньше оттуда вылез один Голован, а сейчас там уже тридцать или сорок бобовоголовых чудовищ. Не кажется ли вам, что это явление достойно того, чтобы мы задумались о происходящем?

Все смолкли, и только Сервус дал мне разумный ответ:

– Да, об этом стоит подумать. Если из щели сейчас выползли сорок чудищ, – добавил он, а все остальные внимательно слушали, – то почему оттуда не может появиться четыре сотни монстров?

– Вот именно! – воскликнул я. – Или четыре тысячи!

– Тем более надо отсюда немедленно сматываться! – закричал Бальтазар.

– Бальтазар Палузи! – воззвал я к его совести. – Ты действительно не понимаешь, к каким последствиям может привести то, что происходит в этом уголке мира?

– Смотрите, – предупредила нас Ситир.

Все взгляды обратились в сторону Логовища Мантикоры. Группа из пяти тектонов отделилась от остальных и удалялась теперь в восточном направлении.

– Это фуражиры, – заключил Бальтазар.

– Наверное, они поняли, что та парочка не вернулась, – сказал я, кивнув на мертвых тектоников, – и теперь посылают группу побольше: не двоих солдат, а пятерых.

– Но что они ищут? – спросил Сервус.

– Пропитание, – ответил Бальтазар. – Когда какой-нибудь отряд оказывается в неизвестном им месте, первым делом все начинают искать провизию. И тем более эти чудовища, которые сжирают трупы целиком.

Сервус посмотрел на меня и на Бальтазара, и в глазах его светился страх.

– Вы говорили, будто Голован и его сородичи едят только человеческое мясо и свинину. Но ведь это была только шутка, правда?

* * *

Я приказал проследить за группой из пяти тектонов, но держаться от них на почтительном расстоянии. Нам пришлось вести с собой Голована с кляпом во рту и руками, связанными за спиной, потому что мне казалось опасным оставить его в паланкине. Мы отправились за ними: Ситир, которая тащила тектона за шиворот, я, Сервус, Куал и, естественно, охотники во главе с Бальтазаром.

Мы двигались, пригибаясь к земле и прячась за небольшие холмики, на значительном расстоянии от их отряда. Через некоторое время нам удалось спрятаться за большим камнем, и мы смогли разглядеть их как следует. Они шли вперед неровным строем и издали казались пятью концами воображаемой звезды. На них были уже знакомые нам кольчуги, и брюки из материала, похожего на змеиную кожу, и шлем на голове; каждый нес в руках щит. Мы с Бальтазаром сидели в нашем укрытии рядом.

– Как они тебе? – спросил я его.

– Никакого желания познакомиться с ними поближе у меня нет.

Единственная наша надежда, по моему мнению, была связана с тем, что эти монстры были немного ниже ростом, чем люди. Нам оставалось только узнать, каковы способности тектонов в области военного искусства и каковы их недостатки. Я обратился к Ситир полушутя:

– Эй, ты, великая воительница богини Геи, ты убила двух тектонов ударом в спину, а можешь ли ты встретиться с пятерыми лицом к лицу?

Ахия даже не пошевелилась, будто не слышала моих слов. За нее ответил Сервус:

– Видишь ли, доминус, богиня Гея не позволяет применять насилие против любого живого существа, будь оно человеком или нет, если оно не нападет на нас первым.

При любых иных обстоятельствах я бы дал Сервусу хороший подзатыльник, но мне показалось, что сейчас подобные действия могли только усложнить дело, и поэтому прибегнул к субурскому юмору.

– А если кто-то решит сожрать тебя живьем вместе со всеми остальными жителями твоей родной страны, – ответил я ему абсолютно серьезным тоном, – это может считаться достаточным основанием для того, чтобы применить какой-нибудь вид насилия в целях защиты?

Сервус побледнел:

– Мне кажется, что да, доминус.

Я махнул ахии рукой, побуждая ее действовать, словно хотел сказать ей: «Давай же, чего ты ждешь?» Ситир вышла из-за каменной глыбы и, не таясь, зашагала прямо к тектонам своей обычной горделивой походкой. Из нашего укрытия мы видели, как удалялся от нас крест на ее обнаженной спине. Сервус сказал мне шепотом:

– Доминус, приготовься. Сейчас ты увидишь нечто особенное.

Все в обличии пятерых тектонов выдавало в них существ из иного мира – жесты, походка, снаряжение. Они были вооружены, как солдаты тяжелой пехоты: копья, щиты, шлемы и мечи… Но их вооружение отличалось от нашего: у копий были зазубренные наконечники, и они скорее напоминали гарпуны. На шлемах виднелись странные выступы, похожие на металлические прыщи. Прямоугольные, как у наших легионеров, щиты отличались тем, что две их половины сходились в середине под углом, точно у двускатной крыши. Вдобавок от них отвратительно пахло. Голован был один, а от этих пятерых до нас доносилась вонь, похожая на ту, которую распространяли вокруг себя гиены, бродившие по ночам вокруг Подковы. Да, так пахнут дикие звери, а не люди. Но я встревожился не из-за этого – меня поразило их поведение при виде Ситир.

Обычно живые существа начинают волноваться, если видят кого-то незнакомого, особенно если он приближается: кожа и нервы напрягаются, глаза пристально смотрят на невиданного ранее пришельца, а тело готовится дать ему отпор. С тектониками ничего подобного не происходило. Они даже не уделили ахии никакого внимания, по крайней мере внешне, и продолжали свое движение строем, похожим на пятиконечную звезду. Только когда Ситир оказалась достаточно близко, и ни минутой раньше, они окружили ее, словно пять пальцев соединились над ладонью. Ахия продолжала шагать с безразличным видом. Я не смог удержаться и воскликнул встревоженно:

– Что делает эта сумасшедшая?! Почему она не взяла с собой хотя бы мой меч?! У нее нет никакого оружия!

– Не беспокойся, доминус.

И тут, Прозерпина, кольцо на ноге Ситир пришло в движение.

Когда враги уже собирались напасть, оно превратилось в некую жидкую субстанцию, которая стала подниматься по ноге Ситир. Теперь оно было не камнем, а какой-то маслянистой жидкостью, покрывавшей большую часть ее тела, словно бронь из патоки.

Мы с Бальтазаром и его охотниками чуть не закричали во весь голос от изумления, а Сервус с радостью объяснил нам:

– Обратите внимание: Темный Камень не покрыл все ее тело, и это отлично. Значит он считает, что опасность не слишком страшна и поэтому защищать все тело хозяйки не нужно.

Я рассказывал тебе раньше, Прозерпина, что упражнения, при помощи которых Ситир готовилась к бою, были гармоничны и похожи на танцы. Так вот, то, что случилось потом, не имело никакого отношения к прекрасному: насилие никогда не бывает привлекательным.

Тектоны напали на Ситир, а она с невероятной ловкостью выхватила меч из рук первого приблизившегося к ней врага и вонзила клинок ему в основание шеи. Я уже говорил, что их мечи были зазубренными. Это оружие служило не для того, чтобы колоть или рубить, как гладии римских солдат, а для того, чтобы рвать плоть. И поверь мне, Прозерпина, раны они наносили страшные.

С этим мечом в руках Ситир раздавала удары направо и налево и ускользала от своих противников, вертясь, прыгая и кувыркаясь. Но если ловкость Ситир трудно описать, то еще труднее, Прозерпина, выразить словами ее боевые приемы, беспощадные, безжалостные и молниеносные. Окажи мне милость, дорогая Прозерпина, прочитай эту короткую фразу по-латыни: Sitir quinque tectónicos occidit. Так вот, именно так она и поступила: расправилась с пятью вооруженными до зубов тектонами за то короткое время, которое понадобилось тебе, чтобы прочитать четыре латинских слова.

Мы с Бальтазаром обменялись изумленными взглядами, словно каждый хотел узреть в глазах другого подтверждение увиденному.

Счастливые охотники вздохнули с облегчением и побежали к месту боя. Они напоминали спартанцев, опоздавших к началу сражения, которое выиграли их союзники, но воспользовавшихся случаем прогуляться по полю битвы с гордым видом, словно победы добились именно они. А больше всех ликовал этот юнец Куал.

– Вы видели? Вы это видели? – кричал он. – Ахии способны даже на большее, чем думают люди.

А Ситир была совершенно равнодушна и к захваченным военным трофеям, и к своей победе в этой страшной схватке: отойдя немного в сторону, она глубоко дышала и совсем не была похожа на наслаждавшегося победой воина. Ахия сейчас скорее напоминала бегуна, которому пришлось стремительно мчаться к финишу на соревнованиях.

Никто не решался дотронуться до трупов, и на это хватало достаточно веских причин: снаряжение тектоников таило в себе множество загадок и удивляло нас все больше и больше. Шлемы, например, оказались такими же живыми существами, как носки Голована. Они поползли от нас по земле, словно неуклюжие медузы, оказавшиеся на суше. Бальтазар Палузи первым поймал один из этих живых шлемов и даже отважился надеть его себе на голову.

Странное существо, которое только что беспорядочно металось по земле, точно обезглавленная курица, казалось, обрадовалось, когда получило в свое распоряжение голову, на которой могло устроиться и затвердеть. И каким же крепким оказался этот шлем! Палузи с силой стучал по нему рукой, как человек, желающий, чтобы ему открыли дверь, и звук от этих ударов был таким, словно это животное было металлическим.

– Тебе очень идет, – заметил я, смеясь.

Но самое забавное случилось потом, потому что одно дело – надеть этот живой шлем и совсем другое – снять. Странное существо окаменело на голове Палузи и так плотно к ней прилипло, что стащить его оказалось задачей невыполнимой. Если бы бедняга продолжал настаивать, то остался бы без скальпа. Вся ситуация была такой нелепой, что все, включая охотников Бальтазара, не могли удержаться от смеха. Чем больше пыжился и дергался их патрон, тем громче они хохотали, а Бальтазар в отчаянии подошел к нашему пленнику и, наградив его тумаками и пинками, потребовал, чтобы тот избавил его от несуразного венца. Однако мы так крепко связали Голована и заткнули ему глотку, что большой помощи от него ожидать не приходилось.

– Развяжи ему руку, на которой еще осталась кисть, – сказал я, давясь от смеха.

И тогда Палузи, который только что избивал пленника, поспешил освободить его руку. Нас эта сцена так позабавила, что некоторые даже не удержались на ногах и присели на корточки, корчась от хохота. Как оказалось, выход был прост: Голован нажал своими длинными костлявыми пальцами на выросты шлема, похожие на мясистые сосцы, и эта тварь отвалилась сама и, казалось, уснула.

Однако мы обнаружили, что самым удивительным в снаряжении тектонов были их щиты. В разных войсках они могут иметь самые разные формы, размеры, вес и раскраску. У варваров щиты довольно яркие, а на Востоке весьма необычные, но живых нет ни у кого. А эти были именно такими, и даже очень.

Охотники Палузи, решившие поживиться за счет мертвых врагов, здорово испугались, потому что щиты тоже пустились наутек! Они ожили не так быстро, как шлемы, но теперь медленно расползались в разные стороны. Если присмотреться как следует, можно было заметить на краях щитов сотни крошечных лапок, как у сороконожки.

Охотники перевернули одно из этих существ, и оно лежало на земле брюхом кверху, словно огромный жук. И если снаружи его панцирь был удивительно жестким, то внутри его тело было мягким и мясистым. В верхней его части виднелись три рта, по форме напоминавших присоски осьминога; они издавали отвратительные звуки, то втягивая воздух, то выдыхая. Казалось, стая уток крякает хором.

Пока охотники развлекались, исследуя свою добычу, я прислонился к стволу высохшей акации и стал обдумывать события, происходившие в этом затерянном уголке мира.

Сервус приблизился ко мне, потому что ему не терпелось завершить спор, который мы вели уже несколько дней.

– После того, что ты видел сейчас, доминус, – сказал он ехидно, – ты наконец поверил в способности ахий?

Я сделал вид, что не услышал его дерзких слов, потому что в ту минуту меня интересовало только одно – выяснить точно возможности этих существ.

– Отвечай: Ситир могла бы убить три десятка тектонов, которые, наверное, уже вылезли из Логовища Мантикоры? – спросил я.

Он покачал головой:

– Даже ахии не всесильны. Ситир Тра может расправиться с пятью или шестью врагами, как ты сам сейчас мог видеть. С дюжиной она еще могла бы справиться, но нападать на три десятка чудовищ было бы самоубийством. Ситир сделана из плоти, как мы с тобой, и Темный Камень, покрывая ее тело, великолепно защищает ее, но и его силе есть предел. Удары мечей и копий в конце концов ранили бы ее и убили. Ситир – ахия, – заключил он, – но она человек, а не бессмертный Геркулес.

Сервус понял, что я собираюсь принять важное решение, и сказал:

– Доминус, могу ли я высказать свое мнение?

Он был рабом, но весьма образованным, а в моем положении любое замечание могло оказаться полезным.

– Вот мой совет, – произнес Сервус. – Тебе надо попросить совета.

Я не понимал его.

– Твой отец, Марк Туллий Цицерон, – самый мудрый среди римлян, а Рим правит миром. Кто может посоветовать тебе, как следует поступить, лучше, чем он?

– Если до тебя еще не дошло, я поясняю: Рим – это голова и сердце мира, а мы находимся в его заднице. Или даже еще дальше: на юге Проконсульской Африки.

– Доминус, – настаивал Сервус, – у Палузи есть лошадь. Если всадник будет ехать днем и ночью не останавливаясь, через трое суток он окажется в Утике, а оттуда отправляются raudae, которые доплывают до Остии за три с половиной дня. Всего он будет в пути не более семи дней, а ответ придет еще через неделю. Менее чем через две недели ты получишь письмо от отца. Подумай об этом!

Тебе следует знать, Прозерпина, что raudae были небольшими судами, которые предназначались для передачи срочных посланий. Обычно ими пользовались губернаторы провинций, чтобы оповещать Сенат и консулов о чрезвычайных ситуациях. А то, что пользоваться raudae имел право только проконсул Африки, для меня роли не играло: в таком коррумпированном мире, каким был наш до Конца Света, за деньги можно было купить все, а денег у меня хватало.

Куал услышал наш разговор.

– Я могу отправиться туда! – предложил он. – Я научился ездить верхом во владениях старика Эргастера, когда работал у него на конюшне. Доминус, назначь день, и я вернусь раньше этого срока. Клянусь тебе Баалом, Юпитером и их взаимными ласками!

– Ты? – рассмеялся Сервус. – Доминус никогда не отправит провинциального проститута с таким важным поручением. Ты просто смоешься вместе с лошадью и деньгами, которые тебе дадут, чтобы заплатить за корабль.

– Нет! – возмутился Куал. – Любимый, почему именно ты, который украл мое сердце, называешь меня вором? – Тут он повернулся ко мне и взмолился: – Доминус! Прикажи мне отправиться в Рим!

Сервус поглядел на меня. Я сомневался не меньше, чем он.

– Возможно, доминус, у тебя нет другого выхода, и тебе остается только послать этого смуглого содомита. Кого еще ты можешь отправить, если не его? Как бы то ни было, кто будет гонцом, значения не имеет; важно, чтобы послание дошло до адресата.

Я сомневался. А тут еще появилась Ситир и не только не внесла ясности, но смутила меня еще больше. Она сказала:

– Птенчик, здесь сейчас находишься ты, а не твой отец. Решай сам. Цыпленок, который всегда зависит от петуха, навсегда останется цыпленком.

И тут ко всему появился еще и Палузи.

– Ну, мы уходим, – объявил он. – Прощайте.

У охотников были с собой сети и одеяла, в которые они завернули свои трофеи, рассчитывая продать оружие и доспехи тектонов тому, кто сможет заплатить за них хорошую цену. Черной пантеры, которую они собирались поймать, они не добыли, но, по крайней мере, не остались с пустыми руками. Этого им было достаточно, особенно в данных обстоятельствах.

– Ты не можешь уйти сейчас, Бальтазар, – ты мне нужен, – ответил ему я.

Палузи не желал слушать моих доводов.

– О чем ты говоришь, Марк Туллий? Ты не хуже меня видел дружков Голована. – С этими словами он обернулся, а потом продолжил: – Нам надо мотать отсюда, и Голована мы с собой взять не сможем, потому что у нас нет ни повозки для него, ни времени, чтобы ее сделать. Такова жизнь, – заключил он с истинно африканским смирением. – И тебе я советую отправиться отсюда подальше вместе с нами.

С этими словами Бальтазар посмотрел на Голована и протянул мне кинжал:

– Давай, Марк Туллий, заколи его. Убей это чудовище, и уйдем из этого проклятого всеми богами места. Действуй.

Как мне следовало поступить? Уйти вместе с пунийцами? Написать отцу? Действовать по собственному разумению? Такого смятения, Прозерпина, я почти никогда больше не испытывал.

Я вырвал кинжал у него из рук и в ярости бросил на землю.

– Ты должен мне подчиняться! – крикнул я Бальтазару. – Раньше ты сам попросил меня остаться! И согласился с условием, что я буду иметь власть над тобой и твоими людьми.

Бальтазар лишь рассмеялся над моей выходкой:

– Голован и его сородичи все меняют. Только безумец захочет остаться здесь.

Я напомнил ему одно из самых главных правил, которые приняты среди людей:

– Если ты дал слово, держи его!

Его щеки запылали, как это случалось всегда, когда он вспоминал своего брата.

– А я напомню тебе, что поклялся Ададу заботиться о его жене и детях! Как по-твоему, какая из двух клятв для меня важнее?

Палузи и его люди нас покидали, и мне надо было срочно что-то решить.

– Постой, погоди! – сказал я. – Вы получите деньги за свою службу, но я прошу вас остаться со мной, пока не придет ответ от моего отца.

На лице его выразилось недоумение.

– Что у тебя на уме? – воскликнул он. – Ты разве не видел? Эти твари едят людей!

– Именно поэтому мы должны задержать их здесь, где они никому не могут причинить зла, пока Республика не начнет действовать! – закричал я в отчаянии.

Все смолкли, и я тоже сначала больше ничего не сказал. Никакого готового плана у меня не было, поэтому когда я снова заговорил, то просто хотел, чтобы слова придали форму моим разрозненным мыслям.

– Мы будем за ними следить и не позволим этим монстрам вылезать из их чертового Логовища, будем нападать на них исподтишка, как лузитане[48]. Если тектоны вышлют маленький отряд фуражиров, мы его разгромим, а если появится более многочисленный отряд, мы его отманим подальше от их норы и завалим ее каменными глыбами. Одной ахии с ними не справиться, нам необходима твоя помощь, Бальтазар Палузи!

Я предложил ему три сотни золотых монет – целое состояние, которые он мог разделить между своими людьми, как сам пожелает, но Бальтазар с негодованием отказался:

– Мы не останемся здесь, даже если ты подаришь нам всех девственниц-весталок Рима, три церемониальные колесницы, сделанные целиком, от упряжи и до колес, из чистого золота, и столько шелковых тканей, что из них можно было бы построить мост между Африкой и Римом!

Я предложил ему шестьсот монет, и он, естественно, тут же согласился. О деньги! Тебе, Прозерпина, неизвестна их сила.

– Ладно, – проворчал он. – Но как только посланец вернется, наш уговор теряет силу. И кроме того, ты обещаешь мне, что не будешь рисковать моими людьми. Пусть дерется ахия, а мы никакие не солдаты. У нас даже нет настоящих мечей, а только мачете. Ты мне это обещаешь?

– Клянусь тебе и обещаю, – нагло соврал я, – никогда не подвергать риску ваши жизни.

Я говорю, что солгал, Прозерпина, ибо мне не дано было знать, что еще может случиться. И вдобавок, как говорил Платон[49], только магистратам позволено говорить неправду.

– И вот еще что, – прибавил Бальтазар. – Перед нашим уходом разреши мне отомстить за гибель брата и убить Голована.

– Хочешь верь мне, хочешь не верь, – ответил ему я, – но Голован не убивал Адада.

И это была сущая правда.

В кои-то веки Ситир Тра вступилась за меня. Она шагнула вперед и обратилась к Бальтазару:

– Мы же просили тебя не спрашивать о том, что произошло в недрах земли. А теперь держи данное слово и выполняй честно свою часть договора.

После этого мы вернулись к Подкове, чтобы переместить наш лагерь в более безопасное место. Пока остальные собирали еще остававшиеся там пожитки и снаряжение, я написал два письма: одно – моему отцу, а другое – Квинту Эргастеру, ветерану-легионеру, который разместил нас в своих владениях. Потом я вручил оба послания Куалу и сказал:

– Садись немедленно на коня Бальтазара и скачи, не жалея его. Можешь загнать его, если понадобится, но только не останавливайся нигде, пока не доедешь до виллы Эргастера. Дай ему мое письмо и ничего не бойся: он не станет тебя наказывать, потому что я прошу его помочь тебе и дать лошадей и провизию. Потом сразу отправляйся в Утику и мчись, как Меркурий! В порту заплати, сколько запросят, за проезд на rauda наместника, не торгуйся и приплати еще, чтобы судно отправилось в плавание незамедлительно. Подкупи всех и не жалей денег. Как только доберешься до Рима, вручи это письмо лично моему отцу вместе с этой корзинкой и не уходи, пока не получишь от него ответ. Ты меня понял? Тебе все ясно?

В корзинке лежала отрубленная голова одного из тектонов и лапа с длинными ужасными пальцами. Куал взял посылку и закивал, дрожа от волнения.

– Поспеши! Беги, скачи! Садись на корабль и в путь! И пусть любой ветер не кажется тебе достаточно сильным, а любой гребец – достаточно проворным!

Так я попрощался с Куалом, и он, вскочив на коня, умчался с корзиной во вьючном мешке.

– Твой отец здорово удивится, когда откроет корзину, – заметил Палузи. – Даже живые тектоны уродливы, а представь себе, что будет с этими останками через неделю: они сгниют от жары в пустыне и от соленой морской влаги.

Ситир не одобряла моего решения и заметила:

– Ты теряешь время. Отец может помочь только в делах отцовских, а тектоники ничего общего с ними не имеют, – заключила она.

Сервус, в свою очередь, не доверял Куалу:

– Этот паренек – настоящий пройдоха. Он не вернется.

– Вернется, – ответил ему я, – и гораздо быстрее, чем ты думаешь.

Сервус покачал головой:

– Он о тебе не слишком хорошего мнения, доминус, и ничем тебе не обязан. Так почему бы ему не прикарманить всю эту огромную сумму денег, которую ты дал ему, чтобы заплатить за проезд и подкупить кого следует, и не смыться?

– Ты ничего не понимаешь, – уверил его я. – Куал вернется не ради меня, а ради тебя. Ему хочется возвыситься в твоих глазах и доказать тебе, что он достоин твоей любви.

* * *

Мы очень быстро разобрали нашу Подкову, которая находилась слишком близко от Логовища Мантикоры. В тех местах бродило слишком много тектоников, не говоря уже об опасности, которую таила в себе нора под остатками моего паланкина, ведущая из их мира в наш. Мы устроили новый лагерь немного подальше под прикрытием небольшого холма, который заслонял нас от врагов и одновременно позволял нам наблюдать за приготовлениями тектоников. Они все еще продолжали носить камни к маленькой круглой стене, которая с каждым часом все больше щетинилась кольями, острыми, точно пики. Прежде чем окончательно покинуть Подкову, мы освободили Голована.

Да, Прозерпина, ты правильно все услышала: я его отпустил.

Мне пришлось воспользоваться всей своей властью над Палузи и его охотниками, которые страшно ругались и не соглашались на этот шаг. Если ты помнишь, Прозерпина, Голован убил двух их товарищей, и, пока мы спорили, стоит освобождать его или нет, один из пунийцев чуть не перерезал монстру глотку. Мне пришлось заслонить его своим телом, чтобы этому помешать. В тот момент Голован был похож на грязный мешок: он сидел со связанными за спиной руками, избитый и однорукий.

– Когда он вернется к своим, – пытался убедить меня Палузи, – он расскажет им, что нас всего восемь мужчин и одна женщина.

(Бальтазар совершенно справедливо не считал моих носильщиков мужчинами, Прозерпина, потому что они были рабами.)

– Именно этого я и хочу! – ответил я. – Голован видел, как один из нас в одиночку убил пятерых тектонов. И он расскажет об этом своим соплеменникам, которые не знают, что мы не все такие, как Ситир. Неужели ты не понимаешь? Они будут осторожнее, и это даст нам драгоценное время до того момента, пока мой отец не начнет действовать.

Но я ничего не мог добиться, они меня не слушали. В конце концов я понял, что пунийцы жаждали не доводов или объяснений, а мести. Ничего лучшего я придумать не смог, а потому одним рывком стащил с тектоника плотно облегавшие его штаны, упругие, точно змеиная кожа. У него не было члена, зато был задний проход. Я сказал Палузи:

– Он в твоем распоряжении, действуй!

Мое предложение показалось ему таким неожиданным, что немного усмирило его ярость.

– Ты хочешь убить его или причинить ему боль? – объяснил я ему свое предложение. – Что ранит его сильнее? Моментальная смерть или необходимость вернуться к соплеменникам обесславленным и униженным?

И они его изнасиловали. Сначала Палузи, а потом по очереди все четыре охотника, которые выжили после встреч с врагом.

Видела бы ты, Прозерпина, как он смотрел на меня, пока охотники трахали его один за другим. Да, он не сводил с меня своих круглых глаз, которые постепенно наполнялись ненавистью, как мешки на мельнице – мукой. Это было отвратительно, низко и гнусно, не буду с этим спорить. Но стратегия руководствуется не этикой, а поставленными целями. К тому же лучшего обращения Голован не заслуживал.

Когда мы развязали его и показали жестами, что он может отправляться восвояси, тектон сначала не верил, что мы даруем ему жизнь и свободу, а потом пошел в сторону Логовища Мантикоры. Его раны причиняли ему такую боль, что Голован шагал медленно и сильно хромал. По внутренней стороне его бедер текли ручейки синей крови. Сделав несколько шагов, он остановился, обернулся, поднял левую руку вверх и, указав на меня своей культей, бинты на которой были испачканы запекшейся кровью, произнес нечто похожее на мое имя, как той ночью в пустыне:

– Мааарррк.

Потом он ударил себя культей в грудь и сказал:

– Нестедум.

Наконец-то он назвал мне свое имя. Но это было не просто имя, а еще и клятва в вечной ненависти, и жестокая угроза. Я не сообразил, что ему ответить, чувствуя лишь, как страх пронзает мою грудь, точно копье. Палузи нашелся первым.

– Вали вон отсюда, вонючая бобовая голова! – закричал он.

Бальтазар бросил в него камень, охотники последовали его примеру, а Голован, которого теперь, наверное, следовало называть его настоящим именем – Нестедум, двинулся вперед под градом камней.

– Любопытно, – заметил Палузи, когда тектоник оказался достаточно далеко. – В пуническом языке сочетание «несте дум» имеет смысл.

– Неужели? – спросил я, хотя этот фонетический казус меня не слишком интересовал. – И что же оно означает?

– Кровопийца.

8

На следующий день тектоники сменили тактику. Из Логовища Мантикоры появилась сначала первая группа из восьми солдат, а через некоторое время – вторая. Оба маленьких отряда двигались на небольшом расстоянии, чтобы иметь возможность прийти на выручку друг другу. Если бы одна группа подверглась нападению, вторая пришла бы ей на помощь, а сражаться с шестнадцатью вооруженными тектониками было не под силу даже нашей Ситир.

Обе группы двигались по спирали, тщательно и дотошно прочесывая все пространство вокруг Логовища Мантикоры. Как и следовало ожидать, очень скоро они обнаружили пятерых своих соплеменников – мертвых, обнаженных и безоружных. Они забрали пять трупов и вернулись к своему лагерю. То, что они сделали потом, Прозерпина, вообразить заранее было невозможно.

Мои учителя заставляли меня читать произведения Геродота[50] и прочих авторов, которые описывали необычные традиции заморских стран, в том числе погребальные обряды. Но какими бы ни были верования и происхождение разных людей, все они по-своему воздавали почести умершим. Даже самые убежденные атеисты в Греции следовали определенным ритуалам. Так вот, тектоники поступали иначе.

Они утащили своих мертвых сородичей к Логовищу Мантикоры, подвесили их на деревянные распорки, словно туши телят, и стали срезать с трупов куски мяса. А потом они стали есть плоть своих товарищей, сырьем! При этом тектоники не казались слишком голодными, они просто грызли и жевали это мясо, как любую другую пищу.

Мне вспоминается, Прозерпина, что при виде этой картины я испытал некий первобытный ужас. Кем были эти существа, способные есть себе подобных без всякой необходимости? Как можно было ожидать сострадания от подобных тварей? В тот день, Прозерпина, я осознал, что настоящая дикость заключается не в следовании более или менее странному обряду, а в его отсутствии.

Да, с вершины нашего холма мы увидели всё, потому что с этой возвышенности нам открывался прекрасный обзор на каменную стену их крепости, которая широким кольцом окружала и защищала Логовище Мантикоры. Внутри этого заграждения они разбили свой лагерь. Треножники, на которые они подвесили трупы своих соплеменников, были сделаны из длинных жердей. Тектоники оказались чрезвычайно дисциплинированными существами: они выстраивались в очередь и терпеливо ждали, когда мясник выдаст им большой кусок мяса. Потом они хватали полученную порцию обеими руками, усаживались на землю, скрестив ноги, и начинали жевать ее тремя рядами своих зубов. Они любили грызть кости, больше всего им нравились мозги, а вот кишки и прочие потроха их не слишком привлекали.

– Это нарушает мои планы, – сказал я Бальтазару. – Я рассчитывал, что они будут искать пропитание за пределами Логовища Манти…

Сервус не дал мне договорить:

– Если они будут продолжать в том же духе, их мертвых друзей им хватит ненадолго. Жрать они горазды!

– О мокрая задница Нептуна! Неужели они так ненасытны?! – воскликнул Палузи.

Количество пищи, которое поглощал каждый тектон, было невероятно большим. Казалось, они съедали в три или четыре раза больше, чем люди. На протяжении следующих дней монстры строго следовали установленному распорядку дня. Каждое утро на рассвете две группы по восемь солдат выходили за пределы крепости и обследовали окрестности. Трудно сказать, какую цель они преследовали: поиски еды, подготовку к обороне или просто изучение местности. Я внимательно следил за ними, пытаясь обнаружить любую деталь, которая помогла бы нам в борьбе с ними. И хочешь знать, Прозерпина, что меня больше всего поразило? Как раз то, что тектоники ни к чему не проявляли особого интереса и ничему не удивлялись. Именно так. Например, они не уделили ни малейшего внимания солнцу. Эти существа, пришедшие из подземного мира, над чьими головами раньше всегда нависали каменные своды, ни одного, ни единого раза не взглянули с изумлением, испугом или восхищением на небо и на солнце. Ни одного.

Тектоники, которые не участвовали в этих вылазках, выполняли другую работу. Одни поднимались на стену из грубых камней и следили за окрестностями, а другие спускались в Логовище Мантикоры и трудились там. Мы не знали, что именно они делали, но до нашего слуха доносились удары и гул, словно там была кузница, а фоном для этих звуков служило чудовищное пыхтение странных, уже знакомых нам тварей, с виду похожих на кальмаров. Время от времени из норы вырывались голубые облачка странного вонючего пара. Смрад, распространяемый ими, напоминал запах тухлых яиц и долетал до нашего холма, несмотря на значительное расстояние.

– Что они там делают? – Сервус задал вслух вопрос, который занимал всех нас.

– Ты что, не чуешь этот запах? – ответил ему Палузи. – Они, наверное, подносят ночной горшок самому Вулкану[51].

Нам оставалось только строить предположения.

Когда темнело, все тектоники собирались в своей примитивной крепости и использовали живые щиты в качестве одноместных палаток. Поставленные на землю, они приобретали форму греческой буквы лямбда (Λ) и служили тектоникам укрытием и защитой от холода и от нападений. Отношения подземных жителей и их живых щитов были схожи с теми, которые связывают всадника и его коня: на протяжении всей ночи щит не шевелился и не передвигался, чтобы не лишать своего хозяина тепла и защиты. Утром, когда тектоники вставали, они просто прищелкивали языками, и эти твари карабкались им на спины и застывали там, многочисленными лапками крепко вцепившись в кольчуги. Мне кажется, живым щитам доставляло удовольствие прикрепляться к спинам хозяев, потому что три их воронкообразных рта издавали при этом больше неприятных и протяжных звуков, чем в любое другое время. Да, когда наступало утро, казалось, что в тектонском лагере просыпалась целая стая гусей в период спаривания. Как удавалось тектоникам до такой степени выдрессировать щиты? Мы так и не смогли разгадать эту тайну.

А вот Палузи и его охотники не могли добиться, чтобы щиты подчинялись им и выполняли хотя бы простейшие приказания. Совсем наоборот, им пришлось привязать этих тварей к дереву, но даже так они старались убежать при первой же возможности. Двигались щиты медленно, как черепахи, и поэтому поймать их снова большого труда не стоило, но они упрямо предпринимали новые попытки. Как бы то ни было, наблюдать за этой картиной было весьма любопытно: пять прямоугольных существ, привязанных к стволу, судорожно перебирали сотнями лапок, и при этом их рты, похожие на присоски осьминога, издавали хлюпающие звуки, словно утки втягивали воду клювами.

* * *

Через пару дней тектоники, собравшиеся у Логовища Мантикоры, съели последние крохи мяса своих погибших товарищей по оружию. Наверное, они здорово проголодались, потому что отправили необычно большой отряд фуражиров: четыре группы по семь солдат каждая. Сервус сказал:

– Не могу поверить, что они питаются только человеческим мясом и свининой. Не может такого быть, я отказываюсь верить, что такие чудовища существуют.

– Так сейчас нам представляется возможность подтвердить или опровергнуть эту теорию, – ответил ему я.

Мы привязали неподалеку одного из мулов, чтобы они сразу его заметили: мы хотели понаблюдать за их реакцией. Когда первая группа наткнулась на животное, ни один из тектонов даже не остановился и не стал его рассматривать. Они просто глянули на мула, не проявив ни малейшего интереса, и пошли дальше. Животное ответило им тем же: оно ничем не выдало своего беспокойства и только немного пошевелило одним ухом – никакого страха мул не испытывал. Поверь мне, Прозерпина, никогда еще люди не завидовали такой черной завистью ни одному мулу.

Следующие две группы тектоников прошли мимо животного вслед за первой и повели себя точно так же: не обратили на него никакого внимания. Ни один из двадцати восьми голодных тектонов не подумал, что мул может быть съедобным.

Сервус заговорил, и в голосе его звучал ужас.

– О богиня Гея! – вздохнул он. – Значит, это правда. Что они предпримут, когда узнают, что на поверхности земли есть города, где живет множество людей?

У Сервуса была дурная привычка выражать свои мысли вслух. Я укорил его:

– Сервус, ты знаешь, что такое риторический вопрос? Это вопрос, который незачем задавать, ибо ответ любому очевиден! Заткнись!

Как бы то ни было, за первые десять дней не произошло почти ничего достойного упоминания. Чтобы напугать врагов, по ночам мы время от времени осыпали дождем зажигательных стрел их лагерь, но, по правде говоря, без заметных результатов.

Как это ни удивительно, тектоники не проявляли тревоги или беспокойства, в ответ мы получали только молчание и полное равнодушие. Часовые даже не удосуживались будить своих товарищей. Мы недоумевали, а Палузи задал вопрос, который беспокоил всех:

– Они так умны, что скрывают свой страх, или слишком глупы, чтобы бояться огня? – спросил он.

А больше, как мне ни досадно в этом признаться, Прозерпина, ничего интересного не происходило. Один скучный день сменял другой, но ничего нового не случалось: только из норы по-прежнему слышался шум и поднимались голубые клубы пара. Да еще время от времени из крепости появлялись отряды тектонов, но нападать на них мы не могли, потому что они были слишком многочисленными. Вот и все. Монстры из осторожности или еще по какой-то неизвестной мне причине старались держаться поближе к Логовищу Мантикоры, поэтому в некотором смысле можно сказать, что пока никто из нас не выигрывал и не проигрывал. Но однажды вечером произошло событие, которое повергло меня в отчаяние.

Солнце садилось за дюны пустыни, окрашивая безбрежный горизонт багровыми и лиловыми тонами. Я созерцал эту картину, потрясенный ее великолепием, когда из крепости тектонов до меня донесся хор голосов:

– Марк… Маарк! Марррррк!

Это были они – три или четыре десятка тектонов распевали мое имя в унисон. Они звали меня. И хор этих нечеловеческих голосов не смолкал. Я постарался натянуть повыше одеяло, которым укрывал себе плечи. «Конечно, это замысел Нестедума», – подумалось мне. И действительно, очень скоро это чудовище показалось наверху каменной стены. Никаких сомнений не возникало: это был он, Нестедум, с рукой, лишившейся кисти. «Марк, Маркмаркмарк!!!»

Мне стало страшно, Прозерпина, очень страшно, потому что это существо превращало борьбу наземного мира с подземным в дело сугубо личное. И его личным врагом был я.

Стоя в полный рост на стене, Нестедум помахал своей здоровой рукой, словно приглашая меня приблизиться к Логовищу Мантикоры: «Эй, ты, иди-ка сюда». Я понимал, что он имеет в виду. Нестедум предлагал сразиться один на один: он со своей культей собирался бороться со мной.

Палузи и все остальные уставились на меня. Что мне оставалось делать? Я был слишком труслив, чтобы согласиться на подобную дуэль, но отказаться тоже не мог: Бальтазар и его пунийцы стали бы меня презирать. В такой ситуации нет ничего лучше, чем субурское воспитание. Оно учит человека использовать юмор для самых разных целей.

Я вышел из своего укрытия, показался ему (естественно, на почтительном расстоянии) и закричал притворно серьезным тоном:

– Ну и злопамятен же ты! Я ведь только лапку тебе отрубил. Уж извини! Обещаю больше никогда не использовать топор для маникюра!

Пунийцы и носильщики паланкина хохотали как сумасшедшие. И даже Сервус, обычно страшно серьезный, тоже смеялся, хотя шутка была очень плоской. Правду говорят, от страха до смеха один шаг.

Нестедум ловко соскочил со стены на землю и сделал несколько шагов ко мне. В руке он нес тектонский меч с зазубренным лезвием. Было очевидно, что он собрался сражаться со мной один на один.

– Хочешь, я сражусь с ним, – предложила мне свою помощь Ситир.

– Он хочет бороться со мной, – ответил я ей со вздохом. – Я отрубил ему руку, я предложил пунийцам его изнасиловать. Он ненавидит меня и думает, что победить в таком бою ему будет нетрудно, потому что считает меня трусом. И он прав, – признался я к своему стыду. – Он видел, как я рыдал в пустыне, помнишь?

Я сделал шаг вперед и закричал Нестедуму:

– Всем известно, почему ты такой сердитый! Потому что у тебя нет елды и ты не можешь рукоблудствовать!

(В Субуре, Прозерпина, рукоблудием называли мастурбацию, но всем понятно, что имеется в виду. Эту истину подтверждает то, что пунийцы за моей спиной корчились от смеха.) Палузи тоже оживился, встал рядом со мной и бесстыдно обнажил свое мужское достоинство перед тектонами.

– А ну, иди сюда! – закричал он. – Тебе небось понравилось? Хочешь повторить?!

Все хохотали. Увидев, что я не принял его вызов, Нестедум пошел обратно, но не мог праздновать полную победу: возможно, ему удалось доказать свою смелость и мою трусость, но волны смеха с нашей стороны его, казалось, смущали. В ту ночь до самого рассвета тектоники ритмично скандировали: «Марк, Марк, Марк», удваивая и утраивая звук «р». Тридцать отвратительных пастей, а то и больше тридцати, возносили к иссиня-черному небу свое подобие песни «Маркмаркмаркмарк!». Ночь выдалась очень холодная, а тектоники не смолкали ни на минуту. Я как следует укутался в одеяло, сел рядом с Ситир и спросил ее, могущественную воительницу-ахию, как мне поступить, чтобы победить свой страх. Непостижимая Ситир пожала плечами, словно я ей пожаловался на назойливых комаров.

– Заткни уши глиной, – посоветовала она.

Я не мог ни на минуту выкинуть из головы Логовище Мантикоры и туннель, соединяющий наши миры. Тебе может показаться странным, Прозерпина, но эта пустота, эта черная дыра вызывала у меня отвращение, и я боялся ее даже больше, чем тектонов, даже больше, чем Нестедума. У каждого из нас есть свой кошмарный сон, и в моем сновидении я падал в пропасть, откуда вернуться было невозможно. Тектоны, конечно, были чудовищами, но вполне реальными существами, до которых можно было дотронуться, с которыми мы могли сразиться, а значит, победить. Но дыра – это то, чего нет, это пустота. А как можно сражаться с пустотой?

Мы слышали, как тектоники работали в своей норе. Как ты помнишь, Прозерпина, они окружили Логовище Мантикоры грубо сложенной каменной стеной, поэтому мы не видели, что они там делают, а только слышали постоянный шум, чувствовали вонь и наблюдали, как над их крепостью поднимаются странные облачка пара. На самом деле мне не давали покоя вопросы, связанные с этой пустотой. Что они там делали и зачем? Что скрывалось в самой глубине их норы?

* * *

На следующее утро один из охотников сообщил нам, что отряд, состоявший только из шести тектоников, направляется к небольшой расселине. Нам это место было знакомо: узкий проход между скалами представлял собой чрезвычайно удобную позицию для нападения. Мы заранее решили устроить врагам засаду, если они окажутся там, и теперь действовали в соответствии с этим планом.

Наш отряд спрятался за валунами на высоком склоне, и когда тектоники очутились на дне оврага, мы пустили в ход все свое оружие: луки со стрелами, пращи, копья и камни, которые катились вниз со страшным грохотом.

К несчастью, тектоников наше нападение не застало врасплох: они проявили чудеса дисциплины, выстроившись идеально быстро. Трое остались стоять во весь рост, а трое опустились на колени, образовав некое подобие «черепахи» наших легионеров. Однако их построение оказалось более четким и прочным, а между щитами не было щелей, потому что эти живые существа, почувствовав близость своих соплеменников, вытягивали боковые лапки и сплетали их, образуя крепкую стену. Хозяева щитов только высовывали за ее пределы лезвия своих мечей и зазубренные наконечники стрел, и ни один снаряд, камень или стрела, не мог не только ранить их, но даже просто поцарапать. От досады я приказал удвоить наши усилия: если мы не могли их убить, то по крайней мере обратим их в бегство или вынудим разрушить построение. А потом Ситир набросится на них, и тектоникам придется несладко. Но все вышло совсем не так, как мы рассчитывали.

Тектоны держались на своих местах; они укрывались щитами, их головы защищали шлемы, похожие на застывших осьминогов, а тела – кольчуги из панцирей-насекомых. Камни отскакивали от щитов, и единственным результатом наших атак был клекот гусыни Аида[52]. Мы не смогли добиться, чтобы их лапки разъединились.

Увидев, что от наших снарядов нет никакого толку, Ситир набросилась на тектоников. Я приказал прекратить стрельбу, чтобы не ранить ахию, а она атаковала эту единую броню. Ситир стучала по ней кулаками, пытаясь найти слабое место. Из-за щитов то тут, то там высовывались концы мечей и копий: тектоники хотели ранить ее. Ахии удалось выхватить одно из копий, и она вонзила его в грудь прежнего хозяина. Мы завыли от восторга, но это был наш первый и последний успех, потому что в ту же минуту мы услышали за своей спиной какой-то шум.

Мы занимали позиции на верхней части склона, но не на самой его вершине, и теперь сзади и сверху нас атаковали два с лишним десятка тектоников. Они бежали налегке, вооруженные только мечом в одной руке и кинжалом в другой. Оказалось, что их страусиные ноги были прекрасно приспособлены для передвижения по крутым и каменистым склонам. Они издавали страшные воинственные вопли, широко раскрывая пасти, так что становились прекрасно видны жуткие челюсти с тремя рядами зубов, которых мы боялись больше, чем тектонского оружия. И с какой ловкостью тектоники двигались по почти отвесному склону!

Нам расставили самую старую из ловушек, когда находящийся в засаде сам попадает в засаду. Шестеро тектонов в овраге оказались наживкой, они должны были отвлечь на себя Ситир, чтобы их товарищи могли напасть на нас, когда ахия окажется далеко.

Мы бросились бежать, но напоминали хромых коз, потому что склон был очень крутым и каменистым. Одна латинская пословица, Прозерпина, гласит, что на войне обычно погибают самые смелые и самые осторожные. На этот раз досталось осторожным, то есть тем, кто расположился подальше от первой шестерки тектонов: второй отряд напал на них первыми, когда начал атаку с тыла. Один из охотников Палузи и один из моих носильщиков попали в лапы подземным чудовищам. Они могли бы убить их сразу, но предпочли взять в плен живыми. Двое несчастных рыдали и молили о помощи, но что мы могли сделать? Тектонов оказалось слишком много, и они были ужасны. Никто не побежал им на помощь, только Бальтазар Палузи остановился на секунду и прокричал своему товарищу, который отбивался от четырех тектонов:

– Не медли, не медли!

Охотник схватил маленький кинжал, который носил привязанным к ремням сандалии, и вонзил его себе в горло. И правильно сделал.

* * *

Картина, которая вспоминается мне после этого эпизода, Прозерпина, говорит о полном нашем поражении. Те, кому посчастливилось выжить, собрались под старой акацией с толстым стволом и вытянутыми горизонтально ветвями, которые отбрасывали вокруг дерева густую тень. В этих краях других таких деревьев не было, поэтому мы окрестили ее Большой акацией.

Все запыхались и тяжело дышали. Только Ситир не поддавалась отчаянию. Она вернулась последней, и ее рука была испачкана темно-синей кровью, словно она опустила ее в чан с кровью тектонов. Вокруг дерева расстилалась только голая и пустынная равнина.

Отдышавшись, Палузи поднялся во весь рост и сказал:

– С нас хватит, Марк Туллий. Все кончено, мы уходим.

Больше всего меня удивило не то, что он собирался нас покинуть, а то, что не стал укорять меня за наше поражение, крах планов и смерть одного из своих людей. Но мне непременно надо было уговорить его остаться.

– Ты поклялся не покидать меня и исполнять мои приказания, пока я не получу ответа от отца, – начал я не слишком уверенно. – А Куал еще не вернулся.

– Он должен был возвратиться через две недели или даже еще быстрее, а после его отъезда прошло уже шестнадцать дней! Я пришел сюда с Ададом и шестью охотниками, и потерял уже троих. И своего брата тоже! Видно, у меня помутился разум, когда я согласился взять твое золото. Можешь оставить его себе!

Бальтазара обуяла такая ярость, что он бросил свой нож на землю к моим ногам и пошел прочь, вознося к небу проклятия на пуническом языке.

В тот день мы потерпели поражение и потеряли двух соратников, но он принес нам и новости другого порядка: мы увидели на равнине к северу от Большой акации какое-то шествие. То был старый Квинт Эргастер в своем паланкине, с зонтиком от солнца, во главе небольшого и разношерстого отряда из доброй сотни рабов. Когда Квинт увидел меня с высоты своего кресла, он так радостно закричал своим оглушительным голосом, что мы испугались, не услышат ли его из Логовища Мантикоры:

– О священные яйца Юпитера, Марк Туллий! Как я обрадовался, когда прочитал твое послание.

Он очень плохо видел, и поэтому, оказавшись прямо передо мной, схватил мои руки в свои, желая убедиться, что это действительно я.

– Извини меня за задержку, Марк. Мои рабы – просто скопище мошенников, и я потратил на сборы гораздо больше времени, чем предполагал. Это не более чем банда грязных и непокорных существ, – тут он повернул голову в сторону своих рабов, чтобы они хорошо слышали его слова, – но, если я могу чем-нибудь тебе помочь, можешь на меня рассчитывать. – Он приложил губы к моему уху и доверительно прошептал: – Я не мог поверить тому, что ты описывал в письме, поэтому взял на себя смелость открыть корзину, которую ты послал отцу, и увидел отрубленную голову и отрезанную руку или, вернее, лапу с когтями. Скажи мне, Марк, нас правда хотят захватить варвары, которые добрались до нас, миновав подземный мир, точно переплыв Рейн?

Я покачал головой:

– Это не варвары, Квинт. Все гораздо хуже.

– В чем же дело?

– Нам грозит не варварство, – продолжил я, – а гибель.

И дабы он сам мог в этом убедиться, я приказал, чтобы его отвели на вершину холма, откуда Квинт мог видеть Логовище Мантикоры и тектонов, которые пожирали двух своих пленников.

…Он появился, пока мы обменивались прощаниями и приветствиями, – вдали, у северной оконечности равнины показался всадник.

Сначала только облачко пыли от копыт, потом, когда лошади оставалось проскакать каких-нибудь пятьсот шагов, она рухнула на землю. Всадник бросил мертвое животное и направился к нам; он бежал по прямой с такой скоростью, будто за ним гналась сотня невидимых лемуров. Одежда его давно превратилась в грязные лохмотья, лицо было покрыто ссадинами, а тело – синяками. Этот человек возвращался из смертельно опасного путешествия. И это был Куал. Не кто иной, как Куал.

Он подошел к нашей акации и упал к моим ногам, как путник, ищущий защиты в священном храме. Куал обхватил мои щиколотки и стал целовать мне ноги, рыдая от счастья. Представить себе все его приключения было трудно, но в то же время понять его чувства не составляло труда: он выполнил свою задачу.

Юноша протянул мне маленький свиток пергамента. Я взял его в руки и отошел немного в сторону, чтобы прочитать.

– Это действительно письмо моего отца, – объявил я дрогнувшим от волнения голосом.

Все собрались под Большой акацией и окружили меня: Сервус, Ситир, Куал, три выживших носильщика… Даже Бальтазар и горстка уцелевших охотников тоже подошли. Письмо настолько всех заинтересовало, что они отложили свой уход. К нам немедленно присоединилась сотня рабов Эргастера: мужчины и женщины, старики и молодежь, а потом и сам Квинт, который успел понаблюдать за Логовищем Мантикоры и был возбужден и возмущен увиденной сценой людоедства. Да, все человеческие существа, оказавшиеся в тот момент на этой пустоши, сгрудились вокруг свитка.

Мы очень долго ждали это послание с советами и указаниями самого мудрого человека Республики (а может, и всего мира), и я решил, что все имели право узнать его содержание, поэтому начал читать вслух. От обращения «дорогой сын» у меня чуть не брызнули из глаз слезы, но нет, нельзя, чтобы они видели, как я плачу. Патриции не плачут. Я замолчал и передал письмо Сервусу, чтобы он продолжил чтение вслух. Он подчинился.

Дорогой сын!

Твое письмо и содержание присланной тобой корзинки потрясли меня до глубины души. Насколько я понимаю, твой путь привел тебя в Африку atrox, а я ожидал, что тебя встретит Африка felix. Прости меня.

Марк, сын мой, мне очень трудно дать тебе совет, как следует поступить в столь необычных обстоятельствах. Я могу лишь напомнить тебе главное: мы – римляне. Мы граждане Римской республики, а слово «республика» происходит от словосочетания «res publica» – «общественное дело», а следовательно, слово «республика» означает «благо общества». И именно этим мы отличаемся от всяких царей и царьков с их тиранством: наша система правления создана для защиты интересов не одного лица, а всего римского народа, через его представителей в Сенате. Деспоты иных государств укоряют нас в том, что наша форма правления нелепа. И они правы: в Риме всегда правят два консула, и они постоянно следят друг за другом; таким образом, никто не может получить абсолютной власти. Действительно, можно ли представить себе столь несовершенную систему правления? Но это не имеет значения, Марк, потому что самая несовершенная из свобод всегда возобладает над самой успешной из тираний.

Марк, сын мой, я хочу быть с тобой откровенным. Когда я велел тебе отправиться в это путешествие, меня меньше всего занимала мантикора. Нет, предметом моих волнений был ты, именно ты, а не какое-то легендарное существо. Пока ты взрослел, я видел, как мужает здоровый юноша, полный жизненных сил. Но одновременно росло твое честолюбие, и я не ставлю это тебе в вину. Если честолюбие заключается в желании получить заслуженную награду, то оно полезно, в отличие от зависти, которая заставляет человека желать, чтобы другие не имели того, что получили по праву. Но любой избыток всегда опасен, а ты, Марк, слишком желал почестей, власти и чинов.

Катилину погубило не его честолюбие, а его неспособность измениться. Я послал тебя в Африку с самыми лучшими намерениями – чтобы ты изменился. Мне было ясно, что след этой фантастической мантикоры приведет тебя в пустыню, а в мире нет места более подходящего для раздумий, размышлений о сути собственной личности и о том, как ее изменить. Пустыня обнажает наши души. Нет в мире зеркала более прозрачного для нашей души, чем одиночество на ее просторах. Сколько религий родились там? Множество. И там, где нет ни одной живой души, наша душа претерпевает изменения.

Но как я мог предположить, сын мой, что в этой пустыне обитают самые страшные из чудовищ? Я послал тебя туда сражаться с собственным эгоизмом и честолюбием, а оказалось, что судьба поставила тебя перед лицом чудовищной опасности, которая грозит уничтожить твое тело и весь наш мир.

Марк, сын мой, я могу дать тебе только один совет: действуй на благо Республики.

Прощай.

Когда Сервус закончил чтение, вся толпа уставилась на меня, ожидая, что́ я скажу, но сначала я просто потерял дар речи. Мне стоило огромного труда выразить словами пару мыслей:

– И это все? Я ровным счетом ничего не понимаю. – От разочарования только это мне и удалось произнести. – Я спрашиваю его, что нам делать, а он читает мне нотацию!

– Он поступает так, потому что он хороший отец, – сказала Ситир, – и считает тебя мужчиной, а следовательно, не может принимать решения за тебя.

– Я ожидал чего-нибудь более конкретного, чем философские рассуждения о политике.

В довершение всех несчастий раб, проводивший Эргастера к Логовищу Мантикоры, попросил у меня разрешения говорить и сказал:

– Доминус! Из норы выползло еще больше тектоников! Мы прекрасно видели, как их встречал сам Нестедум. И если сначала их было около тридцати, то сейчас там целая сотня вооруженных чудовищ!

– Птенчик! Забудь о своем отце. Что нам делать? Решай!

– Эта нагая женщина права, – заключил Эргастер. – Ты позвал меня, и я уже здесь. Что будем делать?

Палузи заявил, что теперь они уже точно уходят.

– Я со своими людьми отправляюсь в путь, – сказал он, обращаясь ко всем присутствующим, указывая на нас острием своего мачете. – Послушайте моего совета и уходите с нами. Римлянин правильно сказал: эти бобовоголовые – ваша смерть. Бегите отсюда.

– Подожди, – попросил я его. – Дай мне немного подумать. А когда вернусь, я заплачу тебе все, что должен; будет справедливо, если ты получишь обещанное золото. Потом можешь уходить, куда тебе будет угодно. Но сейчас мне надо подумать.

С этими словами я отошел от толпы, но сильно удаляться не стал. В этом не было нужды: кругом хватало уединенных мест. Компанию мне составляли только камни, колючки и ящерицы.

О чем мне было думать? Что решать? Никаких мыслей мне в голову не приходило, никакого выхода я не видел. На самом деле, Бальтазар Палузи был прав: оставаться здесь означало верную смерть. А ты прекрасно знаешь, Прозерпина, что Марк Туллий был трусом, им владел страх и ему не хотелось умирать в семнадцать лет. Но с другой стороны, как я мог уйти, зная, что это может повлечь за собой гибель всей планеты? В этом и заключался парадокс, который удерживал меня в пустыне: опасность была такой ужасной, такой всеобъемлющей, что даже моя трусость не могла служить поводом для бегства. Хочешь знать всю правду, дорогая Прозерпина? Я был в полном замешательстве. И тут появилась Ситир:

– Однажды ты спросил меня, почему в тот день в Риме я решила тебя защищать, и я сказала, что объясню, когда придет время. Теперь этот момент настал.

Она помолчала, а потом продолжила:

– В тот вечер, когда я прогуливалась по Субуре, до меня донеслись твои чувства. Они не имели формы, но были очень мощными. Нас, ахий, учат не только ловить эмоции людей в воздухе, но и различать их, выделяя те, которые повлияют на будущее. И в тот миг, птенчик, я поняла, что однажды твои чувства поставят тебя туда, где тебе придется принять решение, от которого будут зависеть миллионы других жизней. Не подведи нас, птенчик.

– Ты пришла сюда затем, чтобы сказать мне это? – возмутился я. – Чтобы возложить на меня еще большую ответственность?

– Нет. Я пришла сказать тебе, что, если ты примешь правильное решение, ты не будешь одинок.

И Ситир пошла обратно к акации.

* * *

На самом деле, мне не потребовалось много времени на размышления. Как это ни удивительно, в пустыне, где пространства всегда было в избытке, времени мне вечно не хватало.

Изменить, измениться – вот самая трудная задача. Но как это сделать? Мой отец всегда повторял мне такую истину: «Каждый человек знает, что нужно сделать, чтобы стать счастливым, – трудность в том, чтобы это сделать». Но в то же самое время он воспитал меня только для одной цели: преуспеть в cursus honorum. Да, все было противоречиво и непонятно, поэтому я решил, что главное – задать правильный вопрос. Если мне это удастся, ответ придет сам собой. Пустыня помогла мне избавиться от тяжелого груза честолюбия, и я задал себе самый простой из вопросов: «Марк, какое из всех действий, которые ты сейчас можешь совершить, принесет больше пользы остальным людям на земле?»

Я вернулся к собранию у Большой акации. Дерево защищало наши головы своими длинными ветвями, что необычно в пустыне, где нет крова. Взгляд Эргастера отличался от того, которым смотрела на меня Ситир, и Сервус и Бальтазар глядели на меня не так, как ахия. Однако все взгляды были прикованы к моим губам. Сотня человек готовились внимать моим словам, и все молчали. Я вдохнул полной грудью чистый воздух пустыни.

– Вот что я решил, – начал я свою речь. – Мы должны собрать все силы и все оружие и напасть на Логовище Мантикоры.

Никто не зааплодировал, никто не возмутился: стояла полная тишина. Первым заговорил Палузи и выразил свое несогласие:

– Напасть на них? Ты совсем спятил, Марк Туллий? Они нас только что здорово потрепали! А сейчас их гораздо больше, чем раньше. Они нас убьют и сожрут!

– Речь идет не о том, кто победит в этой битве, а о том, кто выиграет эту войну. Чей мир одержит победу: их мир или наш.

На лице Палузи было написано скорее недоумение, чем несогласие: он не понимал до конца, что я имею в виду.

– Самое важное – это не наши жизни, – пояснил я, – а то, к какому выводу придут тектоники после сражения. А на это мы можем повлиять.

Сервус понял, о чем я говорю.

– Пчела в тысячу раз меньше и слабее медведя, – объяснил он, – но пчелы не спасаются бегством от медведей – это хищники пускаются наутек.

– После битвы тектоники подведут итоги, – продолжил я, – и мы должны добиться того, чтобы они посчитали вторжение невыгодным делом. Немного пропитания не компенсирует им тех страданий, которые мы им причиним.

– Как рой пчел – медведю, – заключил Сервус.

– Вот именно. Даже если мы все погибнем, но они отступят и не станут вторгаться на поверхность земли, мы одержим победу. Поэтому именно здесь и сейчас мы должны напасть на них и яростно сражаться до последнего вздоха. Поставьте себя на их место, – сказал я, глядя в глаза всем присутствующим по очереди. – После долгого пути, полного лишений и тяжелого труда, пока они рыли туннель и то и дело встречали каменные глыбы, которые им приходилось убирать с дороги, они выходят на поверхность. И стоит им появиться из норы, как на них нападает сотня воинственных женщин и мужчин, готовых бороться до последней капли крови ради того, чтобы защитить клочок скудной земли. Нам надо убить или ранить как можно больше врагов. Если мы причиним им достаточно вреда, тектоники поймут: захватывать подобное место не имеет смысла. Но если мы пустимся в бегство, рано или поздно они неизбежно доберутся до побережья и обнаружат в этих краях множество богатых городов с их беззащитными жителями. В их распоряжении будет самый лакомый корм – человечество.

Приближение Конца Света создавало невероятные ситуации – например, когда оптимат спрашивал мнение раба.

– Сервус, – спросил я, – ты обещаешь умереть со мной завтра?

– Как это ни грустно, я не вижу иного выхода, – ответил он, как всегда рассудительно. – Ты принял правильное решение. Ничего хорошего в этом нет, но оно справедливо, и действовать необходимо именно так.

– Ты заявляешь, что ничего лучшего не пришло в твою очаровательную аристократическую головенку? – возмутился Палузи и повысил голос: – Ты предлагаешь завтра в это самое время нам всем оказаться в пастях этих чудовищ с тремя рядами зубов?

Я вздохнул:

– Или мы будем сражаться, или в их пастях закончится жизнь твоей жены и твоих детей, а также всех женщин и всех детей мира.

Убедить его мне не удалось.

– До сегодняшнего дня я думал, что тобой движет честолюбие, что ты ищешь признания, – сказал Бальтазар. – Но зачем тебе слава, если тебя пережуют челюсти тектоников? То, что здесь происходит, нас не касается.

– Конечно касается, потому что за нами стоит весь мир! – закричал я. – Неужели тебе непонятно? К несчастью, здесь и сейчас оказались не десять легионов хорошо вооруженных воинов, а только мы – бедные мужчины и женщины, которых случай собрал на самом юге южного края. Но мы должны попытаться их остановить!

Некоторые из собравшихся еще не хотели внять моим доводам, и под акацией послышался тихий ропот. Я развел руки, пытаясь этим жестом заставить их замолчать.

– Если никто их не остановит, наступит Конец Света!

– Я с тобой, птенчик.

То была, естественно, Ситир. Она одарила меня легкой и сдержанной, но притом чрезвычайно красноречивой улыбкой и добавила:

– Тебя стоило защищать, чтобы ты смог прожить такой день, как сегодня.

Она обернулась к сотне людей, которые стояли перед нами, и сказала:

– Я буду сражаться в первых рядах.

Это произвело огромное впечатление на всю толпу. Эти женщины и мужчины преклонялись перед ахиями, а сейчас одна из них обещала им остаться и сражаться в первых рядах. Решение Ситир положило конец спорам.

– Хватит болтать! – закричал Эргастер, размахивая руками старого примипила. – Парень прав, это любому понятно. И если завтра мы хотим дать бой, нам надо к нему хорошенько приготовиться. А ну, все за работу! Вперед, ребята!

Так мы и сделали, и разбили новый лагерь прямо под Большой акацией. Эргастер со всеобщего согласия превратился в центуриона, руководящего работой, а Ситир и Сервус – в его подручных. Дело в том, дорогая Прозерпина, что ты даже не представляешь, как трудно научить сотню неподготовленных женщин и мужчин убивать и умирать.

Тем временем я, как того требовала справедливость, вручил Бальтазару Палузи золотые монеты, которые ему обещал. Но прежде чем он и трое его выживших охотников тронулись в путь, я сказал:

– Погоди, ты еще кое-что забыл.

Если ты помнишь, Прозерпина, Адад Палузи был религиознее, чем его брат-близнец. Я подвел Бальтазара к крошечному изящному алтарю, который Адад построил из тростинок и глины, запустил руку внутрь и вынул хрупкую терракотовую фигурку, изображавшую Баала.

– Ты забыл вот это.

Бальтазар взял фигурку, и его глаза наполнились слезами.

– Марк Туллий, – сказал он умоляющим голосом, – я верну тебе свою долю из шестисот золотых монет, но прошу тебя только объяснить мне, что случилось с Ададом.

– Не могу. Мы с Ситир дали друг другу клятву, что не будем пытаться объяснить тебе необъяснимое, потому что оба уверены, что это только добавит непонимания к твоим страданиям.

Я остался равнодушен к его возражениям, но, когда он собрался уходить, сделал последнюю попытку удержать его:

– Ты говоришь, что уходишь исполнить свои обязательства перед вдовой и детьми твоего брата. Но сейчас, Бальтазар Палузи, ответь на один вопрос: как бы поступил Адад? Сбежал бы, как хочешь сделать ты? Или понял бы, что именно здесь мы защищаем тех, кого больше всех любим?

Моя сентиментальная ловушка не сработала, и он ушел со своими тремя оставшимися в живых пунийцами. Мне оставалось только сожалеть об этом, ибо, Прозерпина, патриции, как я, до Конца Света не считали рабов за людей. С этой точки зрения я мог рассчитывать только на Ситир и Эргастера, остальные мои сопровождающие недостойны были называться бойцами. Ну, если не считать Куала. Мое мнение о нем несколько улучшилось, поскольку он выполнил сложное задание, но он был слишком юн и легкомыслен. Кстати, Куал пытался извлечь из своего подвига как можно больше выгоды. Проводив пунийцев и вернувшись к акации, я услышал, как он красочно расписывает свои приключения по дороге в Рим и обратно, будто в сравнении с ним Одиссей просто спокойно прогуливался по елисейским полям[53].

Я пошел искать Квинта Эргастера, который муштровал своих рабов теми же приемами, которыми когда-то тренировал легионеров.

– Мы можем рассчитывать на то, что твои люди не разбегутся при первом же натиске противника?

– Они не солдаты, а инстинкт самосохранения у человека очень силен. Но думаю, что по крайней мере одну атаку они выдержат. А потом – кто знает? Как бы то ни было, я этого уже не увижу.

Я посмотрел на этих солдат. Ну и отряд! Добрую его половину составляли женщины и старики, неспособные держать в руках оружие. И по правде говоря, Эргастер раньше не слишком заботился об их пропитании. Я обратился к ним:

– Я хочу напомнить вам, что вы обязаны не только сопровождать своего хозяина до самой его смерти, но и умереть вместе с ним.

Потом я приказал женщинам выйти из строя. Мы поставим их на второй линии, чтобы они подавали воинам боеприпасы и воду и занимались ранеными. Когда Ситир заметила эту перемену, она тут же прибежала, негодуя:

– Неужели ты хочешь убедить меня в том, что они способны лишь накладывать пластыри? – Обратившись к женщинам, она приказала: – Следуйте за мной. Все до единой!

Она не стала дожидаться моего ответа и обучила их простым, но очень полезным приемам. Например, направить острие копья вперед, а второй его конец упереть в землю, как если бы это была пика. Выстроившиеся в ряд женщины таким образом образовывали довольно плотную фалангу – получилось, по крайней мере, ощетинившееся заграждение. Я оставил их в покое: не в моих интересах было пренебрегать инициативой, которая почти удваивала нашу боевую мощь. А вот Эргастер не смог скрыть возмущения:

– Может быть, мои взгляды устарели, Марк Туллий, но это полное безобразие. Ты разрешаешь этой нагой женщине, покрытой татуировками, командовать моими рабынями и делать из них амазонок? – Совершенно очевидно было, что старый Эргастер ничего не знает об ахиях, как и я сам до того дня, когда отправился в это путешествие. Но сейчас его невежество казалось мне просто смешным. – Я бы на твоем месте задал ей хорошую трепку за неповиновение и дерзость. Хочешь, я сам этим займусь?

– Поверь мне, мой дорогой друг, – посоветовал я ему, – не стоит с ней связываться.

К вечеру благодаря людям, которых привел с собой Эргастер, наш лагерь под Большой акацией значительно вырос. На закате запылала добрая дюжина костров. Я приказал Куалу сесть рядом со мной и стал расспрашивать его о путешествии и о своем отце, хотя на самом деле позвал его совсем не за этим.

Мне было жалко Куала. С точки зрения закона всем рабам – и моим, и Эргастера – надлежало умереть за нас и вместе с нами. Но на него закон не распространялся: этот бедный юноша низкого происхождения был человеком свободным, как пунийцы Бальтазара. Почему Куал должен идти на смерть? Благодаря ему мы обнаружили Нестедума, он повел себя как герой, когда отвез мое письмо в Рим и вернулся, и вдобавок он был так же молод, как я, или даже еще моложе.

– Уходи, – сказал я ему. – Завтра мы все погибнем. Продавай свою красоту в Утике или занимайся, чем тебе будет угодно, но живи.

Его ответ поразил меня до глубины души:

– Жизнь меня уже не интересует. Я преодолел тысячи опасностей ради Сервуса, надеясь завоевать его любовь, но ему нужно только мое тело.

Его слова вывели меня из себя.

– Забудь об этом занудном рабе! Ты смелый юноша, красивый, как древний египтянин. Куда бы ты ни пошел, ты везде найдешь тысячу любовников – более достойных, горячих и нежных, чем Сервус.

Но он предавался своему горю и даже не слушал меня.

– Вернувшись, я обнаружил, что он любит другого человека, с которым мне никогда не сравниться.

С этими словами он спрятал лицо в ладонях и заплакал в свете пламени нашего ночного костра. «Вот так Сервус!» – сказал я себе. Прямо у меня под носом этот раб строил свои секретные планы и крутил тайные интрижки. Второго такого пройдохи не сыскать.

К нам подошла Ситир и обняла Куала, чтобы его утешить.

– Не плачь, милый Куал, – прошептала она ему на ухо.

Меня удивило, что ахия при желании могла быть такой нежной, но Куал продолжал безутешно плакать.

– Я прикажу выпороть Сервуса, – проворчал я.

– В таком случае, – заключила Ситир, – ты станешь первым в мире человеком, которому удалось разрешить любовный спор при помощи кнута.

Я посмотрел на эту пару и позавидовал Куалу и тому, как обнимала его ахия. В слабом свете маленького костра Ситир, проявившая такую нежность к другому человеку, казалась мне еще желаннее. Я попытался скрыть свои чувства, хотя прекрасно знал, что ахия без труда могла их прочитать.

– Впрочем, все это уже не имеет никакого значения, – сказал я, чтобы сменить тему разговора. – Завтра в это время мы все будем мертвы. Я жалею только о том, что нас не может быть больше, – добавил я скорее для самого себя, чем для них.

Меня удивило, что на этот раз Ситир вдруг со мной согласилась:

– Это правда. Нас слишком мало.

Она поднялась во весь рост и направилась к большому камню, по форме напоминавшему короб. Забравшись на него, она села в странной позе, так что казалось, что ее тело срослось с каменной глыбой. Я наблюдал за ней со своего места у костра, когда появился Сервус.

– Чем она теперь занимается? – спросил я его.

– Она зовет сюда всех ахий, которые могли оказаться в этих краях, – сказал он.

– Неужели? – засмеялся я. – Что-то я не слышу никаких криков.

– Ты их не слышишь, но, возможно, они дойдут до слуха других ахий, если только они находятся где-нибудь поблизости.

Я уже знал, что спорить с ним на подобные темы бесполезно, поэтому промолчал, но по-прежнему не мог отвести от нее взгляда. Ее тело в потоках лунного света меня восхищало. «Давай, Марк, тебе здесь подвластны все, а завтра ты умрешь. Что тебе мешает воспользоваться своими привилегиями?» – сказал я себе немного погодя, встал и пошел к камню, где сидела Ситир.

Я решил начать издалека:

– Надеюсь, что на твой зов откликнется множество ахий. Наверное, за время твоей учебы и во время прежних походов ты познакомилась с великими воинами. – Я подсел к ней как бы невзначай и продолжил: – А скажи, кто из них одерживал больше побед?

– Терпение, – таков был ее философский ответ.

– Сейчас я тебя поцелую, – сказал я, – и нам обоим это доставит большое удовольствие.

Ха! Ха и еще раз ха! Меня до сих пор разбирает смех, Прозерпина! Как можно было вообразить, что я смогу заняться любовью с ней, с ахией, просто принудив ее к этому! Как такая глупость могла прийти мне в голову?

Когда мои губы уже готовились прикоснуться к ее рту, я замер на месте. Что-то мне подсказывало: эта женщина вполне способна откусить мне язык. И прямо на глазах у всех, потому что, посмотрев по сторонам, я увидел всех обитателей нашего лагеря. Все следили за мной: сотня рабов Эргастера, Куал и Сервус. И все видели, как мой поцелуй повис в воздухе.

Какой конфуз, Прозерпина! Как глупо я поступил! Поцеловав ее, я мог получить хорошую трепку, а отказавшись от своей затеи – потерять престиж. К счастью, я вырос в самом хулиганском районе Рима.

Я воздел руку к небу, словно моля Юпитера о терпении, и завопил мелодраматичным тоном, чтобы меня слышали все:

– Нет, о женщина, нет! Мне тоже хотелось бы утолить наше желание, но мои обязательства перед Республикой важнее! Усмири свою страсть!

Я встал и зашагал широким шагом обратно в лагерь.

Видишь ли, Прозерпина, любовь, как и юмор, может быть весьма циничной. Но я был так рассержен и разъярен, что, проходя мимо Сервуса, прокричал возмущенно:

– Ахий, очевидно, не обучают сдерживать пыл своих гениталий!

Конец Света, Прозерпина, сгущал трагические краски. И комические тоже.

* * *

Я уединился в своем паланкине и сто раз перечитал краткое послание Цицерона. Иногда, Прозерпина, самые великие умы соседствуют с мозгами праздными и пустыми. Дело в том, что мой отец воспользовался представившейся возможностью и приложил к своему письму еще одно. Мне его написал мой добрый друг Гней Юний Кудряш. Когда я читал его в ту ночь и в тех обстоятельствах, мне казалось, что оно написано из иного далекого мира, еще более непонятного мне, чем мир тектоников.

«Не давай имен рабам и лошадям, которых купишь в провинции, – советовал мне друг с самыми добрыми намерениями. – Если потом придется их убить, тебе будет их жалко». Кроме того, он рассказывал, что проиграл в кости десять тысяч сестерциев за одну ночь (десять тысяч!), но ему не было жаль денег: он поставил всю сумму на «Венеру»[54] и был уверен, что богиня отблагодарит его за оказанное доверие и обеспечит ему сногсшибательные копуляции. В ожидании этого момента он приобрел яйца погибшего гладиатора, чтобы приготовить из них отвар, вызывающий эрекцию, которой любой слон позавидует. И наконец, он спрашивал меня, есть ли в Африке женщины с двумя влагалищами: этот вопрос его чрезвычайно занимал.

Я пребывал в самом затерянном уголке мира и готовился принести свою жизнь в жертву ради спасения мира. Но что представлял собой этот самый мир? Возможно, в нем было не более смысла, чем в письме Гнея: только куча всяких глупостей и пустой болтовни. И я погибну, чтобы защитить всю эту бессмыслицу. Но, несмотря на это, его послание меня не оскорбило и не обидело, я был спокоен и равнодушен, словно выкурил после обеда трубку с добавлением опия для улучшения пищеварения. Возможно, это случилось потому, что я уже не был тем Марком Туллием, который отправился в путь из Рима. Даже Ситир могла в этом убедиться. Постоянные изменения сущности людей тоже были частью нашего мира.

Человек углубляется в пустыни души. Этот человек меняется. Он умирает, но спасает мир.

Нет, это слишком красиво, слишком просто.

О Прозерпина, если бы все случилось именно так. Лучше бы мне было умереть.

9

На следующее утро, едва рассвело, Эргастер, который проснулся раньше меня, спросил, как я себя чувствую.

– Это очень странное ощущение, – ответил я, глядя в лазурно-голубое небо. – Проснуться, зная, что начинается последний день твоей жизни.

– Никто и никогда этого не знает, Марк Туллий, никто и никогда, – возразил мне старик, чтобы немного меня утешить. – Сколько раз накануне битвы я ложился спать в полной уверенности, что погибну на следующий день, а погляди: перед тобой стоит Квинт Эргастер, живехонек до сих пор.

Мы распределили несколько щитов, шлемов и кольчуг, захваченных у тектонов, среди самых крепких рабов Эргастера. Нам удалось узнать некоторые свойства брони тектоников и как с ней обращаться. Например, кольчуга, сделанная из маленьких жучков, открывалась, стоило только потереть ее костяшками, и любой мог ее надеть. Едва обхватив туловище нового хозяина, она немедленно приобретала нужный размер. Эти кольчуги были необыкновенно легкими и невероятно прочными. Жалко только, что у нас их было так мало, а у тектонов так много.

Мы соорудили самодельные копья и щиты из тех скудных материалов, которые смогли собрать в этих засушливых землях, а потом построили таран, словно намеревались пробить стену крепости. В сущности, именно это мы и собирались сделать: если тектоники решат обороняться за своей каменной оградой, мы атакуем ее и разрушим, как это делается обычно с укреплениями. Если же они, напротив, захотят сражаться за ее пределами, строй их солдат под прикрытием живых щитов будет подобен крепостной стене и таран нам тоже пригодится. Рабы собрали самые длинные и крепкие стволы, какие только смогли найти, и связали их вместе веревками, чтобы сделать прочное и достаточно большое орудие. Все трудились не покладая рук.

Тебя, жительницу иного мира, Прозерпина, может удивить, что рабы Квинта Эргастера готовы были умереть за того самого человека, который лишил их свободы. Если ты действительно так думаешь, дорогая, то это потому, что тебе неизвестна власть института рабства.

Мы были римлянами, а весь Рим строился на рабстве – оно было главным столпом нашей цивилизации и нашего мировоззрения. Рим породил самых лучших и самых великих философов, чьи идеи озаряли все окрестные земли. Но эти люди имели возможность посвящать всю свою жизнь размышлениям потому, что располагали долгими часами досуга. А почему у них было так много свободного времени? Да потому, что другие люди – их рабы – им его обеспечивали.

Так было испокон веков. Римляне начинали отсчет времени с даты основания города, но рабство существовало гораздо раньше, чем начали строить Рим. Наша история, сила наших рук и нашего интеллекта покоились на хребтах рабов, и самые лучшие латинские мыслители считали, что это мироустройство предусмотрено самой природой. Никогда, ни разу ни один из наших мудрецов, ни один из отцов отечества не высказал ни малейшего неудобства или несогласия по поводу рабства. Разве не были мы наследниками более древней и почтенной традиции, чем наша? Не сам ли Аристотель называл рабов «некоей одушевленной собственностью»[55]? На протяжении долгих веков наши трактаты, наши законы и наши кресты учили рабов тем качествам, которые должны быть им присущи, – верность хозяину и безграничное ему подчинение, – поэтому огромное большинство их никогда не восставало. Напротив, рабы готовы были подчиняться доминусам вплоть до защиты с оружием в руках своих тюрем, цепей и пут.

По этой причине меньше всего меня беспокоило то, что рабы могли отказаться сражаться за своего господина. Однако даже самоотверженная преданность может отступить перед ужасом: оказавшись лицом к лицу с таким чудовищным врагом, они могли подчиниться инстинкту самосохранения, забыть о долге, обо всех приказах и разбежаться в разные стороны. Я опасался именно этого и во избежание такого исхода рассчитывал использовать две уловки.

С одной стороны, можно было построить их определенным образом. Все мы, молодые патриции, проходили основы военного искусства, потому что, как тебе должно быть известно, Прозерпина, в нашей Республике не проводилось четкого разграничения дел военных и дел гражданских. Само собой разумелось, что магистраты были хорошими генералами и наоборот, поэтому нас, детей аристократии, обучали основам военной тактики и стратегии. И на первом же уроке нам объясняли, что чем хуже солдаты, тем плотнее надо строить их ряды. (И точно такой же прием, Прозерпина, применялся в политике.) Плохой солдат подобен скотине и чувствует себя уверенным только в стаде. Поэтому строй должен быть плотным: плечо к плечу и локоть к локтю, чтобы каждый чувствовал близость соседа и не терял связи с товарищами по оружию. Естественно, это будет только иллюзия: если люди сгрудятся, опасность от этого не уменьшится и не отдалится; но я надеялся, что благодаря такому строю они не разбегутся.

А с другой стороны, я надеялся на ахий, потому что все рабы их обожествляли, считая некими мифическими героями или полубогами. И если впереди они будут видеть крест ахии, то не пустятся в бегство.

Ах да, Прозерпина, совсем забыл: я говорю об ахиях во множественном числе, потому что призывы Ситир не остались без ответа и теперь с нами был второй ахия.

Он появился на рассвете. Меня насторожили крики в лагере: сотня женщин и мужчин указывали на приближавшуюся к нам фигуру. Это был мужчина. Это был ахия. И какой красавец! На груди и на спине красовались косые кресты «Х», на нагом теле ни волоска, как у Ситир. Казалось, будто какой-то скульптор своим резцом обозначил каждую мышцу его мускулистого тела. Представь себе, Прозерпина, величественную человеческую фигуру, выточенную из мрамора.

Все расступились, пропуская его, и все рты восторженно раскрылись, произнося в один голос: «О!» Ахия направился прямо к Ситир, которая в тот момент тренировала женщин, и она прервала свой урок, чтобы поприветствовать товарища по секте. Не сказав друг другу ни слова, они обнялись, как старые друзья, встретившиеся после разлуки. (На самом деле, как я узнал потом, раньше они никогда не виделись.) Двум ахиям не нужно было представляться и тратить время на объяснения.

Хотя их объятия выглядели вполне братскими, меня захлестнула волна ревности, зависти, гнева, ярости, уныния и еще трех или четырех неблагородных чувств, презираемых философом. Возможно, этот мужчина-ахия явился, чтобы помочь нам, но, поверь мне, Прозерпина, любовь может заставить нас ненавидеть наших союзников больше, чем врагов.

Я подошел к ним, стараясь скрыть свою неприязнь:

– Меня зовут Марк Туллий Цицерон, и, пока ты будешь с нами, ты должен подчиняться моим приказам. Как тебя зовут?

– Урф.

– Ты так пыхтишь, потому что устал? Или тебя и вправду зовут Урф?

– Урф.

– Урф, мы столкнулись со страшной угрозой.

– Я знаю об этом.

– Ты пришел сюда, чтобы сражаться и умереть. У нас нет ни малейшей надежды на победу.

– Я это знаю.

По правде говоря, он был не слишком разговорчив.

– Нам пригодятся твоя сила и твои способности, Урф. А сейчас иди к Квинту Эргастеру, и он даст тебе какую-нибудь работу.

На Эргастера подобные силачи никакого впечатления не производили. Он велел Урфу двигаться быстрее и подгонял его своим посохом, словно быка, запряженного в повозку. Но на быка этот мужчина совсем не походил; между ног у него висел член размером с конский, даже сейчас, в спокойном состоянии. Женщины, которых тренировала Ситир, посмеивались, и только она сама оставалась, по обыкновению, серьезной.

– Твой приятель Урф, наверное, поступил в монастырь Геи еще до рождения, правда? – насмешливо сказал я. – Мышцы у него всюду, даже в глазах.

Однако Ситир никогда не отвечала на субурские шутки, потому что жила в ином мире. Перед тем как отвернуться от меня и направиться обратно к женщинам, она ответила мне:

– Знаешь, почему тебя обуревают такие чувства, птенчик? Потому что ты еще птенчик.

И ушла, оставив меня одного.

Но ее место быстро занял Сервус.

– Ты, наверное, рад, господин. У нас вдвое больше ахий.

– Конечно, это хорошая новость, – согласился я. – Но и этого недостаточно.

– Ты прав. Будь у нас больше солдат, мы смогли бы убить больше тектонов или даже спасти наши несчастные жизни.

– Солдат? – рассмеялся я. – Откуда их здесь взять, в этой пустыне? Говоря «пустыня», мы в первую очередь думаем не об отсутствии воды, а об отсутствии людей.

– Это так, но все же люди в пустыне есть. Неподалеку отсюда живет небольшая группа сильных мужчин, которые, возможно, согласятся сражаться, если кто-нибудь объяснит им, в чем дело.

Я нахмурил брови и потребовал, чтобы он выразился точнее. Сервус поклонился, понимая, что его ответ мне не понравится:

– Серебряный рудник.

До этого момента я не отдавал себе отчета в том, насколько этот человек способен на всякие уловки. Он уже в третий раз настаивал на том, чтобы мы сходили на рудник. Неизвестно, зачем ему это понадобилось, но на сей раз я не мог ему отказать: любой вооруженный мужчина будет нам необходим. В первый раз в жизни мне приходилось с ним согласиться; я собирался исполнить желание раба, и это меня страшно раздражало.

Перед тем как отправиться на рудник, я передал Квинту Эргастеру бразды правления на время моего отсутствия, которое не должно было затянуться.

– Не строй людей для боя и ничего не предпринимай, пока я не вернусь, – попросил его я.

Он ответил мне, как примипил перед легионом солдат.

Со мной отправились Сервус, Ситир и Куал, который знал точное расположение этого распроклятого рудника. Мы отошли совсем недалеко от лагеря, когда на нас напали.

Ты, наверное, помнишь, Прозерпина, что еще в Утике нас предупреждали, что на отдаленных пустошах провинции промышляет шайка знаменитых бандитов. О них шла слава как о людях отчаянных и грозных, встреча с которыми грозила верной гибелью. Так вот, последующие события больше всего напоминали ателлану, то есть комедию, которую разыгрывали в городе Ателла[56], – эти фарсы считались самыми гротескными и язвительными проявлениями драматического искусства.

Мне вспоминается, что справа от меня шел Сервус, а слева Куал. Ситир, по неизвестной мне причине, шагала немного позади. И вдруг перед нами на небольшой возвышенности появились четыре фигуры. Их главарь, вероятно для устрашения, надел на голову голый череп, раскрашенный яркими красками. Этот трюк делал его выше, но в целом четверо бандитов являли собой довольно жалкое зрелище и не внушали страха. Все они страшно отощали, их рваная и потертая одежда с трудом держалась на костлявых телах, и только один из них – с короной из черепа на голове – был обут. Они угрожали нам зазубренными ножами и короткими копьями, сделанными из простых палок с обожженными на огне концами.

Мы не столько испугались, столько удивились, но все замерли на месте. Тебе нетрудно догадаться, Прозерпина, что люди, которые сразились с тектониками, не робеют при виде четырех бандитов. А как только разбойники, собиравшиеся напасть на нас, увидели, что с нами ахия, они сами в страхе бросились наутек. Однако комедия на этом не кончилась, потому что я воскликнул:

– Вы что, не видели?! Это же мужчины с оружием в руках!

Именно такие люди были целью нашего похода, поэтому я бросился за ними, требуя, чтобы они немедленно остановились, и угрожая им казнью на кресте в случае неповиновения. За мной устремились Сервус, Куал и Ситир. Если бы это была ателлана, ее можно было бы назвать «Нападение на нападавших» или как-нибудь еще в этом роде.

Разумеется, эти бедолаги не могли далеко уйти, тем более что их преследовала ахия. В один миг Ситир повалила их всех на землю с той же легкостью, с которой действует рысь, когда охотится на косулю. Когда четверо разбойников подползли друг к другу и оказались рядом, словно четыре пальца одной руки, они стали умолять нас сохранить им их жалкие жизни и клясться, что они ошиблись и ничего против нас не имеют.

Сервус отчитал того, который казался их предводителем:

– Ах, ничего против не имеете? И ты украсил свою голову этим раскрашенным черепом и угрожал нам ножом, просто чтобы показать нам свои мирные намерения? Вы негодяи – и к тому же не умеете врать!

– Как тебя зовут? – спросил предводителя я.

– Торкас, великий доминус.

Значит, это и был тот самый знаменитый Торкас, которым меня так пугали!

Неужели и вправду эти крысы пустыни внушали ужас всей провинции? Поверить в это было трудно. Вероятно, сказал я себе, губернатору было выгодно раздуть славу этих бедолаг, чтобы потом, уничтожив их, потребовать от Рима заслуженной награды. Видишь ли, Прозерпина, так обычно и действовали наши магистраты: следуя своим корыстным интересам, они представляли этого жалкого Торкаса как угрозу власти в провинции и одновременно не имели ни малейшего понятия о настоящей угрозе.

Я потребовал, чтобы разбойники показали нам свой лагерь, и им ничего другого не оставалось, как подчиниться. Идти нам пришлось совсем недолго.

Их лагерь, если только можно назвать этим словом увиденное, представлял собой картину нищеты, страданий и тягот. Банда пряталась в низине, чтобы их нельзя было заметить издалека. Их поселение состояло всего из нескольких навесов, сделанных из рваных и жалких кусков ткани, привязанных к изогнутым веткам. Мы увидели исхудавших женщин и плачущих детей с раздутыми животами. А сколько язв и струпьев, Прозерпина, было на их маленьких телах! Повсюду роились тучи мух, а посреди поселка разгуливали две тощие козы: ребра у них так торчали, что животы казались кузнечными мехами.

Торкас и трое его товарищей попытались нас разжалобить видом своих жен и детей. По их словам, они нападали на караваны, направлявшиеся к руднику или возвращавшиеся оттуда, только чтобы раздобыть немного еды. Я спросил их, не были ли они беглыми рабами с этого самого рудника, и негодяи сознались в этом, но пожаловались на дурное обращение хозяев.

– Возможно, они правы, – вмешался в наш разговор Сервус.

– Мне еще никогда не приходилось видеть раба, который бы не жаловался на своего хозяина! – воскликнул я.

Я видел, что во взгляде Ситир, обозревавшей эту картину, сквозило все больше сострадания, и сказал:

– Тебе этого не понять, но каждому рабу известно, что существует два страшных и непростительных преступления, которые они не должны совершать никогда: убийство доминуса и побег. Эти люди признались во втором из них, и неизвестно, не виноваты ли они и в первом тоже.

– Ты прав, – заметила ахия, – мне этого не понять.

Как мне следовало поступить? Эти люди были слишком немощны, чтобы толковать им о Конце Света. К счастью, Ситир взяла переговоры на себя и обратилась к несчастным:

– Идите на восток. Недалеко отсюда вы увидите огромную акацию, в тени которой расположен лагерь. Там вам дадут еду и еще кое-что хорошее. Скажите только, что вы пришли от Ситир Тра.

Мне показалось, что она нашла хороший выход из положения. Когда женщины и дети окажутся в лагере, нам будет проще завербовать Торкаса и его бандитов. Если они не захотят сражаться ради спасения мира, то, вероятно, возьмут в руки оружие, чтобы защитить свои семьи. Я только немного поправил Ситир:

– Сделайте, как она вам велела, но скажите, что пришли по распоряжению Марка Туллия.

Мы продолжили свой путь к руднику, а Куал служил нам проводником. Расстояние было не слишком большим, но дорога шла через овраги, которые чередовались с подъемами. Скоро мы увидели хижины из пальмовых ветвей и глины. Их стены, испещренные трещинами, казались очень старыми и непрочными. По словам Куала, здесь жили шахтеры и остальные рабочие. В первой хижине нашим глазам открылась весьма неприглядная картина.

Внутри, в сумраке, мы увидели груды тел, бессильно простертых и бездвижных; большинство этих людей уже потеряли сознание. В воздухе маленькой хижины стояла вонь от рвоты и харканья, а над зловонной, разлагающейся и покрытой язвами плотью несчастных роились тучи насекомых. Это были больные или, вернее, умирающие рабы. Всех нас поразила эта картина страдания и запущенности, потому что нигде не было видно ни следа лекарств или ухода за больными: ни одного жалкого бинта, ни таза со свежей водой, ни отвара трав, ни амулета Эскулапа[57] или иного местного бога врачевания, как бы он ни прозывался. Ничего – их просто сложили в хижине, как сломанные доски.

Кто-то за нашей спиной спросил весьма грубым тоном:

– Эй, вы! Кто вы такие?

Судя по всему, это был надсмотрщик; на нем была соломенная шляпа, а в руках он нес длинную палку. Когда я назвал свое имя, он растерялся, не зная, как ему следует себя вести, потому что, с одной стороны, был человеком недалеким, а с другой (и тут я вполне его понимал) – никак не мог взять в толк, что делает аристократ моего звания в этой глуши. Я подтолкнул его:

– А ну, быстрее, отведи меня к твоему хозяину. Да пошевеливайся, не то я прикажу, чтобы тебе отрезали нос.

Произнося эту речь, я одновременно переодевался.

В мире до Конца Света, Прозерпина, внешность играла чрезвычайно важную роль. Назвавшись оптиматом, я должен был выглядеть соответственно. Именно поэтому я приказал Сервусу и Куалу упаковать мои одежды и принести их с собой на рудник. Я облачился в тогу патриция, щедро украшенную пурпурной каймой, и надел на палец перстень, удостоверяющий мое высокое положение в обществе.

Да будет тебе известно, Прозерпина, что все мы, римские патриции, носили золотые перстни, которые символизировали наш статус и открывали множество дверей. Весь мир знал, что означают эти перстни. (После одной из своих побед Ганнибал приказал отправить в Карфаген три альмуды[58] перстней, снятых с рук убитых патрициев, чтобы пунийские власти поняли, какое поражение он нам нанес. Целых три альмуды!)

Надсмотрщик понял, что перед ним не какой-то простолюдин, и его тон изменился.

– Я не могу отвести тебя к нему, доминус, – извинился он. – Мой господин сейчас внизу, в шахте, ведет переговоры с совладельцами рудника. А мне приказано оставаться здесь и следить за ними.

Он говорил о несчастных, умиравших в грязной хижине.

– Само собой разумеется! Надо проследить, чтобы они не убежали, – съязвил я.

Он не понял моей иронии. Впрочем, я этого и не ожидал, как не ожидал и реакции Ситир, потому что ахии, способные без труда читать чужие чувства, обычно не показывали своих. Поэтому меня удивило, что она подошла к надсмотрщику и сказала ему угрожающим тоном:

– Они больны.

– Но я не врач, – извинился надсмотрщик.

– Конечно нет, – сказала Ситир через зубы и посмотрела на него волчьими глазами. – Ты мясник.

Ну и характер! Бедняга здорово испугался и поспешил удалиться. Нас никто не сопровождал, но никто и не преграждал нам путь, когда мы оставили позади хижины и вошли в пробитый в скале туннель, который вел в недра земли.

Сначала ничего особенно интересного мы не заметили. В основной галерее нам встретились шахтеры: на головах у них были шлемы, а на ногах джутовые наколенники. Мы спросили, как нам найти хозяина рудника.

– Вам повезло, потому что как раз сегодня он приехал, чтобы проследить за работой.

Нам предстояло спуститься еще глубже, и шахтеры сказали:

– Вы должны следовать по пути, отмеченному тройными светильниками.

Они называли светильниками большие свечи, которые вставляли в щели на стенах. Поскольку галереи в руднике разветвлялись, образуя сложный лабиринт, светильники выполняли две функции: они освещали путь шахтерам и указывали им дорогу. Маршрут к разным частям рудника указывался при помощи светильников из одной, двух или трех свечей. Три свечи обозначали путь к галерее, расположенной на самом низком уровне, – до поверхности земли над ним было еще три этажа.

В нишах на стенах туннеля шахтеры поставили трогательные керамические фигурки, изображавшие пуническое божество, соответствующее нашему Плутону, и возлагали к их ногам небольшие приношения: маленькие плошки с вином, крошки хлеба и даже скромные ожерелья.

Через некоторое время нам пришлось спуститься в глубокий колодец на деревянной платформе – ее приводили в движение несколько рабов, и она поднималась и опускалась при помощи сложного устройства из веревок и блоков. Когда мы оказались на дне этого колодца, Прозерпина, вид его обитателей нас поразил: они выглядели не слишком привлекательно.

Шахтеры, которые трудились на платформе, и все прочие работники здесь, внизу, были не свободными людьми, а damnati ad metalla – «приговоренными к работам в шахте», то есть заключенными, отбывавшими наказание под землей. Многие из них раньше были рабами, что подтверждали инициалы их прежних хозяев, татуированные у них над ушами.

И какие это были люди, Прозерпина! Вернее, человеческий облик они уже потеряли. Длинные ряды исхудавших рабов, на которых были только грязные набедренные повязки, под угрозой удара хлыстом таскали тяжелые корзины с землей. Они были не людьми в обычном смысле этого слова, а только суммой слабых мышц и воспаленных сухожилий. Боли рабы уже не испытывали. Как могли эти бессильные, безвольные и истощавшие тела переносить тяжести и слушаться приказов, было уму непостижимо. Но самую неприглядную картину мы увидели не там, а в самом потаенном уголке шахты.

Туда вела расселина в скалах, и в самом ее конце мы увидели три огромных колеса водяной мельницы, расположенные очень близко друг у другу. Тусклое освещение позволяло нам видеть только смутные очертания и силуэты, но мы смогли разглядеть, что колеса приводили в движение люди, которые ползли по лопастям на четвереньках. И тут мы поняли: на дне расселины не было ни реки, ни воды. Гигантские мельничные колеса ворочали землю и камни, а их вращали заключенные, которых ставили на самый верх колеса. Самое удивительное заключалось в том, что эти каторжники не были закованы. Впрочем, беспокоиться об этом не стоило: если они переставали цепляться за лопасти руками и ногами и отталкиваться от них, то просто падали вниз и мельница перемалывала их тела, смешивая их останки с землей, которая двигалась по расселине.

Я наивно думал, что damnatio ad metalla означало каторжные работы, но это была медленная смерть, более жестокая, чем любая казнь. Мне не стоило труда подсчитать, что даже совокупность всех преступников провинции не могла бы обеспечить работу адских мельничных колес. И тут я вспомнил об учебнике домашнего хозяйства, написанном стариком Катоном, в котором он объяснял, как извлечь из рабов наибольшую выгоду. Среди прочего этот политик советовал продавать рабов, когда они уже не могли приносить иной пользы. Этот совет раньше казался мне забавным, ибо все советы Катона были направлены на то, чтобы выжать из рабов последние соки. А кто же согласится купить обессиленных и немощных людей? Теперь я нашел ответ на свой вопрос: рудники. Владельцы старых или слабых рабов продавали их за бесценок хозяевам шахт, и несчастные становились просто колесиками механизма, единственной целью которого было извлечение прибыли. И получали ее хозяева рудников, размалывая кости несчастных: один из рабов не удержался, и огромное колесо тут же поглотило его тело. Через пару минут оно было перемолото и выброшено вместе с раздробленной горной породой. Его кости и мышцы стали частью щебня, словно этого человека никогда не существовало.

Ситир, Сервус, Куал и я сам видели эту страшную гибель человека, хотя в сумраке расселины нам было трудно поверить своим глазам. Немного погодя обернувшись, я увидел, что Ситир и Куал куда-то пропали.

– Они ушли с рудника, – пояснил Сервус. – Ситир сказала, что хочет кого-то убить, но не знает, кого именно.

Мне вспомнились теологические дебаты, из-за которых Сервуса исключили из сообщества богини Геи. В борьбе с несправедливостью на земле ахии всегда должны были подчиняться закону. А теперь Ситир, случайно оказавшаяся на серебряном руднике, обнаружила, что множество людей страдают от самой жестокой и ужасной несправедливости, совершавшейся в полном согласии с законами Республики. Сервус смотрел на меня взглядом победителя конкурса риторики, который получает заслуженную пальмовую ветвь. Как ты можешь представить себе, Прозерпина, я очень долго не догадывался о планах Сервуса (когда придет время, я тебе о них расскажу).

Но в тот момент мне было не до него – я видел только позорную картину, открывшуюся моим глазам. Меня всегда окружали домашние рабы, с которыми обращались несравненно лучше. Например, писец, которому диктовал свои речи мой отец, настолько стал ему близок, что Цицерон считал его родственной душой. И вот тому доказательство: когда этот человек умер, отец написал своему другу Аттику: «Это взволновало меня более, чем казалось бы, должна огорчить смерть раба»[59]. Или возьмем, к примеру, Деметрия, старого раба нашего дома в Субуре: Цицерону он был дороже, чем ночной горшок. Разве мог я предположить, что тот же самый государственный институт, то есть рабство, мог иметь столь темную и жестокую сторону?

Сервус указал мне на чуть более освещенный участок в сумраке галереи: там была дверь, за которой нам открылось помещение, вырубленное в каменной стене. Войдя внутрь, при свете горевших на всех четырех стенах светильников мы увидели трех человек, сидевших за столом. Первый из них, толстый пуниец с восточной внешностью, оказался владельцем рудника, а двое других – инженерами. Все пальцы хозяина шахты были унизаны кольцами, от него разило пачулями, и он кричал на своих подчиненных. Несомненно, мое появление его удивило: что понадобилось римскому патрицию в этой норе на краю света? Но я не мог терять время, и поэтому, представившись как можно скорее, кратко рассказал о том, какая причина привела меня в его владения.

Я предупредил этого человека, что нам угрожает страшная опасность, и рассказал ему об ужасных тектониках, которые едят своих соплеменников и людей и собираются уничтожить и разрушить все в нашем мире. После этого я велел ему немедленно предоставить мне всех мужчин, способных держать в руках оружие, – и свободных граждан, и рабов – и предупредил, что в противном случае наступит Конец Света. Уверяю тебя, Прозерпина, я говорил голосом разума и сердца, и моя страстная речь была ясной и убедительной. Однако его ответ меня смутил. Почему его слова, произнесенные в ответ, произвели на меня столь странное впечатление? Может быть, он мне не поверил? Или слишком испугался, чтобы начать действовать? Или не доверял мне и считал сумасшедшим? Нет. Реакция этого персонажа была гораздо гнуснее, его подлость поразила бы любого: он ответил, что все это его не касается.

Я не верил своим ушам. Как мог Конец Света его не касаться? Я был человеком благородным, сыном самого Марка Туллия Цицерона, предки отвечали за мои слова! Такой человек, как я, не стал бы спускаться в самую глубину его вонючей шахты ради какой-нибудь ерунды.

– Ты, наверное, не понял моих слов? – настаивал я. – Все будет разрушено. И пойми, что «все» – это и твоя шахта, твоя жизнь, твой род, твои дети и дети твоих детей. Все погибнет! Погибнет без следа!

Я взял тройной светильник и поднес его к лицу хозяина рудника, чтобы убедиться, не сошел ли он с ума. И тут наконец я понял, в чем дело. Дело было вовсе не в том, что он меня не понимал или не верил мне. Все оказалось гораздо хуже, Прозерпина: этот человек не кривил душой, просто этот вопрос его не беспокоил.

Его мирок был таким же тесным, как эта подземная комната. Он изворачивался и придумывал всякие отговорки вроде того, что этими делами должен заниматься губернатор. Я подумал, что жадность поработила этого человека, приковала его к проклятой шахте. Тектоники поднимались на поверхность земли, чтобы сожрать всех нас, богатых и бедных, свободных и рабов. Но сколько бы я ни старался, мне бы не удалось доказать ему, что он пребывает в глубинах более темных, чем те, где обитали тектоны. Даже рабы Эргастера сразу все поняли! Нечасто приходилось мне так раздражаться, и больше всего меня бесило то, что от моего раздражения никакого толку не было.

– Доминус, пойдем отсюда, – сказал мне шепотом Сервус.

Действительно, такое решение казалось самым разумным, и на этот раз хозяин послушался раба.

Ситир и Куал ждали нас наверху, в хижинах, где лежали больные. Ахия поила их водой из фляги, сделанной из тыквы, и сопровождала этот акт милосердия песенкой, похожей на колыбельную, на архаичном языке богини Геи. Ее мелодия казалась примитивной и древней. Лучи солнца пробивались через трещины в глинобитных стенах и через сухие стебли тростника, и я подумал: «Как эта женщина прекрасна!» Может быть, такая мысль пришла мне в голову потому, что ее обнаженная, могучая и полная жизненных сил фигура так сильно отличалась от тел полумертвых калек. Ситир старалась совершенно зря, потому что эти люди уже почти совсем покинули наш мир.

Я был так раздосадован провалом своих планов на руднике, что не смог удержаться, и мои слова выдали мое недовольство:

– Что ты будешь делать, когда вода в твоей тыкве кончится, а рудник не перестанет выплевывать умирающих? В пустыне нет колодца, который мог бы утолить такую жажду.

Как это ни удивительно, Сервус поддержал меня.

– Ты прав, – сказал он. – Со страданиями, причиняемыми этим рудником, покончит не милосердный поступок, а справедливое мироустройство. Все рабы почитают ахий. Но хотя считается, что ахии борются за справедливость, они не могут ничего сделать против хозяев рудников, потому что тех охраняет закон. Как же легко и полезно для знатных римлян терпеть таких воителей свободы и справедливости, как ахии, – обратился он с укором к Ситир, – зная, что вы никогда не подвергнете сомнению выгодный им порядок, источник всех несправедливостей и угнетения! И как грустно видеть, что бедняки и плебеи вас обожают, хотя на самом деле вы способны только разоружать каких-то жалких бандитов с большой дороги.

Мне вспоминается, что Ситир ему что-то ответила, но я не обратил внимания на ее слова, поскольку моя голова была занята другим – например, размышлениями о том, как следует действовать, чтобы спасти мир. Если бы я мог знать, как дальше станут развиваться события, я бы проявил больше интереса к их разговору.

Печально опустив головы, мы пошли обратно в наш лагерь под Большой акацией, но, пройдя половину пути, столкнулись с группой людей.

Это были заключенные. Представь себе, Прозерпина, металлический брус, от которого отходят цепи с кандалами. По обе стороны бруса, медленно двигавшегося вперед, шло равное количество пленников со стальными браслетами на щиколотках. Их было человек двадцать, а сопровождали эту колонну четверо стражников, и тот, что возглавлял шествие, ехал верхом. Мы сразу поняли, куда они направляются: этим заключенным предстояло стать жертвами серебряного рудника. Поскольку они двигались нам навстречу, мы столкнулись лицом к лицу. В те минуты я был так разгневан и так жаждал мести, что со мной не могла бы равняться сама Тисифона[60].

– Ты здесь главный, правда? – спросил я всадника на коне и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Освободи их и не вздумай мне перечить, потому что сегодня мое терпение на исходе и я не потерплю и слова возражений.

Несмотря на мои слова, он попытался открыть рот. И надо тебе сказать, Прозерпина, что мне даже не пришлось отдать приказ: Ситир горела желанием действовать. Она применила прием из арсенала ахий: вцепилась всей пятерней в морду лошади с такой точностью, что животное упало на землю без сознания, но целое и невредимое. Я выхватил у упавшего всадника палку и отлупил его с такой яростью, какой он, возможно, и не заслуживал. Увидев эту сцену и большие косые кресты, вытатуированные на груди и на спине Ситир, остальные трое стражников бросились врассыпную, как воробьи при виде кота.

Куал и Сервус освободили пленников от кандалов, и те не могли поверить своей неожиданной удаче. Одни принялись танцевать, другие обнимались со слезами на глазах, словно братья, нашедшие друг друга после долгой разлуки, а большинство упало на колени, вытянув раскрытые ладони вверх, закрыв глаза и подняв лица к небесам, вознося благодарность разнообразному сонму божеств в громогласных молитвах. То была картина истинного счастья! И ликовали они не зря: их только что спасли у самых ворот царства Аида на земле.

Таков был результат нашего доброго дела. К несчастью, Прозерпина, я уже говорил тебе, что наш поход на серебряный рудник оказался неким подобием комедии-ателланы. Так вот, пьеса на этом не закончилась.

Я выбрал в качестве трибуны большой камень и поднялся на него.

– Единственным недостатком людей, который оскорбляет всех богов, является неблагодарность, – заявил я освобожденным пленникам. – Слушайте меня внимательно, и я объясню, как вы можете использовать жизнь, подаренную вам богами.

Я объяснил им, какая смертельная опасность угрожала Африке и всему миру, и потребовал, чтобы они следовали за нами в лагерь у Большой акации.

Самым обидным, Прозерпина, было то, что они не стали ни соглашаться с моим предложением, ни возражать мне. Эти люди просто не послушали меня. Когда они увидели стражника, сброшенного с коня на землю и избитого его собственной палкой, они набросились на беднягу с палками и камнями в руках, сорвали с него одежду и сами в нее нарядились. Закованные в кандалы пленники оказались не старыми рабами, а самыми отъявленными преступниками. Когда я решил вмешаться, они все обратились против меня.

– Пошел ты в задницу Баала со своей войной против подземных войск! – орали те, что меньше других стеснялись в выражениях.

И поскольку я еще пытался убедить их сражаться на нашей стороне, они вооружились самым древним оружием. В этой пустыне почти ничего не было, кроме камней, зато уж их было превеликое множество. На наши головы обрушился настоящий каменный ливень. Сервус и Куал бросились наутек, а Ситир подбежала и обняла меня, словно живой щит. Но к этому времени ахия уже покорила мое сердце, и честь патриция велела мне защищать женщину от нападения.

Как часто, Прозерпина, подлость соседствует с нелепостью. Темный Камень Ситир Тра пришел в движение, и темная патока начала покрывать ее кожу, чтобы защитить ахию от ударов. Однако я настаивал, желая защитить ее, а она пыталась закрыть меня, и мы никак не могли распутать наши руки под нескончаемым градом камней.

– Что ты делаешь?! – воскликнула она. – Дай мне прикрыть тебя!

– Нет! – возражал ей я. – Моя мужская гордость обязывает меня защищать тебя!

Тем временем на нас обрушился такой шквал камней, что нам понадобились бы сотни щитов, чтобы от него укрыться. И наконец Ситир приняла самое разумное решение: она сжала одной рукой мой затылок и заставила бежать впереди себя. Так мы и скрылись от града камней, которым осыпали нас люди, обязанные нам своей жизнью и свободой.

* * *

Очень скоро мы оказались в тени Большой акации.

Перипатетики[61] – это «прогуливающиеся». Их называли так, потому что они слушали лекции философа, прохаживаясь по двору академии. Они шагали в поисках истины, а я совершил поход по пустыне в поисках изначального элемента, необходимого для открытия любой истины, – людей. Не стоит и говорить, что моя экспедиция не достигла своей цели: пользы от нее было мало.

К нам присоединился только жалкий отряд Торкаса. Горе-разбойники и их родственники сидели у костра и с радостью поглощали наш жалкий провиант. Никакого толку от них не будет. Увидев меня, Эргастер спросил, не следует ли нашему маленькому войску занимать позиции, но моя способность мыслить иссякла, мое тело покрывали ссадины и синяки, и я был глубоко разочарован. Как мог я в таких условиях направлять наши войска, какими бы маленькими они ни были, и командовать ими?

– Отложим битву до завтра, – предложил то ли Сервус, то ли сам Эргастер, точно я не помню. – Мир не перевернется от того, что его спасут днем позже.

Я так устал, что только кивнул в ответ, но не успел удалиться в паланкин.

Неожиданно вернулся Бальтазар Палузи! Я так обрадовался, что обнял его, как равного себе, как обнимают друзей.

– Клянусь бедрами Минервы! – воскликнул я. – Да это сам Бальтазар Палузи!

Он принял мои выражения восторга совершенно равнодушно и не ответил на мои объятия, но главное другое – он снова был с нами. Палузи рассказал, что в пути он передумал, решил вернуться и велел своим охотникам идти дальше без него.

Село солнце, и день подошел к концу. Одни люди нервничали, а другие пребывали в глубоком раздумье, потому что эти два состояния свойственны людям в ночь перед битвой. Я велел принести в новый лагерь под Большой акацией маленький алтарь, который построил Адад в Подкове. Увидев это изящное сооружение из глины и тростника, Бальтазар расчувствовался, хотя ни в каких богов не верил. И неожиданно в ту ночь Бальтазар Палузи и Марк Туллий, агностик и скептик, оказались вместе возле храма – хотя и крошечного, но все-таки храма.

Было холодно, очень холодно, даже звезды на небе дрожали. Мы предавались размышлениям. Бальтазар поставил у алтаря зажженную свечу, посвящая ее не столько Баалу, сколько Ададу.

– Ты никогда не расскажешь мне, что случилось с Ададом, правда? – спросил меня он.

Я понимал его чувства.

– Как тебе хорошо известно, мы провели под землей два дня и две ночи, – скрепя сердце начал я свой рассказ. – Одна из галерей, проложенных Нестедумом, вела в грот, созданный природой, но и в этой подземной пещере мы были в неравных условиях: этот мир принадлежал тектонику, и, если мы искали его, он находил нас. По правде говоря, мы не попали в ловушки Нестедума и не погибли, когда он нападал, только благодаря умениям Ситир, ее ловкости и исключительно тонким чувствам. Там, внизу, тектоник обладал всеми преимуществами. Мне вспоминается, что в какую-то минуту ахия потеряла сознание, мы с Ададом лежали поверженные на земле, а Нестедум улыбался, торжествуя победу.

– А что же случилось дальше? Говори! – воскликнул Бальтазар, увидев, что я замолчал.

Но мне стало ясно, что я зашел слишком далеко.

– Забудь об этом, – сказал я, прикрыв ладонью глаза, – ты все равно ничего не поймешь. Мир под землей – это совсем иной мир. Послушай, Бальтазар Палузи, будь откровенен: нам обоим прекрасно известно, почему ты решил вернуться на самом деле. – Я попытался сменить тему разговора, пусть даже для этого мне приходилось прибегнуть к грубому юмору.

Он смотрел на меня, не понимая, куда я клоню.

– Согласно вашим традициям и законам, – сказал я, – патрон отряда охотников должен жениться на всех вдовах мужчин, погибших во время похода, правда? А теперь получилось вот что: тебе должна достаться жена твоего брата и еще вдовы трех убитых охотников. Четыре жены! И терпеть их тебе придется всю оставшуюся жизнь! Неудивительно, что ты предпочитаешь сражаться с тектонами.

Он еще пару секунд не понимал, что я шучу, а потом мы расхохотались вместе.

– Но вернулся я, Марк Туллий, по иной причине, – заговорил Бальтазар, на губах которого еще играла улыбка. – В пути я задумался о том, что могло заставить вас – и тебя, и Ситир – так упрямо хранить молчание и не рассказывать, что случилось с Ададом там, в недрах земли. И тому может быть только одно объяснение.

Перед тем как продолжить, он немного помолчал и глубоко вздохнул:

– Ты сам сказал, что Нестедум не убивал Адада. Ситир тоже не могла этого сделать, потому что ахии никогда не причиняют вреда невинным. Следовательно, остается только один ответ.

Он молча посмотрел мне прямо в глаза, а потом сказал:

– По какой-то причине, которую вы от меня скрываете, его убил ты, а Ситир молчит, потому что она у тебя на службе. Ты – убийца моего любимого брата.

Он снова устремил на меня свой взгляд:

– Я вернулся, чтобы убить тебя.

И Бальтазар схватился за кинжал. Что можно было ему ответить? Я подумал, как бы поступил в таком случае мой отец, и сказал твердо:

– Я прекрасно тебя понимаю, Бальтазар Палузи, но не можешь ли ты подождать до завтра? У меня сегодня еще осталось много дел.

Этот неожиданный ответ его, так сказать, обезоружил.

– А сейчас, с твоего позволения, я должен обойти лагерь и проверить, все ли в порядке, – добавил я, поднимаясь на ноги.

После моего ухода он остался сидеть перед маленьким алтарем и зажженной свечой. Люди в лагере спали или просто дремали, одни молились, другие сидели вокруг костров и говорили о ближайшем будущем – исход его был всем известен, но изменить его никто не мог. Многие молчали или разговаривали сами с собой. На мой вопрос, где найти Ситир, мне ответили, что она несет караул немного поодаль. Я направился туда с масляным светильником в руке.

За каменной стеной мне открылась неожиданная картина: Ситир совокуплялась с Урфом.

Не знаю, что меня больше огорчило: естественная ревность человека, заставшего любимую с другим, или совершенство их тел, которое делало меня мизерным и ничтожным. Какое это было зрелище: ахии отдавались друг другу с той же страстью, с которой шли в бой; их прекрасные тела сплетались и сливались вместе так, что казались единым целым. Каждый сладострастный стон Ситир отдавался в моем сердце резкой болью, которая сводила меня с ума.

На следующий день меня ждала верная смерть от руки врагов или друзей, и одно только было ясно: когда я распрощаюсь с жизнью, любимая не поцелует меня. Один греческий философ считал, что желание по самой природе своей никогда не может быть удовлетворено. Но я не хотел утолить свою жажду, меня бы устроило просто сделать первый глоток.

На сей раз я все-таки добрался до своего паланкина. Ну и день мне выпал напоследок! Меня закидали камнями, друзья собирались покончить со мной, а моя любимая предпочла мне другого, мужчину своего круга. И вдобавок завтра мне предстоит умереть в чудовищной пасти с тремя рядами зубов.

Как полагается примипилу, Эргастер ждал меня у входа в мою палатку, чтобы выслушать последние распоряжения.

– Вот видишь, Марк Туллий, – сказал он мне, – никому не дано это знать.

Я не понял, что он имел в виду.

– Сегодня утром ты был уверен, что начинается последний день в твоей жизни, но предугадать все на самом деле очень трудно. Сегодняшний день кончился, и ты будешь жить, чтобы еще раз увидеть, как восходит солнце.

У меня вырвался глубокий вздох сожаления.

– Я скажу даже больше, дражайший Квинт Эргастер: сегодняшний день оказался таким удачным, – в моем голосе звучал откровенный сарказм, – что после него, поверь, мне будет уже не так обидно покидать этот презренный мир.

Иногда, Прозерпина, главный вопрос, который должны поставить перед собой герои, желающие спасти мир, состоит не в том, достигнут ли они своей цели, а в том, стоит ли противиться уничтожению этой космической саранчи, известной под названием рода человеческого.

10

И следующий день, Прозерпина, действительно стал днем великой битвы.

На рассвете я вышел из своего паланкина, и Бальтазар сразу обратился ко мне с просьбой:

– Если ты не возражаешь, я буду следовать за тобой на расстоянии одного шага.

Он хотел быть уверенным в том, что сможет убить меня, когда сочтет нужным. К этому времени я уже смирился с мыслью о своей гибели и поэтому позволил себе ответ, который вдохновил бы и киников[62], и стоиков.

– Мне кажется, это блестящая идея – идти прямо за моей спиной, – сказал я совершенно серьезным тоном. – Так все будут думать, будто ты вернулся, чтобы меня защищать.

В эту минуту к нам подошел Эргастер:

– У меня есть ужасная новость, которая погружает меня в бездну позора и бесчестия, Марк Туллий, но я обязан сообщить ее тебе: в эту ночь более двух десятков моих рабов сбежали из лагеря.

С этими словами он стал рвать свою тунику.

– Я рад, что жить мне осталось недолго! – стенал старик. – Кто захочет жить в мире, где рабы отказываются умереть за своего хозяина?! Чем это может кончиться?!

Бальтазар так отозвался на слова Эргастера:

– Тебе, который уже прожил всю жизнь, нетрудно требовать от других пожертвовать своей. Дарить то, чего уже не имеешь, очень легко.

Они заспорили и быстро перешли на крик. Не хватало только, чтобы весь лагерь увидел, как мы ругаемся между собой, перед тем как сражаться с врагом. Мне удалось прекратить их спор. Я поздравил Эргастера с тем, что почти восемьдесят его рабов все же решили остаться, и мы все втроем отправились проверить в последний раз нашу готовность к сражению (Бальтазар не отходил от меня ни на шаг).

Наше оружие и таран были готовы, если только можно назвать тараном связанные при помощи джутовых веревок полусгнившие и заостренные на концах стволы, а кучу дубинок, копий и плетенных из лозы щитов, подготовленных впопыхах, – арсеналом.

Мы построили мужчин и женщин, которые сжимали в руках это жалкое оружие. Глядя на них, я сказал себе, что, вероятно, так и было испокон веков: человеческую цивилизацию в решающие моменты истории всегда защищали несколько десятков индивидов. Но позволь мне, дорогая Прозерпина, рассказать тебе о моем отчаянии и моей тревоге, потому что наше войско выглядело весьма плачевно! Что за армия! Нас было меньше сотни, и только единицы раньше держали в руках оружие, отчасти из-за того, что рабам закон запрещал это под страхом распятия на кресте. И этому войску оборванцев придется сражаться с цивилизацией настоящих убийц, которые выдрессировали даже жуков и прочих тварей, чтобы использовать их на войне. Менее сотни мужчин и женщин, в большинстве своем истощенных рабов, столкнутся с разумными чудовищами, защищенными живой броней и вооруженными тремя рядами зубов, зазубренными мечами и копьями.

Час пробил, и мы направились к Логовищу Мантикоры. Все молчали, и тишину нарушали только наши шаги. Мы остановились неподалеку от стены, которую тектоны сложили из камней. Открытая площадка была ровной и сухой, а почва – твердой; вокруг виднелось только несколько кустиков. Эргастер, Палузи, двое ахий, Сервус, Куал и я встали впереди нашего жалкого войска, чтобы поднять дух этих воинов. Наша семерка являла собой зрелище весьма любопытное, Прозерпина.

Эргастер был так стар, что в одной руке сжимал меч, а другой опирался на палку. Я предложил Бальтазару уйти и спасти свою жизнь: он сам прекрасно видел, что битва неизбежна и никаких шансов выжить у меня нет. Он скорчил гримасу:

– Я, пожалуй, немного подожду. Убью парочку тектонов и отомщу за моих охотников, а заодно смогу убедиться, что дружки Нестедума расправятся с тобой.

В искренности ему нельзя было отказать.

Рядом стояла пара ахий, и не было в мире более странных существ. Я посмотрел на Ситир и от всей души пожалел, Прозерпина, что у меня не осталось времени, ни единого дня, чтобы посвятить ей! Я вздохнул.

И наконец, Сервус; этот раб был от природы советником, а не воином. Его натура не позволяла ему даже в сей решающий момент взять в руки оружие, и он дрожал. Я осудил его за это, и, если бы мой отец видел в эту минуту выражение моего лица, он бы мною гордился.

– Что с тобой такое? – упрекнул его я. – Ты просто умрешь, и все.

– Я хотел совершить нечто важное в своей жизни, – признался он мне, с трудом сдерживая слезы.

Его ответ взбесил меня и одновременно рассмешил. Несмотря ни на что, я по-прежнему оставался патрицием и ответил ему как патриций:

– Ты? Ты хотел совершить нечто важное? Ты, жалкий домашний раб? – Тут я закричал: – Это мне на роду было написано совершать великие дела! Мне, а не тебе! Я мог бы занять должность консула, и не один раз, а пять или десять! И смотри, что из этого вышло: злой рок меня преследует, и я погибну на этой затерянной и высохшей пустоши. Но разве ты слышишь мои жалобы? Нет! Такова жизнь. И важно не то, сколько она продлится, а сумеешь ли ты использовать отведенное тебе время правильно и достойно, и не описаешься ли ты от страха в решающую минуту.

– Возможно, тебя ожидала слава, – ответил он, ничуть не смутившись, – но я лелеял нечто более важное – Идею.

Я не понял, о чем он говорит, да меня и не слишком это волновало. Ситир посмотрела на меня, а я взглянул на нее и подумал, что только круглые дураки влюбляются в последний день своей жизни. В этот момент появились тектоники, и нашим маловажным спорам пришел конец.

Казалось, они решили покинуть свою жалкую крепость и начать бой за ее пределами. Чудовища полезли через стену. Их серые щиты и кольчуги были темнее их кожи, и когда они перемещались одновременно и слаженно, то казались плотной тусклой волной, словно через стену переползало какое-то странное насекомое, чьи части тела двигались согласованно и четко. Они сделали несколько шагов по пустоши, остановились и выстроились напротив нашего войска, прикрываясь щитами, которые сцепились друг с другом лапками на краях пластин, образовав несокрушимую стену, и стена эта выла на разные голоса. Мир никогда еще видел такой дисциплинированной армии и одновременно такой дикой. Их строй казался совершенным, но стояли в нем настоящие хищные звери, которые открывали и закрывали свои жуткие пасти со страшными челюстями, чтобы запугать нас. Какое это было зрелище, Прозерпина! А в наших рядах были лишь тощие и дрожащие мужчины и женщины, плохо одетые, плохо вооруженные и полуголодные. Тектоны же, напротив, казались крепкими, вросшими в землю дубами.

Увидев этих чудовищ и услышав их оглушительные крики, солдаты нашего войска сгрудились еще плотнее. Я стоял к ним спиной, но все равно почувствовал, как они задрожали и покрылись холодным потом от ужаса.

– О боги! – воскликнул Квинт Эргастер, который видел достаточно, хотя зрение его уже подводило. – Их стало еще больше! Из этой норы выползли новые чудовища! Вчера их было около двухсот, а сегодня четыреста! Что мы скажем нашим солдатам?

Меньше сотни человек против четырех центурий тектоников. Надо было срочно что-то придумать. Я поднял меч в воздух и закричал, обращаясь к нашему войску:

– Вы сами видите, правда? Их меньше, чем вчера! Много чудовищ, увидев, что мы решительны и тверды, испугались и уползли в нору, из которой появились! Как крысы!

И все, мужчины и женщины, подняли оружие в воздух и устроили мне овацию. Все эти копья и пики в вытянутых руках колыхались, словно деревья под ветром.

– Из тебя выйдет великий магистрат, – сказал мне Квинт Эргастер без тени иронии. – Было бы замечательно, если бы ты выжил и Сенат наградил тебя Травяным венком[63].

Да будет тебе известно, Прозерпина, что Травяной венок был наивысшей воинской наградой в Римской республике, им награждали только военачальников, спасших войско от уничтожения. Я вздохнул: нам надо будет спасти нечто гораздо большее, чем армию. От Катилины осталась только гора оружия, от Карфагена – груда камней, а от меня останется лишь кучка костей, но главное отличие наших судеб заключалось в том, что ни Катилина, ни Карфаген не изменились и потому погибли напрасно, а мне, в отличие от них, измениться удалось. Я предпочел своим амбициям судьбы миллионов незнакомых мне людей и ожидал, что от этого будет какой-нибудь прок. Взглянув на Ситир, я понял, что она была права: сражаясь ради себе подобных, мы никогда не будем одиноки. Ахия и все остальные стояли рядом со мной, и благодаря им я готов был побороть свои страхи и даровать своим соплеменникам именно это – свою способность измениться.

А теперь, Прозерпина, позволь мне рассказать тебе о том, что случилось во время сражения.

Я собирался прибегнуть к очень старому приему – воспользоваться солнечным светом. Даже самые доморощенные наши стратеги знали, что следует начинать битву, когда положение светила на небе тебе выгодно, то есть расположить свое войско так, чтобы солнечные лучи слепили солдат врага. В тот день у нас было еще одно дополнительное преимущество: тектоники не могли хорошо знать особенностей поверхности земли. Поскольку равнина, на которой находилось Логовище Мантикоры, была сухой пустошью, я смог подойти к полю битвы с восточной, выгодной нам стороны. Однако мне хотелось немного оттянуть начало сражения и подождать, чтобы солнечный диск поднялся выше и больнее ранил круглые янтарно-желтые глаза чудовищ, которым избыток света должен был причинять гораздо больше неудобств, чем людям. Чтобы выиграть время, я обратился к Урфу:

– Урф, мне скучно. Не хочешь ли ты немного нас развлечь?

Ахия двинулся вперед и остановился на половине пути между нашей позицией и тектониками.

Тебе следует знать, Прозерпина, что поединок был очень характерной для людей формой сражения, хотя в мое время она уже устарела и употреблялась редко. В древности перед сражением одна из сторон могла выставить самого сильного своего бойца, который вызывал на поединок любого врага, желавшего с ним сразиться. Они боролись не на жизнь, а на смерть на глазах у обеих армий. Как ты понимаешь, Прозерпина, моральных дух стороны победителя сразу поднимался, а проигравших охватывало отчаяние. Я решил использовать этот старый прием, потому что с нами были ахии и исход сражения казался мне совершенно ясным. А если из этого ничего не получится, Урф погибнет и чудовища его четвертуют и сожрут, ну что ж – большой беды не будет! (Да будет тебе известно, Прозерпина, что испокон веков военачальники пользовались своим правом посылать на передовую любовников своей возлюбленной.)

Итак, Урф стоял посреди поля боя между двумя армиями. Его спокойная и величественная фигура в ярких лучах солнца казалась прекрасной живой статуей. Сначала тектоники не обращали на него внимания, и мы начали сомневаться: возможно, поскольку они не люди, им неизвестна древняя традиция личных поединков перед началом битвы? Правда, несколько дней тому назад Нестедум вызывал меня на дуэль, но кто мог знать, что на уме у тектоников? Какие у них традиции и обычаи? И тут мы услышали какой-то звук, исходивший из их тыла, а затем из-за рядов воинов, расталкивая соплеменников своими ручищами, вышел настоящий великан.

Я уже говорил тебе, Прозерпина, что средний рост тектонов был чуть меньше, чем у людей. Но и среди них встречались исключения: чудовище, наступавшее на Урфа, было почти вдвое выше ахии. Этот гигант прокладывал себе дорогу через строй тектоников с высокомерным видом. Благодаря длинным ногам чудовища каждый его шаг был вдвое шире человеческого, а из-за ступней с тремя огромными когтями он походил на хищного зверя даже больше, чем его сородичи. Тектон был вооружен коротким белым копьем с крюками по бокам, похожим на гарпун из слоновой кости.

Поверь моим словам, Прозерпина, – это было устрашающее зрелище. Великан знал, насколько он грозен, и, чтобы испугать Урфа, открыл свою страшную пасть, в которую легко поместился бы большой барабан, и издал длинный-предлинный боевой клич. И в этом была его ошибка.

Урф понял, что, когда чудовище разевает пасть, его угол зрения сужается, и воспользовался долгим кличем тектона. Ахия стремительно бросился на врага и с разбегу одним прыжком взобрался на грудь великана, словно его туда вынесло волной. И на этой высоте Урф, зависнув в воздухе, отвел назад свой твердый, как алмаз, кулак и нанес тектону удар прямо в пасть.

Мне очень трудно, Прозерпина, описать ту страшную силу, с которой мог действовать ахия. Я никогда раньше не видел такого резкого, точного и яростного удара. Сначала кулак Урфа, а потом вся его рука до локтя вошла в открытый рот тектона и сломала все зубы, встретившиеся на пути. Тектоник упал навзничь, точно огромное срубленное дерево, и испустил дух прежде, чем коснулся земли.

Победа была такой неожиданной, такой молниеносной, что на несколько секунд оба войска замерли в замешательстве. Наши мужчины и женщины не сразу поняли, что́ видели их глаза и что произошло: схватка закончилась, не успев даже начаться. Но потом их молчание сменилось радостными криками и рукоплесканиями, которыми они наградили Урфа.

Зубы тектоника разбились на дюжины осколков, которые разлетелись во все стороны. Теперь эти кусочки слоновой кости виднелись то тут, то там на земле, словно кто-то разбил здесь стопку тарелок и блюдец. Я по привычке скрыл свое изумление за шуткой:

– Заруби себе на носу, Сервус: никогда не разрешай ахии трогать твою посуду.

Сервус затруднился с ответом; он никак не мог уяснить себе, что мы, жители Субуры, превращаем в шутку все, даже Конец Света.

Пока все остальные воздавали хвалы Урфу, я старался использовать все свои органы чувств, чтобы изучить неприятеля. Как повлияла на них смерть этого геркулеса? Потеря их огорчила? Они стали хоть немного нас бояться? По правде сказать, Прозерпина, я не смог оценить их реакцию. Это были существа иного мира, а не люди. Что выражали их огромные приоткрытые пасти? Страх? Решимость? Или просто голод? И как следовало понять их бездействие: они скорбели по убитому сородичу, подчинялись какому-то приказу или просто остались равнодушны? Ответить на эти вопросы было невозможно. Но пока тектоники стояли неподвижно, их снаряжение начало гудеть: щиты крякали, словно утки, а шлемы, похожие на твердых осьминогов, пыхтели и разбрызгивали вокруг какую-то жидкость через отверстия, подобные дыхалам китов. Даже тысячи насекомых, образующих кольчуги тектонов, стрекотали, как возбужденные цикады. Представь себе эту картину, Прозерпина! Одно было ясно: поражение в битве их не устраивало, потому что очень скоро появился новый борец, и на сей раз он ехал верхом. О ужас!

Мое описание должно быть понятно людям, Прозерпина, поэтому я скажу тебе, что существо, на котором восседал тектон, было похоже на ящерицу размером с небольшую лошадку. Всем своим видом оно напоминало пресмыкающихся, но на его длинной шее росла щетина, как у диких вепрей. Вся упряжь и вожжи были сделаны из тонких цепочек, которые звенели на ходу. От этого животного здорово воняло, и этот запах напомнил моему носу слонов в цирке. Всадник потрясал очень длинным гарпуном, призывая нас напасть на него. Неожиданно наши люди начали говорить что-то по-пунийски.

– Что они говорят? – спросил я Куала.

– Они говорят «тритон, тритон», потому что маленькая лошадь тектоника похожа на тритона.

Римляне называли этим словом некое подобие морского божества, а пунийцы дали это имя озерной ящерице, которую отдаленно напоминал скакун тектона. Сервус стер ладонью пот со лба.

– О милостивая богиня Гея! – заныл он тоскливо. – Они седлают тритонов размером с пони. Какие еще ужасы заготовили они для нас?

Теперь стало понятно, почему внутри Логовища Мантикоры все время раздавался шум: тектоники расширили туннель и построили пандусы или еще какие-то сооружения, чтобы их кавалерия могла подняться на поверхность. В предусмотрительности им нельзя было отказать! Как тщательно и обстоятельно продумывали они захват чужих земель! Сначала тектоны отправили одного следопыта, Нестедума, потом сравнительно большую и хорошо вооруженную группу, а теперь вывели на землю первое верховое животное, чтобы посмотреть, сможет ли оно привыкнуть к новым условиям.

Не ожидая моего приказа, из нашего войска выступила Ситир. Вероятно, она решила, что Урф уже сразился с врагом и теперь наступила ее очередь. Ахия спокойно двинулась вперед и остановилась в двадцати шагах от всадника. Эргастер, которому еще не доводилось видеть ее в действии, предрек:

– Они ее сожрут с потрохами. Амазонки существуют лишь в сказках каких-то сумасшедших греков.

– Тектоники тоже кажутся чудищами из сказки, но существуют на самом деле, – возразил ему Сервус.

– О боги! – воскликнул Бальтазар, который впервые разделял мнение Эргастера. – Ты не можешь позволить, чтобы одна безоружная женщина сражалась с всадниками из подземного мира, какой бы там ахией она ни была. Прикажи ей отступить!

Я только пожал плечами:

– У ахий самый тонкий слух в мире, но они глухи к приказам, которые не хотят выполнять. Вам это уже должно быть известно.

Однако казалось, что это новое четвероногое существо с длинной шеей не произвело совершенно никакого впечатления на Ситир, которая стояла столбом, устремив взгляд на животное, а не на всадника.

Тектоник начал атаку и направил острие своего копья прямо в грудь Ситир. Но самое ужасное было не это: когда страшная ящерица разбежалась, на ее боках открылись приросшие к ним створки, похожие на раковины устриц (не могу найти более подходящего сравнения): четыре, пять, шесть. Они пришли в движение с резким, пронзительным и непрерывным ревом.

Наши ряды дрогнули, ибо этот звук, Прозерпина, был действительно устрашающим. Несколько человек бросили свои жалкие копья и пустились наутек.

– Остановите их! – закричал я.

Тем временем всадник набирал скорость, крепко держа копье, которое неминуемо должно было поразить Ситир в самую середину креста на груди. Ахия замерла, точно каменная статуя, и мы все думали, что она погибнет. Но в последний момент она сделала вот что.

Она подпрыгнула. Тектон нес копье по правую сторону животного, а Ситир, подпрыгнув, оказалась слева от него, схватила длинную шею ящерицы обеими руками и стала крутить ее, точно веревку. Зверь рухнул на землю.

Самую трудную задачу ахия превращала в легкую. Шея у этого чудовища, Прозерпина, по форме и размерам была похожа на акулью, а Ситир расправилась с ним невероятно быстро и словно играючи.

Мертвая ящерица придавила ноги всадника, поэтому Ситир вытащила из вьючного мешка на боку тритона некое подобие топорика и отрубила голову тектона с таким же спокойствием, с каким могла бы подстричь себе ногти. Потом она отвела руку назад и бросила голову врага в ряды его соплеменников, словно мяч.

Как вопили наши воины, Прозерпина! Они визжали так, будто сошли с ума. А как поступила Ситир? Она просто вернулась на нашу позицию спокойным шагом, подобно нашим благородным дамам, которые, прогуливаясь по Форуму, равнодушно взирают на выставленные на продажу драгоценности.

Я посмотрел на солнце и удостоверился, что оно поднялось уже достаточно высоко. И действительно, все тектоны начали жмурить свои круглые, как яблоки, глаза. Они явились из мира, где солнца не было, и им оно было незнакомо, равно как и причиняемые им неудобства. В тот день светило превратилось в нашего союзника: ему следовало мешать им видеть нас, а если повезет, то и ослепить их совсем, хотя бы на время.

Теперь оставалось только выполнить еще один ритуал перед началом битвы. Накануне вечером старый Квинт Эргастер попросил меня исполнить его последнее желание: он хотел погибнуть первым.

Подобные жертвы перед сражениями, Прозерпина, тоже были воинской традицией наших предков. Согласно обычаю, некоторые воины умышленно шли на гибель: они бросались на врагов, не обращая внимания на раны, перед тем как начиналась настоящая битва, доказывая таким образом свою решимость и презрение к боли и смерти. Подобный поступок вызывал восхищение среди солдат врага и вдохновлял на бой армию героя. Этой полузабытой традиции уже никто не следовал, но некоторые римляне-консерваторы, к которым принадлежал и Эргастер, обожали старинные порядки, и у меня не хватило духу отказать ему. С другой стороны, почему я должен был ему перечить? Квинту было уже за девяносто, и гибель на поле боя казалась мне достойным финалом жизни, полностью посвященной ратному искусству.

Итак, этот почтенный старец двинулся вперед медленным, но уверенным и твердым шагом. Одной рукой он опирался на посох, который помогал ему идти, не спотыкаясь, а в другой нес свой старый меч легионера, тот самый, что когда-то еще подростком взял впервые при осаде Карфагена. Мне кажется, что сначала тектоники решили, что мы направили к ним третьего богатыря, но потом увидели, что он не остановился на поле в ожидание противника, а двинулся вперед, прошел мимо мертвого великана, дохлого тритона и его обезглавленного всадника и направился к рядам врага, не замедляя шага. Тут мы впервые смогли наблюдать реакцию всей армии тектоников: солдаты не верили своим глазам, их ряды пришли в движение. Мы видели, как они волновались, слышали, как стрекотали их доспехи из насекомых. Удивлению тектонов не было предела: что задумал противник, посылая нам одного хромого старика? В чем заключался подвох? Квинт Эргастер непоколебимо шел к ним своим размеренным шагом, а его посох ритмично ударял по земле. На ногах у него были старые сандалии легионера, он высоко поднял подбородок и смотрел вперед суровым взглядом.

Оказавшись в трех или даже в двух шагах от стены живых щитов, которые гоготали, словно растревоженные гусыни, Эргастер остановился. Стоило ему приблизиться к врагам еще чуть-чуть, и они расправятся с ним, а ему хотелось перед этим произнести последние слова.

К сожалению, дорогая Прозерпина, нередко какое-нибудь прозаическое событие портит самый героический момент. Так и случилось, когда Эргастер поднял свой меч и закричал:

– Так идет на смерть римлянин!

Это был наивысший момент его существования, зенит славы всей жизни, отданной Риму и Марсу. Но тут, как раз когда Эргастер вытянулся во весь рост с мечом в руке и встал на цыпочки, он вдруг перднул, и этот долгий и громкий звук напомнил рев телящейся коровы. Подобный казус нетрудно понять: девяностолетнему старцу, идущему на верную смерть, некогда было думать про контроль за сфинктером. Но следует все же заметить, что его кишечник выбрал весьма неподходящий момент, чтобы выпустить газы.

Наши солдаты, которые перед этим подбадривали его своими криками, сразу смолкли. Даже тектоны вдруг притихли в замешательстве. Бедняга Эргастер в смятении замер, держа в вытянутой руке свой меч. Его отчаянию не было предела, и он обернулся к нам, словно моля о помощи. Я шагнул вперед и закричал, сложив ладони рупором, чтобы старик меня услышал:

– Так идет на смерть римлянин!

Он посмотрел на меня, утвердительно кивнул и шагнул вперед. Лезвие его меча упало на один из щитов и отрезало от него кусок. От боли щит завизжал, и тут же полдюжины гарпунов пронзили дряхлое и иссохшее тело.

Его смерть послужила нам сигналом: я поднял свой меч и произнес несколько слов, которые, несомненно, не войдут в историю как образец речи полководца перед битвой.

– Смотрите, что сделали эти людоеды из преисподней с несчастным стариком! – заорал я. – Отмстим же за Квинта Эргастера, отомстите за вашего отца!

Ты, наверное, спрашиваешь себя, Прозерпина, как я, будучи отъявленным трусом, который всегда испытывал животный ужас при мысли о ранах и падениях в пропасть, мог идти в наступление против вооруженной армии, защищавшей как раз бездонный колодец. Ответ на самом деле очень прост: я двигался вперед, потому что меня подталкивали. С тех пор как я покинул наш дом в Субуре, я все время испытывал давление: сначала отца, потом Сервуса и Ситир, затем Бальтазара и всех прочих. И теперь настало время действовать.

Мы заорали, чтобы подбодрить себя, и пошли в наступление, но не бросились на врага, а двинулись медленно и слаженно, сохраняя силы для столкновения. Да, мы шли в атаку – теперь действительно начиналась битва.

Наше боевое построение было таким: сотня рабов, мужчин и женщин, двигались плотной линией, держа в руках плетеные щиты и примитивные копья. Чуть впереди шли ахии: Ситир на левом фланге, а Урф на правом. Куал тоже не отставал – он настоял на том, чтобы сражаться рядом с Сервусом, которого по-прежнему любил. Мне вспоминается, что в моей голове мелькнула мысль, не отвечавшая важности момента. «Куалу удалось узнать, кого любит Сервус? – спросил я себя. – Или он умрет в неведении?»

Я шел прямо за строем наших солдат, на правом фланге. И пожалуйста, Прозерпина, не сочти это за излишнюю предосторожность: во время битв командующий всегда располагается на этой позиции, за правым флангом построения. Бальтазар Палузи следовал за мной по пятам. Этот чудак был ходячим парадоксом: он защищал меня от тектоников именно потому, что хотел убить собственными руками. Самым главным нашим оружием были ахии. По мере того как они приближались к врагам, кольцо на их щиколотке превращалось в жидкость, которая растекалась по телу двух воинов и превращалась во вторую кожу.

Поскольку ахии возглавляли нашу атаку, они первыми столкнулись с врагом, хотя, как всегда, были безоружными. Но это никакого значения не имело: Ситир схватила меч первого из тектонов, когда тот собирался ее ранить, и тут же убила его самого. А Урф завладел первым же щитом, который оказался на его пути, и стал орудовать им как плоским молотом, – раздавая направо и налево сокрушительные удары, он сметал врагов и нарушал их строй. Наше войско, вдохновленное их силой, следовало за ахиями, точно огромный дикобраз, и кололо врагов копьями. Я пытался не спускать глаз с моей возлюбленной Ситир. Да, я за нее боялся. Даже в тот миг, на пороге смерти, она была прекрасна в своем жидком смоляном одеянии Темного Камня. Отдаваясь полностью жестокой битве, ахия казалась абсолютно счастливой: она пребывала в своей стихии. К несчастью, в пылу сражения я очень быстро потерял ее из виду.

Самое удивительное в любой битве, Прозерпина, даже когда ее масштаб так незначителен, – то, как армии сближаются и смешиваются: друзья и враги сливаются в одну плотную толпу и погружаются в тучи пыли, которую поднимают их ноги. Закипела схватка, жалкие копья людей столкнулись с гарпунами тектоников и их щитами. Подземные жители сражались молча, но их щиты, шлемы и кольчуги мычали, гоготали и скрежетали. Под эту ужасающую музыку мы с Палузи буквально подгоняли наших солдат и вдохновляли их своими криками и приказами.

Во время битвы мужчины и женщины, движимые инстинктом, вполне естественно стали группироваться вокруг наших великолепных бойцов, Ситир и Урфа. Сама логика велела рабам искать защиты и укрытия за спинами этих выдающихся воинов. Но поскольку Урф сражался на правом фланге, а Ситир на левом, в центре нашего строя образовалось пустое пространство.

В свою пользу, Прозерпина, я скажу тебе, что предвидел такой ход событий. Наши бойцы были рабами, а не тренированными солдатами и не могли сохранять построение. Мы это знали, и, когда в центре нашей шеренги оказалась дыра, я дал сигнал:

– Давай, давай! – закричали мы с Бальтазаром.

Как раз за средней частью нашего строя мы установили наш таран, приготовленный для атаки. Его держали восемь самых могучих мужчин, которые по приказу Сервуса и Куала подняли его и, собрав все свои силы, бросились на линию врага. Острие тарана, сделанное из четырех заточенных и связанных стволов, пронзило множество тел чудовищ и их щитов и двинулось дальше с таким напором, что остановилось, только ударив по каменной кладке стены, окружавшей Логовище Мантикоры.

Нам удалось разбить линию тектонов на две половины. Именно этого мы и хотели.

– В прорыв, в прорыв! – закричал я.

Поскольку мне приходилось показывать всем пример, я бросился вперед, размахивая мечом, а за мной устремились Сервус и Куал. Под нашими ногами оказалась дюжина раненых и придавленных тараном тектонов, и мы добивали их, предаваясь жестокому ликованию. Невозможно сказать, сколько времени заняла наша борьба на этом месте, между упавшим на землю тараном и стеной. Повсюду уже лежали трупы людей и тектонов, повсюду раздавались вопли.

Тебе должно быть известно, Прозерпина, что на поле боя цель полководца заключается в том, чтобы разбить построение противника. И обычно тот, кому это удается, выигрывает сражение, поэтому я ненадолго даже поверил в победу. Ахии убивали тектоников десятками, а наши рабы, вдохновленные и разгоряченные, орудовали своими копьями и дротиками изо всех сил. В этот момент я заметил и еще одну деталь, которая вселила в меня надежду: когда тектоники стояли строем, они казались титанами, но сражаясь с человеком один на один, они оказывались слабее людей. Тектоники были мельче большинства людей и проигрывали им в весе, поэтому в бою с человеком более или менее крепким рассчитывать на победу не могли. Я помню одного раба Эргастера, настоящего силача, который разбивал бобовые головы тектоников, точно яйца. Я кричал: «Вперед, вперед!» – надеясь добраться до самого Логовища Мантикоры и заткнуть эту дыру. Воины армии врага, разделенной на две половины и лишенной связи со своим миром, должны были неминуемо пасть духом.

К несчастью, тектоники доказали нам, что представляли собой отлаженную военную машину. Они тоже ранили и убивали, и жертв с нашей стороны было много, очень много. То и дело из-за их огромных щитов показывались острия мечей: тектоны наносили свои удары с такой же скоростью, с какой скорпион жалит своей ядовитой иглой, а потом снова прятались за щитами. Несмотря на это, пока мы могли продолжать атаку, наши солдаты не обращали внимания на погибших товарищей. Так продолжалось до того момента, когда тектоны начали окружать нас с флангов.

Такой ответ был в порядке вещей: раз мы наступали в центре, они стали сжимать свои два фланга, словно челюсти. Несмотря на облака пыли и потасовки вокруг, я заметил их маневр. Он был таким слаженным, таким совершенным, что казалось, будто их телами управляет единый разум. Я закричал прямо в ухо Бальтазару, чтобы он услышал мои слова:

– Возьми дюжину солдат и уведи их на правый фланг, чтобы нас не окружили!

Палузи исполнил мой приказ, великодушно решив отомстить лично мне немного позже. Он высоко поднял свой меч, и несколько солдат по этому сигналу присоединились к нему.

Мне кажется, Прозерпина, мы могли бы удерживать свои позиции еще довольно долго. Что же случилось? Я сейчас тебе объясню.

Великий Перс[64] утверждал, что на поле битвы могут оказаться трусы, но они в счет не идут, поэтому как будто и не существуют. Но я бы сказал иначе: один трус может нанести своему войску больше вреда, чем целый легион неприятеля, особенно если он не только трус, но к тому же еще и болтун. Будь у меня побольше опыта на полях сражений, я бы знал, что всегда находится какой-нибудь идиот, который при первых же признаках опасности орет:

– Мы окружены!

Так оно и случилось. Чей-то голос завопил: «Нас окружают!» – и, как это ни удивительно, Прозерпина, этот крик услышали все, несмотря на звон оружия, стоны раненых и рев живых доспехов тектоников. А в любом сражении, если какой-то дурак орет: «Мы окружены!» – паника распространяется вокруг быстрее, чем любая эпидемия.

Многие, слишком многие поддались искушению: они стремились выжить и, бросая оружие, старались убежать. Мы с Сервусом и Куалом пытались их задержать и самыми грубыми способами – зуботычинами и оскорблениями – вернуть на поле боя, но очень скоро ручейки беглецов превратились в мощный поток. И тогда тектоны направили свой удар в центр нашего войска и обратили в бегство тех, кто еще не решался покинуть строй.

Я, сам того не ожидая, оказался на передней линии фронта. Удары моего меча были столь же неумелы, сколь бесполезны. Мне вспоминается, как тектон обрушил на меня удар своего огромного щита. Я упал, задницей плюхнулся на землю, и мне оставалось только ползти в пыли. Вокруг меня шло сражение, кто-то кричал от боли, и эти крики смешивались в воздухе с другими устрашающими звуками. Я явственно чувствовал запах тектонов, их пот вонял, как мясо, замаринованное в уксусе. Чудовище, сбившее меня с ног, занесло свое копье, готовясь пронзить мне грудь. Это был конец.

Попробуй догадаться, дорогая Прозерпина, кто спас мне жизнь? Он сам, собственной персоной, – Нестедум.

Все тектоны были похожи друг на друга, но его не стоило труда отличить от соплеменников, потому что одной руки у него недоставало. (Я отрубил ему одну кисть, помнишь?) Сейчас вместо грязных бинтов его культю прикрывал металлический чехол, который он протянул вперед, преградив копью путь к моей груди. Нестедум тоже узнал меня и произнес:

– Марккк. Марккк.

Он произносил мое имя с гортанным звуком «к», который тектоны издавали, касаясь неба задней частью языка. Я и не предполагал, что звук моего собственного имени может внушить мне такой ужас и настолько меня парализовать. Нестедум отдал два кратких приказа, и двое его подчиненных схватили меня за щиколотки и потащили. В эту минуту я узнал, что такое страх, настоящий страх.

Я верещал, как поросенок, и бился, точно рыба, попавшая на крючок, но все было бесполезно. Слезы брызнули у меня из глаз, и тут я догадался, что они делают: они хотели утащить меня в Логовище Мантикоры.

Я отбивался изо всех сил, хрипло крича не своим голосом, но не мог совладать с той силой, которая увлекала меня вперед, тащила меня в подземный мир. В последнюю минуту мне удалось уцепиться руками за каменную глыбу, торчавшую из земли у самой кромки их норы. Клянусь тебе, Прозерпина, я готов был согласиться на то, что мне оторвут ноги, лишь бы не выпустить этот камень из рук.

Я поднял глаза и увидел поле боя на уровне земли. Это может показаться невероятным, но мой разум никогда еще не был так ясен, а взгляд столь внимателен. Мне вспоминаются картины нашего поражения, которые я увидел, цепляясь за камень. Меня обуял такой жуткий, беспредельный страх, что глаза мои видели эту сцену так, словно все действующие лица вдруг стали двигаться замедленно.

Я помню всех павших, мертвых и смертельно раненных. Помню, как надо мной шагали трехпалые лапы солдат тектонской тяжелой пехоты. И помню Куала вдали, с раздробленным черепом. Несчастный юноша бился в судорогах, а Сервус, стоя на коленях, обнимал его и плакал. Мне подумалось: «Это я убил Куала». Я помню также, что в моей голове мелькнула вдруг яркая картина: мысль о Родосе, старом тупике в Субуре, где мы играли когда-то с Гнеем-Кудряшом. А потом, когда судьба Куала и его быстрая смерть пробудили во мне зависть, меня вдруг посетила надежда.

Ситир пробивала себе дорогу сквозь отряд в дюжину тектонов. Она увидела меня и шла мне на помощь, убивая и раня врагов, преграждавших ей путь. Какая это была воительница! Когда-то в Субуре она поклялась защищать меня – ты помнишь, Прозерпина?

– Ситир! – кричал я. – Ситир!

– Птенчик!

Я протянул к ней руку, моля о спасении. Она оказалась совсем рядом и бросилась на землю, как ныряльщица в воду, изо всех сил стараясь дотянуться до моих пальцев.

И ей это удалось. Ее рука вцепилась в мою. Однако в таком положении самой ахии трудно было защищаться: она лежала на земле и могла отвечать на удары только одной свободной рукой. Толпа тектонов била ее по спине и колола своими копьями. Бронь Черного Камня недолго выдержала бы их натиск. Я заметил, я почувствовал, что тектоны сломали ей два ребра с правой стороны, и увидел гримасу боли на ее лице. Ситир удалось ногами и свободной рукой уложить двух противников, не отпуская моих пальцев! Но долго так продолжаться не могло, даже ахия на это не способна. Настоящий герой приказал бы ей отступить, пока не поздно, но я, Прозерпина, только умолял ее:

– Не покидай меня, не бросай меня, Ситир!

И тут я почувствовал, что меня тянут вниз с невероятной силой, которая сжимала мои щиколотки, сдавливала мои ноги. Какие-то невидимые руки, множество рук, тянули меня за ступни, голени и бедра. Никогда раньше я не испытывал такого ужаса и не осознавал с такой ясностью, что не смогу противостоять той силе, которая увлекает меня в глубины колодца.

Последней картиной наземного мира, которую я увидел, падая в темноту, были зеленые глаза Ситир: в них светились грусть, досада и ярость поражения. В них блестели слезы, и они были полны любви и печали, как клепсидра полна водой и временем.

Падать вниз и понимать умом и сердцем, что спасения нет, а есть только беспредельный ужас. Конец, конец всему. Смерть? Нет. Смерть казалась мне желанной, ибо то, что ожидало меня внизу, было в тысячу раз ужаснее. Есть нечто страшнее ужасного конца, Прозерпина, – это бесконечный ужас.

Часть вторая

В шестьдесят втором году до нашей эры Марк Туллий Цицерон оставил общественную деятельность. Победитель Катилины и спаситель Республики, самый добродетельный и образованный из римлян, бросил все, чтобы уединиться на своей вилле около родного города Арпинума[65]. Многие говорили, что таким образом он выражал свое неодобрение и презрение к трем новым фигурам в политике Республики: Помпею, Крассу и Цезарю. По мнению Цицерона, отца отечества, амбиции и эгоизм этих людей были несовместимы с республиканскими принципами, которые он всегда защищал. Он считал, что политика должна уподобиться римской матроне, «прямой, верной и честной», а триумвиры, по его мнению, были верны только себе самим.

Другие считали, что приход к власти триумвирата просто послужил Цицерону предлогом и его добровольное изгнание объяснялось иначе. Настоящей причиной такого поступка они считали исчезновение его любимого старшего сына Марка на юге Африки. Цицерон всегда винил себя за то, что отправил его в дикие края этой провинции, и впал в глубокую меланхолию, от которой его не смогли спасти ни книги, ни друзья, ни его сад.

Это продолжалось до тех пор, пока семь лет спустя он не получил письмо от своего старого друга Аттика.

Аттик Цицерону. Приветствую тебя.

Дорогой мой друг, мне нечасто доводилось браться за стило так поспешно и с такой радостью, ибо на Стромболи, где я сейчас нахожусь, со мной произошло чрезвычайное событие, которое непосредственно касается тебя и о котором я спешу тебе сообщить.

Мое увлечение природными явлениями привело меня на этот крошечный остров, расположенный напротив неаполитанского побережья. Он так мал, что на нем есть место только постоянно грохочущему вулкану и небольшому рыбацкому поселку. Из недр вулкана время от времени поднимаются довольно вонючие газы, которые местные грубияны с гордостью называют «пердежом Юпитера», и эти серные пары в воздухе в сочетании с рыбной диетой идут на пользу моему здоровью.

Однако дело в том, что сегодня рыбаки принесли мне какого-то человека. Эти бедняки не знали, как им поступить, и решили, что патриций сможет принять правильное решение. На самом деле случай этот довольно таинственный: как ни странно, незнакомец явился не из морских волн, а из недр вулкана. Рыбаки принесли его к дому, где я сейчас проживаю, на носилках, и он был так слаб, что не смог подняться с этого жалкого сооружения, а я не стал настаивать.

Поселяне рассказали, что сначала увидели, как этот человек спускался, а вернее, просто сползал по склону вулкана, не в силах шагать ровно и держать равновесие. Он был так черен, что поначалу показался им катившимся вниз обугленным бревном. Потом наконец рыбаки разглядели, что это человек, и побежали ему помочь, но он стал от них отбиваться, скорее рыча, чем пытаясь говорить, смотрел по сторонам невидящими глазами и, казалось, не слышал ни слов, ни криков. Они вымыли его и вместе с копотью с него сошел толстый слой накопившейся за долгое время грязи. Из-под него появилось тело, покрытое тысячами шрамов, не очень глубоких, но страшных на вид, словно какой-то жестокий великан развлекался, таская этого несчастного через заросли ежевики.

Знай же, дорогой друг, что я стараюсь ухаживать за ним как можно лучше и делаю все, что в моей власти. Но он появился в моем доме таким обессиленным, что, как я уже сказал, пока не может даже встать со своих носилок и лежит весь день. Мы с ним говорили только один раз, и я привожу тебе здесь все содержание нашего разговора.

– Ты потерпел кораблекрушение?

– Можно сказать и так. Но чтобы это слово отвечало действительности, надо заменить морские волны на каменный океан.

– Откуда ты явился?

– Из глубочайшей глубины глубин. И даже из недр более глубоких.

– Как зовут тебя и кто ты?

– Меня зовут Марк Туллий Цицерон, и я сын Марка Туллия Цицерона…

11

Я начал свою скромную молитву тебе, Прозерпина, со следующего утверждения: людям до такой степени претит всякая мысль о переменах, что они предпочитают перестроить весь мир, а не измениться самим. И в этой инертности душ корень всех зол.

В своих «Диалогах о метаморфозах духа человеческого» Рей Сельди пересказывает диалог двух философов. Первый утверждает, что перемены в жизни неизбежны и это видно на примере стариков: все они не похожи на самих себя в молодости. А второй отрицает его аргументы и заявляет, что народы, как и отдельные индивиды, претерпевают глубокие перемены только под влиянием внешних и случайных событий, в большинстве своем непредвиденных. А если человек или целый народ не испытывает мощного потрясения, он не меняется никогда, а просто стареет.

После семи, целых семи лет пребывания в плену, побегов и скитаний по подземному миру я смог убедиться на собственном горьком опыте: второй философ был прав. Если бы не эти годы невероятных мучений и страшных испытаний, я бы не изменился никогда и до сих пор оставался бы отпрыском римских аристократов, тщеславным юношей, чей дух и мозг слишком заняты амбициями, чтобы в них нашлось место милосердию и любви.

Но благодаря этим семи годам моя душа преобразилась. Как мог я не измениться после всего, что видел и выстрадал? Я видел множество иных цивилизаций, всегда будучи пленником или преследуемым беглецом, и одна из них выделялась особым стремлением к насилию – то был мир тектонов. Мою судьбу определяли мои ноги и милостивые друзья, которых очень изредка судьба помещала на моем пути: ни один из них не имел человеческого образа. И философ был прав: пройдя через тысячи мучений, через преследования, унижения и порабощение, узрев тысячи различных форм жизни, таких экзотических, что кажутся невероятными, человек становится иным и остается таким навсегда.

Но когда ты возвращаешься домой, изменившись в корне до самой своей сути, тебя ждет проблема столь же очевидная, сколь неразрешимая: твой дом перестал быть твоим домом.

* * *

Я попросил Аттика, чтобы меня как можно скорее отправили в Рим. На протяжении нашего краткого путешествия по морю матросы приняли меня за безумца: мой отрешенный и восторженный взгляд, устремленный в облака, казался им признаком человека, неспособного понять даже самые простые и обыденные вещи. Что особенного находит в небе тот, кто смотрит на него с безмерным восхищением и восторгом, словно только что поклонялся Бахусу? В небе нет ничего особенного, оно всегда на своем месте, над нашими головами. Так рассуждали моряки, потому что им не пришлось семь последних лет провести под землей.

Благодаря тебе, Прозерпина, я вернулся на поверхность земли и не верил своему счастью. Хочешь знать, дорогая, как звучат на латыни три самых прекрасных слова этого языка? Вот они: Caelum caeruleum est. Небо голубое.

Цицерон ждал меня на пороге нашего дома в Субуре. Он не сказал ни одного слова, а просто заключил меня в долгие, нежные и крепкие объятия. Мы оба делали над собой невероятные усилия, чтобы не разрыдаться. Римские патриции не плачут, и их сыновья тоже. Рабы помогли мне принять ванну и одеться согласно приличиям. Потом мы устроились на ложах триклиния во дворе и подкрепились фаршированными яйцами.

Первый вопрос, заданный мне Цицероном, был продиктован не столько отеческой любовью, сколько любознательностью:

– Мне известно, что ты исчез, провалившись в яму в Африке. Что там, в глубине?

– Много всего разного, – ответил я, пораженный таким всеобъемлющим вопросом. – География подземного мира необъятна. Мы – только кожура яблока.

– Мне кажется, я тебя понимаю, – сказал отец.

Нет, ничего он не понял, но потом наконец задал вопрос о моей судьбе:

– Тебе грозила смертельная опасность?

– Я умирал много раз.

Он не понял и этих слов тоже, но я хотел говорить о вещах более важных, чем мои страдания.

– Отец, – сказал я ему серьезно, – я должен сообщить тебе нечто срочное, не терпящее отлагательств.

Цицерон кивнул, приглашая меня продолжать.

– Они придут, – заявил я. – На самом деле они уже пустились в путь.

– Но кто – они? Кто придет? – спросил он меня с нежностью.

– Кто? Они! Тектоны, или тектоники!

Отец смотрел на меня, и на лице его было написано непонимание.

– Значит… вы ничего о них не слышали? – настаивал я.

– Решительно ничего. Я не знаю, о чем или о ком ты говоришь.

На несколько минут я погрузился в раздумья. Меня поглотило Логовище Мантикоры, и мне так и не удалось узнать, чем закончилась наша стычка с передовым отрядом тектонов.

– Ты просто исчез. Я отправил пятерых надежных рабов в Африку, чтобы они нашли тебя или, по крайней мере, узнали о подробностях твоей гибели. Только один из них вернулся, но его рассказ был неполон и совершенно непонятен, а сведения он добыл через третьи руки. Мы его, естественно, пытали, но выяснили только одно: тебя поглотила яма в пустыне. Поэтому я и спрашивал, что там, у нас под ногами.

– А остальные четверо?

– Марк, за последние семь лет случилось много разных событий. Вскоре после твоего исчезновения в Проконсульской Африке началось кровавое восстание рабов. Именно поэтому я посылал искать тебя только рабов: восставшие распинали на крестах всех свободных римлян. Кстати, четверо остальных рабов присоединились к восставшим, которых возглавляет некий Либертус.

Мой отец продолжил:

– Поначалу мятежников было мало, и они орудовали только в пустыне и на прилегающих к ней землях, но постепенно их отряд увеличился, и наконец, собрав достаточно бойцов, они решились напасть на саму столицу провинции – Утику.

– Не может быть.

– Стоящий во главе этой орды нищих Либертус красноречив, и ему удалось повлиять на рабов провинции. Тысячи рабов, трудившихся на полях, в рудниках и в домах знати, присоединились к нему. И они не церемонились: когда Утика пала, они распяли на крестах губернатора Сила Нурсия и всех его родственников.

– Я был знаком с Нурсием, – вспомнил я.

– Его смерть никого не опечалила, – продолжил свой рассказ Цицерон. – Но восстание рабов такого масштаба нельзя было оставить безнаказанным. К сожалению, как это случается обычно в Сенате, вместо того чтобы решать, как дать отпор угрозе, дебаты велись о поиске виновных. Всегда они так поступают!

– А что случилось дальше?

– Нечто непредвиденное: захватив Утику, они не удовлетворились разбоем и попойками, как следовало ожидать от этого сборища негодяев. Никак нет. В порт Утики заходило много кораблей: они завладели всеми судами, переплыли через море и напали на Сицилию!

– Невероятно.

– Оказавшись на острове, они прошли по нему, словно туча саранчи. И им сопутствовал успех: они разбили все размещенные там немногочисленные отряды, верные Республике.

Я не мог поверить его словам.

– Как могла орда оборванцев разбить войско легионеров?

– Видишь ли, Марк, этот мятеж особенный. Восстания рабов случались и раньше, но на сей раз войско этих негодяев не такое, как обычно: оказывается, этот Либертус убедил несколько дюжин ахий присоединиться к своей армии. Ахий! Ты не ослышался! Именно они тренируют мужчин и женщин Либертуса. А кроме того, ты можешь себе представить, что означает для толпы рабов быть товарищами по оружию с ахиями. Чернь всегда их обожала, и вид этих воинов в своих рядах вдохновляет их и ободряет.

Мне не надо было ничего себе представлять: я своими глазами видел не одну, а двух ахий в действии. Если бы не Ситир с ее сверхчеловеческими способностями и доброй славой на земле, рабы, сопровождавшие меня в пустыне, никогда бы не стали сражаться с тектонами. Воспоминание о Ситир жалом вонзилось в мой мозг. Она, единственная. Ты, дорогая Прозерпина, указала мне путь на поверхность земли из глубин, но только ей, Ситир, ее памяти я обязан тому, что смог пережить семь лет адских мучений. Это только ее заслуга.

– Марк?

Отец окликнул меня, потому что я погрузился в свои мысли, и мне пришлось попросить у него прощения.

– Я вижу, что мир сильно изменился за время моего отсутствия, – заметил я. – Теперь ахиям не чужды заботы земные! Рассказывай дальше, отец, прошу тебя.

– Как я уже говорил, на Сицилии никто не смог остановить этого безумца Либертуса с его ахиями и его армией недовольных. Они добрались до Мессины. Если они смогли переправиться по морю от Африки до Сицилии, то Мессинский пролив[66] показался им просто лужицей, и они высадились на полуострове.

– Как Спартак[67].

– Совсем наоборот, – поправил меня Цицерон. – Либертус действует скорее как Ганнибал и атакует с юга! Спартак всегда хотел покинуть Италию, а Либертус, напротив, хочет решить стратегическую и одновременно сакральную задачу – разрушить Рим. Ты не ослышался! Он заявил, что Рим является Корнем Зла – с большой буквы, и что Человечество – тоже с большой буквы – не сможет достичь великого Братства до тех пор, пока самый великий из пожаров не очистит от скверны этот город с его патрициями и его вечными законами. – Отец завершил свою речь с сарказмом, столь для него характерным: – Он – Человек с большой буквы, этот Либертус.

– Ну и что? Что случилось дальше?

– Нетрудно себе представить, что все эти события заставили нас не раз направлять войска против армии рабов. Несколько месяцев тому назад, видя, что повстанцы подошли слишком близко и могут напасть неожиданно, Сенат наконец принял правильное, хотя и не вполне удачное решение: приказал Юлию Цезарю возглавить консульскую армию и разгромить войско Либертуса.

Я знал Цезаря до того, как исчез в Африке, но тогда он был лишь подающим надежды политиком. Мне доводилось встречать его на Форуме в окружении друзей и почитателей. Он всегда носил одежды из дорогого шелка и никогда не затягивал пояс. (Да будет тебе известно, Прозерпина, что в то время ходить в просторных туниках было модно среди содомитов.) Однако Цезарь хотел не столько подчеркнуть этим свои вкусы, сколько эпатировать общество и подчеркнуть свое свободомыслие. Да, в то время он казался человеком привлекательным и необычным: никогда нельзя было с точностью сказать, кто перед тобой – гений или просто демагог. Скорее всего, в его натуре сочетались обе черты. Но я никогда не слышал о его воинском таланте и попросил Цицерона продолжить рассказ.

– Хитроумный Цезарь включил в свое войско ахий, чтобы лишить Либертуса этого преимущества. Тебе следует знать, Марк, что восстание Либертуса спровоцировало некое подобие войны среди последователей религии Геи. Около половины ахий поддерживают Либертуса и его бредовую затею, а остальные верны законным институтам своей религии, Республике и общественному порядку.

– Я полагаю, что разыгралось жестокое сражение, и в первый раз, наверное, ахиям пришлось бороться между собой.

– Совершенно верно. К югу от Рима состоялась страшная битва. Легионеры и ахии против рабов и ахий. Жуткое зрелище.

– А кто победил?

– Цезарь. Ты его не знаешь, но он блестящий полководец, ему нет равных.

– Как бы то ни было, – заметил я, – наверное, теперь с Либертусом покончено.

– Нет. Я сказал тебе, что победил Цезарь, а не Республика.

Его ответ показался мне туманным.

– Цезарь победил Либертуса и его войско рабов, – уточнил Цицерон, – но не разбил его окончательно и к тому же не стал преследовать. Либертус и остатки его отребья спрятались в горах, неподалеку от Везувия, где остаются до сих пор. И, естественно, пытаются из своего укрытия вызвать недовольство рабов и подготовить новое восстание. Либертусу нельзя отказать в красноречии, поэтому, несмотря на их поражение, поток недовольных, которые хотят к нему присоединиться, не иссякает. Они прячутся в горах, словно звери, и не представляют собой серьезной опасности ни для города, ни тем более для Республики. Но верно и то, что с каждым днем их становится все больше.

– А почему Цезарь не стал преследовать Либертуса и не уничтожил всех его последователей, чтобы окончательно отпраздновать победу?

– Потому что Республика превратилась в выгребную яму, где царит упадок и разложение! – воскликнул мой отец раздраженно. – Да будет тебе известно, что Римом правит теневой триумвират, три могущественных человека: Помпей, Цезарь и Красс. Сторонники всех троих вместе контролируют Сенат. Именно поэтому я и отошел от политики: сенаторы теперь думают не о Республике, а только о своей группировке. Мы живем в условиях лицемерного и нестабильного равновесия, потому что триумвиры ненавидят друг друга и между ними нет доверия. Они думают в первую очередь не о судьбе Республики, а о том, как уничтожить соперников. В прежние времена генерал думал бы только об общем благе и не остановился, пока ему не удалось бы распять этого Либертуса на кресте. Но триумвират все извратил. Цезарю нужны деньги, и он желает только обогатиться. Зачем ему тратить время, убивая всяких оборванцев? В свое оправдание он заявил, что Сенат доверил ему войско и поручил важную задачу охраны границы с Галлией, и отправился на север! Именно там, грабя богатые земли галлов, он сможет разбогатеть, а не здесь, сражаясь с отрядами полоумных нищих. Кроме того, уезжая на север, пока восстание Либертуса еще не совсем подавлено, Цезарь таким образом подложил свинью Помпею и Крассу.

– А эти двое мужей? Помпей и Красс?

Цицерон провел ладонью по лицу, словно желая отогнать ночной кошмар.

– Они оба являют собой жалкие примеры безумия, охватившего наше общество. Тебе известно, что много лет назад Красс разбил другое войско рабов, которое возглавлял Спартак. И какую награду он получил за это? Никакую. Победа над рабами, существами низшими, не может принести славы. Однако, если по какой-либо роковой случайности полководец терпит поражение, ему грозит страшный позор. Так вот: Красс не забыл, с каким трудом далась ему победа над Спартаком, и боялся, что история повторится с Либертусом. Поэтому, не дожидаясь приказа Сената отправиться на борьбу с рабами, он уехал в Азию!

– В Азию?

– Да. Красса считают самым богатым человеком в Риме, а значит, и во всем мире. Но на самом деле он жаждет славы. Он на свои деньги собрал войско и отправился на Восток, чтобы разбить наших старых врагов – парфян[68]. Он желает вернуться со славой нового Александра Македонского и потребовать власть. В этом заключался его план, и сейчас из-за Либертуса Красс поспешил привести его в исполнение и уже находится там, на восточной границе.

– А Помпей?

– Он сильно постарел и утомлен, поэтому слаб и ни на что не способен. У него все в прошлом. Сейчас, когда Цезарь отправился на север, а Красс – на восток, считается, что Помпей обладает наивысшей властью в городе. Но на самом деле его уже ничего не волнует. Он проводит дни, попивая фалернское вино[69], трахая дорогих путан и покуривая трубки с опием.

Цицерон вздохнул и продолжил:

– Я ничего не понимаю. Мой политический инстинкт обычно всегда помогал мне, но сейчас он бездействует, и мне неясно, правят ли нами теперь три тирана или вообще никто, что еще хуже. Вот так обстоят дела.

Мне никогда не доводилось видеть отца таким раздраженным и обессиленным. Но рассказать ему о тектониках было необходимо, дело не терпело отлагательств. Я объяснил ему их природу, описал их невероятную жестокость, их жажду разрушения и предупредил его, что в следующий раз на поверхность земли выйдут тысячи, десятки тысяч чудовищ. Их мощная армия уже двигалась наверх, к нам; дорогу они знали. И тектоны были голодны, очень голодны.

Я старался говорить спокойно и излагать как можно яснее, чтобы отец не принял меня за сумасшедшего. Цицерон слушал внимательно, но не знаю, поверил ли он моим словам, потому что он прекрасно умел скрывать свои мысли, когда хотел. В конце концов, передо мной был политик, а история, которую я ему рассказывал, казалась плодом безумной фантазии.

Я сомневался, поверил он мне или нет, но больше всего меня обидело другое. Хочешь знать, что именно, Прозерпина? Мне причинили боль не слова отца, а его молчание. Цицерон за все время нашего разговора не спросил, что я пережил за эти долгие семь лет. Отец не хотел ничего об этом знать. Более того, вероятно, он предпочитал ничего не знать. Только в конце нашей встречи, о которой я так долго мечтал, когда настало время ужина, он сказал:

– Раб, помогавший тебе принимать ванну, сказал мне, что у тебя большой шрам внизу живота.

Я поднял край туники и показал ему длинный шрам на левой стороне живота под пупком.

– Это сделали они, тектоны. Среди них есть один, который особенно меня ненавидит; его зовут Нестедум. У них есть такой обычай: когда какой-нибудь тектоник берет в плен врага, к которому испытывает особую ненависть, несчастного не убивают сразу. Ему сохраняют жизнь на протяжении недель и даже месяцев, а тем временем специально обученные чудовища, одновременно и врачи, и мясники, отрезают у него куски тела, но не убивают. Поверь мне, они так преуспели в своем жестоком искусстве, что пленник может сохранять сознание и дышать, даже когда от его тела практически ничего не осталось. Когда я попал в плен к Нестедуму, он сразу же потребовал, чтобы у меня вырезали почку.

Потрясенный до глубины души Цицерон воскликнул:

– Но почему?

Я посмотрел на отца так, как смотрят люди, которым задают вопросы, ответы на которые очевидны.

– Тектоны таковы, я же тебе объяснил, – сказал я ему. – А в другой раз они поджарили кусок моей печени, и Нестедум съел его, заставив меня лицезреть эту сцену.

После этого Цицерон не проявил ни малейшего интереса к моим дальнейшим скитаниям под землей. Ему стало страшно. Да, именно так. Он испугался тех ужасов, о которых я еще мог ему поведать, и понял, что мне пришлось спуститься за пределы загробного мира, что его сын вернулся из невероятных глубин, со дна самой ужасной из пропастей. Цицерон боялся узнать о позорных мучениях, которым я подвергался, о слабости моего духа, об унижениях, испытанных моими телом и душой. Если бы я рассказал все это, ему бы пришлось выслушать меня, понять и утешить, а он был самым непреклонным из римлян.

Отец сказал только:

– Марк, я говорю не о шраме, а о другом… Ты кажешься другим человеком.

Я ответил ему:

– А ты, напротив, совсем не изменился. Ты такой же, как всегда.

* * *

На протяжении следующих дней отец заставил меня, скажем так, принудительно восстанавливать силы и запретил мне выходить из дома под тем предлогом, что я нуждался в отдыхе и уходе. Все осмотревшие меня врачи сошлись во мнении: им никогда раньше не приходилось видеть столь изможденного человека. Они не ошибались, но я был достаточно проницателен и понимал истинную причину его распоряжения: Цицерон опасался, что я отправлюсь на улицы Субуры, а потом и прочих районов Рима и буду рассказывать всякие бредовые и фантастические истории, которые могут скомпрометировать фамилию Туллий.

Чтобы хоть как-то скрасить мое заточение, отец разрешил нескольким избранным людям навестить меня. Первым явился мой друг Гней Юний Кудряш, с которым я не виделся после сражения против Катилины. Он отлично выглядел: представь себе, Прозерпина, кудрявого юношу с золотистой шевелюрой, похожей на львиную гриву. Он вошел и заговорил со мной так, словно мы простились накануне:

– Кого я вижу? Да это зануда Марк Туллий! Знаешь, что я тебе скажу? Я никогда не верил, что ты погиб, и даже поспорил однажды об этом, поставив на тебя тысячу сестерциев! Имей в виду. Но я на тебя в обиде: ты не ответил ни на одно из моих писем. Неужели ты все семь лет был так занят, что не нашел времени написать мне пару строк? Ну и что ты мне можешь рассказать об Африке? Говорят, там все не так, как у нас. И правда ли, что у негров две елды и только одно яйцо? Смотри, какой подарочек я тебе принес.

Даже сам бог Пан[70] обругал бы Кудряша за его легкомыслие: его подарок оказался мазью на основе размолотого рога единорога. Стоило намазать ею член, как он немедленно вставал и становился необычайно большим.

– Тебе нравится? Он стоит целое состояние, но, когда я занимаюсь любовью с моей новой сирийской рабыней, моим эрекциям мог бы позавидовать сам Геркулес.

– А откуда ты знаешь, чья это заслуга: твоей мази или сирийской девушки?

Он почесал в затылке:

– По правде говоря, я об этом не задумывался.

Встреча с Гнеем стала для меня прекрасным уроком, Прозерпина: годы, проведенные под землей, изменили меня, но не мир. Кудряш это почувствовал; его рука дружески опустилась на мое плечо, и он сострадательно спросил меня:

– Как ты себя чувствуешь?

Я попытался уйти от разговора:

– Меня хорошо кормят. Дают много овса, как мулам. Я скоро совсем поправлюсь.

Однако Гней мне возразил:

– Я имел в виду не твое здоровье, а твои глаза. Ты смотришь на меня очень странно.

И тут я заколебался:

– Кудряш, я вернулся в Рим, чтобы рассказать миру одну очень важную новость. Но моим словам никто не хочет верить. Будь то последний домашний раб или самый мудрый человек Рима, все реагируют одинаково: сначала широко раскрывают глаза от удивления, а потом обращаются со мной как с умалишенным.

– А с чего ты взял, будто я тебе не верю? Мы же друзья!

– Все говорят, что хотят мне верить, но меняют свое мнение, едва задумываются о том, что́ я пришел вам рассказать.

Как ни странно, Кудряш возмутился:

– Задумываться? Да я вообще никогда не думаю! Всякие там размышления я оставляю лошадям: у них головы побольше моей.

Порой легкомыслие может быть очаровательным.

– Я был в вашем доме, когда твой отец открыл корзинку, которую ты прислал, – сказал он, – и своими глазами видел когтистую лапу и оголенный череп. Почему бы я не стал тебе верить?

Меня охватило волнение, и мы крепко обнялись. Мне пришла в голову одна мысль.

– Кудряш, – сказал я ему, – вероятно, тебе не удалось бы убедить Сенат в том, что мои слова истинны, но ты можешь оказать мне другую услугу.

Я рассказал ему о Ситир. Лицо Ситир Тра было последним человеческим лицом, которое я видел перед тем, как тектоны увлекли меня в бездну. На протяжении семи лет плена и страшных мучений, приключений и страданий память о ней была одной из немногих причин, которые заставляли меня не сдаваться. Я попросил Гнея найти Ситир и сказать ей, что мне удалось вернуться целым и более или менее невредимым.

Он так и подпрыгнул:

– Ахия! Женщина-ахия! Ты и вправду занимался любовью с ахией или только собираешься?

Я разозлился и вознегодовал:

– Как ты можешь быть таким глупым и легкомысленным? Я тебе говорю, что близится Конец Света, а тебя волнует только траханье?

– Естественно, – закричал он. – Если бы и вправду миру должен был прийти конец завтра, я бы сегодня ни о чем другом не думал!

Таков был Кудряш. На прощание я дал ему совет:

– Тебе никогда не удастся найти ахию, если он сам или она сама не пожелает. Они действуют не так, как мы, и сами отправляются на поиски, если им хочется. Цезарю удалось привлечь несколько ахий в свою армию, правда? Отправляйся туда и расскажи им обо мне и о моем возвращении. Сейчас между двумя группировками ахий идет гражданская война, но, наверное, жрецы Геи сохраняют связи между собой, и Ситир получит эту новость.

Кудряш обещал мне помочь и попрощался, лукаво подмигнув.

Вторым посетителем, более важным, чем мой приятель, стал один из друзей моего отца, старый и мудрый патриций, своим видом напоминавший сенатора древности. Его волосы и борода были абсолютно седыми, а туника прямо-таки сверкала белизной. Он излучал спокойствие, ясность и уравновешенность. Старик пояснил мне, что его дух склонялся скорее к философии, чем к политике, и действительно, история моего пленения интересовала его именно с философской точки зрения.

– А скажи мне, Марк, – спросил он, – каким богам поклоняются эти тектоники?

– Богам? Они вообще не верят в богов.

Он посмотрел на меня удивленно:

– Это разумные существа, и они не верят в богов?

– У них нет богов, уверяю тебя.

– Как это возможно? Они неверующие, подобно грекам?

– Нет. Они просто не задаются вопросами космогонии. Ни один из них не посвящает ни единой минуты своего времени размышлениям о божествах или о бессмертии духа. Это им совершенно безразлично. Они только едят, убивают и едят. Завоевание для них означает просто поглощение. Тектоны подчиняются лишь собственному желудку, который имеет странную особенность: он принимает исключительно мясо, и в огромных количествах, но не всякое мясо. Их войска способны опустошить самые густонаселенные провинции Италии за месяц или два. И когда я говорю «опустошить», я имею в виду ликвидировать всех их жителей, сожрать их.

Философ проявлял интерес к моим рассказам, но не понимал меня, потому что сводил все исключительно к вопросам интеллектуальным.

– Их общество делится на роды, как римское? – спрашивал он. – А какие из них самые знатные?

– У них нет ни племен, ни родов. Тектоны не имеют никаких родственных связей.

– Как???!!! – воскликнул он, искренне удивленный.

– Тектоники – это индивиды, одинокие индивиды, которые не связаны между собой родством.

– Но все же у них должны быть отец и мать, дедушки и бабушки, внучки и внуки!

– Нет. У них нет ни отца, ни матери. Сейчас у меня нет времени описывать, как они рождаются и размножаются. Что же касается братских отношений, то они им неизвестны, потому что у них нет ни братьев, ни сестер. А поскольку у них нет ни жен, ни детей, они никого не любят. Само понятие любви или даже дружбы им совершенно неизвестно и, по правде говоря, просто непонятно. Я объяснял им, что люди прикладывают множество усилий, чтобы воспитать своих детей. Они опешили и спросили меня без тени иронии: «А почему вы их не едите? Пользы от этого было бы больше».

– Мне кажется, это противоречит самому существованию народа, – заметил старый философ. – Если они так алчны и не любят даже самых близких из своих соплеменников, что им мешает сожрать друг друга?

– Только вопрос выгоды и предельный жизненный эгоизм, – ответил я. – Тектоники понимают, что хорошо дисциплинированное войско требует суммы индивидуальных усилий, и в этой организации они добились невероятных успехов.

– Позволь мне, – настаивал он, – по крайней мере поинтересоваться политикой тектонов: какие вопросы они обсуждают? И к какой форме правления склоняются: монархии или республике?

– У них нет ни царей, ни консулов, потому что они – закостенелые индивидуалисты и не потерпели бы никакого правительства, которое бы заботилось об общем благе. Тектоники допускают только одну руководящую фигуру, чей титул можно было бы перевести очень приблизительно как «вождь». Такой тектон временно возглавляет отряд, отправляющийся на поиски добычи. Его выбирают иногда за особую воинскую доблесть или за то, что он знаком с географией места охоты либо с противником, которого армия надеется победить и сожрать.

Неожиданно этот разговор мне наскучил.

– Я готов обсудить с тобой все сложное и запутанное устройство тектонской республики, когда тебе будет угодно и когда это станет возможно, – раздраженно сказал я. – Но сейчас есть дела более срочные. Я тебе уже говорил: они завоевывают земли, а потом убивают их жителей и съедают их, убивают и съедают. Их политическая дискуссия сводится к одному-единственному вопросу: какие еще области подземного мира можно обнаружить, исследовать и покорить, чтобы убить больше живых существ и получить больше пищи. А сейчас они направляются сюда! – закричал я. – Тектоны – это зло, зло чистой воды. Их жестокость недоступна пониманию человека, который никогда не жил в их бездне. А сейчас они идут сюда, чтобы сожрать нас! Тебе это ясно?

Моему отчаянию не было предела. Я пережил адские мучения и вернулся из преисподней, чтобы предупредить моих соплеменников о том, что им грозит самая страшная опасность во вселенной. И с чем я столкнулся? Никто не хотел меня слушать.

И вдруг – проблеск надежды: этот старый седобородый философ склонился ко мне и успокоил меня, мягко положив руку на мое колено:

– Марк, я готов тебя слушать, но, если ты не поможешь мне, я не смогу помочь тебе.

На протяжении следующих пяти дней этот старый и почтенный мудрец приходил ко мне каждое утро. Мы прогуливались по двору, как перипатетики, или садились у пруда, где плавали рыбки. Он просил меня поделиться с ним всеми знаниями о тектонах и о подземном мире, которые мне удалось получить. Я не имел ничего против и во всех подробностях описывал ему подземный мир и его обитателей, ибо это могло облегчить участь римлян. Благодаря этим беседам мы подружились, и всякий раз, когда старый философ собирался уходить, мы обнимались на прощание. Я полюбил этого человека.

Однако на шестой день мне надоели его вежливые допросы.

– Ты не можешь понять одного, – в отчаянии воскликнул я, – дело не терпит отлагательств! Их легионы уже движутся к поверхности земли.

Но потом я постарался успокоиться, потому что в глубине души понимал, что этот старик – моя единственная надежда: только благодаря ему мой отец, Рим и Сенат могли выслушать меня и поверить моим словам. Я решил рассказать ему одну историю, случившуюся во время моего заточения, думая, что это поможет ему понять, какая страшная опасность нам угрожает.

– Ты любишь философию и дебаты о морали, добре и зле, поэтому я расскажу тебе только один эпизод моей жизни в подземном мире. Это всего лишь крошечная деталь, но она помогает понять суть характера тектоников. Возможно, услышав эту историю, ты поймешь, что тектоны способны нас уничтожить.

Я замолчал, глубоко вздохнул и начал свой рассказ:

– Подземный мир очень разнообразен: там, внизу, тоже есть леса и джунгли или нечто подобное; огромные озера, с которыми не сравниться нашим океанам, полные водой или другими, менее приятными жидкостями; глубокие колодцы и горные хребты, каким бы странным ни казалось нам известие о горах, спрятанных под землей. Точно так же там проживают тысячи народов и племен, чей облик может показаться нам весьма невероятным; однако эти существа способны мыслить и рассуждать, подобно нам. Эти народности отличаются друг от друга, как жители Рима от скифов или обитателей Бактрии[71]. Так вот, одна из подземных областей населена существами, которых называют «огодики», но я переименовал их на латинский лад и называю «огодикусами»… Огодикусы – самые очаровательные существа во всей вселенной. Самый высокий из них не достает нам даже до пояса, они мохнаты, как медвежата, и ласковы, как котята. Их огромные глаза, размером с яблоко, совершенно круглые, а губы всегда улыбаются, образуя или латинскую букву V, или греческую лямбду – Λ. Их настроение постоянно меняется от одной крайности к другой: они то невероятно печальны, то беспечно радуются жизни. Питаются огодикусы в основном ласкушками (овощами, напоминающими красную спаржу) и медом, приготовленным из яиц огромных пауков, которых они приручают и пасут, как мы – коз. Можно сказать, что огодикусы всю жизнь остаются детьми, но гораздо наивнее наших отпрысков.

Тут я вспомнил одну деталь, которая вызвала у меня улыбку:

– Тебе как философу, вероятно, будет любопытно узнать, что самый священный текст этого племени рассказывает о том, как один огодикус наступил на ногу другому. И целую тысячу лет их священники обсуждали это событие.

– Один наступил на ногу другому? – удивился старый философ. – Какое это может иметь значение?

– Важно то, что он сделал это нарочно.

– Не понимаю.

– И огодикусы тоже не понимали, как один из их соплеменников мог причинить другому боль умышленно. Почему он так поступил? Как мог этот огодикус захотеть нанести ущерб товарищу?

Естественно, республика огодикусов была устроена немного сложнее – я только описал это племя в общих чертах. И сразу же меня посетили иные воспоминания, и улыбка исчезла с моих губ.

– На протяжении семи лет я пребывал в плену у тектонов, но мне не раз удавалось бежать и избавляться от их ига, поэтому я несколько лет свободно странствовал по подземным странам, ища дорогу на поверхность земли. У тектонов, как и у нас, есть подчиненные им народы. Однажды я попался в лапы таких прислужников тектонов, и они вернули меня своим хозяевам. Меня посадили внутрь каменного шара, и в этой камере мне было жутко: я не знал, что они собираются со мной сделать. Сначала мое одиночество нарушал только светлячок размером с саранчу, который освещал округлые своды фиолетовым светом. А потом принесли огодикуса.

– Зачем им понадобилось сажать к тебе огодикуса?

– Ты задал совершенно справедливый и точный вопрос. Вот именно: зачем его посадили в мою камеру? Ответ таков: они хотели, чтобы я его полюбил. Иногда тектоники ловили огодикусов. Согласно их плану, я должен был приласкать и утешить малыша, что я и сделал. Мы оказались вместе в каменном мешке, страшно далеко от родных мест, и, сидя рядом со мной на полу, он клал голову мне на колени, а я гладил его, и маленький огодикус мирно засыпал.

От волнения мне пришлось прервать свой рассказ. Я снова глубоко вздохнул и продолжил:

– Когда огодикусы чувствуют, что их любят, их тело источает некие масла, которые тектоники считают изысканным яством. Поэтому его и бросили в мою камеру. Я понял это сразу, когда его схватили и съели живьем. Беднягу привязали к горизонтальной балке, и тектоники пожирали его медленно, стараясь не повредить основные жизненные органы, потому что из его тела во время бесконечной агонии продолжало сочиться восхитительное масло.

Я помолчал, чтобы немного прийти в себя.

– А теперь попробуй поставить себя на мое место, – сказал я старому философу. – Как мне следовало поступать, когда вогнутая дверь моей камеры открывалась и туда вталкивали следующего маленького огодикуса? Я должен был приласкать его, зная, что из-за этого судьба несчастного будет еще ужасней, или проявить к нему враждебность? Стоило мне выбрать второй путь, осыпать его пинками и оскорблениями, как отсутствие ласк приостановит выделение масел, столь любимых тектонами, и они, по крайней мере, просто сожрут его быстро. Но как ты думаешь, что я чувствовал, избивая невинное существо наивнее дитяти? Огодикусы, бедняжки, не могли понять, чем продиктованы мои ярость и враждебность. Они были в полном недоумении, и это было самое ужасное. Я помню грустную гримасу на их лицах, их сжатые губы и огромные глаза, из которых лились янтарные слезы. Ты никогда не видел, как плачут огодикусы. Они способны разжалобить любое живое существо, потому что их плач – средство защиты, которое должно заставить любого хищника отказаться от своих намерений. – Я произнес эти слова и тут же поправился: – Только если огодикус не встретится с тектоном.

– Извини за мое любопытство, – прервал меня философ, – но как ты поступил? Что ты стал делать? Потому что я подозреваю, что тектоники продолжали сажать в твою камеру огодикусов.

Я вздохнул.

– Я стал их душить, – ответил я. – Как только огодикус переступал порог, я его немедленно душил, чтобы не привязываться к нему и не страдать от его плача, но главным образом для того, чтобы мне больше их не присылали.

Мы замолчали, а потом старый философ произнес:

– Ты хочешь сказать, что нам угрожает грозный враг, ибо сама природа тектонов заставляет их творить зло.

Я вскочил на ноги, негодуя:

– Нет! Ты ничего не понимаешь! Если бы я сказал так, я бы снял с тектонов вину. Это бы означало, что они поступают подобным образом, потому что такими созданы, а никто не в ответе за свою природу. Но есть два вопроса, которые ты мне еще не задал.

– Просвети меня, – попросил старый философ, – и задай их сам.

– Вот первый из них: если в моей камере были каменные стены без оконных проемов или щелей, как мог я знать о судьбе огодикусов? А вот и ответ: меня принуждали созерцать это зрелище. Тектоны привязывали меня на виду у огодикуса, которого они пожирали, чтобы я смотрел на их пиршество. Они хотели, чтобы я видел последствия своей любви, и мои страдания служили приправой к главному блюду и придавали остроту их наслаждению.

Философ отпрянул в ужасе.

– Второй вопрос, который ты не задал, можно сформулировать так. Я сказал тебе, что душил огодикусов, чтобы их больше не присылали, но не рассказал, как отреагировали тектоны на мое решение. – Прежде чем продолжить, мне пришлось перевести дух. – Они знали, что я убью этих малышей, но все равно продолжали присылать огодикусов.

– Но зачем?! – воскликнул он. – Какой смысл? Они же никакой выгоды от этого не получали: когда ты задушил второго огодикуса, стало ясно, что ты будешь так поступать, чтобы избавить несчастных от лишних страданий, и тектоны не получат своего лакомого блюда. Зачем же тогда они присылали новых?

– Просто так.

У меня не было времени объяснять старому философу, как распространялось на всю мораль подземного племени недоступное нам и ужасное значение этого «просто так». Поэтому я заключил:

– В этом и состоит их злокозненная сущность. Они причиняют зло осознанно и творят зло ради самого зла, просто чтобы причинить страдание, и не ищут никаких причин или поводов, которые могли бы их оправдать или снять с них часть вины. – Я глубоко вздохнул и завершил свою речь: – В мире тектонов не существует искусства, и единственный элемент их культуры, который отдаленно его напоминает, – способы чинить зло. Если бы тектон спросил у какого-нибудь нашего поэта или скульптора, зачем писать стихи или ваять статуи, тот бы удивился такому вопросу. Истинный художник, работающий по призванию, ответил бы, что творит просто так. Искусство для него самоцель.

Да, зло они превращали в самое совершенное из искусств и поэтому продолжали присылать огодикусов в мою камеру. Они сознавали, что не получат драгоценных масел, но вместо этого испытают удовольствие, которое было для них не менее желанным. Часть стен моей тюрьмы они сделали из минерала, с одной стороны прозрачного, и это позволяло тектонам наблюдать за мной, будучи для меня невидимыми. Они наслаждались, видя мое смятение, мое отчаяние и боль, которую мне причиняли. Эти новые мучения, мое уныние были их творением, и, подобно художникам, они восхищались своей работой.

Тектоники готовились напасть на род человеческий, и ими двигал неутолимый голод, сомнений в этом не было, но они могли бы искать пищу в местах менее опасных. Их решение завоевать нас было продиктовано еще одной причиной. Какой? Они не думали о чести или о славе – для них этих понятий не существовало. Идеи власти или подчинения соперников также совершенно их не занимали.

Нестедум и тектоники желали захватить поверхность земли ради красоты. Войска республики подземелий решили атаковать своды над своими головами, потому что в таком плане были величие и красота. И чем больше боли им удастся причинить роду человеческому, чем больше людей испытают их новые изощренные пытки, тем большее удовлетворение испытают они сами. Чужое страдание возвышало этих чудовищ.

Я их ненавидел, не мог не испытывать этого чувства. По сути дела, было бы недостойно и низко не питать к ним отвращения. А особенно я ненавидел Нестедума – за страдания, причиненные мне, и за ту боль, которую он хотел причинить всему человечеству. Я был уверен, что именно он возглавит поход. Кто, как не он?

Когда я закончил рассказ об огодикусах, старый и почтенный философ посмотрел на меня долгим и проницательным взглядом. Я не мог точно знать, что старик думает обо мне и моей истории, но мне казалось, Прозерпина, что если вначале он был настроен скорее скептически, то теперь постепенно склонялся мне поверить, положиться на меня. Но тут у меня некстати вырвалось несколько слов из тех, какие способны привести к краху целые империи.

Мое описание всех ужасов подземного царства так поразило философа, что он в изумлении произнес: «О Юпитер и все божества!» – или что-то подобное. А я в эту минуту совершил ошибку, которая свела на нет почти целую неделю разговоров и откровений.

– О нет, богов не существует, – вырвалось у меня машинально.

– Что?

– Богов, во множественном числе, нет. Есть только один Бог, и живет он не на Олимпе или еще какой горе.

– Неужели?

– Он пребывает в центре Земли.

– Ну да, конечно…

В эту минуту я должен был почувствовать его мгновенный скепсис, но меня одолевала усталость, страшная усталость. Меня безумно утомили эти шесть дней постоянных допросов, и вдобавок шести дней отдыха было недостаточно, чтобы прийти в себя после семи лет плена, скитаний и бедствий в недрах подземного мира.

– Мне довелось говорить с ним, – сообщил я. – Это не очень сложно.

– Неужели? И о чем же вы говорили?

– Видишь ли, как ты прекрасно понимаешь, мое положение было достаточно отчаянным. Вероятно, я мог бы задать один из тех извечных вопросов, которые волнуют дух и разум людей, но в тот момент мне хотелось одного – добраться до дома. Поэтому я спросил его только, каким путем идти, чтобы оказаться в Субуре.

– И что же тебе ответил этот бог всех богов?

– Ну, видишь ли… – пробормотал я. – Он сказал мне: «Марк, иди наверх».

Сейчас, Прозерпина, эта сцена кажется мне ужасно смешной и гротескной. Я пытался убедить великого мыслителя столицы мира в том, что весь римский пантеон – нелепая выдумка и что существует лишь одно верховное божество, а в то время это утверждали только такие экзотические народы, как иудеи. К тому же я рассказал, что посетил этого Бога, как плебей посещает своего патрона, и самый ценный совет, который дал мне этот высший всевидящий разум, состоял в том, что из глубин земных недр можно выбраться, лишь направляясь наверх.

Я понял, что этому рассказу он не поверил, решил исправить положение, но только больше все испортил.

– Если быть откровенным, – сказал я, – должен тебе сказать, что этот божественный совет мне не сильно помог.

На этом наши разговоры и закончились. На следующий день почтенный философ вернулся в наш дом в Субуре, но для того, чтобы поговорить с моим отцом, а не со мной. Я застал их в саду, когда они беседовали, прогуливаясь по двору. Меня скрывала от них большая пальма, поэтому они меня не заметили. И вот так штука: мой собеседник, с которым мы провели все эти дни, оказался не сенатором и не философом, как я предполагал, а врачом, нанятым Цицероном.

– Он страдает расстройством весьма необычным, – говорил этот врач моему отцу, – но я встречал подобные случаи. В основе их лежит стыд.

– Стыд?

– Именно так. Там, в пустыне, его, наверное, взяла в плен какая-то шайка разбойников-кочевников. Представим себе все унижения, которые ему пришлось претерпеть. И он придумал весьма сложную фантастическую историю, чтобы скрыть за ней свой позор.

Я не удержался и вышел из-за дерева:

– Отец! Почему ты мне не веришь? Я послал тебе когтистую лапу тектоника и его отрубленную голову!

Они посмотрели на меня и даже не удостоили ответом. Меня глубоко поразило то, что врач вынес свое заключение, словно меня перед ними не было.

– Тебе следует радоваться, – сказал врач Цицерону, не обращая на меня ни малейшего внимания, – потому что это болезнь аристократов. Рабам и плебеям, которых мораль вовсе или почти не интересует, не нужно скрывать свой позор.

Мне хотелось умереть. Ради этого я пережил столько смертельных опасностей? Чтобы после моего возвращения мне не верил даже мой отец? О Рим! Все мои попытки были тщетны: таракана нельзя предупредить о том, что его вот-вот раздавят; сколько ни старайся, таракан никогда не поймет, что такое нога.

Я подошел к врачу, схватил его за горло и сжал пальцы. Он смотрел на меня с ужасом.

– Я явился из краев, где противник ест на завтрак человеческие яйца. Мне пришлось побывать на такой глубине, где нельзя сказать «там, внизу», потому что спуститься ниже невозможно. – Мои пальцы сжались еще сильнее. – А ты говоришь, что я вру, потому что хочу скрыть какие-то стыдные подробности, как напуганная до смерти девчонка!

Врач запищал, и Цицерон вступился за него:

– Марк!

Мой родной отец смотрел на меня как на вора, застигнутого на месте преступления.

Эту сцену прервал наш домашний раб, дряхлый и верный Деметрий. Он быстро – насколько позволяли старые кости – выбежал в сад и упал на колени:

– Доминус, доминус! Ужасная новость! Случилась страшная беда, весь Рим в ужасе! – (Мы все втроем замерли и не отрываясь смотрели ему в рот.) – Из Африки приплыл корабль и привез невероятную весть. Этой провинции больше нет! Африки больше не существует!

– Деметрий! О чем ты говоришь? – заволновался мой отец.

– О чем же еще ему говорить? – сказал я. – О тектониках. Они уже здесь.

Тебе стоило бы увидеть выражение их лиц, дорогая Прозерпина. Особенно физиономию врача.

* * *

Моряки и пассажиры маленького судна, прибывшего из Африки, принесли с собой новости: войско чудовищ напало на Утику и уничтожило пятнадцать тысяч ее жителей – вернее, сожрало их всех.

А теперь разреши мне, дорогая Прозерпина, сделать небольшое отступление. Оставим на некоторое время тектонов и падение Утики, чтобы я мог рассказать тебе о событиях, которые произошли несколькими годами раньше в этой же самой провинции. Вернемся ненадолго к африканскому восстанию таинственного Либертуса. Ибо, как рассказал мне Цицерон некоторое время назад, Либертус и его войско оборванцев подошли к стенам Утики, которая в то время подчинялась Риму.

Восстание зародилось в сельской местности, в самой глубинке провинции. Некий Либертус призывал ни много ни мало к свержению правительства республики. Он не был простым главарем мятежников, командовавшим более или менее многочисленным войском нищих. Нет. Согласно известиям, которые до нас доходили, Либертус был скорее неким просветленным мистиком на службе у великой идеи: Рим должен быть разрушен по той простой и ясной причине, что Рим – это зло.

Мне бы хотелось, дражайшая Прозерпина, чтобы ты поняла, насколько необычными были подобные мысли. Республика не раз переживала восстания рабов. Но даже самый популярный вождь самого успешного восстания, Спартак, не осуждал рабовладения, никогда даже не ставил этот институт под сомнение. Он хотел лишь уйти куда-нибудь за пределы земель, где властвует Рим, – на Понтийское море или даже еще дальше – и жить там себе по-царски. И, как любой царь, владеть множеством рабов. А все потому, что нашим рабам не нравилось только быть рабами, а ненависти к самому рабству они не испытывали, точно так же как бедняки не питают ненависти к богатству, а просто не хотят быть бедными. Так вот, этот Либертус ставил вопрос столь же кардинально, сколь и оригинально: он считал, что рабство – источник человеческих несчастий. А следовательно, необходимо было ликвидировать этот институт единственным возможным способом – искоренить это зло, разрушив сам Рим.

Дело было так: Либертус завоевал популярность, взывая к людям сначала в пустыне, а потом в африканских латифундиях. К нему присоединялись все новые и новые последователи, и эта армия начала нападать на виллы на севере Африки. Они убивали господ и освобождали рабов, многие из которых вставали под знамена Либертуса (не забудь, Прозерпина, что в Африке условия жизни рабов были особенно тяжелыми). Когда армия Либертуса стала достаточно многочисленной, он напал на столицу провинции, Утику – город, который мы уже хорошо знаем.

Поначалу губернатор Сил Нурсий не особенно беспокоился. У рабов не было ни осадных орудий, ни инженеров, сведущих в полиоркетике и способных таковые построить. Второй способ захвата осажденного города состоял в том, чтобы обречь его жителей на голодную смерть, но в данном случае это было невозможно, потому что у Либертуса не было флота, который мог бы заблокировать порт, а Нурсий ожидал спасения – в виде провизии и военной поддержки – именно со стороны моря. Таким образом, он спокойно спал, ожидая, что Рим пошлет ему войска, которые снимут с города осаду.

Однако Нурсий забыл о третьем способе захвата крепости – об обмане и военной хитрости.

В Утике было больше сочувствующих делу рабов, чем камней на улицах, и они сговорились с Либертусом. И однажды ночью начали действовать.

Жители города знали, какой участок стены охраняется хуже других, – им оставалось только дождаться безлунной ночи и перебросить веревку за зубчатую стену. С самых первых дней восстания в войске Либертуса было как минимум двое ахий. Им не стоило никакого труда подняться по веревке, убить часовых, попавшихся на пути, и открыть одни ворота. Нетрудно представить, что случилось потом: орда рабов хлынула на улицы Утики и расправилась со всеми римлянами и со всеми рабовладельцами, включая Нурсия.

Либертус надолго в Утике не задержался, потому что им двигала цель поважнее – разрушить Рим. Поэтому он завладел кораблями, стоявшими на якоре в порту, и вместе со своей армией отправился в путь – туда, куда вел его священный гнев. Нам уже известен их маршрут: сначала Сицилия, которую они покорили и оставили через год, а потом с юга Италии на север. Их остановила только битва с войском Цезаря, в которой они потерпели поражение. После этого они встали лагерем у подножия Везувия.

Позволь мне сказать тебе, Прозерпина, что после нападения армии Либертуса и перед атакой тектонов Утика в течение двух лет находилась в весьма странном положении. Поскольку Либертус не желал создавать империю, перед отплытием он даже не озаботился тем, чтобы утвердить свою власть над городом, а просто обратился к оставшимся в живых горожанам с проповедью о братстве всех людей на земле, после чего отбыл. Население Утики не знало, как им следует поступить, кому они обязаны быть верны и перед кем должны отчитываться: перед Римом или перед Либертусом. Поэтому они просто стали ждать дальнейшего развития событий. В городе оставалась лишь немногочисленная городская стража, в чьи задачи входило только поддержание порядка на улицах.

Тектоники напали на город неожиданно, через два года после его взятия рабами. Будь обстоятельства иными, до города сначала дошли бы какие-то слухи, кто-нибудь принес бы им вести о том, что происходит нечто странное в пустынных землях на юге, какой-нибудь гонец предупредил бы их, что к побережью движется войско чудовищ. Но после восстания рабов провинция была опустошена. Все внутренние районы ее просто обезлюдели: виллы и сельскохозяйственные угодья погибли в огне, а рабы, которые не присоединились к Либертусу, перебрались в прибрежные районы в поисках какой-нибудь работы и пропитания. Никто не видел, как тектоны наступали, по той простой причине, что в тех местах не осталось глаз, которые могли хоть что-нибудь увидеть. Чудовища поднялись на поверхность из Логовища Мантикоры, которое они к тому времени расширили и приспособили для прохода своих когорт, и на сей раз не встретили никого – никто не помешал им двигаться к берегу моря.

Итак, проснувшись однажды утром, жители Утики увидели самую ужасную картину, какую только приходилось видеть людям: к стенам города приближалось войско тектонов. Сначала горожане не верили своим глазам. На этот раз речь шла не о нескольких сотнях, с которыми у Логовища Мантикоры сразился я, – к городу двигались тысячи и тысячи врагов, выстроившихся в бесконечно длинные и прекрасно организованные колонны. Их тела защищали доспехи из жуков, крепко переплетшихся лапками, а в руках они держали прямоугольные щиты, похожие на черепашьи панцири. Кавалерия ехала верхом на жутких монстрах, и движение колонн сопровождалось многоголосым хором гортанных голосов всех живых существ, из которых состояло снаряжение тектоников.

Приблизившись к городским укреплениям, они совершили маневр, недоступный людям: их солдаты, положив щиты на спины, образовали некое подобие ступенчатой пирамиды, которая опиралась на стену. В одно мгновение ока они построили осадную башню, сложенную из тектонов-легионеров. В городе немедленно началась паника. Только несколько храбрецов попытались оборонять зубчатую стену, но их усилия были тщетны. Это стало началом конца.

Тектоники наводнили город с такой же скоростью, с какой блохи заполоняют шкуру овцы. Они перебрались через стену и разбежались по самым широким городским площадям и самым узким переулкам. Люди не знали, куда им скрыться. Многие, движимые инстинктом, бросились в порт, но там практически не осталось кораблей. (Вспомни, Прозерпина, что за два года до этого Либертус завладел всеми кораблями, чтобы переправить свою армию на Сицилию, и с тех пор никто не позаботился возобновить морские перевозки.) В городе воцарились хаос и смерть. Немногие свидетели трагедии, которые потом смогли о ней рассказать, сходились в одном: когда слабое сопротивление защитников города было подавлено, строгой военной дисциплине тектоников моментально пришел конец. Их ряды дрогнули, военное построение нарушилось, и каждый солдат, забыв о товарищах, бросился пожирать людей, откусывая своими страшными зубами большие куски мяса несчастных жертв. Ими овладела безумная алчность – сожрать как можно больше мяса. Я говорю об Алчности, потому что не нахожу более подходящего слова, чтобы описать эту неожиданную жажду насыщения, которая овладевала тектониками и лишала их возможности контролировать себя. Возможно, ее еще можно назвать Impetus[72].

Да, именно так я и назову эту лихорадку, которая сопровождала победы тектонов: Impetus. Алчность. Ими двигала только кровожадность, кровожадность, и ничего, кроме кровожадности. Они не стремились ни к славе, ни к обогащению и сражались не за золото и не ради почестей. Их желание кусать и глотать было столь острым, столь неудержимым, что, когда противник был побежден, они забывали о контроле и о дисциплине: Impetus. Алчность. Их построение рассыпалось, и каждый отправлялся сам по себе на поиски желанной добычи – мяса. Им отчаянно хотелось глотать его шматами, точно акулам после вынужденного поста. Impetus. И они сожрали пятнадцать тысяч жителей Утики, большинство – живьем, ибо желание тектонов вонзить три ряда зубов в человеческую плоть было настолько непреодолимо, что они просто не успевали сначала убивать своих жертв.

Как это обычно бывает во время страшных бедствий, те, кому удалось выжить, своим спасением были обязаны случаю. Кроме нескольких рыбацких лодок, в порту стоял единственный корабль, который оставил там Либертус, потому что во время восстания рабов он был на ремонте. Везучий владелец судна отплыл из Утики со своими родными и друзьями, прихватив еще несколько человек. Они могли бы направиться на Сицилию, но были в таком ужасе, что не остановились, пока не добрались до Рима. Всего в порту Остии высадилась только горстка жителей Утики, меньше сотни, но участь этих выживших счастливцев оказалась плачевной.

Их рассказы были так ярки, так живы, подробное описание безумства тектонов – их Impetus – так ужасно, что Сенат распорядился заключить их в Мамертинскую тюрьму[73], чтобы не тревожить спокойствие людей. Как это обычно случается в подобных обстоятельствах, эта мера привела только к распространению еще более невероятных и жутких слухов. Цицерон добился их освобождения.

Но Мамертинская тюрьма была страшным местом, Прозерпина. Когда настал день их освобождения, четверть пленных уже умерли или были при смерти из-за условий содержания в ее камерах.

12

Сколь бы странным это ни показалось, дорогая Прозерпина, Цицерона не слишком огорчила трагедия Утики.

– У любого события есть положительная сторона, – заявил он почти удовлетворенно.

Я его не понимал.

– Столь страшная опасность заглушит разногласия и будет способствовать единению отечества, – объяснил он мне. – Даже таким эгоистам и властолюбцам, как члены триумвирата, придется обратить внимание на твоих приятелей-тектонов. Да, в этом заключается положительная сторона дела: яд тектонов послужит противоядием от гражданской войны.

Несколько дней спустя мне довелось познакомиться с человеком, входившим в триумвират наряду с Цезарем и Крассом, – с Помпеем.

Как я тебе уже говорил, Прозерпина, Помпей, единственный из всех троих, не покинул Рим, и поэтому именно он вынужден был действовать. Он решил выслушать мнение своих советников, и тут всплыло мое имя. Мой отец с радостью проводил меня на встречу с великим триумвиром (хотя никто – ни я, ни посланцы Помпея – его об этом не просил). Вероятно, он злоупотребил привилегиями, которые давала ему patria potestas, но Цицерон, будем откровенны, всегда грешил избытком тщеславия, и ему нравилось чувствовать, что его присутствие и мнение необходимы.

Помпей принял меня в своем роскошном частном доме на холме Палатин[74]. Это был обычный городской дом, но спланированный таким образом, чтобы посетитель, переступив порог, сразу чувствовал, что попал во дворец. Украшения пола, потолка и стен казались невероятно богатыми и даже чрезмерными, во всем чувствовался какой-то азиатский дух. Пока мы шли через анфиладу комнат, Цицерон сказал:

– Помпей провел слишком много времени в Азии, и никто не знает точно – то ли он покорил Азию, то ли Азия его. – Тут он вздохнул. – Ты сам видишь, Марк, что ждет бедный Рим, если этот человек получит единоличную власть, – тирания на восточный манер.

Все знали о героических подвигах великого Помпея в Азии, но слишком много воды утекло с тех побед. Войдя наконец в зал, где он нас ждал, мы увидели перед собой пожилого человека, полного и лишенного военной выправки, с очень курчавыми волосами, круглым, как монета, лицом и малюсеньким ротиком. Что касается его глаз, они тоже были невелики и вдобавок страдали необычным недугом: мышцы век ослабели, и поэтому глаза Помпея всегда оставались полузакрытыми, будто он постоянно дремал. Нижняя губа, выдающаяся вперед и немного отвислая, придавала ему несколько идиотский вид, а растущие слишком высоко брови – окаменевшее удивленное выражение на лице. Благодаря всем этим чертам он напоминал маленького ребенка, впервые в жизни увидевшего корову или какое-нибудь другое огромное существо. Прежде всего бросались в глаза его грузная, оплывшая фигура и его отрешенность. В первую минуту я даже подумал, что передо мной полный идиот, но это было обманчивое впечатление: Помпею просто нравилось показывать, что он беспристрастен. Его апатия, безразличие и отсутствие каких-либо предпочтений оказались не чем иным, как стратегией, которой он пользовался, когда ему приходилось плыть по бурному океану дебатов, и ему не хотелось, чтобы волны дискуссий забрызгали его тогу.

В тот день его сопровождали четыре советника: два весьма образованных раба, один вольноотпущенник и один примипил. Именно они задавали мне вопросы, на которые я отвечал с превеликим удовольствием, не упуская ни одной подробности. Я описал пехоту тектонов, их кавалерию и артиллерию. Они поинтересовались численностью армии противника.

– Я думаю, их не менее ста тысяч, – был мой ответ.

Услышав это, все с трудом сдержали стон ужаса. Сто тысяч! Центурион выразил свое сомнение:

– Юный Туллий, мне кажется, что ты забываешь одно важное обстоятельство. Война – это не только мечи и щиты. Самая главная проблема для наших магистратов заключается не в том, чтобы вооружить легион солдат, а в том, чтобы организовать их передвижение. Люди едят каждый день. Известно ли тебе, сколько повозок, полных провизии, следует за консульской армией? Больше трех сотен. И по сравнению с тектониками люди поглощают ничтожно мало пищи: нашим легионерам достаточно получить в день немного мучной похлебки, чтобы продолжать поход. Несмотря на это, даже самому богатому азиатскому царю вроде Дария из Персии не под силу содержать войско численностью больше пятидесяти тысяч воинов. Это невозможно, потому что столько провианта с собой не увезти. А ты утверждаешь, будто тектоники питаются исключительно мясом, что кажется мне невероятной роскошью, и к тому же говоришь, будто им нужно в три раза больше пищи, чем нам, а в их войске не пятьдесят, а сто тысяч солдат! Такое войско просто разбежится.

– Твои доводы были бы верны, – ответил ему я, – если бы тектоны не продумали все сложности передвижения большого войска и не нашли бы выход.

Я замолчал, желая понаблюдать за реакцией моих слушателей, а потом продолжил:

– Свидетели гибели Утики рассказывали о безумной алчности чудовищ, их стремлении сожрать всех жителей города как можно скорее, об их Impetus. Но тектоны предаются страсти насыщения только сразу после победы над противником. Потом, наевшись, они используют плоды своей победы.

– Каким образом?

– Они двигаются вперед, и обоз с провизией, как и в нашей армии, движется в конце их колонны. С одной только разницей: их провиант такой же живой, как их доспехи. Тектоники захватят все города, которые встретятся на их пути, но сожрут только необходимое им в тот момент количество людей и свиней, а остальных уведут за собой, подобно стаду, и будут убивать и пожирать по мере надобности – как свиней, так и людей без разбора.

В зале воцарилась тишина: всем присутствующим стоило большого труда представить себе такую жестокость.

– А как ты думаешь, – спросил меня советник Помпея, – что они собираются делать дальше?

Я вздохнул и сказал:

– По этому поводу я могу сообщить вам две новости: одну хорошую, а другую плохую.

Услышанное так огорчило Цицерона, что он взмолился:

– Пожалуйста, начни с хорошей, это нам просто необходимо.

– Хорошая новость заключается в том, – начал я, – что тектоники ненавидят море. Соленая вода их не убивает, но разъедает их кожу, и это причиняет им не просто неудобство, а острую боль. Следовательно, они не решатся использовать корабли и не смогут приплыть в Италию по морю.

У всех вырвался вздох облегчения – у всех, кроме Помпея, сохранявшего невозмутимый вид. (Он притворялся: нашим правителям всегда было свойственно изображать из себя мудрых и важных мужей, хотя они таковыми и не являлись.) Цицерон даже осмелился воскликнуть:

– Слава богам! По крайней мере, Рим не подвергается опасности.

– Нет, опасность неизбежна, – ответил ему я, – потому что они знают нашу географию; в этом состоит плохая новость. Им известно, что Рим – самый густонаселенный город во всем мире, и, следовательно, он – их главная цель. Они будут двигаться на запад по африканскому побережью, пока не достигнут Геркулесовых столпов, а там найдут способ преодолеть пролив между Мавретанией и Испанией. После этого им останется только повторить маршрут Ганнибала, преодолеть Пиренеи и Альпы для них не составит большого труда, и они окажутся в Италии.

Я замолчал, потому что объяснять дальнейшее развитие событий смысла не было.

Цицерон вскочил на ноги и обратился к Помпею:

– Вызови Красса в Рим без промедления! Пусть он оставит свои абсурдные планы захвата Парфии и возвращается сюда со своими легионами! И пусть Цезарь тоже вернется из Галлии со своими войсками! Создайте самую мощную армию, какой еще никогда не существовало в мире, для защиты Рима и рода человеческого! – И под конец речи он взмолился: – Помпей, мой верный старый друг, послушай моего совета.

Помпей обратил на моего отца взгляд своих полуприкрытых глаз и наконец открыл свой крошечный ротик.

– Куда девалась знаменитая невозмутимость великого Цицерона? – спросил он, а потом повернулся ко мне и сказал: – Дорогой Марк Туллий, есть одна деталь, которая от меня ускользает. Если тектоники явились из подземного мира, откуда им известны все подробности земной географии?

Я не сразу собрался с силами ответить на его вопрос, потому что мне было больно произносить эти слова.

– Они тектоникам известны, – ответил я, – потому что я не выдержал пыток и все им рассказал.

Наше положение казалось мне таким серьезным, что скрывать свои проступки я не мог. Да будет тебе известно, о Прозерпина, что среди патрициев было принято считать, будто наше высокое положение в обществе делает нас нечувствительными к пыткам. Согласно этому мнению, рабы и плебеи не выносят мучений, потому что они – существа низменные. Если патрицию не полагалось даже плакать, как можно было предположить, что он предаст родину из-за такого пустяка, как боль? Надо отдать должное Помпею: несмотря на его душевную леность, идиотский вид и высокомерие аристократа, он знал, что эти рассуждения – просто чушь и что раскаленное железо причиняет боль любому телу. А тебе известно, дорогая Прозерпина, что пытки тектоников были много хуже раскаленного железа. Помпей не стал заострять внимание на моих словах, будто и не расслышал, и спросил:

– Скажи нам, Марк, ты можешь гарантировать, что армия тектоников будет двигаться именно таким путем?

– У них нет другого выхода. Они пойдут вдоль побережья, потому что там сосредоточены все наши города, и таким образом обеспечат себе пропитание на весь поход. Я не знаю точно, как они смогут переплыть пролив между Европой и Африкой, но не сомневайтесь: им это удастся.

– Следовательно, если их никто не остановит, они непременно будут двигаться вдоль испанского восточного побережья, а потом по южным областям Галлии до Альп.

– Да, конечно, – сказал я, не понимая, куда он клонит.

Но вместо того чтобы поделиться с нами своими мыслями, Помпей просто сказал:

– Благодарю тебя, Марк. Я хочу, чтобы ты предстал перед Сенатом, если нам снова понадобятся твои познания и опыт.

* * *

Когда мы вышли из дома Помпея, Цицерон был необычайно доволен и воодушевлен, потому что эта встреча означала для него возвращение на политическую арену, откуда его изгнали члены триумвирата. А теперь он считал, что сможет оказать влияние на всех троих и, объединив их интересы, возглавить борьбу и снова спасти Республику, словно нападение тектоников было неким подобием второго восстания Катилины.

Ерунда. Я совсем недавно включился в жизнь города, но все равно прекрасно видел, что все они – Помпей, Цезарь и Красс – считали, что мой отец уже отжил свое. У меня не создалось впечатления, будто Помпей собирался считаться с Цицероном, но мой отец этого не увидел или не захотел увидеть и в последующие дни развил исключительно бурную деятельность.

Целых две недели подряд он появлялся на всех форумах, участвовал во всех дебатах и во всех ужинах (до Конца Света, дорогая Прозерпина, большая часть самых важных решений в римской политике принимались за столами самых знатных и богатых домов Рима). Его голос слышали во всех коридорах республиканской власти, и не услышать его было невозможно! Это говорил сам Цицерон, а если Марк Туллий Цицерон требовал обсудить некую тему, она непременно обсуждалась. А какая тема требовала немедленного обсуждения, если не борьба с тектониками и спасение Республики? Враг наступал со стороны Африки, как Ганнибал в прежние времена. Как следовало поступить римлянам?

Вопрос, само собой разумеется, был поднят в Сенате, но там никакого решения не приняли. Напомню тебе, Прозерпина, что Сенат находился во власти триумвирата, то есть Помпея, Красса и Цезаря, и их сторонники контролировали все решения этого почитаемого всеми собрания. Однако случилось так, что появление тектонов застало всех врасплох, а отсутствие Цезаря и Красса замедляло и запутывало дебаты. Оба находились далеко, очень далеко, и, несмотря на присутствие на заседаниях в Риме их представителей, с которыми два триумвира постоянно переписывались (особенно Цезарь), угроза тектоников казалась им такой нереальной и странной, что они пребывали в недоумении. Как нетрудно себе представить, из Галлии или с Востока трудно было разобраться в происходящем и принять какое-то решение. А что же Помпей? Он наблюдал за событиями из-под полуопущенных век и складывал губки бантиком.

И тогда, пока триумвират пребывал в сомнениях, Цицерон представил в Сенат ясное и твердое решение: отправить войско в Африку, дать бой этой страшной угрозе и уничтожить тектоников. Сила, решимость и патриотизм – очень по-римски!

Что же касается простого народа, пока никто всерьез о тектонах не думал. Они были где-то далеко, очень далеко, а единственным римлянином, видевшим их, был твой покорный слуга.

Мне кажется, шутка родилась в районе Субура, как это случалось почти всегда, – в общем, кто-то начал называть тектоников «кротами» или «кротиками», потому что они явились из-под земли. Это выражение всем очень полюбилось; и когда Цицерон излагал свой план действий перед Сенатом, все только и говорили что о кротиках. В тавернах и прочих злачных местах так стали называть мальчишек-проститутов, которые забирались под столы и за небольшую плату предлагали завсегдатаям фелляцию. Когда какой-нибудь горожанин обвинял соседа в краже моркови и свеклы из его огорода, тот защищался, уверяя, что воришки – это кротики Цицерона. В тот день, когда в Сенате обсуждалось предложение моего отца, было уже не разобрать, с кем отправляются бороться легионы – со смертельно опасными врагами или с огородными вредителями. Однако решение Цицерона все одобрили, как того и следовало ожидать.

Сенат принял план моего отца практически единогласно. Сенаторы, встав со своих мест, аплодировали ему, как в прежние времена. Мой отец стоял в кругу белых тог, и их обладатели улыбались ему и называли отцом отечества. Я при том присутствовал и видел гримасу удовлетворения на его лице; он почти не старался скрыть свое тщеславие. И тут у меня в голове возник неловкий и даже, прямо скажем, бестактный вопрос, Прозерпина.

Цицерон был человеком хорошим, великим человеком. Будучи государственным деятелем, он всегда заботился о благе родины. Но вот в чем вопрос: если бы его самолюбие не удовлетворялось постоянно, он бы поступал так же? Если бы его тщеславие не утолялось, если бы ему постоянно не выражали признательность, его действия не изменились бы? Что на самом деле движет человеком? Впрочем, оставим эти рассуждения. Важно было другое: механизмы Республики заработали. Той ночью, впервые за долгие семь лет, я уснул относительно спокойно.

Но моему спокойствию скоро пришел конец. Когда я узнал подробности подготовки похода, меня охватили отчаяние и уныние. Мне не хотелось верить своим ушам. Какое ужасное разочарование!

На следующее утро за завтраком мы с отцом, естественно, говорили только о подготовке сражения с тектониками. Предстояло переправить в Африку целое войско вместе со всем снаряжением и верховыми лошадями, а подобная операция была довольно сложной.

– О, не беспокойся, – сказал мне Цицерон. – Помпей говорит, что у нас достаточно кораблей, чтобы перевезти всю консульскую армию.

Я чуть не поперхнулся и выплюнул все, что было у меня во рту. Консульскую армию?!

Да будет тебе известно, Прозерпина, что консульская армия обычно состояла из двух легионов и двух кавалерийских отрядов. В каждом легионе насчитывалось не более пяти тысяч солдат, а в каждом отряде – человек триста всадников. Итого Сенат собирался отправить в Африку немногим более десяти тысяч человек. Десять тысяч легионеров против сотни тысяч тектоников!

Не веря своим ушам, я вскочил:

– Только два легиона? Наверное, это ошибка?

Пока Цицерон пытался меня успокоить, я понял, в чем дело: разгром Утики убедил их в том, что тектоны действительно существуют, но они по-прежнему не понимают масштабов угрозы. В Риме считали, что пытки, которым я подвергался, пребывая во власти тектоников, и прочие ужасы заточения заставляли меня преувеличивать численность их войск и опасность, которую они представляли. Я закричал:

– Мне кажется, вы хотите не сражаться с чудовищами, а их кормить!

Я так рассердился, что вышел из дома и целый день бродил по улочкам Субуры. Ноги привели меня в старый тупик, где я когда-то играл ребенком. Там, в Родосе, я сел на ступеньки лестницы какого-то склада. Здесь, на этой узкой улочке, почти ничего не изменилось: стены так же испещряли царапины и непотребные надписи, которые медленно слизывало время… Я не стал противиться внезапно охватившей меня грусти, и в памяти моей всплыли лица странной компании, с которой мне пришлось оказаться в африканских пустынях. Да, я думал о каждом из них. Сначала о Сервусе и его несбывшейся мечте: он теперь, вероятно, присоединился к этому Либертусу и, может быть, служит у него писарем или выполняет еще какую-нибудь работу. Потом о Куале, которому не суждено было покинуть ненавистную ему и жуткую пустыню. Подумал я и о Бальтазаре Палузи, и меня обожгло чувство вины, потому что я не смог рассказать ему, что на самом деле случилось с его братом Ададом в недрах Логовища Мантикоры. Но в первую очередь я вспоминал ее – Ситир.

Я снова и снова видел ее зеленые глаза, ее взгляд, исполненный бесконечной печали и досады, когда она не смогла удержать мою руку и тектоны утащили меня вниз, в самый кромешный ад. Каким бы странным тебе это ни казалось, Прозерпина, хотя я любил и желал Ситир, в первую очередь мне было необходимо ее утешить, объяснить ей, что никакому человеку, никакой ахии не хватило бы сил спасти меня от плена.

Я вернулся на центральные улицы, где, как всегда, кипела жизнь, и заметил очень богато украшенный паланкин. Его хозяина не было видно за задернутыми занавесями, но по орнаменту восточного стиля и инициалам, украшавшим носилки, мне сразу стало ясно, что в паланкине сидел Помпей.

На улицах Рима, запруженных людьми, Прозерпина, нередко паланкин аристократа сопровождал раб с посохом в руках, который шагал перед носилками и кричал: «Дорогу моему доминусу!» Если ему казалось, что толпа была слишком густой, он, недолго думая, пускал свой посох в ход. Иногда обиженные горожане начинали защищаться и завязывалась настоящая потасовка. Так случилось и теперь. Пока раб, сопровождавший паланкин, спорил и обменивался тумаками с рассерженными горожанами, я закричал:

– Помпей! Это я, Марк Туллий!

Занавесь чуть-чуть приоткрылась, и я увидел полуопущенные веки Помпея.

– А, Марк! Иди сюда.

Я устроился внутри паланкина и, когда немного погодя он снова двинулся вперед, заговорил искренне и запальчиво, как юноша, который осознает свою правоту и не желает терять времени на пустяки.

– Они убьют их всех! – сказал я. – Наших двух легионов тектонам не хватит даже на завтрак!

Однако Помпей в ответ только пожал плечами:

– А как я должен был поступить? Сенат поддержал твоего отца.

– Значит, ты отдаешь себе отчет в происходящем? Ты понимаешь, что немногочисленная консульская армия ничего не сможет сделать против этих чудовищ?

– Естественно. Я могу похвастаться тем, что возглавил более тридцати военных кампаний, а ты мне рассказал о тектонах достаточно подробно, как ты помнишь.

Помпей на тот момент фактически правил в Риме. И я не мог понять, как этот человек готов был позволить, чтобы целых два легиона были истреблены и уничтожены.

– Настоящий политик, – пояснил он, – никогда не выступает против большинства – он его поддерживает.

– В таком случае, по крайней мере, возглавь этот поход. Если ты возглавишь консульскую армию, которая отправится в Африку, Сенат не сможет ни в чем тебе отказать. Собери достойное войско, и ты сможешь спасти и эти легионы, и Рим.

– Видишь ли, – извинился он, направив на меня свой отсутствующий взгляд и сложив губки бантиком, – тебе известно, что по полям шастает этот безумец Либертус со своими оборванцами. Кому-то надо охранять город. Красс в Парфии, Цезарь в Галлии, и я не могу оставить Рим. – После этих слов он произнес замечательную фразу, которая, как я выяснил впоследствии, принадлежала не ему, а одному из его советников: – Когда горит дом, никто не побежит тушить пожар в конюшне.

Враки. Либертус не представлял собой настолько большой опасности. После того как Цезарь нанес ему поражение, он зализывал раны где-то в горах. Возможно, ему удалось привлечь какую-нибудь сотню или даже тысячу беглых рабов, но не более того. У него не хватило бы ни сил, ни воли напасть на Рим. Тогда почему же Помпей собирался допустить такую ужасную и бесполезную жертву? Я ничего не понимал.

В тот же день мне нанес визит мой легкомысленный друг Гней Юний Кудряш. Он завербовался в консульскую армию. Поскольку аристократы могли купить себе лошадь, обычно они служили в кавалерийском отряде. Кудряш в блестящей форме римского всадника явился попрощаться.

– Прошу тебя, Гней, не уезжай, – взмолился я.

– Но почему? – ответил он, как всегда простодушно. – Убивать кротиков в Африке, должно быть, ужасно интересно! Мы будем первыми римлянами, которые разобьют армию нелюдей.

Взяться за оружие моего приятеля побудила в основном неординарность этой кампании. Если бы Сенат собирал войско, чтобы сражаться с Либертусом, такие люди, как Кудряш, ни за что бы не стали добровольцами. Они считали рабов подобием собак: если их выдрессировать как следует, они будут тебе верны до гроба, но иногда какой-нибудь пес заражается бешенством. А что интереса и что пользы от участия в походе против бешеных собак?

Я знал, что убедить его мне не удастся, и поэтому, сменив тему разговора, спросил, предпринял ли он какие-нибудь шаги, чтобы разыскать Ситир Тра.

– Конечно! – ответил он. – Я поговорил с одним ахией, который служит Сенату. Хотя, пожалуй, сказать, что он Сенату служит, будет некоторым преувеличением: если выразиться точнее, он соглашается выполнять приказы наших магистратов до тех пор, пока Либертус не будет разбит. На самом деле ахии служат только Гее.

– И что он тебе сказал? – спросил я, сгорая от нетерпения.

– Так вот, он говорит, что никогда не слышал такого имени в кругах ахий, верных Сенату. Но ты не переживай, эта самая Ситир сейчас уже наверняка узнала о твоем возвращении и сама тебя разыщет. Если, конечно, захочет.

Я подумал, что, вероятнее всего, Ситир погибла. Если помнишь, Прозерпина, в последний раз я видел ее у Логовища Мантикоры, и наши враги-тектоники окружали ее со всех сторон. Несмотря на это, его язвительное «если захочет» отозвалось в моем сердце болью. Однако Кудряш был прав: ахии действовали именно так.

– Пожалуйста, Гней, что бы ни случилось, не снимай кольцо.

В этих условиях то была единственная услуга, которую я мог оказать моему другу Кудряшу: взять его за руку и попросить никогда не снимать с пальца кольцо. Да будет тебе известно, Прозерпина, римские патриции носили золотой перстень, который служил доказательством их статуса. Это напутствие было единственным подарком, который я оказался в силах сделать другу, хотя мне и было невообразимо тяжело произнести эти слова. Скоро ты поймешь, почему я так говорю.

* * *

Верь я в богов, Прозерпина, я бы подумал, что это существа чрезвычайно капризные и своенравные, а их манера общаться с людьми крайне странна. Например, римское божество никогда не говорило тебе своим небесным голоском: «Эй, стой, а то упадешь в овраг» или «Не женись на этой женщине, второй такой лахудры во всем городе не сыскать». Нет, вместо этого они пользовались такой сложной и запутанной системой знаков, что даже священники не всегда могли их расшифровать. Очень часто, чтобы послать людям какое-нибудь сообщение, боги использовали птиц. (Пожалуйста, не смейся, Прозерпина.) Расшифровывали эти послания жрецы-авгуры; они определяли породу птиц, которых замечали на горизонте, их количество и сторону света, откуда те появились, а потом провозглашали, как пойдут дела: хорошо или плохо.

Авгуры сопровождали наши войска и перед каждой битвой предсказывали ее исход. Иногда они использовали для этой цели кур. (Я еще раз прошу тебя, Прозерпина, не смейся.) Жрецы рассыпали зерно на земле и смотрели, что будет: если куры бойко его клевали, это означало победу, а если нет – неизбежное поражение. Когда перед одним морским боем куры не пожелали есть корм, Публий Клавдий[75], командовавший римским флотом, закричал в ярости:

– Коль они не хотят есть, пусть пьют!

И выбросил пернатых за борт.

Я рассказываю тебе все это, Прозерпина, потому что в тот самый день, когда консульская армия готовилась к отплытию, жрецы, напротив, готовились к предсказаниям в зале Капитолийского храма Юпитера. На сей раз они использовали другой, не менее распространенный метод – гепатоскопию, или гадание на печени жертвенных животных. (Да-да, я и сам знаю, что трудно понять, зачем могло понадобиться богам прятать свои послания в печени уток, гусей или перепелок. Но мы, цивилизованные граждане в мире до Конца Света, верили в такие глупости.) Так вот, никогда раньше им не доводилось видеть столь ужасных предзнаменований.

Жрецы вскрыли первую птицу, обследовали ее печень, правую и левую доли, и желчный пузырь – и замерли в ужасе: орган был черен и покрыт сверху какой-то жирной смазкой, а внутри полон огромных червей в палец толщиной. Никакого опыта предсказателю не требовалось, чтобы понять смысл этой картины. Авгуры закололи вторую птицу с тем же результатом: ее печень тоже оказалась гнилой и так воняла, что храм пришлось окуривать ладаном и миррой.

Цицерон присутствовал при этом ритуале и, будучи человеком чувствительным, вернулся домой в подавленном настроении. Он рассказал мне о зловещих предзнаменованиях, и я не смог удержаться от смеха:

– Когда цыплята Клавдия, командовавшего флотом в древние времена, отказались клевать корм, он их просто выбросил за борт.

– Да. А потом потерял свои корабли.

– Я думал, ты не веришь в богов.

– В богов я не верю, – был его ответ, – но я их боюсь.

Наши с отцом отношения в те дни стали натянутыми: я упрекал его в том, что он не хочет остановить поход консульской армии, который был настоящим самоубийством, а он в завуалированной форме обвинял меня в том, что из недр земли к нему вернулся другой сын, что это не я. Разрешить наши споры не представлялось возможным. Я требовал отменить экспедицию в Африку, обращаясь к человеку, который сам ее спланировал, а что до перемен в моем характере, возражать ему я не мог. Почему? Потому что он был прав. Например, когда Деметрий, самый старый раб нашего дома, пытался обуть или одеть меня или потереть мне спину в ванной, я отталкивал его и кричал. Ни мой отец, ни Деметрий не понимали моего раздражения. Но после семи лет, проведенных в страшных тюрьмах тектонов или в скитаниях, когда мне удавалось бежать из плена, после всех унижений, которым я подвергался, будучи в положении еще более бесправном, чем наши сервусы, пользоваться услугами рабов мне было невыносимо.

Пока длилась эта интермедия, Прозерпина, случилось только одно событие, которое достойно упоминания: Рим посетил знатный гость – Богуд Справедливый, царь Мавретании.

Мавретанское царство находилось в самой западной части средиземноморского побережья Африки, и его владения заканчивались у самых Геркулесовых столпов. Жителей его называли маврами, и отсюда пошло название страны.

Теоретически оно считалось союзником Рима, хотя слово «союзник» было не более чем дипломатическим жаргоном: на самом деле Республика была слишком могучим государством, чтобы признавать иные страны союзниками, Рим мог терпеть лишь сателлиты. Так оно и было: Мавретания была государством слабым и подчиненным, но его царь прекрасно играл роль верного и экзотического друга римлян.

Богуд, в то время примерно тридцатилетний, был весьма умен. У него была очень темная кожа и огромные глаза, а его лицо украшала иссиня-черная треугольная борода, которая придавала ему решительный вид. Он подводил глаза и, что было совершенно невероятно для римлянина, красил ногти, используя для этого лак десяти разных цветов, по одному для каждого пальца.

Его разместили в нашем доме, что было большой честью, но вызывало большие неудобства: в его свите насчитывалось около ста человек. (Тебе следует знать, Прозерпина, что чем слабее было государство, тем более многочисленная свита сопровождала его правителя. Человеческая натура всегда стремится возместить числом силу, которой ей не хватает.) В основном эту свиту составляли женщины. Богуд был настоящим мужчиной и обращался со своими любовницами как с царицами, а с царицами – как с любовницами. И по правде говоря, Прозерпина, мне трудно сказать, какая из этих двух групп была счастливее.

Но когда Богуд гостил в нашем доме, Цицерону пришлось вмешаться, чтобы сгладить некоторые острые углы, связанные с различиями в традициях наших стран. В римских домах женщинам принято было отводить роль скромных матрон, подчиненных мужьям по велению Юпитера, но, если супруги выходили на улицу, мужчины любили похвастаться своей властью и богатством, выставляя напоказ своих жен, увешанных драгоценностями. Богуд действовал как раз наоборот: его женщины были подлинными царицами в доме и ходили полураздетые, показывая все свои прелести, но на улице казались рабынями, потому что он заставлял их оборачиваться в простыни до самого носа, чтобы избежать завистливых или похотливых взглядов. Мне казалось ужасно забавным видеть возмущение на лице моего отца, который слыл настоящим праведником, когда он встречался в коридоре с одной из таких полунагих красавиц. Цицерон решил осторожно предупредить своего гостя и попросил его по возможности ограничить присутствие обнаженных женщин отведенными для них покоями. Богуд послушался, чтобы не оскорблять хозяина дома, но недоумевал: по его мнению, законы гостеприимства требовали, чтобы он разделял своих женщин с амфитрионом. Поэтому он спросил Цицерона, самого серьезного и хладнокровного человека в мире:

– Как же ты узнаешь, какая тебе больше нравится, если не видишь их раздетыми?

Мой отец готов был провалиться сквозь землю, а мне было безумно смешно.

На востоке Мавретания граничила с Проконсульской Африкой, и у меня, дорогая Прозерпина, не было никаких сомнений в том, что Богуд прекрасно знал о тамошних событиях, им овладел страх, и ему нужна была помощь.

Когда в Африке орудовал Либертус, Богуд даже пальцем не пошевелил, потому что с этим восстанием должны были разбираться римляне. Однако появление тектоников его встревожило.

Мавретанцы обладали замечательными отрядами для проведения разведки: нумидийской конницей. Нумидийцы скакали на маленьких, быстрых и очень выносливых лошадках и считались лучшими наездниками в мире, а их легкой коннице не было равных на земле (по крайней мере, на ее поверхности). Когда до Богуда дошли странные слухи, он отправил отряд нумидийцев разузнать, в чем дело. Рассказы этих разведчиков заставили его побледнеть, хотя его кожа была чернее муравьиного брюшка.

Нумидийские всадники заметили армию тектонов, которая после нападения на Утику и захвата города продвигалась по берегу на восток. Разведчики последовали за ними на почтительном расстоянии, чтобы потом доложить обо всем своему царю.

Во главе войска тектонов ехали двадцать тысяч всадников верхом на своих ящерицах размером с хорошую лошадь, которых я уже видел раньше. За ними шагали остальные отряды: восемьдесят тысяч пехотинцев. По словам Богуда, им как будто не было конца: огромная колонна, казавшаяся черной из-за темных доспехов тектоников, двигалась достаточно быстро для пеших отрядов. Их было так много, что они заполонили все дороги вдоль моря. И пехотинцы шли не одни: их сопровождали огромные животные, которых мне доводилось видеть раньше, – гусеномусы. (На языке тектонов они назывались «ооогогусеноммы», но я их для удобства переименовал на латинский манер.) Нумидийцев они поразили, потому что отдаленно напоминали гигантского размера гусениц. Но если наши гусеницы были крошечными, то эти чудища могли достигать в длину двух с половиной стадиев[76], то есть пятисот шагов. Пятисот шагов, Прозерпина! Они были огромны, выше слона, а их цилиндрические туловища могли бы без труда занять все свободное пространство на городской улице. Вдоль спины у этих чудищ проходило большое углубление, словно природа решила проложить там канаву. Тектоники пользовались этим и возили в углублениях всю необходимую для войска поклажу.

Гусеномусы странно и отвратительно воняли, словно рядом с ними кто-то тушил чеснок в уксусе. Их кожа цветом напоминала шкуру льва, но при этом была скользкой, как у рыбы, поэтому по бокам их гигантских туловищ всегда свисали сетки, кожаные ремни, стремена и блоки разных видов, при помощи которых тектоны забирались на них и спускались, а также загружали их и разгружали. Иногда этих ремней и канатов было так много, что за ними трудно было разглядеть коричневатую шкуру гусеномусов.

Вдобавок гусеномусы обладали еще одним свойством, благодаря которому были словно специально созданы для путешествий длинными караванами: они могли присасываться своей пастью к задней части своего соплеменника. Этим чудовища тоже напоминали наших гусениц походного шелкопряда и, подобно им, несмотря на свою безмозглость, выстраивались в цепочки из дюжин или даже сотен особей. Зрелище гигантских зверей, выстроенных в строгую колонну, конца которой не видать, производило жуткое впечатление. Гусеномусы передвигались длинной вереницей, а солдаты-тектоники либо шагали, выстроившись в колонны по обе стороны их тел, либо устраивались в вышеописанных выемках на спинах животных и ехали со всеми удобствами.

Однако если авангард армии тектонов и центральная часть всей процессии показались разведчикам-нумидийцам впечатляющим зрелищем из-за огромной численности войска и протяженности колонн, то вид тылового обоза их ужаснул. Когда они увидели эту страшную картину, разведчиков охватили страх и отчаяние.

Шествие колонн замыкал отряд, отвечавший за снабжение войска провизией. Между двумя гигантскими гусеномусами, которые ограничивали колонну справа и слева, двигалось стадо, состоявшее в равных долях из людей и свиней. Тысячи и тысячи пленных, мужчин, женщин и детей, бежали вместе со свиньями, потому что тектоники не видели никакой разницы между людьми и этими грязными животными. А замыкали это шествие тектоники, которые кололи своими копьями задницы людей и свиней, не разрешая им замедлить шаг. Как у людей, так и у животных был серьезный повод подчиняться: если кто-нибудь останавливался или падал на землю, его тут же пожирали или убивали и, четвертовав тело, отправляли на съедение солдатам.

Нумидийцы, посланные на разведку Богудом Справедливым, увидели эту картину и наблюдали за ней целый день с ужасом, пока бесконечная колонна двигалась перед их взорами.

Богуд поделился со мной и моим отцом сведениями, которые доставили ему его люди, однажды вечером после ужина.

– А кто ими командует? Кто их генерал? – поинтересовался Цицерон.

Я знал, что понятие «руководства» у тектонов сильно отличается от нашего. У них не было царей, консулов или генералов в том смысле, который придаем этим словам мы. Но у меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, кто из тектонов мог возглавлять этот поход.

– По словам моих всадников, – сказал Богуд, – ими командует некий тектоник-инвалид, которого легко отличить от остальных, потому что ему недостает кисти левой руки. Он едет впереди войска на первом гусеномусе во всей цепочке и отдает оттуда приказы своим легионам, а те выполняют их беспрекословно.

– Нестедум, – вырвалось у меня его имя вместе с сокрушенным вздохом.

Это был он. Кто же еще мог решить истребить род человеческий? И поймать меня. Однако оставим мои личные переживания и вернемся к рассказу Богуда Справедливого.

Когда нумидийские всадники держали путь назад в Мавретанию, их обнаружил кавалерийский отряд тектонов-разведчиков (Если помнишь, Прозерпина, тектоны ездили верхом на животных, которые по форме напоминали ящерицу, но были размером с пони или с маленькую лошадку; мы их называли тритонами.) Завязалась схватка. Несмотря на ужас, внушаемый тритонами, нумидийцы смогли справиться с противником без большого труда, потому что были лучшими кавалеристами в мире. Хотя тритоны выглядели угрожающе, они были неловкими и управлять ими стоило большого труда. Разведчики Богуда обрушили на врага град своих коротких и страшных дротиков, убили дюжину тектонов и скрылись с поля боя с невероятной скоростью. Мавретанский царь рассказал об этом событии, не придавая ему значения, словно речь шла о чем-то неважном, но я попросил его уточнить некоторые детали: хотя это была простая стычка, она могла служить доказательством того, что тектонов можно победить. Остальная часть его рассказа никаких больше радостей нам не доставила.

И если все повествование внушало страх, то последняя его часть оказалась еще ужаснее. Богуд Справедливый не мог забыть того, что рассказали ему разведчики о детях.

В толпе несчастных, которых тектоны гнали в обозе своей армии, естественно, встречались и младенцы, захваченные в плен вместе с матерями. Когда какая-нибудь из этих матерей не выдерживала тягот похода, она передавала кому-нибудь дитя, которое несла на руках, то есть перед смертью вверяла своего ребенка другому человеку. Рано или поздно этот человек, не выдержав веса дополнительной ноши, тоже лишался сил и, прежде чем погибнуть в зубах тектонов, тоже передавал дитя кому-нибудь еще. Так продолжалось до тех пор, пока хрупкая цепочка выживания не обрывалась, потому что никто из пленных больше не хотел жертвовать собой. Далеко не все соглашались нести детей. Многие предпочитали прожить хоть немного дольше: пусть даже эта жизнь была скверной и гадкой, они хотели жить, спотыкаясь под ударами копья в поясницу и в задницу, жить в ожидании страшной расправы, жить, шагая в окружении свиней. Когда наконец не находилось рук, готовых взять ребенка, он падал на землю, и никто его не поднимал. Только они – тектоны.

Богуд прервал свой рассказ, и тяжелое молчание повисло над нашим столом. Цицерон был человеком чувствительным; ужас и жестокость этой сцены безумно его огорчили. На его глаза даже навернулись слезы, а мои веки остались сухими. Я уже рассказывал тебе, Прозерпина, о его осторожных замечаниях, о его жалобах на то, что после пребывания в подземном мире его сын сильно изменился. С каждым днем я раздражал его все больше, и тем вечером его неприязнь увеличилась еще немного.

– Что с тобой, Марк? Неужели тебя не волнует подобная сцена? – спросил он меня сурово.

Мне не хотелось говорить ему, что там, в недрах земли, мое тело и мое сердце перенесли куда более страшные мучения, которых он никогда не будет в состоянии даже понять. Но его слезы меня бесили. И знаешь почему, Прозерпина? Потому что их вызвало не сострадание несчастным, а просто удачно построенный, трогающий за душу рассказ.

– Мне, безусловно, жаль пленников, и особенно детей, – сказал я, – но этот трагический эпизод не идет ни в какое сравнение с нашими обычаями.

– Объясни свои слова, – попросил Цицерон, пораженный моим ответом не меньше Богуда.

– По сути дела, тектоны только съедают плоть своих пленников, в то время как мы поглощаем и тело, и души наших рабов. Именно в этом и заключается рабство, не правда ли?

Цицерон обратил на меня недоуменный взгляд.

– Если бы тебе довелось побывать на рудниках, отец, ты бы понял. Мы уничтожаем как плоть наших рабов, так и их достоинство.

– Я всегда предлагал строго наказывать жестоких надсмотрщиков и ограничить злоупотребления хозяев.

– Как можно избежать злоупотреблений, когда один человек становится хозяином другого?

– Посмотри на Деметрия! – сказал Цицерон, указывая на старого раба нашего дома. – Неужели тебе кажется, что он несчастен в своем положении? Может ли этот раб заявить, что когда-либо был жертвой злоупотреблений? Нет!

– И тем не менее я настаиваю на своем: почему тебя так волнует рассказ нашего друга Богуда, если ты не проливаешь ни одной слезинки о тысячах мужчин и женщин, чьи жизни мы крадем каждый день? Я тебе скажу почему: ты просто никогда в жизни не видишь этих несчастных и никто не говорит тебе о них так, чтобы этот рассказ затронул твои чувства.

– Неужели ты и вправду хочешь уничтожить рабство? – рассмеялся Цицерон. – Какая экстравагантная мысль! Я понимаю, что так может думать какой-нибудь Либертус. Но ты? Сначала ты уничтожишь рабство, а что потом? Храмы, Сенат, поэзию?

Он глубоко вздохнул и заговорил спокойнее, обращаясь к нашему гостю:

– Извини моего сына, царь Богуд. Юности свойственно желание уничтожить старое и начать все снова. – Потом он обернулся ко мне, и в его голосе зазвучали суровые ноты: – Но тебе, Марк, следовало бы знать, что Рим стал маяком для всего мира, потому что каждое следующее поколение сохраняло все лучшее из наследия отцов и обогащало его достижениями своего разума. Так поступают настоящие граждане! Не сводят на нет героическое прошлое, а строят все новое на его основе и делают Рим еще более грандиозной идеей, нежели та, что досталась им от отцов! – Он возвел взор к небу и немного успокоился. – О, если бы тебя услышали наши предки! В те времена нами правили поистине достойные люди.

– В этом и заключается твоя ошибка. Ты путаешь достоинства и недостатки системы правления с добродетелями и грехами правителей. – И я с горечью заключил свою речь: – Только наивный буквоед может спутать Рим с идеальным государством Платона[77].

Услышав эти слова, Цицерон вскочил и ушел, очевидно рассерженный. Богуд был изумлен.

– Если бы в Мавретании, – сказал он мне, – сын посмел говорить так со своим отцом, тому оставалось бы только отправить своего отпрыска в изгнание или убить.

– И в Риме тоже, – ответил ему я. – Но мой отец не будет зря терять время, ибо он думает, что я умер во время своего пребывания в Африке.

13

Пока царь Богуд гостил в нашем доме, мы очень подружились. По правде говоря, он оказался большим шутником, но его отличали и другие черты.

Богуд обладал лисьим нюхом: всегда был начеку и хотел всему научиться. Он прекрасно понимал, что его крошечное государство не устоит перед страшным натиском тектонов, и поэтому приехал в Рим. У него не оставалось сомнений в том, что судьба Мавретании будет решаться не в Тинге[78], маленькой столице этого государства, а в столице мира, и с первого же дня развил бурную дипломатическую деятельность. Он посещал все форумы, присутствовал на всех дебатах, включая заседания в Сенате, где занимал место почетного гостя. Ты спросишь, Прозерпина, как такой экзотический элемент, как Богуд Справедливый, проник в верхи римского общества? Ответ прост: именно благодаря своей экзотичности. Все только и мечтали увидеть, как он появится в их кругу, разодетый в дорогие разноцветные шелка, с золотыми перстнями на пальцах, благоухающий терпкими духами. Богуд становился неким подобием циркового представления; и когда он приближался в сопровождении своей огромной женской свиты со счастливой и притворной улыбкой на лице, всем хотелось посмотреть на его ногти, покрашенные в десять разных цветов, и на его ухоженную бороду. Он был таким иностранным иностранцем, что даже самые нетерпимые к чужеземцам наши Катоны видели в нем не угрозу, а только украшение.

Самое смешное, самое забавное, Прозерпина, заключалось в том, что на самом деле Богуд был не более экзотичен, чем вода, набранная в кувшин из Тибра. Он получил самое что ни на есть эллинистическое образование и владел латынью не хуже меня. Его одеяния и манеры оказались просто игрой, незатейливой стратегией, позволявшей ему внедриться в римское общество. Даже его африканский акцент был ложным, ибо у нас дома он говорил на такой чистейшей латыни, что вполне мог сойти за торговца духами из Субуры.

Богуд проник во все круги власти, но, к его чести надо сказать, интересовался только одним вопросом: какие действия предпримет Сенат в ответ на угрозу наступления тектоников, как римляне собираются сражаться с легионами чудовищ, выполнит ли Рим договоры, заключенные с мавретанским двором, согласно которым Римская республика обязывалась защищать Мавретанское царство, своего соратника и союзника.

Но никто не желал отвечать на его вопросы, никто ничего ему не обещал твердо, никаких конкретных гарантий никто ему не давал. Лишь иногда Богуда удостаивали ответом и напоминали ему, что Сенат уже отправил в Африку консульскую армию убивать кротиков. Тот благодарил за безусловно похвальное и необходимое решение, но спрашивал, что будет, если не все тектонские легионы будут разгромлены и какие-то отдельные отряды вторгнутся в Мавретанию? И наконец, самая главная его забота заключалась в следующем: что предполагал делать Сенат, дабы искоренить навсегда угрозу из недр земли? Но эти вопросы находились за пределами сенатских политических игр, и все только пожимали плечами.

– Я нахожусь в городе, который правит миром, – жаловался Богуд в частной беседе, – но оказывается, что этим городом не правит никто!

Я пытался его утешить, объясняя, что в этом и заключается римская политика, и каждый вечер после ужина рассказывал ему о подробностях нашей системы правления. Сначала он просто слушал меня с интересом, но обычно интерес приводит к приятельским отношениям, а потом и к взаимной симпатии.

Богуд вырос в весьма сложной семейной обстановке, и поговаривали, будто ему пришлось убить своего отца, чтобы взойти на трон. Как-то раз я спросил его, как он пришел к власти.

– Я правлю своей страной, потому что сумел измениться, – такой ответ дал он мне. – Мне удалось сохранить трон, потому что я смог изменить политический курс моего отца, который думал только о том, чтобы удовлетворить интересы четырех аристократических семейств. Ему казалось, будто этого достаточно, но он ошибался. Народ с каждым днем терпел все больше притеснений, и, если бы мы ничего не предприняли, чернь убила бы всех нас: меня, моих жен и моих детей – ты сам видишь, какое большое у меня семейство. Поэтому я заключил договор с моим народом: они убивают аристократов, а я – своего отца. Все было по-честному, именно поэтому меня называют Богудом Справедливым, а не Богудом-Отцеубийцей.

Убить собственного отца! Я не удержался и спросил, не чувствует ли он за собой вины.

– Ничуть, – ответил он. – Мой отец всегда внушал мне, что в первую очередь необходимо сохранять за нашим родом трон любой ценой. Соответственно, убив его, я исполнил его волю и сохранил трон за нами.

Такая точка зрения имела право на существование, и я не нашел в себе сил осудить его. Измениться или погибнуть. Мне пришлось измениться в земных недрах (как заметил Цицерон), а он изменился в мире политики. Мы оба изменились и выжили. Кто мог нас осудить?

Однажды вечером, вернувшись домой, Богуд Справедливый стал смотреть на меня как-то странно: до него дошли слухи о моем заключении в подземном мире. Это правда? Я, конечно, не стал ничего скрывать. Он издал восторженный крик «о!» и изложил мне свою просьбу:

– Я приехал в Рим, чтобы узнать, как поступят мои друзья и мои враги. Возможные действия друзей остаются для меня загадкой, потому что они сами пребывают в недоумении, но ты можешь рассказать мне, каковы наши враги. Скажи мне, что с тобой случилось там, под землей?

Сначала я отказался. Мой отец, сам Цицерон, не захотел ничего об этом знать, и его нежелание глубоко ранило меня. А если мой отец не желал меня слушать, довериться кому-то другому, казалось мне, было бы недостойно.

Богуд взял меня за локоть:

– Если отец не может помочь, помогают друзья. Рассказывай!

Я сомневался, но он настаивал:

– Пожалуйста, Марк. Что ты видел в недрах земли? Что с тобой случилось? Расскажи мне.

И наконец я ему открылся и рассказал все, ничего не утаивая. Мой рассказ был слишком длинным и подробным: я изливал ему душу три дня и три ночи.

Однако благодаря этому я, естественно, почувствовал себя лучше, и с тех пор наша дружба еще больше укрепилась. Богуд меня принудил – ну, или почти принудил – разделить с ним его гарем (сама понимаешь, за спиной моего отца). Как я тебе уже говорил, Прозерпина, по просьбе моего отца женщины ходили по дому в уборах, которые закрывали их полностью; даже лиц не было видно, поэтому я не мог оценить их прелестей. Но Богуд шептал мне: «Вот эта» или «Вон та», и ночью, когда Цицерон отправлялся на покой, они тихонько прокрадывались в мою комнату. И какие это были женщины! Но все же, Прозерпина, я должен признаться, что эти прелестницы и все ласки и услады, которые они мне дарили, только разжигали во мне тоску по одной-единственной – Ситир, да, по ней, Ситир Тра.

Я не мог выбросить из головы ее зеленые глаза, ее протянутую ко мне руку в тот день, когда жестокие тектоны утащили меня под землю. Я уже семь лет жил с этим воспоминанием и благодаря этому воспоминанию.

Там, в недрах земли, я бы ни за что не выжил, если бы не мог кого-нибудь любить, если бы моя душа не могла хоть за что-то уцепиться. Может быть, моя любовь к ней была искусственной выдумкой, пустым построением моего духа. Но когда любовь не такова? Да, Прозерпина, все так: люди – очень странные существа.

Что случилось с Ситир Тра? Откуда мне знать! Если рассудить трезво, скорее всего, тектоны расправились с ней во время битвы, вскоре после того, как меня утащили в Логовище Мантикоры. Но я думал о ней, о Ситир.

Однажды, заметив, что я особенно грустен, Богуд захотел развеять мою тоску. Его женщины приготовили ему трубку, которую он мне любезно предложил. Я уже знал о свойствах конопли. Наши врачи прописывали эту траву от воспалений и боли в ушах, но злоупотребление ею вызывало странное притупление всех чувств, поэтому я отказался. Богуд настаивал.

– Попробуй, – сказал он, протягивая мне трубку. – Это не только конопля, точно так же как вино – это не просто виноград.

Мы находились в комнате, которую свита Богуда обустроила на мавретанский манер: вместо стульев всюду лежали огромные подушки, а вместо стола – разноцветные ковры. Мы были друзьями, и я согласился. Действие этой травы, дорогая Прозерпина, я почувствовал немедленно.

Какой меня разобрал смех! Я хохотал без остановки. И причиной тому служил не субурский юмор, а дым, который я вдыхал. Целый мир вдруг показался мне шуткой, а вся вселенная – проделкой скучающего бога, что мне на самом деле было прекрасно известно (может быть, немного позже я тебе об этом расскажу). Мне хотелось перестать смеяться, но совладать с собой я не мог. Напротив, каждое произнесенное нами слово вызывало у меня новый взрыв смеха. Мы с Богудом передавали друг другу трубку, и он не переставал шутить.

– Рим ненавидит царей, – сказал он между двумя затяжками, – поэтому однажды их изгнали из города. Но сейчас я, жалкий мавр, да к тому еще и черный, приезжаю сюда, и меня встречают с королевскими почестями!

От смеха у меня так болела грудь, словно я проглотил кактус, и мне казалось, что мои челюсти вот-вот сломаются. Я упал на ковры, и от слабости скорчился, согнув колени. И тут мы услышали шум.

Крики, стук, причитания и скорбные рыдания. Все в доме всполошились, а я не мог даже подняться на ноги. Кто-то открыл дверь. Это был мой отец: его мощное тело и бычий затылок. Глаза его покраснели от боли, когда он провозгласил:

– Наша армия в Африке! Ее больше нет!

Богуд посмотрел на меня, немедленно протрезвев. Он был бледен. Я посмотрел на него, а потом на отца.

И расхохотался, просто не смог удержаться от смеха.

Тебе надо было видеть, Прозерпина, какое у Цицерона было лицо.

* * *

Рассказ об уничтожении консульской армии, несмотря на весь описанный в нем ужас, удивительным не казался, по крайней мере мне, потому что я хорошо знал тектонов. Маленькая, ничтожно маленькая горстка солдат, которым удалось выжить, поведала нам обо всем (их рассказ, по правде говоря, был слишком коротким, ведь речь шла об убийстве почти десяти тысяч человек).

Как я тебе говорил, корабли отплыли из Остии и направились в Африку, а если точнее, в столицу провинции, Утику, которая подверглась нападению тектоников. Прибыв туда, консульская армия обнаружила одни развалины, и больше ничего. После любой катастрофы, какой бы страшной и разрушительной она ни была, всегда кто-нибудь выживает, но в Утике не осталось ни одной живой души. Ни в городе, ни в его окрестностях они не нашли ни одного человека, ни единого. Никому не удалось спрятаться от тектонов, укрывшись где-нибудь за стеной или убежав в пустыню, окружавшую город. Именно так действовали тектоники: они поступали, как изголодавшийся человек, который не оставляет на тарелке ни одной крошки хлеба. Чудовища съели всех мертвых и увели с собой всех живых, людей и свиней.

Римский командующий войском, некий Пауло, был в замешательстве: их отправили в Утику спасти людей и уничтожить кротиков, но ни тех ни других не было и следа – ни людей, ни тектонов. Сенат предвидел такое развитие событий и приказал Пауло в подобном случае следовать вдоль побережья на запад и догнать вражескую армию. (Если помнишь, дорогая Прозерпина, я сам объяснил им, каким путем будут двигаться тектоны.) Пауло так и поступил: корабли двинулись на запад, и каждые два или три дня на берег спускался небольшой конный отряд и отправлялся на разведку. Дней через десять всадники, ехавшие впереди, увидели тыловой обоз тектонской армии, которая двигалась по берегу в сторону Мавретании.

Пауло созвал своих офицеров на военный совет. Как им следовало поступить? Картина, которую описали ему разведчики, была поистине ужасающей: восемьдесят тысяч пеших солдат в доспехах из странных живых существ и двадцать тысяч всадников верхом на тритонах с длинными хвостами ящериц. И, словно этого было мало, войско сопровождали бесконечные цепочки гусеномусов, и длина цилиндрического туловища каждого из них составляла почти пятьсот шагов. Шествие замыкало огромное стадо свиней и пленников. Я уже описывал тебе это войско, Прозерпина, потому что его видели нумидийцы. Пауло оставалось только отдать единственный разумный приказ: вернуться в Рим, доложить о размерах бедствия и ждать, пока Сенат не создаст армию специально для борьбы с тектонами.

Но Пауло этого не сделал.

Он был не худшим и не лучшим из римских военачальников, а просто типичным результатом cursus honorum – системы, которая способствовала продвижению честолюбцев, а не умелых людей. Кроме того, она имела еще один недостаток, потому что римские магистратуры, Прозерпина, длились не дольше вздоха. Человек, занимавший пост консула или генерала, знал, что ему отводится только один год или одна военная кампания для достижения успеха и бессмертной славы. В этом отношении Республика не допускала исключений, хотя такой порядок был очевидной глупостью. Не раз талантливые генералы, разбив врагов Рима, при заключении мирного договора не использовали плодов своей победы по очень простой причине: если переговоры с неприятелем очень затягивались, мандат генерала заканчивался и его могли сменить. В таком случае его заместитель возвращался в Рим с победой, и ему доставалась вся слава, которую он ничем не заслужил. Враги Республики об этом знали и нарочно затягивали переговоры, чтобы добиться наилучших условий, – и очень часто им это удавалось! Генерал вынужден был выбирать между мирным договором, невыгодным его государству, и потерей собственных привилегий; естественно, он выбирал первый вариант. Люди – странные существа, Прозерпина, а некоторые политические образования – еще страннее.

Таким образом, Пауло оказался перед обычной дилеммой римского генерала. Исходя из донесений разведчиков, продолжать поход было опасно, но эта африканская экспедиция был вершиной его военной и политической карьеры. По возвращении в Рим Пауло должен был передать командование консульской армией и флотом другому человеку и поэтому мог потерять последнюю возможность достичь славы. Он созвал своих офицеров, чтобы решить, как действовать дальше.

Хотя может показаться, что Пауло хотел выслушать различные мнения, на самом деле все обстояло не совсем так. Большинство офицеров были выдвиженцами генерала с теми же самыми интересами и той же культурой честолюбивого патриция. Пауло не искал у них совета, а просто хотел подтверждения своего решения, и, как и следовало ожидать, большинство высказалось за то, чтобы дать битву и расправиться с кротиками. Однако на совете раздались и голоса разумных офицеров, потому что в войске нашлись и такие – опытные и решительные вояки, которые отнюдь не были дураками. Они сказали очевидные вещи: не стоит заниматься ерундой, войско тектонов слишком огромно. К тому же, по их мнению, хороший командир должен понимать, когда победа невозможна, и, наконец, здравый смысл и разумная предосторожность говорили им, что легионы, находящиеся так далеко от своих баз, неспособны сражаться с таким многочисленным врагом. Как нам стало известно позже, голоса разделились поровну, и только решающий голос Пауло склонил чашу весов. Ты догадываешься, дорогая Прозерпина, за что он проголосовал? В истории Рима упоминается очень мало трусливых генералов, но неосторожных, сумасшедших и безрассудных в ней пруд пруди.

План состоял в следующем: поскольку корабли двигались быстрее, чем пешие отряды тектонов, флот должен был догнать и перегнать колонны врагов, следовавшие вдоль побережья. Обогнав войско неприятеля, армия должна была выбрать выгодную для сражения местность, высадиться там и ждать тектонов, чтобы их разгромить. Так они и поступили.

С этой минуты, Прозерпина, армия была обречена. Вопрос заключается в следующем: как мог разумный генерал отправить десять тысяч людей на борьбу с сотней тысяч тектонов? Будем немного снисходительны к Пауло, потому что его ошибке есть некоторое оправдание.

Во-первых, скорее всего, он не поверил словам своих разведчиков. На одном из первых уроков тактики и стратегии наши учителя вдалбливали нам, что разведчикам свойственно преувеличивать численность врага: страх умножает то, что видят глаза. «Опытный генерал, – говорили они нам, – количество солдат пехоты, которое видели разведчики, всегда делит на два, конных всадников – на четыре, а слонов – на десять». (Когда первые сообщения о переходе Ганнибала через Альпы дошли до Рима, говорили, будто в его войске тысяча слонов, а на самом деле выжил после перехода по горным тропам только жалкий десяток этих гигантов.) Во-вторых, Пауло никак не мог поверить, что войско тектонов насчитывало сто тысяч солдат, потому что передвижение и снабжение такой армии по тем временам не представлялось возможным: кормить в походе даже пятидесятитысячную армию было весьма сложно. Генерал не знал или не хотел верить, что тектоны питались людьми, что мы сами были их кормом и обеспечивали их потребности, что чудовища гнали за войском всех обреченных на съедение и пополняли свои запасы всякий раз, когда на пути им попадался незащищенный городок или селенье.

И наконец, третье обстоятельство, которое умаляет вину Пауло, заключалось в том, что в те времена никто не был сведущ в тектонах (если, конечно, не принимать в расчет некоего Марка Туллия Цицерона). Тектоники, как известно, уничтожили Утику, но сколько городов в отдаленных провинциях было разрушено в разные эпохи какими-нибудь странными варварами с лицами, покрашенными в синий или еще какой-нибудь яркий цвет? На окраинах мира всегда происходили события, которые никого не волновали. Единственным человеком, знавшим сущность тектонов, был я, но Помпей не озаботился тем, чтобы поделиться моими сведениями с Сенатом, – как я узнал позднее, он их нарочно скрыл. А это означало, что Пауло получил первые достоверные сведения о гусеномусах, верховых тритонах и ревущих щитах от своих разведчиков и мог подумать, будто тектоники – просто сборище разнообразных странных зверушек. В конце концов, в Африке же водились огромные и уродливые животные, которых показывают в цирке, не так ли? По сути дела, Пауло рассчитывал руководить не битвой, а большой охотой и подготовил операцию, исходя из этого убеждения. Даже само слово «кротики» сводило на нет то чувство опасности, которое должен внушать любой враг.

Перед тем как случилось непоправимое, солдаты с кораблей увидели странную и тревожную сцену. Это произошло, когда суда немного обогнали войско тектонов. И те и другие двигались на запад: первые по морю, а вторые по суше. Этот участок побережья был скалистым, и дорога шла на таком уровне, что обе армии находились на одной высоте, и люди и тектоны могли смотреть друг другу в глаза. Их разделяла только полоска морской воды: суда, полные гребцов и легионеров, оказались напротив длиннейшей колонны врагов, которой не было конца. В ее шеренгах шагали и ехали верхом на тритонах странные солдаты, а вдоль нее тянулись тела гусеномусов; людей поразили эти огромные, длинные и темные существа. Эти гигантские черви были очень гибкими и легко преодолевали самые крутые повороты дороги. Гребцы, потрясенные необычным зрелищем, стали грести медленнее, но никому не пришло в голову отдать им новый приказ, поэтому довольно долго корабли и армия тектонов двигались параллельно и с одинаковой скоростью. При виде бесконечных шеренг двуногих чудовищ с их яйцевидными головами и серой кожей даже самые бравые вояки смолкли.

Однако римские солдаты не любили тишины. Справившись с изумлением, они поступили так, как всегда действовали перед сражением: взяли в руки свои щиты и стали стучать по ним мечами. Никто не отдавал им никакого приказа, это была просто неосознанная реакция: сначала стук мечей раздался на одном корабле, потом на втором, затем на третьем. И наконец со всех судов разнесся над морем грохот ударов металла по металлу.

Однако тектоники отреагировали на этот оглушительный шум очень странно, что поразило всех легионеров: чудовища не обратили на него ни малейшего внимания и не ответили ни криками, ни движениями. Ни один из ста тысяч тектоников даже не замедлил шага, даже не удостоил корабли на морских волнах взглядом, словно крики римлян были не более чем песнями сирен, на которые не стоило реагировать.

Легионеры на своих кораблях перестали стучать по щитам и опустили мечи, сраженные олимпийским презрением неприятеля. Наступила тишина, которую нарушал только плеск волн, разбиваемых носами кораблей. Пленные, шагавшие в тыловом обозе тектонов, воспользовались этим и громко закричали:

– Homines, homines![79]

Они вопили, чтобы привлечь внимание римлян. Мужчины, женщины и дети, шагавшие среди свиней, вздымали руки к небу и выкрикивали:

– Homines sumus![80]

Сначала с кораблей не могли разглядеть пленников, потому что их толпа была зажата между двумя гусеномусами, которые скрывали их от глаз легионеров. Но, услышав бряцание оружия со стороны моря, все люди машинально остановились, а гусеномусы продолжали ползти, и пленных стало видно с моря, словно кто-то раскрыл занавес, прежде скрывавший эту картину. Однако сцена была видна лишь одно мгновение: тектоники, замыкавшие шествие, стали толкать пленников и колоть их своими копьями. Те успели только показаться на глаза римлянам и прокричать:

– Homines sumus! Homines sumus!

Даже самые жестокосердные из легионеров испытали жалость к этой густой толпе, зажатой между огромными чудовищами. Они увидели, как несчастные шагают рядом со свиньями, а если кто-то, обессилев, замедлял шаг и падал, тектоны, специально приставленные к обозу, четвертовали его тело и раздавали эти куски пехотинцам, которые пожирали их на ходу. Пауло, слывший человеком верующим, был потрясен не менее своих солдат. Он, кажется сказал:

– Чем мог провиниться перед богами Рим, если они послали нам таких бездушных врагов?

А потом приказал гребцам побыстрее работать веслами и обогнать колонну тектонов, чтобы войско перестало видеть картину, подрывавшую его дух.

* * *

Через три дня флот нашел местность, прекрасно подходившую для сражения с тектонами. Это была маленькая бухта, за которой открывалось ровное, лишенное растительности пространство.

Пауло приказал войску высадиться на берег, где в крошечном поселке жили несколько рыбаков. Ты можешь себе представить, Прозерпина, как испугались эти люди, когда в их маленькой бухте высадилась вся консульская армия. Жители поселка почти не имели связи с остальным миром и поэтому даже не подозревали о существовании тектонов. (Ты даже не представляешь, Прозерпина, сколько людей моего мира жило в полном неведении о происходящем на земле до того самого дня, когда наступил Конец Света.) Как бы то ни было, народы Северной Африки отличаются коммерческими талантами, и, как только легионеры стали спускаться с кораблей, мужчины и женщины поселка вместе со своими детьми начали сновать по берегу, предлагая солдатам купить свежую рыбу, яйца и весьма скверное вино.

Высадка на узкой береговой полосе двух легионов солдат была делом небыстрым и довольно сложным. Пока люди вместе со всем снаряжением, провизией и лошадьми сходили с кораблей, Пауло с небольшим отрядом отправился исследовать местность.

Лучших условий для битвы действительно нельзя было и пожелать. За бухтой открывалась не очень широкая равнина, которая тянулась до небольших возвышенностей. Эти холмы ограничивали пространство, а значит, тектоны не могли обойти его, избежать столкновения или окружить консульскую армию. Кроме того, равнина завершалась плавным подъемом, что должно было заставить противника наступать, поднимаясь вверх, а такой маневр почти никогда не заканчивался успехом.

Пауло был доволен и, насколько нам известно, боялся только, что враг решит отказаться от битвы. Если бы противник не начал наступать, недостаток продовольствия поставил бы командующего перед необходимостью вернуть войско на корабли. Это кажется невероятным, Прозерпина, но в те времена римляне мыслили именно так.

Армия высаживалась довольно беспорядочно, как это всегда бывало в подобных случаях. Последние отряды еще не спустились на берег, а первые уже занимались устройством лагеря или искали материалы для его строительства. С незапамятных времен римские войска всегда строили лагерь для ночевки. Множество солдат разбрелось по окрестностям, но Пауло это особенно не беспокоило – враг был еще далеко. Кажется, Пауло сказал:

– Им осталось еще три дня пути.

Это были его последние слова.

Тектоникам не нужны были три дня, чтобы добраться до бухты. Они уже прибыли.

Нет, не все войско, а только конница: двадцать тысяч чудовищ верхом на тритонах появились на равнине неожиданно и набросились на Пауло и его беззащитных и еще не взявших в руки оружие солдат. Двадцать тысяч всадников в строгом построении против десяти тысяч пеших солдат, разошедшихся по округе и не ожидавших нападения. Три дня назад, увидев войско тектоников, римляне приняли их равнодушие за слепоту, а их уродство за глупость. Но тектоны просто не были людьми, их поведение объяснялось иными причинами и инстинктами. Рядовой тектон никогда не делал ни малейшего усилия зря. Имеет ли смысл реагировать на оскорбление, на крики и шум? Зачем отвечать на браваду неприятеля, если в этом нет никакого смысла и никакой пользы это не принесет? Я бы мог объяснить все это Пауло. Но меня рядом с ним не было. И знаешь что, дорогая Прозерпина? Мое отсутствие там меня несказанно радует, поскольку тут же началась страшная бойня, настоящая мясорубка на берегу моря.

Римляне продолжали считать кротиков неорганизованным стадом чудовищ, в котором не было деления на отряды. Вероятно, поэтому ни Пауло, ни его офицеры не могли предположить, что кротики способны выслать свою кавалерию вперед и продолжить поход с остальным войском. А всадники на тритонах, как и любой другой кавалерийский отряд, покрывали необходимое расстояние в три раза быстрее, чем пехота. В пути они следили за продвижением кораблей, оставаясь незамеченными. А когда люди высадились на берег, тектоны, естественно, решили не упускать представившуюся возможность и атаковали. Чудовища выбрали самый удобный для себя и самый невыгодный для Пауло момент: почти все его люди уже высадились на берег, но никто еще не был готов к бою.

Первыми погибли Пауло и сопровождавшие его офицеры, потому что оказались дальше всех от берега и, соответственно, ближе всех к противнику. Они даже не успели вытащить из ножен свои мечи. Двадцать тысяч всадников просто раздавили их, как колеса повозки давят лягушек, и двинулись на остальных легионеров, которые в это время сгрудились на берегу.

Тритоны их просто смяли. Я уже упоминал, Прозерпина, что по своим размерам тритоны уступали лошадям и были приблизительно на одну треть меньше наших скакунов. Но человеку, который впервые сталкивался с ними, их вид – четыре лапы и длинный змеиный хвост – внушал ужас. И по правде говоря, Прозерпина, для римлян из экспедиции Пауло первая встреча с тритонами стала последней.

Люди оказались зажаты между тектонскими всадниками и морскими волнами. Они не успели даже как следует разглядеть нападавших на них чудовищ: те атаковали их со страшным шумом, скрежетом и воем. Если ты помнишь, Прозерпина, на боках у тритонов были странные наросты, напоминавшие раковины крупных устриц, – тритоны начинали бежать быстрее, эти наросты открывались и издавали жуткие стоны, будто сотни ослепленных Полифемов[81]. А теперь представь себе, что двадцать тысяч тритонов, у каждого из которых было по три, четыре или даже пять таких раковин, бросаются на берег. Этот адский вой на всю жизнь запомнился немногочисленным солдатам, выжившим в тот день. Легионеры и оглянуться не успели, как чудовища на них набросились.

Начался хаос. Тектоники прокатились волной над консульской армией, рубя тела легионеров своими зазубренными мечами и прокалывая насквозь своими копьями. Все усилия центурионов выстроить войска оказались тщетными, а присутствие жителей поселка, рабов и иных людей, сопровождавших армию, внесло еще больше сумятицы. Особенно отличились гребцы, которые, по обыкновению, спустились на берег немного отдохнуть. Люди зачастую думают, будто легионеры не расстаются со своим оружием, но это не так. Во время походов и путешествий их меч-гладий, щит, шлем и прочие доспехи едут в повозках, а если транспорт осуществляется по морю, люди и их оружие находятся друг от друга еще дальше. Когда тектоны пошли в атаку, большую часть оружия даже не успели доставить с кораблей на берег.

Через несколько минут повсюду над пляжем раздавались вопли и стоны. Многие легионеры срывали листья пальм и махали ими над головами, ибо во всем мире этот жест означал, что солдаты сдаются на милость победителя. Несчастные думали таким образом спасти по крайней мере свои жизни. О, как жестоко они ошибались! Я мог бы объяснить им, что в мире тектонов самого понятия капитуляции просто не существовало.

Impetus. Когда толпа легионеров отказалась от жалких попыток сопротивления и солдаты начали разбегаться, прыгать в воду или сдаваться целыми отрядами, тектоники прекратили боевую атаку и пустили в ход свои страшные челюсти. Они спешились и бросились на людей, принялись кусать их за шеи, щеки, груди, бедра и ребра. Impetus: увидев беззащитных врагов, чудовища, как всегда, бросились алчно кусать, жевать и глотать мясо и пить кровь. Легионеры не могли этого понять: они в первый раз столкнулись с кротиками и не могли себе представить, что те убивали сдавшихся в плен. Обычно пленным сохраняли жизнь, ведь на них можно было заработать – превратить в рабов или потребовать выкуп. Но для тектоников такая выгода никакого смысла не имела: они подчинялись не кошелькам, а своим желудкам.

Тысячи беззащитных людей сгрудились на песке, а на них набросились двадцать тысяч чудовищ с тремя рядами зубов в каждой пасти и разорвали несчастных живьем в буквальном смысле этого слова. К страшному пиршеству присоединились и тритоны.

Мне кажется, я тебе еще не рассказывал, Прозерпина, что ездовые животные тектонов – тритоны – тоже питались мясом. С одной стороны, это создавало дополнительные трудности в походах, но с другой – зверь, пожирающий человечину, всегда более свиреп, чем тот, который ест овес. Освободившись от всадников и уздечек, которые их направляли и ограничивали, тритоны тоже накинулись на тех, кто сдавался на милость врага.

Сотни солдат в отчаянии бросились в море, чтобы попытаться вернуться на корабли, но это удалось лишь немногим. На самом деле, если бы чудовища не поддались искушению impetus и сохранили свое построение, я думаю, никто из римлян не смог бы добраться до трапов кораблей.

Я уже говорил тебе, что гребцы с большинства судов успели сойти на сушу. Те немногие, которые еще оставались на своих местах, увидев кровожадную толпу чудищ, предпочли поднять трапы и удалиться от берега. Их поведение нельзя назвать геройским, но понять этих людей не составляет труда. Самое обидное заключалось в том, что отплывать подальше не было никакого смысла: тектоны не выносили соленой воды, от нее у них на коже появлялась сыпь, которая нестерпимо чесалась. И если соприкосновение с морскими волнами длилось достаточно долго, их кожа просто таяла, подобно воску. Именно поэтому они не стали преследовать тех солдат, которые пытались скрыться от них вплавь. Только кто-то из всадников направил своего тритона в море и попытался поразить своим копьем беззащитных пловцов, но, как только вода достигла его коленей, он сразу повернул своего скакуна назад к берегу. Римляне ничего об этом свойстве кожи врагов не знали.

Одним словом, таков был страшный конец экспедиции консульской армии, отправленной в Африку. Все солдаты погибли, и в живых осталась лишь горстка моряков, которые с позором вернулись в Рим на пустых кораблях. Никто из них не мог забыть последнюю картину, увиденную ими, пока корабли удалялись. Море у берега кишело людьми – сотнями, а может быть, и тысячами людей – и напоминало кипящую кастрюлю: несчастные махали судам, перед тем как захлебнуться и утонуть, потому что не могли ни вернуться на песок, ни плыть в открытое море. Мольбы о помощи и крики страдальцев поднимались к небесам, но ни один корабль, Прозерпина, не изменил своего курса.

Известие о поражении вызвало в Риме волну скорби и недоумения. У плебса и патрициев, свободных людей и рабов наконец открылись глаза: кротики оказались не каким-то далеким, гротескным и даже забавным врагом, а полчищем чудовищ, движущимся в сторону Рима медленно, но непреклонно. Пока они были далеко, но наступали на нас, желая сожрать наш мир. На самом деле, тектоны означали конец нашего мира, Конец Света.

Что касается меня лично, я попытался найти кого-нибудь из тех, кто выжил после трагедии, потому что хотел узнать о судьбе моего друга Гнея Юния. Ты, наверное, помнишь, Прозерпина, что он взошел на корабль, не послушав моего совета. Мне удалось найти моряка, который поделился со мной сведениями о Кудряше, получив за свой рассказ двадцать сестерциев. Вдобавок он потребовал, чтобы я угостил его самым экзотическим и дорогим блюдом того времени – похлебкой из колена жирафа.

– Как же, как же, я прекрасно помню этого Гнея Юния, он плыл на моем корабле, – рассказывал мне моряк, обгладывая кость жирафа. – Парень со светлыми кудряшками. Он все время всех веселил, шутил и целый день рассказывал анекдоты. Знаешь, почему у сатиров такой длиннющий член? Потому что в мире должно быть что-нибудь подлиннее, чем речь Цицерона!

И он сам долго хохотал над этой шуткой. (Как ты можешь догадаться, Прозерпина, я не сказал ему, что Цицерон – мой отец.)

Из рассказа моряка следовало, что Гнею страшно не повезло. В день высадки на проклятом берегу он был болен и лежал на матрасе в своей каюте. А это означало, что Кудряш легко мог спастись: если бы у него был жар, он бы просто не сошел с корабля. Но, узнав, что армия сходит на берег, наш легкомысленный и беспечный искатель приключений решил, что ему необходимо участвовать в этой операции.

Он так ослабел от лихорадки, что двум сервусам пришлось помогать ему при высадке. Во время атаки тектонов моряк потерял его из виду, но потом, когда случилась трагедия и корабль медленно уходил в море, он снова увидел Кудряша издали. Весь песок был покрыт трупами, тектоны и тритоны топтали их, рвали на куски и пережевывали их кости. На краю берега виднелась небольшая горка, сложенная из трупов римлян. Тектоники окружили ее и пожирали мертвецов, с жадностью и вожделением пережевывая куски мяса. И вдруг из груды тел вверх вытянулась рука: это был Кудряш. Он остался жив и показывал врагам свой перстень патриция. К вящему удивлению моряка, Гнея вытащили из кучи трупов и куда-то унесли. Ему здорово досталось, но он был жив, и тектоны его не съели. Больше ничего моряк не увидел.

В тот вечер, придя домой, я напился. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. В те дни чувство собственной беспомощности, мысли о том, что я ничего неспособен изменить в ходе событий охватывали меня с такой силой, что я слишком часто пытался заглушить их излишними возлияниями. (Чтобы заглушить запах винного перегара, я жевал листья лавра. Однако мой отец был слишком умен, и провести его мне, естественно, не удавалось: он нередко спрашивал с иронией у Деметрия, не выпил ли опять Марк лаврового вина.) Я думал о Гнее. Ты уже знаешь из моего рассказа, Прозерпина, что тектоники не имели понятия о сдаче в плен, однако не стали есть его, а увели с собой. Может показаться, что сей факт противоречит сказанному мной раньше, но это не так.

Тектоны действительно не сдавались сами на милость победителя и не брали в плен солдат противника. (Они разве что сохраняли жизни тем, кого направляли в тыловой обоз войска или на гигантские фермы, производившие мясо, о которых я из жалости к тебе, Прозерпина, предпочитаю не рассказывать.)

Пока я пребывал в плену у тектонов, они заставили меня подробно описать все правила ведения военных кампаний, принятые у людей. Сам Нестедум проводил допрос, на котором меня принудили говорить. Он собственноручно и с большим удовольствием подвергал меня страшным пыткам (их описание я тоже опущу).

И должен признаться, Прозерпина, что я выдал им все секреты, рассказал обо всем, что их интересовало, выложил им все сведения о роде человеческом. Кто мог бы выдержать их пытки: погружение в кипяток, удушение дымом и все прочее? Они были страшно дотошны и хотели запомнить все до малейших подробностей! В то время Нестедум уже замышлял это нашествие, и тектоники желали узнать о будущем противнике как можно больше. Я рассказал им, что наши аристократы носят перстень, который доказывает их положение в обществе. И если Гнея Кудряша взяли в плен, это означало, что Нестедум – их генерал Нестедум! – хорошо выдрессировал своих солдат. Таким образом, они знали, что смогут обменять Гнея Юния (и, предположительно, других захваченных в плен патрициев) на то, что могло их интересовать в тот или иной момент. Но какую выгоду могло искать такое своекорыстное и не склонное к переговорам племя, как тектоники? Я предпочел не думать об этом и залить раздумья вином.

С тех пор как до нас дошли вести о трагедии, Цицерон носил траур. Это можно было считать выражением безукоризненного патриотизма, но я расценивал его по-другому. Мой родной отец стал казаться мне существом невероятно слабым и лицемерным. Почему он хотел казаться столь удрученным? Его так опечалила гибель консульской армии? Или, может быть, причиной была забота о своей политической карьере? Ведь именно он организовал бессмысленную экспедицию в Африку, и поэтому его считали не менее виновным в разгроме войска, чем Пауло. А теперь, когда предложить ему было больше нечего, когда армию уничтожили враги, он пребывал в нерешительности и напускал на себя отсутствующий вид. Он, великий Цицерон, не знал, что делать дальше.

А я? Как мог поступить я? Проще всего, наверное, было бы осудить его решения и заявить с укором: «Я же тебе говорил!» Он вполне это заслужил, но у меня не поворачивался язык: обычно это отцы так выговаривают своим сыновьям, а не наоборот. И поскольку я не мог высказать ему всю правду, но и молчать не хотел, мне оставалось только поступить так, как поступают многие люди в подобных обстоятельствах: я напился в дым.

Я был так пьян, что разгуливал по дому нетвердой походкой. Мне хотелось отправиться в постель, но не в одиночестве, а с какой-нибудь из женщин Богуда, которые бродили по нашим комнатам и коридорам. К несчастью, они замечали мое прискорбное состояние и избегали меня. Вспомни, Прозерпина, что наш дом был полон женщин нашего гостя и все они были тщательно укутаны с ног до головы. И все от меня ускользали, пока мне не удалось поймать одну из них за руку. Как ни странно, она не попыталась вырваться, и я увел ее к себе в спальню. Но там случилось нечто невероятное.

Я растянулся на постели, такой пьяный, что видел не одну, а две женские фигуры, и грубо приказал ей раздеться. Женщина подчинилась. И тут, Прозерпина, из-под покровов показалась она – Ситир. Ситир Тра оказалась в моей комнате!

Возможно, она уже несколько дней бродила по нашему дому, полному женщин, скрытых под покрывалами. Ситир могла обойти все наши комнаты и сады в такой одежде, и никто бы ее не заметил. Но сейчас, когда она сбросила свой карнавальный костюм, никаких сомнений не оставалось: это была она, Ситир. Ее обнаженное тело, ее маленькие груди, разделенные татуировкой косого креста, ее венерин бугорок, безволосый, как и ее череп. Это была она, собственной персоной, и ее ярко-зеленые глаза в ту ночь смотрели на меня сурово и беспощадно.

Я попытался что-то сказать, но язык у меня заплетался. Она сама начала разговор.

– Я принесла тебе известия от Либертуса, – сказала она. – Он просил передать тебе вот что.

В ночном мраке Ситир казалась статуей, которая говорила со мной из темного угла комнаты. Ее голос звучал безразлично, словно издалека. На самом деле она просто повторяла заученные наизусть слова.

– Либертусу известна твоя история, – сказала она. – Он знает, что семь лет назад ты стал первым римлянином, который столкнулся с первыми тектонами. Либертус осведомлен о том, что тогда твое поведение было безупречным и что ты поднял людей на борьбу с чудовищами, которые обитают в подземном царстве смерти. В день битвы ты потерпел поражение, и чудовища увлекли тебя в бездонный колодец, в глубины ада. Благодаря чуду ты вернулся на землю живым, как те мертвецы, которых оживляет богиня Прозерпина. И что теперь? Как ты используешь свою жизнь? Никак.

Ситир замолчала, а потом закончила послание, которое поручил передать мне некий Либертус:

– Семь лет тому назад ты был мальчишкой, но повел себя как настоящий мужчина, а теперь ты мужчина, но ведешь себя как мальчишка.

Я попробовал подняться с постели. Мне было наплевать на этого Либертуса, на интерес, который он проявлял к моей жизни, и на его высокопарные слова. Меня волновала только она, она. Я хотел сказать ей, что люблю ее, что там, в преисподней, среди ужасов, которые не поддаются описанию, меня спасла только эта любовь. Но от выпитого вина язык мой заплетался, а стоило мне подняться на ноги, как я тут же споткнулся и растянулся во весь рост на полу. Ахиям не нравились пьяницы, и слова, которые она произнесла, не были продиктованы Либертусом, а были ее собственными:

– Посмотри сам, ты как младенец – даже ходить не умеешь.

Сил у меня хватило только на то, чтобы лежа на полу с мольбой протянуть к ней руку. Она присела на корточки совсем близко от моего лица и стала меня рассматривать, как какую-то диковинную зверушку.

– Ситир…

Больше ничего произнести я не сумел. Ситир уходила, она уже приблизилась к окну. Я в отчаянии уткнулся лбом в пол и заплакал. Патриции не плачут. Но я рыдал, закрыв лицо рукой. И тут она отошла от окна и вернулась, чтобы меня утешить. Ситир коснулась моей руки пальцами, которые сжали мои точно так же, как в тот день, когда тектоны утащили меня в Логовище Мантикоры и она не смогла им помешать. Я взглянул на нее.

– Ты уже сказала мне все, что велел передать мне Либертус, – сказал я, – но что мне может сказать Ситир Тра?

Я увидел на ее лице то же самое грустное-прегрустное беспомощное выражение: она смотрела на меня точно так же семь лет тому назад у Логовища Мантикоры. На сей раз Ситир сказала мне ласково слова, причинившие мне боль:

– Возвращайся, птенчик. Ты до сих пор остаешься там, внизу.

И она выскочила через окно, словно кошка.

* * *

На следующее утро голова у меня раскалывалась, точно по ней долго били молотом. И по сердцу тоже. Ситир был жива. Но что означал ее тайный визит? Я ничего не понимал.

Расположившись в саду, я начал завтракать в полном одиночестве, если не считать сопровождавших меня головной боли и отвратительного настроения, но чуть позже ко мне присоединился царь Богуд. Он хотел знать мое мнение о случившемся, потому что был чрезвычайно обеспокоен и имел для этого веские основания: разбив консульскую армию, тектоники направлялись прямо к его владениям. Их конечной целью был, разумеется, Рим, но, чтобы добраться до этого города, сначала они пересекут Мавретанию и разрушат все на своем пути. И ничто не могло защитить его народ от челюстей тектонов. Как он должен поступить?

– Ты царь, – сказал ему я. – Я никогда еще не говорил царям, что им делать, а чего не делать.

– В таком случае, мой друг Марк, – настаивал он, – скажи, что сделал бы ты?

Он был моим другом, поэтому я откровенно изложил ему свое мнение:

– Мой друг, царь Богуд, я бы велел своим близким немедленно покинуть дом, как бы дорог он им ни был. Потом я бы велел своему народу срочно покинуть столицу царства, Тингу, как бы эти люди ее ни любили. Я бы приказал им взять с собой только все необходимое, скрыться на самой высокой вершине Атласа и оставаться там, пока война не закончится. Если род человеческий выйдет из нее победителем, они смогут вернуться, когда захотят, а если мы потерпим поражение, после Конца Света жизнь для людей будет возможна только в отдаленных краях, недоступных взору чудовищ, и на самых высоких горах, куда тектоны не смогут проложить свои туннели.

Я дал Богуду время обдумать мои слова, а потом продолжил:

– После этого, когда мои близкие и мой народ окажутся в надежном убежище, я бы возглавил свое войско или, по крайней мере, ту его часть, которая может быть особенно полезной в этой борьбе за выживание рода человеческого, – нумидийскую конницу. Собери их, царь Богуд, вооружи и снабди всем необходимым и всадников, и лошадей. А потом присоединись к легионам Республики. Я бы поступил именно так.

Он внимательно меня слушал. А я добавил:

– И не забудь об ахиях. Постарайся созвать всех, которые странствуют по твоим владениям. Их будет немного, ибо Мавретания – страна небольшая, но они у вас есть. На сегодняшний день, как тебе известно, ахии разделились на два лагеря из-за некоего подобия религиозной гражданской войны, но и те и другие согласятся сражаться с тектониками. А раз они согласятся сражаться, им лучше действовать вместе с войсками, а не поодиночке и по собственному усмотрению, как они это делают обычно. Будь с ними любезен и вежлив. Их нельзя заставить присоединиться к армии силой, поэтому прояви к ним искренние добрые чувства и, в первую очередь, будь справедлив – как с ними, так и со всеми остальными людьми, потому что они желают одного: восстановить справедливость в этом мире. В конце концов, тебя же называют Богуд Справедливый. Пойми и полюби ахий и используй их против тектонов, потому что единственные человеческие существа, которыми тектоники восхищаются, которых уважают и боятся, имея для этого все основания, – это ахии.

В тот же день Богуд отбыл в Мавретанию.

14

Когда до Рима стали доходить сообщения о том, что на берегах моря появляются трупы гусеномусов, я понял, что тектоны уже оставили позади Геркулесовы столпы (так называли, дорогая Прозерпина, пролив, отделявший Мавретанию от Испании). В местах, значительно удаленных от пролива, – около Сагунта, Тарракона, Массилии[82] и даже на некоторых пляжах Лигурии – люди видели некое подобие огромных китов, выброшенных на берег. Это были гусеномусы.

Тебе, Прозерпина, наверное, хочется узнать, каким образом тектоникам удалось переправить столь многочисленное войско с одного континента на другой, ведь мы знаем, что эти существа не переносили соленой воды. Но на самом деле это оказалось не так уж трудно.

Гусеномусы плавали, словно пустые бочонки, и гребли ногами, похожими на лапки гигантского насекомого. Длина каждой особи составляла пятьсот шагов, то есть два с половиной стадия. Ширина пролива в самом узком месте насчитывала семьдесят семь стадиев, а это означало, что перекрыть пролив можно было, построив живой мост из трех с лишним десятков гусеномусов. Как ты помнишь, Прозерпина, эти животные передвигались цепочкой, и каждый следующий присоединялся ртом к задней части предыдущего. Самый первый в цепочке вошел в воду (направлял и подгонял его, кстати, мой старый знакомый Нестедум). Таким образом тектоны протянули цепочку гусеномусов с одного берега до другого.

Построив эту основу, тектоны уложили на спины животных доски, и все войско, включая пехоту, тритонов и даже свиней и пленников, переправилось по этому странному и чудовищному мосту. На переправу ушло полтора дня, но операция завершилась успешно. Правда, всех гусеномусов им поднять на другой берег не удалось: некоторые отделялись от цепочки, и морское течение уносило их вдаль. Каждый раз это была небольшая катастрофа. Поэтому на песчаных морских берегах недалеко от наших городов и появились трупы гусеномусов.

Я основывался на догадках, но потом их подтвердил мне живой свидетель, который специально прибыл в Рим, чтобы мне об этом рассказать. События развивались так.

Маленькое рыболовное судно следовало вдоль испанских берегов, и неожиданно его команде открылось невиданное зрелище: длинный-предлинный мост, состоявший из огромных гибких существ с коричневатой кожей. Качаясь на волнах, они соединяли берега двух континентов. Команда испугалась, и крошечное судно, увлекаемое волнами, разбилось о бок гусеномуса, точно о скалы. Тектоны подняли потерпевших крушение моряков и тут же сожрали их живьем. Всех, кроме одного, – с этим человеком хотел говорить сам Нестедум.

Представь себе эту сцену, дорогая Прозерпина: несчастный рыбак, мокрый до нитки, дрожа от ужаса, стоит на коленях. За его спиной разворачивается величественная картина целой тектонской армии, которая высаживается в Европе и держит путь на север. А прямо перед ним – однорукий тектоник.

Мы, римляне, обычно прятали культи в металлические чехлы, но тектоники были гораздо хитроумнее нас: они присоединяли к обрубку животное, напоминавшее морского ежа, но, в отличие от ежей, имевшее шесть отвратительных мохнатых лап с острыми шипами, как у паука. Эти щупальца были вдвое длиннее человеческих пальцев. Животное присасывалось ртом к культе и оставалось там навсегда, питаясь кровью своего хозяина. Со временем взаимодействие двух чудовищ становилось таким совершенным, что тектоник мог управлять лапами своего помощника, словно собственными пальцами. (Не спрашивай меня, Прозерпина, как им это удавалось, но я говорю чистую правду.)

Эти длинные, тонкие и гибкие лапы, усаженные черными шипами, погладили щеки несчастного рыбака. Нестедум сказал ему на почти правильном латинском языке:

– Отправляйся в Рим, найди Марка Туллия Цицерона и скажи ему, что Нестедум уже близко.

* * *

С этого момента не осталось ни малейших сомнений в том, что никакие природные препятствия их не остановят. Тектоники двинулись по территории Испании, следуя маршрутом Ганнибала. В Риме с особым беспокойством следили за сообщениями о том, как войско неприятеля преодолевает Пиренеи. После этого тектонам оставалось только пересечь юг Галлии и перейти через Альпы. За Альпами начинался спуск к удобным для передвижения итальянским равнинам, и путь к Риму – то есть к нам – был открыт.

И тогда, именно тогда я понял слова, которые при нашей встрече в его доме произнес Помпей: «Ты можешь гарантировать, что армия тектоников будет двигаться именно таким путем?» Тектоны приближались к Южной Галлии, а там находился Цезарь. Вот в чем была суть.

Политика! И кому только понадобилось придумывать это слово, если раньше уже существовали понятия «предательство», «низость», «кровосмешение» и «коррупция»? Я понял, что Помпею никогда не было никакого дела до моих докладов о тектониках. Его интересовала только возможность уничтожить своих политических противников; и когда он узнал, что чудовища идут на Рим, ему пришло в голову использовать их против Цезаря. Когда караван ненасытных чудовищ доберется до Галлии, у Цезаря останется только два выхода: либо сражаться с тектонами и погибнуть, либо вернуться с позором в Рим и потерять доверие и Сената, и римского народа. Поэтому Помпей и не захотел усилить войско, которое мы отправили в Африку. Какой цинизм! Желая не упустить возможности нанести ущерб сопернику, Помпей пожертвовал целой консульской армией. Ты сама видишь, Прозерпина, – злейшим врагом Рима всегда был Рим. По крайней мере, до появления тектонов.

Однако Помпей ошибся в расчетах. Цезарь был умен, очень умен. Когда тектоники были еще очень далеко от Цизальпийской Галлии[83], он почуял, что творится нечто странное. И, не дожидаясь ударов судьбы, предпринял определенные шаги в Риме.

Я тебе уже рассказывал, Прозерпина, что в те времена Сенат делился на три большие группы – сторонников Цезаря, Помпея и Красса. Триумвират был хрупок. Цезарь находился в Галлии, а Красс в Парфии, и притом достаточно далеко. Поскольку с такого расстояния Красс не имел возможности следить за подробностями каждодневной римской политики, он дал своим сенаторам следующие указания: «Оказывайте поддержку сторонникам Цезаря при обсуждении любого предложения Помпея и сторонникам Помпея – при обсуждении любого предложения Цезаря». Красс хотел заблокировать все политические решения до тех пор, пока сам не вернется с победой из азиатской кампании. Завоевав почести и богатство, он с легкостью смог бы избавиться и от Помпея, и от Цезаря.

Что же касается Цезаря, он в это время сражался с последними отрядами галлов, которые еще оказывали ему сопротивление, но ему нужно было незамедлительно вернуться в Рим. Ты спрашиваешь почему, Прозерпина? Очень просто. Я напомню тебе о расчетах Помпея: стоило тектонам появиться на горизонте – и Цезарь уже не смог бы уехать. Ему пришлось бы принять битву, не располагая достаточными силами, или бежать, как последний трус, открыв врагу путь в Италию. Цезарю требовался повод вернуться домой. И таким поводом могло послужить только распоряжение Сената. Но как его добиться?

Цезарь знал, что Красс велел своим сторонникам голосовать против любого предложения, от кого бы оно ни исходило. Поэтому он понимал, что стоит его сенаторам поставить на голосование возвращение Цезаря в Рим, как сторонники Помпея этому воспротивятся, а приверженцы Красса, следуя распоряжению этого последнего, их поддержат. Две трети сенаторов против одной: голосование было бы проиграно. Поэтому Цезарь поступил иначе.

Его сторонники втайне связались с Цицероном и попросили его внести это предложение в Сенат, объяснив это тем, что Цезарь устал от постоянных политических баталий и раздоров и решил обратиться к Цицерону как человеку свободному и не зависящему ни от одной из группировок. Только Цицерон мог заложить основы мира и сотрудничества и так далее и тому подобное. Все это было, естественно, враньем: приверженцы Цезаря просто не хотели выдвигать предложение сами. Однако мой отец, которого ничего не стоило обмануть похвалами и лестью, попался на удочку и отправился в Сенат, чтобы призвать всех к согласию. Что может лучше способствовать миру и отдалить угрозу гражданской войны, самой жестокой из войн, чем зрелище союза всех триумвиров, если они вернутся в Рим и добровольно оставят свои претензии на единоличную власть? Это способствовало бы объединению сил Республики и привело бы к победе над ордами подземных чудовищ, угрожающих роду человеческому.

Сторонники Помпея заподозрили (вполне справедливо) какую-то хитрость и категорически воспротивились возвращению Цезаря. Они так возмущались, так кричали, что приверженцы Красса сделали вывод, что именно Помпей решил наложить вето на появление Цезаря в Риме, последовали полученным инструкциям – препятствовать любой законодательной инициативе – и проголосовали за его возвращение.

Именно на это Цезарь и рассчитывал. Его сенаторы, естественно, тоже проголосовали за отзыв легионов Цезаря и его возвращение в Рим – две трети голосов против одной. Цезарь мог вернуться домой на законных основаниях и с достоинством. Люди – существа очень странные, Прозерпина, а политики – тем более.

Я все это тебе объясняю, чтобы ты понимала хитросплетения римской политики. В конечном счете все это и привело нас к Концу Света. Впрочем, не хочу предвосхищать события.

Как я тебе говорил, Цезарь вернулся в Рим, Помпею не удалось сделать так, чтобы Цезарь оказался между молотом и наковальней (наверное, было бы точнее сказать – между тектонами и своей честью). Но, несмотря на этот успех, Цезарю пришлось явиться домой без победы и без богатств, которые эта победа могла бы ему принести. Насколько мне известно, его недовольство могло тягаться только с его яростью, потому что больше всего он ненавидел нехватку денег и боялся остаться без средств. Причин для беспокойства у него хватало: если раньше римские войска находились на обеспечении государства, то теперь они превратились в частные отряды. Помпей, Цезарь и Красс были безмерно богаты или могли получить любые кредиты и поэтому имели возможность содержать целые легионы. Теоретически эти армии находились на службе Республики, но на самом деле легионеры были верны не Сенату, а только своим генералам, которые платили им за службу. Утверждение от обратного тоже верно: если генерал прекращал им платить, рассчитывать на верность солдат ему не приходилось. Именно поэтому Цезаря так огорчила необходимость покинуть Галлию: там он надеялся раздобыть средства, чтобы расплатиться со своими солдатами и даже, возможно, расширить свое войско. Этот великий полководец говорил, что без солдат нет денег, а без денег нет солдат.

К чести Цезаря следует сказать, Прозерпина, что, вернувшись в город, в первую очередь, среди прочих дел, он попросил о встрече со мной. Кто-то доложил ему обо мне, и Цезарь, будучи хорошим командиром и понимая, что тектоники представляют собой очень серьезную угрозу, захотел получить информацию о противнике.

Самым забавным было то, что Помпей, узнав о намерениях Цезаря, тоже захотел присутствовать при нашем разговоре. Он оправдывал свою просьбу тем, что любую важную деталь, которая может способствовать безопасности Республики, нельзя скрывать от общественности. (А ведь именно так он поступил с полученными от меня сведениями. Какой цинизм!) И вдобавок Цицерон – чтобы окончательно осложнить ситуацию – решил участвовать в нашей встрече в качестве моего pater familias[84]. Что касается меня, я предстал перед ними, чувствуя прилив новых сил.

Ситир Тра и некий Либертус открыли мне глаза. В пустыне моя задача состояла в том, чтобы сражаться с тектонами. Но здесь, в столице Республики, мне предстояло вынудить Рим бороться с врагом – это я теперь ясно видел. А кого же мне убеждать, если не Помпея и Цезаря? Мы договорились встретиться на самой нейтральной из всех территорий – в Сенате, после очередных дебатов, когда остальные сенаторы покинут здание.

В то время Юлий Цезарь был в расцвете сил. В Галлии он одерживал победу за победой, и только неожиданное появление тектонов помешало ему завершить кампанию полным триумфом, что его невероятно разозлило. Это был прекрасно сложенный мужчина с худым и мужественным лицом, а взгляд его черных глаз по справедливости считался суровым и проницательным. В последнее время Цезарь зачесывал волосы на лоб – вероятно, потому, что начинал лысеть. Это обстоятельство чрезвычайно его огорчало: с одной стороны, он любил покрасоваться, а с другой – лысина делала его похожим на домашних рабов, которым брили головы. Над висками у него виднелись небольшие выпуклости, свидетельствовавшие, видимо, о трудных родах.

Да, Цезарь. Он всегда был выдающейся личностью и, надо отдать ему должное, одновременно демагогом. Человек беспринципный и безнравственный, он выступал полномочным представителем плебса, будучи наследником одной из самых знатных семей, и не упускал ни единой возможности, что ему выпадала: мужчины нравились ему не меньше женщин, и его солдаты говорили: «Цезарь – царь всех цариц и царица всех царей». Он совмещал в себе политика, военачальника, поэта, рассказчика, оратора (сам Цицерон заявлял, что Цезарь сравнялся с ним в этом искусстве), юриста, прекрасного наездника, блестящего писателя и великого стратега. И кроме того, как все великие политики, он был настоящим циником и, хотя и был приверженцем философии Эпикура, которая высмеивала любые религии, согласился исполнять обязанности великого понтифика Рима, ни капли не смутившись! Какой человечище! О этот Цезарь! Он обладал всеми талантами, все виды искусства были подвластны ему, никакие опасности его не останавливали, а его тщеславие не знало пределов. Кстати сказать, вырос он в Субуре.

Когда мы остались вчетвером, они устроились на самой нижней скамье Сената. Я стоял перед этими великими мужами и чувствовал себя, по правде говоря, как школьник на экзамене, а моими экзаменаторами были Цезарь, Помпей и Цицерон. С первой же минуты Цезарь стал направлять нашу беседу и расспрашивать меня о тектониках, что было вполне естественно, однако его вопросы оказались гораздо глубже, точнее и насущнее тех, что в свое время задавал мне Помпей.

– Тектоники, – сказал я, чтобы удовлетворить его любопытство, – это единственный народ, в котором у братьев нет матерей.

– Объясни, – попросили Цезарь и Цицерон. (Помпею эти интеллектуальные рассуждения казались скучными, чего он и не скрывал: его глазки почти совсем спрятались под опущенными веками.)

– Дело в том, что они не рождаются, – сказал я. – Никто никого не рожает, они просто делятся.

Цицерон и Цезарь обменялись удивленными взглядами, а Помпей продолжал дремать. Я объяснил им все, что было мне об этом известно.

Иногда, почти совсем неожиданно, из спины одного тектона возникал другой. Сначала появлялся какой-то бугорок, похожий на опухоль или на уродливый вырост. Спина увеличивалась все больше и больше, до тех пор пока постепенно этот горб не приобретал форму и не превращался во второго тектоника. Весь процесс протекал достаточно быстро, хотя и точная продолжительность его могла меняться; в конце концов новый тектоник отделялся от старого и начинал жить своей жизнью, обладая иным характером и другими способностями.

Даже сами тектоники не знали, когда и почему происходит этот процесс. Один тектон мог делиться сотни раз на протяжении жизни, а с другим этого не случалось никогда. Как бы то ни было, никакой связи с новым сородичем у первого тектона не возникало. По понятным причинам новую особь называли «дублетом» (хотя второй тектон не был совершенной копией того, от которого произошел). Надо заметить, что тектоны не питали никаких нежных чувств к существам, вышедшим из их тел, – точно так же как и к остальным сородичам. Я сам, по крайней мере, за семь лет пребывания в подземном мире ни разу не видел проявлений любви между тектонами, но не раз наблюдал, как они пожирали своих дублетов! Это случалось сразу после отделения нового существа, которое в первые минуты было бессильно и беззащитно, словно только что появившийся на свет теленок.

Обычно тектоники не ели своих сородичей (это могло бы привести к полному исчезновению их племени), но каннибализма не осуждали. Ты спрашиваешь, Прозерпина, не пробовали ли законодатели этого народа принять законы, запрещающие каннибализм? На это я отвечу тебе только, что само понятие закона было этим существам противно. Основой их бытия являлся крайний эгоизм, и они считали, что любой закон ограничивает этот принцип. Одним словом, их республика была простой суммой великого множества отдельных эгоизмов, которые держались вместе только из эгоистических соображений.

Как бы то ни было, феномен деления и появление дублетов представлял большой интерес для республики тектонов, ибо от него зависело ее существование. Однако их философы и натуралисты нашли только одну очевидную закономерность: иногда после крупных побед, сразу после того, как их солдаты пожирали мясо тысяч и тысяч поверженных в битве врагов, массово появлялись дублеты. Словно подражая друг другу, через несколько часов или через сутки после знатного пира солдаты начинали делиться. Представь себе это зрелище, Прозерпина: военный лагерь тектонов, в котором тридцать или сорок тысяч солдат начинают одновременно размножаться. За одно только утро или за один день войско тектонов увеличивалось вдвое!

Я еще не закончил свой доклад о природе тектоников, когда в зал вошел один из рабов Сената. Он бы не стал мешать столь важным персонам, если бы новость не была очень срочной. Цицерон начал читать послание, которое тот ему протянул, и сразу изменился в лице.

– Красс! – закричал он в отчаянии. – Марк Лициний Красс! Парфяне уничтожили все его войско! О бессмертные боги!

– А что случилось с Крассом? – поинтересовался Помпей, чьи веки поднялись в первый раз с начала нашей беседы.

– Лучше бы он погиб в бою! – сказал мой отец. – Парфяне взяли его в плен и стали допрашивать, говоря ему: «Так, значит, ты Красс, самый богатый человек в мире. Тебе нравится золото, не правда ли?» И влили ему в горло расплавленное золото.

Цицерон онемел от ужаса, а Цезарь и Помпей повели себя совсем по-другому. Они даже не поднялись с мраморных скамей, чтобы выразить почтение погибшему. Сначала они задержали дыхание, будто ныряльщики под водой, а потом вдруг расхохотались.

Клянусь тебе, Прозерпина, они умирали со смеху. На глазах у них выступили слезы, до того забавной показалась им эта новость, и оба хлопали себя ладонями по ляжкам. Я ничего не понимал. Для меня самого и для всего римского общества это была настоящая катастрофа. Сначала погибла в Африке консульская армия, а теперь вдобавок это; Рим катился в пропасть. Сколько еще войск предстояло нам потерять, прежде чем нас истребят тектоны? Но, естественно, так думали простые римляне, а Помпей и Цезарь были не рядовыми гражданами, а триумвирами и врагами Красса. Лишь одно имело для них значение: до смерти Красса у каждого из них было два смертельных врага, а теперь остался один – тот, кто смеялся, сидя рядом на скамье.

Они помирали со смеху, а тем временем Цицерон шепотом причитал:

– О бедный, несчастный Рим…

– А знаешь, почему парфяне убили Красса? – спросил вдруг Цезарь, неожиданно перестав хохотать. Он сделал вид, будто размышляет над важным философским вопросом, а потом ответил сам себе: – Потому что он допустил КРАССическую ошибку.

И они захохотали еще громче. Но самое ужасное заключалось в том, что я, сам того не желая, подлил масла в огонь. Я стал умолять их больше не смеяться: тектоны угрожают всему миру, а человечество составляют все народы, и поэтому именно сейчас следует заключить союз с парфянами. Возможно, среди них найдутся здравомыслящие люди, способные понять, что тектоны угрожают всем жителям Земли, а не только римлянам. Мой отец решительно поддержал меня, но, к сожалению, реакция Помпея и Цезаря доказывала со всей ясностью, что звезда Цицерона уже давно закатилась. Ни тот ни другой даже не стали отвечать – они только посмеялись над ним. Помпей посмотрел на моего отца с презрением, фыркнул так, что губы задрожали, как у осла, и сказал:

– Ну и отправляйся сам к этим проклятым парфянам и договаривайся с ними. Только я бы на твоем месте прихватил с собой запасное горло, на случай если они решат угостить тебя расплавленным золотом.

Цезарь не постеснялся присоединиться к саркастическим словам своего соперника:

– Заключить союз с парфянами! Ну конечно, прекрасная мысль! А заодно я пошлю гонцов к галлам, которых только что отжучил, и предложу им бороться с нами вместе!

И оба снова расхохотались.

Мне стало обидно за Цицерона, очень обидно: два самых влиятельных человека Рима, два властелина мира смеялись над ним на моих глазах. Я чувствовал себя виноватым, точно это случилось из-за меня, и, желая любым способом прервать их смех, сказал:

– Они обожают младенцев.

Эти странные слова их немного насторожили, и оба прекратили хохотать.

– О чем ты? – спросил Помпей.

– О тектониках. Они обожают младенцев.

– Тектоники? Подземные жители? – удивился Цезарь. – Но ты, кажется, говорил, будто они никого не любят, даже себе подобных. С какой же стати им обожать младенцев?

– Их любят не все тектоны, а их повара. Им безумно нравится жарить в масле младенцев, извлеченных из чрева матерей вместе с плацентой. Я видел пиршества, где подавали пять тысяч таких порций. Поросята им не так нравятся.

Цезарь и Помпей были самыми выдающимися деятелями Рима, но я вспомнил слова Ситир о моей ответственности в этой войне между нашей цивилизацией и подземным миром и осмелился повысить на них голос:

– Вы понимаете, что я говорю? Неужели это непонятно? И они идут сюда! – закричал я. – Не пройдет и двух месяцев, как они вступят на итальянскую землю!

Цезарь и Помпей больше не смеялись. Но даже сейчас, когда тектоны уже истребили консульскую армию и преодолели пролив, отделявший Европу от Африки, Помпей не видел в этом нашествии большой беды.

– Стоит мне топнуть ногой, – сказал он с заносчивым видом, оторвав одну ступню от пола, – и по всей Италии встанут легионы солдат.

– И какой от них будет прок? – спросил язвительно Цезарь. – В Италии действительно хватает людей, а в Риме достаточно кузниц, где делают оружие. Но нам не хватает самого важного – времени! – (Мы все превратились в слух.) – Легионер – не простая сумма меча и руки, которая его держит. Солдата нужно научить сражаться, а такая учеба требует времени, времени и тренировки, не говоря уже о центурионах – хребте всего легиона. Толпа так же похожа на армию, как груда кирпичей на здание, – заключил он.

Повисло странное молчание, которое никто не мог прервать, потому что сказать нам было нечего. Наконец снова заговорил сам Цезарь:

– Давайте посчитаем. Тектоников сейчас сто тысяч, считая их кавалерию. Правильно?

Мы кивнули, но я добавил:

– Ты забываешь о гусеномусах, хотя, впрочем, это не так важно. Тектоны не используют их как боевых слонов, а только перевозят на них грузы. Эти животные слишком глупы для боя, и, кроме того, многие из них погибли при переправе через пролив.

– Хорошо, – продолжил Цезарь. – Мы можем рассчитывать на сорок тысяч моих легионеров, которые стоят лагерем по ту сторону Рубикона. Предположим, Помпей сможет собрать еще сорок тысяч за два месяца, которыми мы располагаем до тех пор, пока тектоны не подойдут к воротам Рима. Итого восемьдесят тысяч, половина из которых, то есть солдаты Помпея, не имеют опыта и будут никуда не годными бойцами. Этого мало. На кого еще мы можем рассчитывать?

– На Богуда Мавретанского, – сказал я. – Он не стал оказывать сопротивления тектонам, когда их войска пересекли его страну, направляясь в Испанию. Богуд спрятался и позволил врагам пройти по своей земле, подобно тому как краб зарывается в песок, видя надвигающуюся волну. У него есть десять тысяч всадников-нумидийцев. Если мы располагаем достаточным количеством судов, чтобы перевезти всадников и их коней, за два месяца мы без труда доставим Богуда и его легкую кавалерию в порт Остии.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил меня Цицерон.

– Мы с Богудом дружим, и он мне об этом писал.

– Нумидийцы! – обрадовался Цезарь. – Это добавляет нам сил, но все равно нас слишком мало.

– Раз больше вооруженных людей у нас нет, этого должно быть достаточно! – заявил Цицерон.

– А я тебе говорю, что нет! – ответил ему Цезарь властным тоном. – Может быть, ты умеешь произносить прекрасные речи, но в военных делах я разбираюсь получше тебя. Или мы найдем дополнительные легионы, или будем разбиты.

Помпей тоже в свое время командовал армиями и знал, что Цезарь не ошибается.

– Пусть жители Рима покинут город, – предложил он.

– И куда они пойдут? – спросил его я. – И неужели ты думаешь, что миллион горожан могут скрыться в таком месте, куда тектоны не доберутся?

– Где-нибудь еще должны быть войска, на которые мы можем рассчитывать! – раздраженно произнес Цезарь.

– Конечно они есть, – сказал я. – И всем вам прекрасно это известно.

Никто меня не понял, хотя ответ был прост:

– Либертус. Под его командованием несколько десятков тысяч вооруженных солдат, и в его армии есть несколько ахий, которые были бы прекрасным подспорьем. И они совсем недалеко отсюда, в горах.

– Либертус! – возмутился Помпей. – Это просто рабы, всякий сброд, от которого на войне не будет никакого толку.

– Да нет, пожалуй, – рассудил Цезарь. – Они завоевали Утику до тектонов, переправились через море, покорили Сицилию и юг Италии. Не так уж плохо для бестолкового сброда. Я разбил их армию, помните? И могу сказать, что для рабов они сражались неплохо, очень даже неплохо.

– Ты, наверное, шутишь, – перебил его Цицерон. – Взять в армию рабов! И еще того хуже: предложить священный союз этому самому Либертусу – сумасшедшему мятежнику, который заявлял открыто о своем намерении разрушить Рим! Это просто невероятно!

– Коли так, предложи иной способ спасти Рим! – осадил его Цезарь, точно капризного ребенка.

Цицерон замолчал. Он не знал, что ответить, и, поборов негодование, отвернулся и пошел прочь из Сената, не желая терпеть новых унижений. Заметив, что я не двинулся вслед за ним, как это случалось обычно, он обратился ко мне:

– Пойдем, Марк?

Но Цезарь смотрел на меня, и его взгляд говорил: «Останься ненадолго, нам надо поговорить». Хочешь знать, как я поступил, дорогая Прозерпина? Я не пошел за отцом, и Цицерон, как ты прекрасно понимаешь, удалился, оскорбленный до глубины души.

Когда он ушел, Помпей встал со скамьи и принялся шагать взад и вперед по залу Сената:

– Предположим, этот безумец Либертус присоединится к нашей армии. Но нам следует решить вопрос о командовании, поскольку войску нужен командующий всеми силами.

Цезарь сказал:

– Ты, безусловно, прав, этот вопрос надо будет решить! – И добавил: – А что ты, собственно, сейчас здесь делаешь? У тебя много работы, если ты хочешь набрать в армию сорок тысяч легионеров, как обещал.

И Помпей тоже удалился. Если подумать хорошенько, Прозерпина, его поступок наглядно иллюстрировал расстановку сил: он подчинился Цезарю и ушел, когда они еще только начали говорить о командовании армией.

Я остался наедине с Цезарем в Сенате, в знаменитом и продажном, донельзя продажном римском Сенате. Цезарь возвел глаза к потолку, словно прислушиваясь к шепоту лемуров всех покойных магистратов Рима, которые что-то ему говорили. Не опуская взора, он спросил меня:

– Что с тобой было там, в недрах земли?

– Много всего разного, – ответил я, – но ничего хорошего.

– Подземный мир похож на пещеру Трофония?

Я рассмеялся. Пещера Трофония[85], дорогая Прозерпина, находилась под землей, и считалось, что люди, попавшие туда, видят кошмары. Цезарь понимал, что мне не хочется ничего рассказывать, но все равно настаивал:

– Тебя унизили? Ты ненавидишь самого себя за все, что совершил, и за то, что с тобой делали?

Опустив глаза, я кивнул, сгорая от стыда.

Цезарю нравилось говорить о себе в третьем лице. Если бы так поступал кто-нибудь другой, его бы почитали за чванливого позера. Но не Цезаря, нет, ибо он был уверен в своем величии.

– Цезарь – это Цезарь. И знаешь почему? – Он ответил на свой вопрос сам: – Потому что раньше он таковым не был. Случилось то, что заставило меня измениться и стать иным.

И он объяснил, что́ имел в виду:

– Когда я был молод, диктатор Сулла[86] решил убить меня и подослал ко мне наемных убийц. Тем удалось меня разыскать, но, когда они уже приготовились расправиться со мной, их слова меня глубоко оскорбили: убийцы сказали, что Сулла обещал им только сто сестерциев за мою жизнь. Я вознегодовал, и это чувство победило страх в моей душе. Диктатор ценил меня так низко! Я предложил им тройную плату и бежал в Вифинию, где меня приютил царь Никомед[87]. Однако за его гостеприимство мне приходилось расплачиваться: он трахал меня каждую ночь и заставлял глотать свою сперму.

Цезарь двумя пальцами приподнял мой подбородок, чтобы я посмотрел ему в лицо:

– Марк, как тебе кажется, что сделало Цезаря великим? Добрые лемуры? Его происхождение? Победы? Нет. Великим Цезаря сделали Сулла и Никомед. Страх прибавляет человеку храбрости, а унижения возвеличивают. Если бы не Сулла и Никомед, Цезарь навсегда остался бы мягкотелым и уязвимым аристократом из верхней части Субуры. Именно они изменили его судьбу и сделали Цезаря Цезарем. И Цезарь пережил Суллу и Никомеда, подобно тому как ты пережил подземные страдания. Тебе нечего стыдиться. На самом деле нам бы следовало сочувствовать людям, на чью долю никогда не выпадало страшных испытаний.

Я покачал головой:

– Ты не знаешь, что со мной делали тектоны. Никакой ад не сравнится с подземным миром.

Цезарь прервал меня:

– Марк, самое трудное для человека в жизни – не выиграть сражение и не получить консульскую должность. Нет. Труднее всего научиться смотреть на мир иными глазами. В детстве наше видение мира формируется само собой, без нашего ведения: доводилось ли тебе когда-нибудь встречать доминуса, который думает, как рабы, или наоборот? Это невозможно. Но благодаря Сулле и Никомеду я, могущественный Цезарь, могу понять людей, преследуемых властью, и рабов, последнюю крысу, которая спасается бегством, и последнего проститута. И поэтому я лучше и способнее Помпея, который мыслит только как Помпей и умрет, так и не покинув клетку, в которую заключен его дух. А я, в отличие от него, умею думать, как лев и крыса, и поэтому всегда добьюсь победы над ним. А теперь скажи мне: там, в подземном царстве, этот твой Нестедум, который так яростно тебя ненавидит, поспособствовал переменам в твоей душе? Ты перестал смотреть на мир глазами патриция и видишь его теперь с другой точки зрения?

– Да, – согласился я. – Безусловно.

– Тогда ты должен быть безгранично благодарен Нестедуму за годы страданий в недрах земли.

Я не знал, что ему на это ответить, а у него уже был заготовлен новый вопрос:

– Ты мог бы начать переговоры с Либертусом?

– Думаю, что да.

– Прекрасно. Тогда передай ему мое послание: если он присоединится к нам, Сенат обязуется выплатить ему десять миллионов сестерциев и помиловать всех его людей. Тебе довелось жить в обоих мирах, быть рабом и оптиматом, и если кто-нибудь может убедить Либертуса, то это ты.

* * *

Величие человека, истинное величие, дорогая Прозерпина, определяется его способностью возвышать людей, окружающих его. В этом и заключалась разница между Помпеем и Цезарем. Помпей обладал огромной властью и проявлял ее, подавляя всех, кто занимал более низкое положение в обществе; Цезарь же, напротив, их вдохновлял.

Я вышел из Сената окрыленным и в тот же день отправился в путь, чтобы исполнить данное мне поручение. (Отцу я ничего не сказал. Он все еще сердился и не желал со мной разговаривать, что позволило мне уехать, ничего ему не объясняя.) Деметрий приготовил мне коня, дорожную сумку и тунику с капюшоном.

Добраться до Либертуса не стоило большого труда. Всем было известно, что его лагерь располагается на равнинах у подножия Везувия. Пришпоривая коня, я скакал на юг, и через несколько дней близость войска рабов стала для меня очевидной: вокруг простирались сожженные поля, разграбленные фермы и даже покинутые городки и поселки. С точки зрения гражданина Рима это запустение доказывало, что армия Либертуса подобна саранче, но, вероятно, прежде трудившиеся на полях рабы, которым удалось бежать от кнутов своих доминусов и присоединиться к войску Либертуса, смотрели на это по-другому.

И вот однажды, когда я обогнул особенно крутой поворот, часовые армии рабов приказали мне остановиться. По правде говоря, их вид внушал скорее сочувствие, нежели страх: то были беглые рабы в старых кожаных доспехах, вооруженные плохо сделанными копьями. Я уже не смотрел на мир глазами патриция, но не разучился напускать на себя важный вид и говорить тоном аристократа:

– У меня послание Сената к Либертусу. Отведите меня к нему, и немедленно!

Это подействовало. Лагерь рабов располагался у самого подножия Везувия и был гораздо больше, чем думали в Риме. Я подсчитал, что там жило не меньше восьмидесяти тысяч душ, считая женщин, стариков, детей и больных. Либертусу удалось объединить под своими знаменами чуть менее тридцати тысяч настоящих бойцов. Мой отец и ему подобные называли их сбродом мятежников, недостойных и низких людей, но Цезарь смотрел на них иначе: многие из этих мужчин (и женщин, потому что в армии Либертуса они сражались на равных) уже имели опыт сражений в Утике, на Сицилии и на территории самой Италии, где ему удалось их остановить. С чисто военной точки зрения пренебрегать такими солдатами не стоило. И они были нам нужны как воздух.

Меня оставили в лагере ждать дальнейших распоряжений у одной из палаток, такой же, как все остальные, не больше и не богаче других. В этой сделанной из козьих шкур палатке вполне могли уместиться два человека. Мне вспоминается, что я подумал: «Где я мог раньше видеть такую палатку?» И ровно в тот момент, когда в памяти у меня возник ответ: «В Африке, такими палатками пользовались охотники-пунийцы», из нее появился человек – мой старый знакомый Бальтазар Палузи! Он тоже не поверил своим глазам и воскликнул:

– Марк? Марк Туллий! Это ты?!

Его охватили весьма противоречивые чувства. С одной стороны, он обрадовался встрече и хотел меня обнять в память о пережитых вместе испытаниях. Но не забудь, Прозерпина, что Бальтазар поклялся убить меня, чтобы отомстить за своего брата Адада. Я не решался обнять его из уважения к его смятению, а он не мог решить, что ему делать: то ли обнять меня, то ли заколоть.

– Говорят, что ты принес послание от Сената, – начал он. – Но почему ты явился сам, а не послал кого-нибудь? Теперь я должен тебя убить.

Рабы, которые привели меня в лагерь, напряглись.

– Может быть, Либертус рассердится, если ты убьешь меня прежде, чем я скажу ему то, что мне поручено передать.

По-моему, его совсем не огорчило предложение отсрочить мою смерть. Скорее наоборот. А я наконец смог обратиться к человеку, который в силах был ответить мне на вопрос, так жестоко мучивший меня все семь лет:

– Пожалуйста, Бальтазар Палузи, утоли мое любопытство, которое давно меня терзает: как закончилось сражение у Логовища Мантикоры?

Бальтазар не стал мне отвечать, а посмотрел на окружавшую нас толпу людей, удивленных моим появлением, и, наполнив воздухом легкие, провозгласил, положив руку мне на плечо:

– Этого человека зовут Марк Туллий, и он первым оказал сопротивление тектонам, которые сейчас наступают на Италию.

После этого он пригласил меня сесть рядом с ним у потухающего лагерного костра и начал свой рассказ.

– Тектоны выиграли битву, но победу одержали мы, – сказал Палузи. – Мои слова могут показаться противоречивыми, но это не так. Мы убили и ранили множество чудовищ. Я помню, что вся земля покрылась телами этих отвратительных бобовоголовых существ. Однако дальше держаться мы не могли. Строй наших солдат начал рассыпаться, мужчины позорно пустились в бегство. Сил сражаться с врагом у нас не оставалось; под конец, как это ни удивительно, держался только отряд женщин, которых тренировала Ситир. Они стояли твердо, сжимая в руках свои самодельные копья и направляя их на врагов, и проклинали мужчин за их бегство и желание сохранить свои жалкие жизни. Но, как они ни кричали, наше маленькое войско терпело поражение под яростным натиском тектонов. Я думаю, что нас спас ты.

– Я?

– Точнее, Ситир Тра. Когда тектоны утащили тебя в свой колодец, она пришла в бешенство. Мне никогда не доводилось слышать такого воя, исполненного ярости и боли; так, наверное, кричала бы львица, если бы у нее из чрева вырвали львенка. Ситир была тяжело ранена, тектоны сломали ей три ребра. Они так искусали, изрезали и располосовали покров Темного Камня, что он походил на драную паутину. Но, несмотря на это, Ситир вновь с яростью бросилась в атаку и ранила и убивала врагов стремительными ударами ног и рук. Это вдохновило фалангу женщин, которые заорали, как ведьмы, и стали колоть врагов раскаленными в огне остриями копий. Мне кажется, эта вспышка ярости, когда тектоники уже рассчитывали на победу, решила исход событий. Испустив разочарованный вопль проигравшего, Нестедум поднял свою культю, и вдруг все тектоны, как один, словно подчиняясь неслышному приказу, двинулись к Логовищу Мантикоры, будто сама нора их позвала. Все случилось так, как ты предвидел: им стало ясно, что они несут слишком большие потери ради весьма скромного выигрыша.

Меня взволновали его слова, а Бальтазар продолжал свой рассказ, вспоминая гибель Эргастера и убийство Куала. Я почувствовал комок в горле.

Бальтазар говорил:

– Это, конечно, было серьезное поражение, но одновременно и большая победа. Я и еще несколько человек, оставшихся в живых, собрались за небольшим холмом. Мы не знали, как нам быть дальше. Я сказал тебе, что Нестедум и его чудовища отступили, – так оно и было, но тектоны не спустились вглубь Логовища Мантикоры, а укрылись за каменной стеной, которую соорудили вокруг норы. Помнишь? И тут снова, как мне кажется, Ситир сыграла решающую роль, потому что мы совсем упали духом и не знали, что делать. А она, восстановив силы, приготовилась к новому бою и только повторяла снова и снова: «Я поклялась, что буду его защищать, и не выполнила своего обещания, не выполнила». Каждое утро ахия подходила к каменному заграждению, проклинала тектонов, требовала, чтобы они вышли из своего убежища и приняли ее вызов. Они, однако, хранили молчание. Несколько раз Ситир в ярости бросалась на стену и успевала убить пару бобовоголовых, прежде чем перед ней возникал целый лес копий и ей приходилось отступить. Так продолжалось четыре дня. Мне вспоминается, что на пятый день Сервус попытался ее остановить и сказал ей нежно: «Дорогая, оставь эту затею. Ты поклялась защищать жизнь Марка Туллия, но тебе не хуже моего известно, что это не самая важная клятва». Она ответила: «Для Геи все клятвы важны одинаково!» – «Тебе не хуже моего известно, что превыше всех достоинств богиня Гея ценит покорность судьбе. Надейся на нее и веруй», – настаивал Сервус. «Вера не облегчает нам путь, а только делает возможным невозможное», – заключила Ситир и с этими словами опять бросилась к каменной стене. Ситир бежала, крепко сжав кулаки и, поверь мне, в эту минуту не была похожа на ахию. Ахии всегда холодны и бесстрастны, даже когда влюблены, и никогда не безумствуют, а в то утро Ситир Тра была похожа на сошедшую с ума волчицу… На этом все военные действия закончились. Тектоники увидели эту неутомимую и яростную воительницу, и Нестедум утвердился в своем решении, которое, вероятно, принял еще раньше: чудовища отступили окончательно в бездну Логовища Мантикоры… Добежав до заграждения и вскочив на стену, Ситир увидела за нею только остатки вражеского лагеря. Когда последние тектоны спустились в свою нору, они даже завалили за собой Логовище Мантикоры огромной глыбой. После этого действительно наступил конец и нашему сражению, и присутствию чудовищ на поверхности земли.

Наступило молчание, которое не нарушали ни я, ни Бальтазар, ни люди, собравшиеся вокруг лагерного костерка, чтобы послушать эту историю. Я задумался вслух:

– Это была победа, но она далась нам очень высокой ценой. В нашем отряде мы недосчитались самого старого и самого молодого из бойцов, Эргастера и Куала. Бедный Куал.

– И Адада, – напомнил мне резким тоном Бальтазар.

– Да, конечно, и Адада, – поправился я, но, в этот момент не желая затрагивать столь проблематичный вопрос, решил сменить тему разговора. – А что Куал? Интересно, узнал ли он перед смертью, кто был тем человеком, который отнял у него любовь Сервуса?

Бальтазар Палузи громко расхохотался, а я не понимал, что его так рассмешило.

– Вот так дела, Марк Туллий! Оказывается, все в лагере знали, кроме тебя: Сервус делил свое ложе и обращался как со своей женой с этой женщиной, с ней.

– С ней?

– Сколько женщин было в наших двух отрядах, твоем и моем?

Я смотрел на него в изумлении, и Бальтазар решил выразиться прямо:

– Ситир. Ситир Тра. Кто же еще?

Все взгляды устремились на меня, а я лишился дара речи. Надо было сделать усилие, чтобы скрыть румянец на щеках и свое отчаяние, но мне это никак не удавалось.

– Но я видел, как Ситир трахалась с этим гигантом, с Урфом! – возразил ему я.

– Ну и что из этого? – ответил Бальтазар. – Ахии – свободные существа и могут иногда развлечься. Но серьезные отношения у нее были только с Сервусом.

Мое недостойное молчание длилось слишком долго, но наконец я собрался с силами и спросил:

– А что случилось с Сервусом?

Не буду скрывать, Прозерпина, я с радостью дал бы отсечь себе руку, чтобы услышать, как Бальтазар Палузи рассказывает мне о смерти Сервуса от укуса гадюки, от африканской лихорадки или от случайного удара молнии. Однако его ответ был иным.

– Мы здесь ради него, – сказал он. – Но ты, естественно, уже об этом знаешь.

– Знаю? Что я должен знать?

Вместо ответа Бальтазар поднялся на ноги и попросил меня следовать за ним. Мы подошли к другой палатке, такой же бедной и простой, как остальные, но гораздо вместительнее. Палузи попросил меня подождать снаружи, а сам зашел внутрь.

Очень скоро он выступил из палатки в сопровождении другого человека – Сервуса. А может быть, дорогая Прозерпина, мне следовало бы сразу назвать его Либертусом, потому что это был, естественно, он.

На самом деле, Прозерпина, удивился я не слишком, потому что в глубине души уже догадывался. Когда я слышал о восстании рабов, мне всегда вспоминался Сервус. «Я лелеял нечто важное – Идею», – сказал он мне перед нашей битвой, но я тогда над ним посмеялся. А зря! Это было большой ошибкой.

После сражения у Логовища Мантикоры и отступления тектонов Сервус сменил имя и начал свою революцию. Нам известно, насколько успешной она была, и мы можем заключить, что в некотором смысле тектоники ему помогли. Солдаты, пережившие наступление подземных чудовищ, считали себя способными на любые подвиги и славили имя Сервуса (прости, ныне Либертуса) по всему югу Проконсульской Африки.

Либертус, обладавший незаурядным умом, создал рассказ, подобный настоящей легенде, о том, как он сам и отряд освободившихся рабов победили орды подземных чудищ. (Не стоит и говорить, что мое участие в этих событиях тщательно замалчивалось. Но вправе ли я был его за это осуждать? Разве только римским патрициям принадлежало право политических интриг и искажения истины?)

Торкас и подобные ему субъекты, которые лучше болтали языками, чем выдерживали наступления неприятеля, разнесли добрые вести по всей провинции. (Ты помнишь Торкаса, Прозерпина? Это был жалкий бандит, которого мы завербовали в нашу армию в последний момент.) Когда Либертус, Ситир и бывшие рабы добирались до обширных поместий африканских землевладельцев, там уже все о них знали. Рабы распинали на крестах своих хозяев и присоединялись к повстанцам. С каждым днем их армия росла. После взятия Утики Либертус созвал в городе нечто вроде собора религии Геи. Его теологические постулаты получили большую известность, и множество ахий ответили на призывы вождя повстанцев. Чем больше ахий впадали в эту своеобразную ересь, тем больше доверия и уважения внушало людям дело повстанцев, и в их армию вливались все новые и новые рабы.

Однако вернемся к тому, на чем мы остановились, Прозерпина. Я сказал тебе, что мы стояли у палатки Либертуса. В отличие от Бальтазара Палузи, он изменился очень сильно – настолько, что я с трудом его узнал. Он отпустил волосы – вероятно, чтобы скрыть клейма раба над ушами. (Кроме того, бритая голова указывала на принадлежность к низшему слою общества. Поэтому Цезарь так ненавидел свои залысины!) Либертус теперь одевался достойнее, хотя и без излишеств. Власть и слава не смогли разгладить морщины на его отвислых лошадиных щеках – свидетельства страшных и долгих страданий. Сейчас он был более скуп на жесты, а его взгляд стал пронзительнее и тяжелее. Либертус посмотрел на меня и слегка улыбнулся – не знаю, из искренней симпатии или потому, что мое изумление страшно его позабавило. Чувства юмора у него, совершенно очевидно, немного прибавилось.

– Гляди-ка, вот так новость: в моих владениях появился патриций, – сказал он. – Мои солдаты должны тренироваться: мы привяжем его к столбу – и пусть они колют и режут его своими мечами.

Но я не испугался. У нас обоих остались в памяти слова, которые слетели с моих губ, когда Гней-Кудряш передал Сервуса мне в собственность.

– У меня есть для тебя послание, – начал я без предисловий. – Его передает тебе Цезарь, но думаю, что Сенат не будет возражать и поддержит его предложение.

Вместо ответа он жестом пригласил меня в свою палатку. Эта палатка принадлежала только ему; и поскольку здесь он жил и спал, в глубине ее располагалась его постель – простая подстилка. И на ней лежала Ситир Тра.

Увидев меня, ахия поднялась, привычным движением вытянув руки и ноги, словно кошка, что потягивается после сна. Мы обменялись взглядами и сказали друг другу все и одновременно ничего. Никогда раньше я не испытывал столько различных чувств сразу: радость и разочарование, грусть, ревность, ненависть и любовь. Все это вместе, вперемешку и в один миг. То была ужасная минута, Прозерпина.

Мы уселись на земле, на простых и очень тонких подушках. По обе стороны от Либертуса расположились Ситир и Палузи. Я начал с весьма закономерного вопроса:

– Как тебе удалось собрать такое войско?

Он язвительно рассмеялся:

– Мне дал его Рим. Мне бы никогда не удалось собрать такую армию, если бы не угнетение, которому подвергаются люди, если бы не чудовищная жестокость властей. Мы не первое войско восставших рабов, но станем последним, потому что победим.

Я посмотрел по сторонам, и вид его убогого жилища пробудил во мне юмор родной Субуры.

– Если ты так живешь накануне своих побед, – сказал я с насмешкой, – не хочу даже воображать, какова будет твоя жизнь, если ты потерпишь поражение.

– Смейся сколько тебе угодно, – ответил он. – С каждым днем нас все больше и больше. И когда наберется достаточно солдат, мы двинемся на Рим.

– До или после того, как это сделают тектоны?

Я поставил перед собой цель обсуждать только конкретный вопрос, который привел меня к подножию Везувия. Либертус ничего не ответил.

– Республика обещает всем вам полную амнистию, – продолжил я, – и десять миллионов сестерциев, чтобы вы могли начать новую жизнь. Единственное условие: тебя просят присоединиться к большой армии, которую собирают для сражения с тектониками.

Либертус ответил не сразу:

– И это все? Больше они ничего не придумали? Какие-то типы в тогах устраивают собрание и говорят: «Нам сейчас необходимы те, которых мы унижали, угнетали и распинали на крестах. А ну-ка, Марк, отправляйся к ним и предложи эти жалкие крохи, чтобы они пришли и стали есть у нас из рук». – Произнося эти слова, он все больше и больше распалялся. – Мы для Рима существа, недостойные даже звания людей. И знаешь, что самое грустное, Марк Туллий? Даже сейчас они больше уважают тектонов, чем рабов, и придают им большее значение. Для Сената мы просто вещи или даже менее чем вещи. Многие из нас хотели бы жить жизнью пса или мула! Когда мы умираем, наши кости дробят, чтобы получить больше прибыли, больше богатства, всегда больше денег. Ты сам был вместе со мной на руднике в Африке!

– Ты прав, – перебил его я. Он так удивился моему согласию, что замолчал, и мне удалось добавить: – И я на твоей стороне, веришь ты мне или нет. Там, в Африке, я бы стал с твоими доводами спорить, но сейчас думаю так же, как ты.

Либертус усомнился:

– Почему теперь Марк Туллий не тот человек, который был в Африке? Что его так изменило?

– Семь лет, проведенных под землей.

Все трое смотрели на меня вопросительно, и я продолжил:

– Почти все это время я провел в рабстве у тектонов, а в остальном либо скрывался от них, либо сражался с чудовищами. Поверь мне, я сам испытал все тяготы рабства – нет, даже более жестокие муки – и теперь в Риме ненавижу многое из того, что любил раньше.

Я не стал расписывать все подробности своей жизни, потому что хотел заняться самым важным вопросом.

– Либертус, ты был со мной у Логовища Мантикоры. – Я посмотрел на Ситир и Палузи. – Вы все были там! И никто лучше вас не знает, что означает наступление тектонов, а они уже идут сюда. И теперь их не две-три центурии, но сто тысяч чудовищ, и поверь мне, Либертус: если в этом мире есть нечто безграничное, то это их прожорливость. Покончив с Римом, они поднимутся сюда, в эти горы, и сожрут всех вас. Ты знаешь, что это так. – И я заключил: – Вместе мы можем победить тектоников, а по отдельности они просто съедят всех нас – и свободных граждан, и рабов; и ты сам это прекрасно знаешь. Я прошу тебя: соглашайся на амнистию.

Палузи и Ситир смотрели на Либертуса, перед которым возникла дилемма. Принять предложение Сената означало для него отказаться от своих принципов, от задачи восстания и даже от всего смысла жизни. Но, отвергнув это предложение, он обрекал на смерть своих соратников и всех людей вообще. Либертус вызвал к себе полдюжины приближенных, мужчин и женщин, чтобы посоветоваться с ними, а меня попросил выйти из палатки и подождать.

– Не хотел бы я оказаться на твоем месте, – сказал ему я. – Тебе придется выбирать между жизнью и свободой.

Я вышел наружу и вновь устроился у лагерного костерка. Люди, которые ранее слушали там наш разговор, сейчас отошли от меня подальше, словно от зачумленного. Конечно, они были нищими, а многие вдобавок и больными. Слабые, тщедушные и несчастные существа! И Рим обращался за помощью к ним, к этим отбросам общества; только они могли предотвратить Конец Света. Их взгляды не казались мне любезными, но я не мог их за это укорить: для них я был воплощением ужаса под названием Рим, который они ненавидели и от которого бежали.

Мое внимание привлекла странная картина: неподалеку, на открытой площадке между палатками, повстанцы водрузили статую. Она изображала какого-то юношу, чьи черты казались восточными. Памятник не был величественным: небольшая статуя, пожалуй, не доходила мне даже до пояса, но ее поставили на необработанную каменную глыбу, чтобы она возвышалась над землей. Скульптуру вытесали из камня плохого качества и раскрасили в яркие цвета. В целом монумент казался очень примитивным и безвкусным, но, если судить по огромному количеству приношений, повстанцы рьяно поклонялись этому существу. На шее статуи висело множество гирлянд из живых и сухих цветов, а у ног лежали охапки розмарина и тимьяна и стояли свечи: какие-то уже потухли, а другие еще горели. Каждый, кто проходил мимо памятника, подносил к губам три пальца, целовал их, а потом с почтением трогал ноги юноши.

Становилось холодно, и я съежился, глядя на слабые языки пламени. И тут кто-то накрыл мне плечи одеялом. Это была Ситир.

Она села напротив меня, по другую сторону маленького костра. Ахия не нуждалась в одежде, и ее тело было по-прежнему прекрасно, хотя и не отвечало никаким канонам красоты. Ситир заметила, что я рассматриваю нелепую и довольно уродливую статую, и сказала:

– Ты его узнаешь? Это Куал.

– Куал?

– Да. Здесь все ему поклоняются. Он был гонцом, который принес во все уголки Африки добрые вести о Либертусе.

Я не смог удержаться от смеха:

– Куал был проститутом в портовой таверне Утики, и ты знаешь это не хуже меня.

Какое циничное вранье! Единственное в своей жизни послание Куал передал моему отцу, но от этого никакого толку не было, потому что в ответ я получил от Цицерона лишь туманные слова, которые там, в пустыне, теряли всякий смысл.

– А теперь для этих людей он превратился в некое подобие бога-гонца, что несет весть о свободе всем угнетенным.

Куал! Либертус превратил живого человека в символ и, разумеется, использовал его в интересах своего дела. Либертус и вправду жил ради Идеи и строил для своей веры пантеон.

Я перевел взгляд на Ситир.

– А ты не участвуешь в обсуждениях? Ты не голосуешь? – спросил я ее, чтобы не молчать.

– Они и так знают мое мнение, а споры наводят на меня скуку.

Мне хотелось сказать ей, что́ она значила для меня; хотелось поведать, что без воспоминания о ней я не смог бы пережить семь лет мучений, но слов не требовалось. Ситир была ахией и могла читать чувства в моем сердце с той же легкостью, с какой мой отец читал речи, поэтому опередила меня.

– Молчи, – произнесла она, но это «молчи» не прозвучало как приказ и меня не обидело. Просто Ситир таким образом говорила, что не желает затрагивать эту тему. Я заговорил о другом:

– Ты любишь его? Либертуса? Ты любишь его как женщина?

– Молчи.

Смысл этого второго «молчи» от меня ускользнул.

– Ты когда-нибудь вспоминала обо мне за все эти годы? – продолжил я.

– Да. Я до сих пор не могу выбросить из головы тот миг, когда ты исчез в Логовище Мантикоры.

– Тебя мучила эта мысль, потому что я был тебе дорог или потому что ты не смогла исполнить порученную тебе миссию?

Она ничего не ответила, и я сказал:

– Знаешь, есть одна небольшая деталь, которая остается для меня загадкой. Если бы ты не явилась в Риме к дверям нашего дома в Субуре, события развивались бы совсем по-другому.

Тут на губах Ситир заиграла ироничная улыбка.

– Птенчик! Вы, римские патриции, очень много о себе думаете и всегда считаете, будто вы – пуп земли. – И тут она произнесла слова, которые поразили меня до глубины души: – Ты так и не понял, птенчик. В Африке я была телохранителем Либертуса, а не твоим. К твоему порогу меня привела его Идея, а вовсе не ты.

Я устыдился собственной глупости: я был полным идиотом! В голове у меня промелькнули картины нашего путешествия – теперь и впрямь все становилось на свои места. Главным действующим лицом всех событий был Либертус, а не высокомерный до нелепости мальчишка-аристократ. Сейчас я понимал, что столкновения с тектониками никто не предусмотрел, оно было чистой случайностью. Либертус всегда хотел отправиться в Африку: рабы провинции, бывшие враги Рима, потерпевшие поражение, скорее могли поднять восстание. А я, сам того не ведая, способствовал его переезду на Африканский континент. Ключевым моментом этого путешествия стал эпизод на серебряном руднике, когда Ситир увидела весь ужас власти Рима и наконец согласилась поддержать Либертуса. Когда тот заручился поддержкой ахии (и даже двух, если считать Урфа), он смог начать свою революцию.

– Но ты потребовала от меня верности долгу; ты говорила, что видела во мне нечто важное, – заметил я.

– Это случилось позже, когда мы отправились в путь. Да, в Африке я поняла, что в твоей душе спрятано сокровище, но проявиться без посторонней помощи оно не могло.

– Но если я не был твоей миссией, тогда почему ты переживала, что не смогла меня спасти? Ты полюбила меня? Так же, как Либертуса? Или больше?

Она смотрела на меня и молчала.

– В тот день, когда ты тайно пробралась в наш дом, притворившись одной из жен Богуда, тебя не посылал Либертус, правда?

Я так желал ее, что отважился даже схватить ее за запястье:

– Скажи, что ты не любишь Марка Туллия. Услышав твои слова, я смогу приказать разуму и сердцу, чтобы они тебя забыли.

О Прозерпина, какая это была минута! И знаешь почему? Да потому, что она не сделала ни малейшего усилия, чтобы освободить свою руку, а в глубине ее зеленых глаз я заметил крошечную искорку. Но тут Ситир Тра увидела что-то за моей спиной и сказала:

– Они уже приняли решение.

Я обернулся. Либертус, Палузи и другие советники выходили из палатки. Я встал, а Либертус подошел ко мне и сказал:

– У нас готов ответ для Рима.

Все смотрели на меня сурово, особенно Бальтазар Палузи, только на лице Либертуса скорее можно было прочитать насмешку.

– И каков ваш ответ?

– Наш ответ таков: нет.

Изумление мое не описать словами.

– Нет? Что значит «нет»? – произнес я, заикаясь, хотя все было ясно.

Либертус сказал:

– Если тебе еще не все ясно, повторяю. Наш ответ – нет. Ты способен его запомнить?

* * *

Должен признаться, Прозерпина, что Цезарь, предлагая повстанцам союз, допустил большую ошибку. Он счел Либертуса равным себе – весьма похвально, однако признание этого равенства означало, что у обоих одинаковые интересы. А дело обстояло иначе.

Для патрициев целью борьбы между двумя мирами было сохранение самой главной для них и основополагающей ценности – жизни. Но рабы своей жизнью не дорожили. Для тех, кто следовал за Либертусом, смерть и рабство были практически одинаковыми понятиями. Ради чего им было возвращаться под власть Сената? Чтобы защищать один конец вместо другого?

Не стоит и говорить, Прозерпина, что решение Либертуса повергло меня в глубочайшее отчаяние. Однако позволь мне открыть тебе один секрет: у меня был заготовлен второй план – на случай, если первый провалится. Это отчаянное решение находилось за границами разумного, но все же годилось, чтобы попытаться победить тектоников.

Некоторое время спустя Бальтазар Палузи увидел, что я сижу в задумчивости, опустив голову, подошел ко мне и сказал:

– Тебе известно, что из уважения к моему брату я должен тебя убить. Но, к сожалению, сегодня я этого сделать не могу, потому что должен разрешить тебе вернуться в Рим с посланием Либертуса.

Мой ответ мог показаться ему неожиданным:

– О, об этом не беспокойся! Если вы пошлете в Сенат мою голову, даже весьма недалекие сенаторы поймут, что Либертус отказался. И какая разница, когда умереть – сегодня или завтра? – Потом я продолжил: – Если войско Либертуса не присоединится к армиям Цезаря и Помпея, мы все погибнем. Убей меня, Бальтазар Палузи, потому что, по крайней мере, моя смерть принесет тебе радость и скрасит твою жизнь – вернее, тот жалкий отрезок жизни, что останется тебе до прихода тектоников. Я прошу тебя об одном: чтобы мой конец выглядел торжественно, убей меня на вершине Везувия.

На самом деле Бальтазар не хотел меня убивать, и я всегда это знал. Однако его связывала данная в свое время клятва, и он согласился исполнить мое желание. Наше восхождение заняло несколько часов; поднимались мы по высохшему руслу ручья, что несколько облегчало нам путь. Из этого похода в памяти у меня остался только один забавный эпизод. Я нес на спине loculus, то есть заплечный мешок легионера, весьма удобное изобретение.

– И охота тебе тащить все это наверх, – сказал Бальтазар. – Ты там надолго не задержишься…

– Пожалуй, ты прав, Бальтазар Палузи. Раз ты это заметил, ты и неси мешок.

И я передал ему поклажу, чтобы он донес мне ее до вершины. В конце концов очутившись наверху, мы залюбовались великолепным видом: вдали блестели воды залива, а за ним расстилались плодородные равнины. Как прекрасен был этот край, исполненный жизни, обращенной в будущее. Нет, мы не могли позволить тектонам превратить эту красоту в поля смерти. Мне вспоминается, что я прошептал себе под нос:

– Если мы их не остановим, Неаполис превратиться в Некрополис[88].

Затем я обратился к Бальтазару:

– Я никак не могу понять одного. Совершенно ясно, что ты последовал за Либертусом, но ты же свободный человек, и его борьба не имеет к тебе ни малейшего отношения. Почему же после битвы у Логовища Мантикоры ты не вернулся к своим родным, которых так любишь и перед которыми у тебя было так много обязательств? Разве ты не должен был жениться на вдове своего брата и усыновить его детей?

Мой вопрос ранил его, точно дротик: лицо его исказилось от боли.

– Я еще не все рассказал тебе, Марк Туллий. Ты, наверное, помнишь, что перед битвой я вернулся с полдороги, чтобы отомстить за брата, а мои охотники продолжили путь в наш поселок. Добравшись до места, они рассказали всей моей родне о событиях у Логовища Мантикоры: о гибели Адада и моем решении вернуться туда. Их слова вызвали бурный переполох: моя жена и вдова моего брата, женщины решительные, договорились отправиться за мной. Смерть обоих братьев для них была бы слишком страшным несчастьем, и они хотели уговорить меня вернуться. Но обе знали, что я человек упрямый, и поэтому взяли с собой всех моих детей и всех детей моего брата, рассчитывая, что вид малышни растрогает меня и я не стану сильно сопротивляться.

Я зажал рот рукой, ибо, если любой рассказ подобен реке, мне уже виделось, куда его река впадет.

– Наш поселок был не очень далеко от Логовища Мантикоры, и на рассвете они добрались до места великого сражения, когда после него не прошло и двух суток. Их глазам сразу предстало поле боя, покрытое трупами тектоников. Женщин и детей сопровождали мои охотники, которые служили им проводниками. Они уже знали повадки тектонов и подумали, что мы одержали победу: чудовища всегда пожирали мертвых сородичей без малейшего смущения, а раз они не утащили трупы, значит живых тектоников на земле не осталось. Охотники не ведали, что наши враги прятались за своим заграждением, потому что боялись Ситир, которая атаковала их каждое утро, а равно и наших снарядов. И поэтому вся процессия, ничего не опасаясь, приблизилась прямо к каменной стене.

– О нет! – вскричал я.

– Да. После битвы мы с остатками нашего отряда спрятались за небольшим холмом, чтобы залечить раны и решить, как поступить дальше. Мы не видели, как мои родные подошли прямо к Логовищу Мантикоры, а только услышали крики. Мы с Ситир бросились туда бегом, но было уже поздно.

– И они сожрали всю твою родню… твою семью, женщин и детей… – в ужасе пробормотал я.

Палузи упал на колени и горько заплакал:

– Если бы я не вернулся, чтобы отомстить тебе, все они сейчас были бы живы!

Я встал на одно колено и положил руку ему на плечо.

– Не осуждай себя напрасно, Бальтазар Палузи! – попытался утешить его я. – Ты поступил так, как велят обычаи. Твоих родных убили тектоны, и никто другой. Желая отомстить мне, ты просто хотел следовать законам своего народа.

(Самое любопытное, дорогая Прозерпина, состояло в том, что, споря с ним, я утверждал, будто его желание убить меня было совершенно правильным и справедливым. Ничего не поделаешь, люди – странные существа.)

После гибели родных Бальтазар Палузи пришел в такое отчаяние, что чуть было не лишил себя жизни прямо там, рядом с Логовищем Мантикоры. И мне кажется, что он не совершил самоубийство только потому, что рядом оказались две такие исключительные личности, как Либертус (который в то время еще звался Сервусом) и Ситир.

– Смерть приходит за всеми людьми сама, рано или поздно, – сказал ему Либертус. – Зачем же тебе ее искать? А пока она за тобой не пришла, ты можешь посвятить остаток своей жизни справедливому и благородному делу.

Но самый убедительный довод привела Ситир:

– Вы с братом всегда были едины, как две ноздри одного носа. А теперь ответь мне: он бы захотел, чтобы ты вскрыл себе вены этим ножом?

В конце концов Палузи решил жить дальше и остаться с ними. Следуя за Либертусом, он превратился в талантливого военачальника. Бывший раб произносил речи, призывал людей к действиям и определял политику всей кампании, а Бальтазар командовал армией на полях сражений. Палузи быстро этому научился, и Цезарь стал тому свидетелем; правда, он разбил войско повстанцев, но все же не постеснялся признаться мне, что его соперник был очень искусен.

– Я чувствую свою вину еще по одной причине, – признался мне Бальтазар Палузи. – Знаешь почему? Я, конечно, очень любил мою жену и наших детей, но только Адада я никак не могу забыть. И выходит, будто моя любовь к нему заслонила все остальные чувства.

Когда он произнес имя брата, мне пришлось сглотнуть слюну, но я сказал ему только:

– Это естественно. Не бывало на свете двоих людей, так похожих друг на друга и столь во всем согласных.

Однако мы теряли время. Нет, Прозерпина, я поднялся на Везувий вовсе не для того, чтобы умереть. Я поднял Бальтазара с земли и заговорил:

– Я должен сказать тебе одну вещь и надеюсь, что ты в ней не усомнишься, ибо времени на подробные разъяснения у меня нет. В странствиях по подземному миру мне довелось увидеть бесконечное множество народов, таких разных и удивительных, что я не смог бы описать их тебе и за целую жизнь. Но самое важное событие связано не с ними, а с миром божеств: оказывается, мой друг Палузи, есть один высший Бог, который создал все в мире, и я его видел.

– Ты видел Баала?

– Нет, никакого Баала не существует. Есть лишь одно-единственное божество, один Бог, который живет в пещере, в самой глубине земных недр.

Любой мудрец Рима посмеялся бы надо мною, но Бальтазару Палузи была дана другая мудрость, более примитивная и более терпимая, и он ни на миг не усомнился в моих словах, а только спросил:

– А почему ты мне об этом рассказываешь?

– Потому что теперь, когда Либертус отказался присоединиться к армии Сената, наша единственная надежда – Бог. В тот первый и последний раз, когда мне довелось говорить с ним, я попросил его указать мне дорогу назад, на поверхность земли. А сейчас я попрошу у него помощи в борьбе с тектонами.

– Я все равно никак не могу уразуметь, на кой прах я тебе понадобился, Марк Туллий.

– Ты единственный человек во всем мире, который в силах мне помочь, по двум причинам.

Он недоверчиво скривился:

– По каким еще двум причинам?

Я просто указал ему на жерло вулкана и попросил его посмотреть вниз:

– Гляди, Бальтазар. Ты явился сюда из Африки и потому, наверное, не знаешь того, что известно любому жителю Италии. Тебе когда-нибудь говорили о чудесных цветах лавы в глубинах Везувия?

И действительно, лава вулкана переливалась внизу розовыми и светло-голубыми тонами, а иногда подземные силы направляли вверх разноцветные струи, которые затем исчезали, снова падая в породившее их озеро на дне кратера. И, воспользовавшись тем, что Бальтазар Палузи зачарованно смотрел на эту картину, я обеими руками столкнул его вниз.

15

Я прыгнул вслед за Бальтазаром Палузи. Уверяю тебя, Прозерпина, падать вниз было страшно, но мне уже было известно, что лава примет меня в свои объятия с нежностью, и я погрузился в нее, точно в цистерну с оливковым маслом.

Блаженство соприкосновения с этой жидкостью так поразило Бальтазара Палузи, что он не сразу смог разобраться, какое чувство в его душе преобладает: страх или изумление. Мы оба открыли глаза в толще лавы. Я посмотрел на него и открыл рот, показывая бедняге, что лава не сожжет его легкие и не заполонит все его тело, но он все еще бился и сжимал губы, испытывая животный страх. Опасаясь, что Палузи этими судорожными движениями сам себе навредит, я схватил его за локти, чтобы успокоить и дать ему понять одно: самое лучшее – ничего не делать, и тогда сам Везувий позаботится о нас. Вокруг кипело розово-голубое море в непрестанном движении. Бальтазар наконец понял, что эта стихия никакого вреда нам не причиняет, совсем наоборот: наши тела оказались подвешенными в толще воды, будто сонные медузы, которых не били волны и не увлекали за собой морские течения.

Некоторое время спустя мы почувствовали под ногами дно, и нам показалось, будто мы – маленькие дети, что отдалились от берега и борются с толщей воды, пытаясь выбраться на песок. Мы шагали в никуда, или, по крайней мере, нам так казалось; достаточно было просто передвигать ноги – один шаг, потом другой. И вдруг наши головы показались на поверхности. Идти легче не стало, но мы шагали, пока не вышли из лавы совсем и не оказались в гроте возле озера, неожиданно спокойного и маслянистого. Когда мы очутились на берегу, вся жидкость полилась с наших тел, нашей одежды и обуви и вся до последней капли вернулась в озеро. В одно мгновение ока мы стали такими же сухими, какими были до прыжка с вершины Везувия. Жаль, что ты не видела, Прозерпина, изумленное лицо Бальтазара Палузи.

– Здесь, внизу, многое довольно трудно понять, – пояснил я ему, прежде чем он успел открыть рот, – но понять можно.

Потолок в пещере, где мы теперь стояли, был довольно низким и неровным. Бальтазар по-прежнему нес за плечами мой loculus легионера. Я забрал у него мешок, повесил себе на спину и сказал, указывая на туннель, открывшийся перед нами:

– Пошли.

* * *

Бедный Бальтазар Палузи был так потрясен, что надолго потерял дар речи. По правде говоря, я не стал дожидаться его вопросов и сказал:

– Единый Бог живет так далеко отсюда, что нам бы пришлось шагать сто лет. Но ты не переживай, пешком мы не пойдем, потому что очень скоро окажемся там, где нас ждет очень удобный транспорт. Я называю это место Капустным лугом.

– Надеюсь, эти кочаны умеют передвигаться достаточно быстро, – недовольно проворчал он.

Вскоре туннель привел нас на Капустный луг, который был обширнее Марсова поля[89]. По высоченным каменным сводам над ним медленно, очень медленно и непрерывно передвигались лиловые всполохи, освещавшие это странное место. Я называл его Капустным лугом, потому что там повсюду росли какие-то странные огромные растения в человеческий рост, которые отдаленно напоминали нашу земную капусту. Может быть, такое название не совсем верно: на самом деле они вызывали в памяти большие морские водоросли и постоянно колебались, словно под порывами ветра, хотя воздух был неподвижен. Их плотные, но гибкие листья были серыми, как и стены вокруг, но более блестящие и серебристые. Бальтазар поглядывал на эту «капусту» недоверчиво: ее волнообразные движения ему не нравились. И действительно, постоянное колебание листьев приводило к странному оптическому эффекту: глаз никак не мог с точностью определить, куда они склонялись – вперед или назад, раскрывались или сжимались. Над всем лугом разносилось жужжание невидимого улья.

Я вытащил из мешка два маленьких узелка и протянул один Бальтазару Палузи.

– Сейчас мы будем действовать так, – объяснил я ему. – Мы пойдем среди этих кочанов и будем протягивать узелок всем растениям на нашем пути. Если что-то заметишь, остановись.

– А что я должен заметить?

– Когда услышишь, что растение мурчит, как котенок, протяни ему свой узелок и открой. Это все, а потом жди и ничего не бойся.

Я предложил Палузи идти первым. Сначала растения не обращали на нас никакого внимания, но потом, как я и предполагал, одно из них заурчало, как довольный котенок.

– Развяжи узелок! – напомнил я Бальтазару. – Открой, чтобы было видно содержимое.

Он послушался, но его разбирало любопытство, и он посмотрел, что было внутри.

– Серебро и свекла? – удивился он.

То были его последние слова. В один миг гибкие листья капусты обвили его тело, и оно исчезло целиком, словно растение проглотило и человека, и его узелок. Все случилось так быстро, что я не успел ответить на его вопрос.

Я поступил точно так же с другим растением, и оно тоже меня проглотило. Внутри человек чувствовал себя словно муха, попавшая в паутину, но листья его не душили. Множество слоев насквозь прозрачных, огромных лепестков задвигались с головокружительной скоростью. Жилки листьев закрутились, точно спицы колеса, что стремительно катится под гору, а потом неожиданно остановились. Когда все успокоилось, я откинул капустные листья, словно тяжелые занавеси, и вышел наружу.

Пейзаж вокруг изменился: я очутился в самой обычной пещере. Я смог осмотреться благодаря прикрепившимся к стенам странным рачкам, чьи панцири излучали оранжевый свет. Палузи вышел из другой капусты, и на его лице был написан вопрос.

– Мы преодолели невероятное расстояние, – сказал я ему.

– А как, всемогущий Баал, могут двигаться эти растения, если у них есть корни?

– Они и не двигаются. Просто каждое соединено со всеми остальными, и они перенесли нас сюда. Не спрашивай меня, как они это делают и откуда им известно, где нам надо оказаться. Ну, пошли, мы уже совсем близко.

Мы двинулись по туннелю, чьи своды были так высоки, что терялись во тьме. Он был абсолютно прямым, будто созданный людьми проспект. Вокруг стояла удивительная тишина, которую нарушали только наши шаги по камням. Стены источали соленую прохладу. Где-то в глубине, в тысяче шагов от нас, сияли два ярких белых огня. Я взял Палузи за плечо и придержал.

– Эти огни освещают вход в пещеру Единого Бога. Сейчас мы слишком далеко, но, когда подойдем поближе, ты увидишь, что под ними сидит один человек. Это страж пещеры.

– Человек, как мы?

– Да. Это пращник с Минорики[90].

– О, священные яйца Баала! – воскликнул Бальтазар. – Откуда там взялся пращник с Балеарских островов?

– Бальтазар Палузи! – поторопил его я. – Сейчас мне некогда рассказывать тебе обо всех особенностях подземного мира! Важно только то, что он там сидит, охраняет пещеру Единого Бога и не пускает туда кого попало. В этом и заключается трудность.

– Но ты же уже попал туда один раз.

– Точно. Я проявил сообразительность, воспользовался ехидством, приобретенным в Субуре, и мне удалось просочиться внутрь. Однако теперь он меня уже знает, и второй раз номер не пройдет. – Я дружески похлопал его по плечу и добавил: – Бальтазар Палузи, чуть раньше я сказал тебе, что твоя помощь мне нужна по двум причинам. Вот первая из них: исхитрись как-нибудь, чтобы пращник позволил нам войти.

– Но почему я? – рассердился он. – Что у меня общего с этим дерьмовым пращником с Минорики?

– Вы оба охотники.

Я не стал ждать, пока он обдумает мои слова или ответит, а просто потянул его за руку, и мы двинулись дальше.

Чем ближе мы подходили, тем ярче светили нам огни. Они увеличились в размере и казались теперь двумя белыми солнцами над простым проемом в каменной стене. Перед ним на большом камне сидел пращник, который явно скучал и перебирал жилы своей пращи, но, увидев нас, неспешно поднялся на ноги. Меня он узнал сразу:

– Гляди-ка, да это Марк Туллий! Я тебе говорил, что, если явишься сюда снова, я размозжу тебе голову. Ты об этом помнишь?

И с этими словами он начал заряжать свою пращу. Да будет тебе известно, Прозерпина, что пращники с Минорики всегда носили с собой три пращи для метания камней разного размера. Те две, которые воин не использовал, он вешал себе на шею. На сей раз страж выбрал среднюю пращу и собирался зарядит ее камнем размером с куриное яйцо. Балеарские пращники никогда не промахивались: стоило ему выстрелить, и мне конец.

– Подожди, – взмолился я. – Этого человека, что пришел со мной, зовут Бальтазар Палузи, и он хочет сказать тебе что-то важное.

Как и следовало ожидать, Прозерпина, бедный Палузи изменился в лице.

– Как из такого маленького рта, как у тебя, может вылететь такая огромная ложь? Мне ничего путного в голову не приходит! – прошептал он мне на ухо в испуге и негодовании.

– По-моему, тебе стоит поторопиться, – ответил я ему тоже тихонько. – У него прескверный характер: сначала он убьет меня, а потом покончит с тобой.

Бальтазар сглотнул, сделал шаг вперед и сказал:

– Эй, ты, как тебя зовут?

– Мое имя Щиум, и мои камни летят быстрее, чем звук моего имени.

С этими словами он начал вращать свою пращу. Ее движение было столь же красиво, сколь опасно, но Бальтазар только издевательски засмеялся:

– Так ты даже в слона с десяти шагов не попадешь.

– Очень даже попаду! – обиделся Щиум. – А камнями из самой маленькой пращи я убивал вальдшнепов на расстоянии ста шагов!

– И для этого вам нужны пращи на вашей Минорике? Сразу видно, что головы у вас, островитян, не варят. Для ловли птиц нет ничего лучше, чем утиный жир, смешанный со смолой старой сосны. Обмажешь этой смесью ветки дерева, птицы сядут на них, приклеятся, и готово.

– Какая заслуга в том, чтобы мазать ветки этой дрянью?

– Ради святого Баала! Когда я иду на охоту, я не ищу почестей и славы, а хочу просто накормить своих родных!

– Пожалуй, ты прав, – согласился Щиум и опустил пращу. – Но признайся, что смолу старой сосны найти куда труднее, чем камни, которыми я стреляю, а запастись утиным жиром выйдет гораздо дороже, чем сделать хорошую пращу.

– Согласен, – смирился Бальтазар. – Но теперь ответь мне: ты пойдешь охотиться на жирафов, страусов и львов со своей пращой?

– Ты охотишься на всех этих зверей? – восхитился Щиум. – Как тебя зовут?

И они завели дружескую беседу о разных видах охоты, от подробностей которой, дорогая Прозерпина, я тебя избавлю. Они так хорошо понимали друг друга, что сели рядышком, и Бальтазар совершенно забыл о цели, которая нас сюда привела. В конце концов мое терпение иссякло, и мне пришлось прервать их разговор.

– Если вы хотите войти, – предупредил нас Щиум, – ваша просьба должна быть справедливой и не требующей отлагательств.

– Я хочу обратиться к нему с самой справедливой и не требующей отлагательств просьбой из всех, какие ему доводилось слышать. Поверь мне! – закричал я.

– Ты больше ничего не будешь просить, – ответил мне пращник. – Один раз ты уже запудрил мне мозги и пробрался туда.

– Ну, пусть тогда зайдет мой друг. – Я приблизил свои губы к самому уху Бальтазара и сказал ему тихонько: – Когда окажемся внутри, мы попросим все, что нам заблагорассудится, а сейчас говори, что тебе будет угодно. Что бы ты попросил у Единого Бога?

Бальтазар поморщился – он ничего не понимал.

– Кто? Я? Ничего не попросил бы: мне теперь некого радовать и ублажать, и у меня есть все, что мне нужно.

Положение становилось отчаянным, и я закричал:

– Бальтазар Палузи! Пошевели мозгами! Какое желание ты бы попросил исполнить Единого Бога? Наверное, ты все же чего-то хочешь!

На лице Палузи отразилось страдание, и он сказал:

– Да, хочу. Может быть, я бы попросил его повидаться с моими погибшими родными, хотя бы несколько минут.

– Мне очень жаль, – ответил ему Щиум, – но я не пускаю тех, кто хочет говорить об умерших родных. Если бы я дозволял такие прошения, очередь из желающих зайти вытянулась бы до поверхности земли. У всех есть какой-нибудь мертвец: у одних в семье, а у других на совести!

Клянусь тебе, Прозерпина, что я готов был расплакаться. Даже сейчас я продолжаю сомневаться, чем был Конец Света: то ли вселенской трагедией, то ли нелепой комедией.

– Идите-ка вы лучше отсюда, – заключил Щиум. – Я не разрешаю никому тут надолго задерживаться: вдруг явится кто-нибудь с каким-то важным вопросом. А вы тут мешаете и сами не знаете, чего хотите, или вообще не хотите ничего.

Но тут Бальтазар поднял два пальца и обратился к Щиуму:

– Пожалуй, раз я уже здесь оказался, то задам вопрос, на который так и не сумел найти ответ, а он меня всегда волновал. Вот мой вопрос: какой сетью лучше ловить крокодилов? Той, что сделана из пеньки, вымоченной в моче буйвола, или той, что сплетена из жил и полос кожи?

Щиум посмотрел на Бальтазара Палузи прищурившись, словно ему не хватало света, чтобы разглядеть его как следует, и вдруг воскликнул:

– Вот это важный вопрос! Давайте проходите.

* * *

Обиталище Единого Бога, дорогая Прозерпина, тебя, наверное, удивило бы не меньше, чем Бальтазара Палузи. Мы миновали проем в каменной стене и очутились в пещере, не слишком большой, но и не очень маленькой. Бальтазар заозирался, обводя взглядом ее своды. Все пространство освещал странный свет, источника которого нигде не было видно. Мы чувствовали, как по нашим телам побежали мурашки, особенно по пальцам рук. Больше мы не видели и не чувствовали ничего.

– А где он? – спросил Бальтазар Палузи. – Где этот Единый Бог? Он нам сейчас явится? Нам надо будет пасть ниц? На что он похож?

– Ты ничего не понимаешь, – ответил ему я. – Мы сейчас внутри Бога, и никакой формы он не имеет. Это воздух, наполняющий пещеру, и мурашки, которые бегут по твоим пальцам.

Бальтазар не знал, что ему думать, и недоверчиво разглядывал свои руки. И тут Единый Бог заговорил:

– Здравствуй, Бальтазар Палузи. Здравствуй, Марк Туллий.

Как и свет, этот голос исходил ниоткуда и в то же время – со всех сторон. Он звучал нежно и не был ни мужским, ни женским. Бог обратился ко мне:

– Я рад, что тебе удалось вернуться на поверхность земли, Марк.

У меня чуть не вырвалось в ответ: «Твой совет мне в этом не слишком помог», но времени на споры у нас не было.

– Я пришел просить твоей помощи, – сказал я. – Тектоники хотят захватить поверхность земли, и, если ты нам не поможешь, они истребят человечество. Да, я уже знаю: ты создал и нас, и тектонов, и с моей стороны жестоко ставить тебя перед выбором. Но скажи честно: ты согласен, что ошибался, создавая этот народ? Ты признаёшь, что эта зараза грозит уничтожить все, сотворенное тобою?

Наступило молчание. Бальтазар воспользовался этим и спросил:

– Это правда, что ты – единственный Бог? Ты создал весь этот мир?

– Да, – ответил Бог.

– Правда? – спросил Палузи с наивным видом. – А зачем?

– Это интересный вопрос, – заметил Бог. – Наверное, я заскучал и начал творить. В первую очередь – стены, которые нас окружают. Потом я воодушевился и стал окружать их все новыми и новыми слоями камней. Затем создал множество рас, народов и племен, не похожих друг на друга. И наконец мне пришла в голову блестящая идея, и я сотворил поверхность земли, а потом продолжил работу, и появилось солнце, звезды и все остальное – Вселенная. Вы все видите мое творение: стоит только поднять голову звездной ночью. И все это я создал, чтобы пустота немного оживилась.

– А, теперь понятно, – произнес Бальтазар, которого удовлетворило и восхитило подобное объяснение.

Я положил руку ему на плечо.

– Бальтазар, я попросил тебя пойти со мной по двум причинам. С одной стороны, только настоящий охотник может проникнуть в помещение, охраняемое другим охотником. Но о второй причине я тебе еще ничего не сказал.

Бальтазар не понимал меня.

– Почему ты не спросишь Бога о своем брате Ададе? – добавил я.

– Потому что пращник запретил нам говорить о мертвых.

– Но твой брат не умер.

Бальтазар в изумлении широко открыл глаза.

– Мы ни разу не сказали тебе, что он погиб, – мы лишь говорили, что ты не сможешь понять его судьбу. Когда мы победили Голована, твой брат, человек религиозный, почувствовал, как мурашки бегут по его пальцам, и ощутил некое присутствие.

– Это правда, – вмешался Бог. – Я вездесущ и всегда за всем наблюдаю. Предположить, что тектоны рано или поздно обнаружат поверхность земли, было несложно. А вот подземная экспедиция Адада, Ситир и Марка Туллия стала для меня из ряда вон выходящей новостью – атака на мир тектонов! Впервые в истории люди спускались под землю не для того, чтобы искать золото или серебро, но ради борьбы с тектонами! Я вездесущ, однако меня трудно взволновать. А мое волнение замечают самые чувствительные из людей – им дано понять, что я существую.

– В тот день Адад заметил что-то необычное, – добавил я. – Он преобразился и стал говорить с голосом, исходившим ниоткуда.

– Я всегда говорю с теми, кто обращается ко мне, – сказал Бог. – Твой брат был так поражен, что попросил разрешения остаться со мной, и я исполнил его просьбу.

– Он не умер, а просто исчез. А если он не мертв, ты можешь о нем спросить.

– Так, значит, мой брат здесь? – спросил Бальтазар прерывающимся голосом. – Адад Палузи?

В глубине пещеры каким-то невероятным образом, который я не могу тебе описать, Прозерпина, стала проявляться какая-то фигура, которая приближалась к нам. Это был он – Адад со своей бородкой.

Бальтазар трижды вскрикнул «о!» и упал на колени, а Адад поднял его и обнял. Оба кричали, стенали и плакали так, будто их слезы должны были слиться в один поток. Братья обнялись так крепко, что, казалось, вот-вот неминуемо причинят друг другу увечья.

Я отошел немного в сторону из уважения к этой встрече двух самых близких людей и, повинуясь порыву, возвел взор к сводам и обратился к Единому Богу:

– Тектоны приближаются к Риму! Единый Бог, поможешь ли ты человечеству? Ты не можешь быть безразличен к происходящему. Если ты не вмешаешься, это будет означать, что Единый Бог не делает различия между справедливостью и несправедливостью. А коли так, какой смысл в существовании вселенной, где добро и зло неразличимы?

Он ответил мне не сразу. В пещере раздавались только взволнованные возгласы братьев Палузи. Мурашки побежали по моим пальцам еще сильнее.

– Марк, – сказал наконец Единый Бог, – ты прав. Я ненавижу тектонов не меньше твоего, потому что знаю их отвратительную природу лучше, чем ты. И поверь мне, я очень жалею, что их создал. Бог тоже может ошибиться.

– Тогда помоги нам! – взмолился я. – Стоит тебе моргнуть, и от них не останется и следа.

– Трудность как раз в этом и заключается: я не могу.

– Не можешь?

– Нет.

Этого я никак не постигал.

– Я не всемогущ и, хотя действительно могу создать многое, не могу создавать все, что хочу, и уничтожать то, что мне не нравится. Моя власть ограниченна.

«Моя власть ограниченна». Я стоял перед Единым Богом, но он оказался не всесильным. Мне и в голову не приходило, что его силы могут иметь предел, и это открытие меня поразило. Я планировал добиться заступничества Бога при помощи моральных доводов, а он отказывал мне просто от бессилия: Бог мог допускать ошибки, и его власть имела границы.

– В таком случае, – в отчаянии предложил я, – снабди нас каким-нибудь мощным оружием, наподобие жгучей молнии Юпитера или чего-нибудь в этом роде.

– Сейчас я задам тебе вопрос, Марк Туллий, – ответил он. – Если я снабжу вас таким страшным оружием, как скоро вы обратите его против себе подобных?

– Но ты должен нам как-нибудь помочь! – воскликнул я. – Если ты Бог всех богов, внутри тебя обитает также богиня согласия. Соверши невероятное: пусть люди и тектоны заключат договор о мире.

– Легче создать звезды, чем изменить природу людей или тектоников. Подумай об этом, Марк Туллий: если я изменю свет далекой звезды, твои глаза вряд ли заметят эту перемену на ночном небосводе. Но если я изменю природу людей и тектонов, они перестанут быть людьми и тектонами. Вы сами должны измениться, за вас этого сделать не может никто.

На эти слова у меня не нашлось ответа. Бог, дорогая Прозерпина, ничем нам помочь не мог.

Я обреченно опустил голову и посмотрел на братьев Палузи. Постепенно радость их встречи уступила место спорам.

– Возвращайся со мной на землю, – говорил Бальтазар Ададу.

– Останься здесь, – отвечал ему Адад.

Я воспользовался моментом и спросил:

– Адад Палузи, меня очень удивило, что ты ушел, оставив всю свою родню, но еще удивительнее другое: почему ты потом не вернулся? Скажи мне: что может быть сильнее твоей любви к близким? Ради чего ты забыл о своих обязательствах перед ними?

– Видишь ли, Марк Туллий, меня всегда занимали вопросы духовные. Когда я спрашивал себя, каков мир богов, я думал: «Наверное, там есть ответы на все, абсолютно все вопросы». Так вот, если бы мое предположение оказалось верным, я бы рано или поздно вернулся к своей семье. Но то, что я обнаружил здесь, Марк Туллий, превосходит все мои ожидания: здесь есть все, абсолютно все вопросы.

Адад и Бальтазар никак не могли договориться, а мне пора было уходить. На самом деле мне просто хотелось уйти, поэтому я предложил Бальтазару:

– Все твои родные, кроме Адада, мертвы. Никто не укорит тебя, если ты не вернешься. Почему бы тебе не остаться?

Однако Бальтазар не был Ададом и ответил мне грубовато, как настоящий охотник:

– Как это – почему? Да потому, что мужчины не созданы жить в дурацкой пещере.

И с этими словами он вышел наружу, не дожидаясь меня и не оборачиваясь.

Всю обратную дорогу мы молчали, потому что оба потеряли всякую надежду и были подавлены. Вдобавок Бальтазар отчасти винил меня в том, что жестко разочаровался в брате. Возможно, он был не прав, но причин для недовольства ему хватало. Когда мы шагали вверх по внутренним стенам кратера Везувия, он сказал мне:

– Раньше я должен был убить тебя, но ненависти к тебе не испытывал. А сейчас мне тебя убивать не надо, но я тебя ненавижу.

В каком случае бессилие причиняет больше страданий, Прозерпина? Когда человек не может спасти человечество или когда человек не может спасти любимого брата? Да, ты права: эти страдания схожи.

* * *

Мне пришлось вернуться в лагерь рабов за своим конем. Он был привязан недалеко от палатки Либертуса, и мы снова встретились. И Ситир тоже была там; она обнимала вождя повстанцев за шею. Не знаю, от чего мне было больнее: от отказа Либертуса или от того, что она этого человека любила. Впрочем, на самом деле я бы сказал так: это объятие было для меня хуже удара кинжалом или падения в бездонный колодец.

Все дальнейшие разговоры были бесполезны, и однако я вновь заговорил с Либертусом, подтягивая подпруги седла.

– Ты совершаешь страшную ошибку, – произнес я, и в голосе моем звучала ярость. – Но когда ты это поймешь, будет уже поздно.

– Это ты никак не хочешь понять силы всех рабов мира, поднявшихся на борьбу, – ответил он. – Представь себе, что нас станет в десять раз больше, в сто и даже в тысячу. Никакая сила ни этого мира, ни мира подземного не сможет нас остановить.

– Речь идет не о количестве, а об искусстве и тренировке! – взорвался я. – Твои оборванцы не идут ни в какое сравнение с легионерами Сената, а уж с тектониками и подавно.

– Этих, как ты выразился, оборванцев с большим трудом одолели войска Цезаря. Представь себе, как они будут сражаться, если у них будет хорошее оружие. Легионеры идут на бой ради денег, тектоники – ради мяса, а они, – он рукой обвел лагерь, – борются за Идею.

– Обманывайся и дальше! – закричал я. – Цезарь мог уничтожить всех вас в той битве. Да, ты не ослышался: уничтожить! Знаешь, почему он этого не сделал? Потому что твои люди оказались отличными бойцами? Ничуть нет! Это была чистой воды политика! Цезарю надлежало вернуться в Галлию, и он хотел оставить Помпею эту загвоздку, чтобы тому было чем заняться, поэтому и дал вам уйти от преследования. – Я обратился к Палузи: – Бальтазар! Ты командовал этим войском в бою. Они не готовы сражаться по-настоящему! Прав я или нет?

Бальтазар ничего не ответил, потому что еще не успел обдумать то, что узнал о своем брате, но его мнение, совершенно очевидно, совпадало с моим. Я снова обратился к Либертусу:

– И ты, безумец, говоришь мне, что разобьешь не только армии Цезаря и Помпея, но еще и полчища тектоников, которые сплочены и обучены куда лучше, чем солдаты македонских фаланг[91], и вдобавок совершишь все это с бойцами, которых у тебя пока нет, с оружием, которого пока не имеешь, и при полном отсутствии времени на то, чтобы раздобыть оружие и обучить солдат.

Либертус шагнул ко мне; на губах его играла презрительная и снисходительная улыбка.

– Марк Туллий, я был твоим рабом и сейчас мог бы отомстить тебе за все, но я этого делать не буду. Совсем наоборот. Марк, присоединяйся к нам. Ты теперь уже не тот высокомерный и тщеславный мальчишка-патриций, который когда-то отправился в Африку. Твоя душа мне открыта: ты сердцем гораздо ближе к нам, чем к Сенату.

– Да, я изменился! Но я так же далек от того, кто возглавляет рабов, как от тех, кто управляет Сенатом! – заявил я.

Либертус в ответ только пожал равнодушно плечами, и этот жест меня оскорбил.

– Знаешь, что я тебе скажу, Либертус? – заявил я. – С тех пор как началось нашествие тектонов, я заметил одно очень странное явление: довольно много людей считают, будто есть вещи более важные, чем Конец Света. И я наблюдаю одну закономерность – она повторяется неизменно: чем выше положение человека, тем меньше он хочет помешать наступлению Конца Света. Однако у Цезаря и Помпея есть оправдание: они не знают тектоников или, по крайней мере, никогда их не видели. А ты их знаешь и, несмотря на это, поступаешь точно так же, как они: ставишь свои интересы превыше судьбы всего человечества. Может быть, ты не так циничен, как триумвиры, но ты – фанатик.

– У меня сейчас будет важное совещание. – Либертус отвернулся от меня и, не оборачиваясь, язвительно прибавил: – Счастливого пути. Ты не забыл наш ответ, правда?

Он не стал дожидаться моего подтверждения и ушел в свою палатку в сопровождении Бальтазара и еще каких-то типов. Но Ситир осталась и теперь смотрела на меня. Я держал в руках уздечку, но пока еще не вскочил в седло.

– Конечно, мне хорошо известно, что ты живешь в мире эмоций, которые витают в воздухе, – сказал я раздраженно, потому что пребывал в отчаянии. – А вот меня обучали рациональной логике греков. И знаешь, что говорит мне эта логика? Если даже Цезарь, самый гениальный полководец Рима, не имеет ни малейшего сомнения в том, что тектоники неминуемо разобьют его армию, как ты можешь надеяться на победу Либертуса над чудовищами?

Ситир сомневалась. Я шагнул к ней, не выпуская уздечки из рук.

– Только те, кто способен измениться, останутся в живых, – заключил я. – Ты меня торопила, ты требовала, чтобы я перестал быть птенчиком. И с тех пор, как мы познакомились, вся моя жизнь превратилась в бесконечное болезненное преображение. А что ты, Ситир Тра, – добавил я обличительным тоном, – собираешься делать? Просто орудовать кулаками, и все?

– Я ахия.

– Помоги мне! – заорал я.

Мне кажется, Прозерпина, то был один из ключевых моментов нашей трагедии, потому что Ситир, даже более загадочная, чем обычно, не произносила ни слова, а только смотрела на меня своими зелеными глазами мудрой пантеры. Разочарованный, я вздохнул и вскочил в седло, но стоило мне развернуть коня к Риму, как она схватила узду твердой рукой.

– Погоди, – сказала Ситир и вошла в палатку, где совещались Либертус и его соратники.

Я стал ждать. Почему бы и нет? Я спешился и сел на какое-то бревно. Из палатки до меня доносились крики: было ясно, что там разгорелся спор и он затянулся надолго. Неподалеку стоял старик, напомнивший мне Деметрия, нашего домашнего раба.

– Я хочу есть, – сказал я ему повелительным тоном.

– Я тоже, – ответил он мне.

Нет, он вовсе не был похож на Деметрия.

Немного погодя из палатки вышли Либертус, Палузи, Ситир Тра и все остальные. Я встал с бревна, а Либертус подошел ко мне и, глядя мне прямо в лицо, сказал:

– Мы изменили свое решение и докажем римской знати, что понимаем всю серьезность момента. Мы согласны примкнуть к объединенной армии и подчиняться ее командованию до тех пор, пока тектоны не будут побеждены.

Я не смог сдержаться и, бросившись к нему, расцеловал его в обе щеки – по четыре раза в каждую. Он встретил мою радость мягко, но без восторга и освободился от моих объятий.

– Есть только еще одно замечание, Марк Туллий: мы спустимся с гор, лишь когда Сенат соберется и примет закон публично, и не раньше.

– Им и собираться не надо, – заявил я, довольный результатом своей миссии. – Вопрос об амнистии решен. Распоряжение можно будет подписать, как только…

– Я говорю тебе о законах, а не об амнистиях, – прервал меня Либертус. – Мы присоединимся к римской армии, когда Сенат проголосует за отмену рабовладения.

Я стоял с открытым ртом, как полный идиот, потому что не мог поверить его дерзости.

– Сенат должен проголосовать за отмену этого преступного института, осудить его и начать искоренять, – продолжил Либертус. – Он должен дать две недели срока для освобождения всех рабов города, Лация, Италии и всех римских провинций, а через пятнадцать дней всех рабовладельцев, не подчинившихся закону, распнут на крестах. Все люди станут свободными. Кроме того, Рим должен заявить, что является врагом любого царства или республики, где сохраняется рабовладение.

– Но, но, но, – пробормотал я, – они никогда не примут подобного закона!

– А, собственно, почему? – возразил Либертус. – Мы им необходимы. Они должны выбрать, что им больше нравится: такая реформа или смерть. И кстати, довольно мучительная.

Я перевел взгляд на Палузи, а потом на Ситир: было ясно без слов, что оба поддержали это безумное предложение. Но, по крайней мере, теперь я получил не отрицательный ответ.

Ситир смотрела на меня не мигая. В уголках ее губ промелькнула чуть заметная улыбка. Но все же она мне улыбнулась.

В Африке я попросил помощи у отца, но не получил; в подземном царстве я обратился за поддержкой к Богу, но тот оказался бессилен. Да, Прозерпина: в этой жизни мы можем рассчитывать лишь на тех, кто любит нас втайне.

* * *

Когда я передал триумвирам и Цицерону предложение Либертуса, больше других разъярился и возмутился, как ни странно, именно мой отец. Мы вчетвером собрались в одной из комнат нашего дома в Субуре. Цицерону не сиделось на месте – он метался из угла в угол, как тигр в клетке, и кричал, не ожидая ответа от остальных:

– Рабы! Это люди ущербные, что делает их подобными детям, сумасшедшим и женщинам! Как нам могло прийти в голову вести переговоры с этим сбродом? Как они могут рассчитывать, что мы примем подобный закон?

– Они сознают, что сила на их стороне, – заметил Цезарь. – У нас нет другого выхода, и они это знают. Так уж устроен мир.

– Ничуть не бывало! – возразил Помпей. – Мы – это Рим, и какой-то раб не может отдавать приказы самым могущественным оптиматам Рима. Именно так устроен мир!

– Увы. Так было бы, если бы, топнув ногой, ты добился того, чтобы по всей Италии встали легионы солдат, – съязвил Цезарь, напоминая Помпею его собственные слова.

Они заспорили, но Цицерон прервал их перебранку и захотел выслушать еще одно мнение – мое:

– Марк, ты был там, у рабов, у подножия Везувия, и знаешь их. Скажи, с этим Либертусом можно поторговаться и немного изменить его условия?

– Нет, – категорически ответил я. – Этот человек не станет торговаться. Более того, мне с огромным трудом удалось убедить его пойти на эту уступку. Я уверен, что он не изменит своего мнения.

– Какая низость, какая подлость… – бормотал Помпей, чьи полусонные глазки вроде бы разглядывали рисунок мозаичного пола.

– Может быть, Либертус и низкий человек, но весьма оригинальный, потому что он даже не поинтересовался десятью миллионами сестерциев.

– Это всего лишь рабы, – заметил Помпей. – Используем их, как нам будет угодно, и дело с концом.

– Ты думаешь, это так легко? – неуверенно спросил Цицерон.

– Обманем их! – настаивал Помпей, будто не услышав замечания моего отца. – Это жалкий сброд, перед этими людьми у нас нет никаких моральных обязательств, а речь идет о спасении Рима.

– А с чего ты взял, что они позволят себя обмануть? – вмешался Цезарь. – Кому они поверят? Тебе? Мне? Цицерону, который сравнивает их с детьми и с сумасшедшими?

– Да и как можно их обмануть? – отрезал Цицерон. – Либертус был рабом, и тысячи людей в Риме поддерживают его. Наверняка у него здесь полно шпионов в домах сенаторов, даже среди тех, кто подметает пол в Сенате. Если мы попробуем обмануть его, он узнает об этом раньше, чем мы сами.

Они снова заспорили втроем и на сей раз перешли на крик. Я слушал их ругань, пока Цицерон не взял меня за локоть и не проводил до двери:

– Подожди нас снаружи, Марк, но не отходи далеко, ты можешь нам понадобиться.

Я вышел из комнаты. Хотя дверь была очень толстой, она не заглушала их криков. Мне захотелось выйти в сад и открыть книгу. Чтение под аккомпанемент их спора меня успокоило и порадовало. Поэт мог бы описать мое состояние в самых жестоких строках своей поэмы: «О, как прекрасна буря! И с берега какое наслажденье наблюдать за тяготами тех, кто нынче в море».

Через некоторое время они позвали меня снова. Все трое немного успокоились, хотя и не совсем, и смотрели на меня пристально, не говоря ни слова. Их пристальное внимание к моей персоне показалось мне странным.

– Марк, – спросил меня Цицерон, – как бы поступил ты?

– Я? – Мне пришлось сделать вид, будто этот вопрос меня удивил, но ответил без тени сомнения: – Я бы заключил союз с Либертусом и без колебаний принял его закон.

– Рабовладение – это не просто институт, это сама суть Рима! – воскликнул Помпей. – Мы не можем представить себе жизни без него.

– Вам придется сделать это усилие, – спокойно ответил я. – А если не это, то что нас ждет?

Все прекрасно знали: смерть в пасти тектоников. Мой отец сказал мне:

– Мы не сможем принять такой закон, даже если захотим. Весь Сенат воспротивится.

– Почему? – спросил я. – В Сенате есть три группировки: одну возглавляет Цезарь, вторую Помпей, а третья осиротела после гибели Красса. Но я уверен, отец, что эти сенаторы будут рады, если их деятельность будет направлять столь уважаемый человек, как Марк Туллий Цицерон.

Он вскочил в негодовании:

– Мы в Риме, Марк, а не в какой-нибудь восточной тирании и можем представлять группу сенаторов, а не приказывать им. Тем более если этот приказ противоречит их совести.

Я пожал плечами:

– Или вам удастся обуздать совесть сенаторов, или тектоны сожрут нас живьем. А у них в пастях три ряда зубов.

С этими словами я в свою очередь встал во весь рост и продолжил:

– Отец, ты всегда говорил: измениться или умереть. Вся жизнь – это перемены и преображение. Человеческие существа меняются, и человеческое общество тоже. Рим стал великим государством, потому что всегда умел приспосабливаться. Сначала мы были царством, но затем изгнали царей, чтобы превратиться в республику. Каждый враг, с которыми нам довелось столкнуться, менял нас – и всегда к лучшему. А сейчас тектоники – самые ужасные противники, каких только можно вообразить, – вынуждают нас к новой и революционной перемене: отменить рабство и превратиться в сообщество свободных людей.

Цицерон снова сел. И знаешь что, Прозерпина? На лице его заиграла счастливая улыбка. И тут я понял: мой отец задавал мне вопросы только для того, чтобы я высказал все то, что думал он сам. Потом Цицерон обратился к Цезарю и Помпею:

– Вы видите? Это неизбежно. Нравится нам такое решение или нет, но принять его необходимо. Необходимо!

Цезарь и Помпей старались избежать его взгляда.

– Мне нужен ваш утвердительный ответ! – потребовал Цицерон.

Оба кивнули, и мой отец произнес своим громовым голосом:

– Прекрасно. Я подготовлю речь.

16

Цицерон готовил речь три дня и три ночи. Я никогда раньше не видел, чтобы он с таким рвением отдавался своему делу и был при этом так сосредоточен и доволен собой. На короткое время он вновь стал прежним Цицероном, и даже наши отношения несколько улучшились, – по крайней мере, в те редкие минуты, когда мы встречались, тон его был дружелюбнее. Виделись мы нечасто, потому что он все время проводил в своем кабинете или в саду, где в одиночестве репетировал свою речь.

Я же развлекался тем, что читал и перечитывал последнее послание Богуда. В целом там были хорошие новости. Богуд последовал моему совету: спрятал свой народ в горах Антиатласа, а сам возглавил войско из десяти тысяч нумидийских всадников. Я тебе уже рассказывал, Прозерпина, что, когда тектоны двигались по Мавретании, Богуд разумно решил не давать им бой, располагая такой маленькой армией. В своем послании он писал, что надеется в скором времени добраться до италийских берегов: Сенат и Цезарь подтвердили, что посылают корабли, дабы перевезти его самого, его нумидийцев и их лошадей. (Доставить по морю такое количество животных было задачей непростой, но она непременно требовала решения. От нумидийца без его африканской лошадки толку было не больше, чем от стрелы без лука.) Кроме того, он поведал мне о небольших стычках с тектонами, которые закончились весьма успешно.

Ты, наверное, спрашиваешь себя, Прозерпина, с каким неприятелем сражался Богуд, если легионы тектонов уже переправились у Геркулесовых столпов и оставили позади Мавретанское царство. Я тебе отвечу: с дублетами.

Пока подземные легионы двигались по мавретанским землям, «родилось» немало тектонов. Как тебе уже известно, тектоники называли этих новых существ, появлявшихся из других особей, словом, которое можно приблизительно перевести с их языка как «дублет», потому что они были почти точными копиями исходного экземпляра, из которого возникали и от которого отделялись. Когда такой дублет окончательно отделялся от первого, он некоторое время оставался лежать на земле, и никто не помогал ему подняться. (Я помню, как увидел появление дублета впервые и по наивности спросил у тектона, от которого новый экземпляр отделился, почему тот не поможет новенькому. Тектон ответил: «А зачем?»)

Когда дублет отделялся, его покрывала оболочка, похожая на коровью плаценту, только еще более отвратительная и вонючая. Затем на протяжении половины суток или полутора дней дублет учился дышать, управлять движением своих конечностей, держать равновесие, а кроме того, избавлялся от плаценты. Каким образом? Естественно, он ее съедал. Поэтому можно сказать, что первым кормом тектона был он сам. (Пока я пребывал в плену у чудовищ, мне нередко доводилось видеть первые часы жизни дублетов, и уверяю тебя, Прозерпина, что это зрелище всегда казалось мне отвратительным и зловещим.) Они вставали на ноги постепенно, как только что появившиеся на свет животные, но с одной разницей: когда их тело принимало вертикальное положение, они призывали к себе насекомых, которые водились вокруг, и те послушно являлись на зов, тысячами заползали на их туловище, покрывая его целиком, а потом сплетались лапками и превращались в первую одежду нового тектона.

Как ты можешь догадаться, Прозерпина, пока все это происходило, дублет был существом чрезвычайно уязвимым. В их подземном мире это никакого значения не имело: дублет спокойно приходил в себя и, когда был окончательно готов, становился новым членом республики тектоников, которая таким образом получала нового полноправного, взрослого и подготовленного гражданина. Однако у дублетов, появлявшихся на свет во время военных кампаний, могли возникнуть серьезные проблемы. На вражеской территории, когда войско находилось далеко от дома, новеньким надо было подсуетиться, если они хотели присоединиться к легионам сородичей, потому что никто не останавливался, чтобы их подождать. Как я уже говорил, Прозерпина, тектоны не питали никаких нежных чувств ни к дублетам, ни к остальным членам своего племени, поэтому новым экземплярам приходилось действовать в одиночку. Пожалуй, я больше не буду распространяться на эту тему. Скажу тебе только, что однажды я спросил у самого Нестедума, как они могут быть столь равнодушны к существам, порожденным их собственными организмами. Нестедум удивленно вылупил на меня свои глазищи – он не понял смысла моего упрека. «Мы к ним относимся весьма уважительно, – сказал он. – Мы их не едим».

Одним словом, Прозерпина, когда Богуд говорил мне о стычках, он имел в виду встречи с сотнями и сотнями дублетов, родившихся, пока войско тектонов двигалось по Мавретании, и отставших от армии.

Богуд не стал нападать на длинную колонну тектонов, а следовал за ней подобно тому, как гиена крадется за стадом буйволов. Это позволяло ему избежать столкновения с основными силами врага, но давало возможность уничтожать дублетов, которых тектоны оставляли у дороги. Некоторые еще барахтались, выбираясь из своей оболочки, другие пожирали ее или пытались встать на ноги, хотя их кости не успели затвердеть. Были и такие, которые уже бежали, как косули, стараясь догнать хвост войска. Но нумидийские кавалеристы, естественно, настигали их и убивали ударами своих копий.

И еще одна важная деталь: Богуд и его солдаты отличались наблюдательностью и заметили ту же самую закономерность, о которой я тебе уже говорил, Прозерпина: после обильных пиршеств появлялось гораздо больше дублетов, чем обычно.

Ибо чудовищам все-таки удалось отведать мяса мавретанцев. Несмотря на разумные советы царя, во владениях Богуда тоже случились массовые убийства людей – например, в городке Рахнем. Несмотря на приказы и предупреждения Богуда, его обитатели отказались покинуть свои дома. Ты спрашиваешь почему? Кто его знает. То ли потому, что угроза показалась им слишком невероятной и они в нее не поверили, то ли потому, что испокон веков люди совершают глупости. И как бы то ни было, Прозерпина, люди – странные создания.

Говоря коротко, десять тысяч жителей остались в городе, у которого даже не было стен. (Отец Богуда приказал разрушить укрепления всех городов в своих владениях, потому что никогда не мог поладить с городскими властями и боялся, что за крепостными стенами решит спрятаться какой-нибудь мятежник.) Увы, не стоит и говорить, что́ произошло в многострадальном Рахнеме. Перефразируя знаменитое изречение Цезаря, можно сказать, что тектоны пришли, увидели и позавтракали. А потом двинулись дальше. Богуд был в ярости: с одной стороны, его поразило варварство тектоников, а с другой – это нарушало все его стратегические планы. Он не хотел встречать врагов хлебом и солью (то есть человеческим мясом и свининой), чтобы отсутствие провизии истощило их силы. Но пока на пути тектонов встречались такие города, как Рахнем, они могли ни о чем не беспокоиться и дойти до Рима, вовсе не страдая от голода.

Однако самое значительное событие, дорогая Прозерпина, случилось некоторое время спустя. Через три дня после пиршества в Рахнеме солдаты Богуда заметили, что на обочинах дороги стало появляться гораздо больше дублетов, чем обычно, и нумидийцы не успевали с ними расправляться. Сотне новых чудовищ даже удалось объединиться и укрыться за стенами небольшого сельского хутора. У дублетов, которые еще не обзавелись оружием, не оставалось никак шансов на спасение. Однако Богуд не хотел терять время на осаду и, будучи хитрым африканцем, поступил следующим образом: привязал к кольям пару свиней и стал ждать. Алчные и прожорливые дублеты не могли долго выдержать это зрелище, вышли из-за стен и набросились на животных толпой, словно стая стервятников на падаль. И вот тогда нумидийцы бросились в атаку.

Тем временем Цицерон по-прежнему не выходил из своих покоев и работал над речью, которая должна была изменить римскую историю (и спасти Рим). С одной стороны, меня одолевало нетерпение, но с другой – я им восхищался. Мое нетерпение объяснялось тем, что с каждым днем тектоники оказывались все ближе, но выдержка и спокойствие духа моего отца были исключительными. Поговаривали, что тектоники уже преодолели Альпы. Подобно тому как Ганнибал в суровых условиях такого перехода потерял почти всех своих слонов и множество лошадей, чудовища сначала лишились почти всех гусеномусов, а потом и многих тритонов. Но так или иначе, подобно Ганнибалу, они смогли перейти через Альпы и теперь двигались к Риму. Это было ясно как день.

Однако мой отец не спешил, и я, внушая ему, что у нас почти не осталось времени, слышал в ответ только это изречение:

– Чудовище, перед тогой склонись.

(Скромность была ему несвойственна – он лишь несколько изменил собственную фразу, произнесенную по другому поводу: «Меч, перед тогой склонись»[92].)

Когда до заседания Сената, на котором следовало принять важнейшее решение, оставался только один день, Цицерон наконец вызвал меня к себе.

– Я хочу, чтобы ты это прочитал, – сказал отец, протянув мне длинный текст.

Речь показалась мне великолепной, потрясающей. И поверь, Прозерпина, во мне говорила не сыновняя любовь. Так я ему и сказал.

– Ты меня не понял, – ответил мне Цицерон. – Я не спрашиваю твоего мнения, а прошу, чтобы ты прочитал ее завтра в Сенате. Ты, а не я.

Можешь ли ты, Прозерпина, понять охватившие меня чувства? Мой отец, сам Цицерон, просил меня прочитать важнейшую речь в пятисотлетней истории города.

– Нет, я не могу заменить тебя, – сказал я сдавленным голосом. – Никто не может.

– Ты мой сын и не заменяешь меня, а продолжаешь мое дело. Я – это Рим, а ты – будущее Рима. Я написал речь, а ты ее прочитаешь.

Как ты понимаешь, Прозерпина, я отчаянно сопротивлялся, но он посмотрел мне в глаза и сказал:

– Подумай, Марк. На протяжении моей долгой политической карьеры я нажил много врагов, а ты, напротив, новичок, и никто на тебя зла не держит. Ты произведешь на них хорошее впечатление, и только так они проголосуют за эту реформу.

Вот в чем трудность отцовства: мы обычно требуем от наших родителей быть такими, какими хотим их видеть, хотя на самом деле можем только просить их сделать то, что в их силах. И ничего больше. Я ждал от Цицерона невозможного утешения, потому что испытал муки, которые перенести невозможно. Но если даже я сам не находил в себе сил осмыслить все ужасы той пропасти, в которую мне пришлось погрузиться, как мог я требовать от него пролить свет в ее глубины? Нет, хотя мой отец, вероятно, был лучшим из римлян, он не был богом. И даже боги не всесильны. Хороший отец не может быть хорош во всем и всегда – хороший отец просто дает своему сыну лучшее, что у него есть. И сейчас в доказательство своей любви Цицерон вручал мне свой самый прекрасный дар – ораторское искусство.

На следующий день, когда мы входили в Сенат, у меня дрожали колени; и уверяю тебя, Прозерпина, что это не преувеличение, потому что предвидеть исход этого заседания никто не мог. Сенату предстояло проголосовать за отмену рабовладения, и результат голосования был непредсказуем. Безусловно, Цицерон, Цезарь и Помпей подготовили почву, но полной уверенности в успехе ни у кого не было. Позволь объяснить тебе почему.

Чтобы не слишком вдаваться в подробности, Прозерпина, я сказал тебе, что каждый из трех членов триумвирата контролировал треть сенаторов, однако это не совсем точно. Нельзя сказать, что триумвиры имели власть над тремя группировками, – скорее они до некоторой степени могли оказывать влияние на своих сенаторов. Этим влиянием нельзя было пренебрегать, потому что их связывали узы дружбы, взаимные услуги, корыстные интересы, родство и общая история. Но не более того. Поэтому между тремя фракциями не было четких границ, и во время политических дискуссий они нередко стирались. При голосовании члены одной фракции могли отдать голоса противникам, особенно если при этом получали какую-то выгоду. И самое главное: во всем цивилизованном мире не существовало более коррумпированного сообщества, чем римский Сенат. Мой отец считал, что из шестисот сенаторов только шестеро были неподкупными. Когда Цицерон оказывался в узком кругу друзей, он позволял себе такую игру слов: из шести сотен отцов отечества только шестеро не являются «педерастами», то есть не насилуют своих сыновей (граждан Республики).

Заседание началось, и наступила гулкая тишина. Все знали, зачем мы собрались. Я сидел рядом с отцом, и, когда настало время, он подбодрил меня, легонько похлопав по плечу. Глаза самых могущественных людей мира устремились на меня, когда я встал во весь рост и начал читать речь: две строки, три… Мой голос прервался. Нет, продолжать я не мог.

Это была речь Цицерона, а не моя; слова моего отца, а не мои. Но я не был моим отцом и свернул пергамент.

Цезарь и Помпей посмотрели на Цицерона с тревогой и возмущением, а его лицо исказилось. Но тут я заговорил.

– Я был рабом, – сказал я, и в зале раздались негодующие крики.

Патриций в рабстве! Ты не можешь даже представить себе, Прозерпина, какую бурю вызвали эти слова в высочайшем римском собрании. Я не сказал: «Меня взяли в плен, и мне пришлось ждать, когда за меня заплатят выкуп», как это случалось, если, например, пираты похищали знатного римлянина. Нет, мои слова были иными: «Я был рабом». Несмотря на шум в зале, я продолжил свою речь и изложил свое мнение. Нам следовало отменить рабовладение не из необходимости, а из принципа. Я описал им подземный мир и рассказал о его бесконечных ужасах и обо всем, что случилось там со мной, знатным патрицием. Теперь, к счастью, я был свободен. Но мы обрекали на страдания себе подобных. Пока я пребывал в подземном плену, у меня оставался другой мир, куда мне хотелось вернуться, а у наших рабов даже этого нет, потому что мы превратили их мир в ад. И теперь мы удивляемся, что они выступают против нас с оружием в руках?

– Даже такое страшное явление, как тектоники, может принести благо, – сказал я. – Да, нам их нашествие может принести пользу, потому что их приход меняет все: нашу жизнь и нашу историю. Если бы не они, чем бы все это кончилось? Мы никогда этого не узнаем, но, вероятно, гражданской войной. И скажите мне, положив руку на сердце, кто хотел бы участвовать в братоубийственной войне? Никто. А с другой стороны, что может быть благороднее, чем борьба за выживание всего рода человеческого? Кто откажется сражаться за это? Никто. И первым шагом к победе в этой борьбе должна стать отмена рабства.

Патриции не плачут. Но, завершая свою импровизированную речь, я почувствовал, что глаза мои набухают слезами, что готовы потоками пролиться мне на щеки. Патриции не плачут. Помнишь, Прозерпина? Нет, не плачут. Это была самая ужасная минута: стоило мне расплакаться, и все пошло бы прахом. Если бы я заплакал, мои слезы показали бы им, что я недостоин своих слов. Да, Прозерпина, мы – патриции, жившие до Конца Света, – были такими. На одно мгновение мне показалось, что мое лицо вот-вот взорвется. Как я смог сдержаться? Даже сейчас мне это непонятно. Если бы я верил в жизнь после смерти, Прозерпина, я бы сказал, что все милостивые лемуры наших предков Туллиев явились мне на помощь.

Я сделал глубокий, очень глубокий вдох, призвал сенаторов положить рабству конец и завершил свою речь:

– Сделайте это.

Все зааплодировали. Я не мог в это поверить. Эти безнравственные люди устроили овацию мне! Мне! Они хлопали в ладоши и радостно восклицали, радостно восклицали и хлопали в ладоши. Считать голоса никому не пришлось, все руки поднялись в едином и восторженном порыве. Цицерон – мой отец – подошел ко мне и обнял на глазах у всех.

Глашатай ударил об пол жезлом и торжественно провозгласил:

– А теперь, отцы-сенаторы, займем места, которые укажут нам наши генералы, – готовьтесь к сражению, и да хранят боги наш город.

Да, то была великая минута: нечасто Рим видел такое единение всего общества. И объятия моего отца стали прекрасным свидетельством союза людей, чьи устремления еще недавно были столь различны.

Но, несмотря на волнение, охватившее меня, когда весь зал мне аплодировал, я не стал задерживаться в Сенате, а быстро вышел на улицу и потребовал привести мне быстрого скакуна. Я непременно хотел быть первым, кто сообщит Либертусу и его людям решение Сената, и поскакал на юг, к Везувию. За всю дорогу я остановился только один раз, чтобы сменить коня, и очень быстро оказался возле палатки Либертуса и Ситир Тра. Они были там и вместе с Палузи обучали несколько дюжин беглых рабов, которые только что присоединились к войску повстанцев.

Я прервал их своими криками:

– Готово! Все готово! Сенат утвердил закон!

На их лицах промелькнуло скорее выражение удивления, чем радости, – возможно, потому что новость захватила их врасплох.

Я посмотрел Либертусу в глаза:

– Мы свободны.

Мое «мы», произнесенное вместо «вы», дорогая Прозерпина, означало очень многое.

Я замолчал и посмотрел вокруг. Дело было сделано. И тут я потерял самообладание.

Я упал на колени к ногам Либертуса и не смог больше сдерживать слезы. Римский патриций не плачет. А я в тот день наконец плакал. Из моих глаз изливались все слезы нашего мира и мира подземного, когда я стоял на коленях перед Либертусом, от стыда закрывая лицо краем плаща. Ибо я испытывал не только боль, Прозерпина, меня терзал еще и стыд, ибо мне многое стало ясно. Только оказавшись в рабстве у тектонов, я смог понять страдания рабов. Сколько миллионов людей жили в аду по нашей вине, пока я это допускал? Этот ужас испытывали такие же мужчины и женщины, как те, что стояли сейчас вокруг и смотрели на меня глазами собак, ожидающих удара палкой.

Меня выручила Ситир Тра.

– Вставай, – сказала она и потянула меня за руку. – Здесь ты можешь смеяться или плакать сколько тебе угодно, но только стоя.

Потом она обняла меня, а Палузи положил руку мне на плечо. Либертус посмотрел мне в глаза – мне, человеку, который раньше был его хозяином, человеку, который причинял ему и душевные страдания, и физическую боль, – и тоже заключил меня в объятия.

Я сказал себе, что Рим теперь преобразился. Рим моего отца был источником просвещения в мире, а мой Рим стал этими объятиями. Для моего отца Рим означал культуру, а для меня – братство. И теперь оба эти Рима могли сражаться вместе.

Либертус поднялся на каменную глыбу рядом с грубым памятником Куалу. Он поцеловал щеку статуи и обратился к повстанцам, которые неожиданно столпились вокруг.

– Сенат отменил рабовладение. Теперь мы свободны, – объявил им он. – Но на этом наша борьба не кончается. До сегодняшнего дня мы боролись, чтобы завоевать свободу, а теперь настало время сражаться, чтобы ее сохранить.

Ни аплодисментов, ни радостных криков, ни ликования не последовало. Возможно, эти люди были самыми обездоленными и нищими на земле, но их отличала мудрость: они понимали, что наступил конец гнету, но не их страданиям.

– Вот теперь это случилось, – сказала Ситир, стоявшая рядом со мной.

Я не понял ее. Ахия улыбнулась:

– Теперь ты и вправду вернулся из подземного царства.

Она коснулась моей ладони, ее пальцы переплелись с моими, и каждый из нас знал, о чем вспомнил другой: о том дне, когда у Логовища Мантикоры ее рука не смогла удержать мою.

* * *

До прихода армии тектонов к нашим стенам оставалось всего несколько недель, и главная надежда на спасение Рима звалась Юлий Цезарь. Однако его задача была непростой.

Пока тектоники неотвратимо приближались к городу, главной проблемой Цезаря были его друзья и союзники, то есть Помпей, Сенат и Либертус. И именно с этими людьми, которые обладали властью в столь различных областях и были ему враждебны, он должен был создать единую и сплоченную армию и нанести поражение самой страшной силе мира.

Начнем с того, что неясно было даже, станет ли Цезарь главнокомандующим всех войск, потому что Помпей, естественно, тоже претендовал на эту роль. И по правде сказать, Прозерпина, этот спор по сути своей был неразрешим. Нетрудно понять, что предстояла великая битва с тектонами. Кто бы ни возглавлял войска, в случае поражения мы бы все погибли. Но всем было прекрасно известно, как поступил бы военачальник в случае победы, добившись успеха, будь то Цезарь или Помпей: сразу после битвы он стал бы искать повод убить соперника.

Богуд высадился в Остии с десятью тысячами своих всадников. Сначала он, улыбаясь, обнял меня своими руками с разноцветным лаком на ногтях и сразу спросил:

– Что мне делать? Кто будет командовать моей персоной и моими нумидийцами?

Мне оставалось только пожать плечами:

– Если быть откровенным, мой друг Богуд, я не имею ни малейшего понятия.

Люди – странные существа, Прозерпина.

А вдобавок был еще Сенат. Как ты полагаешь, Прозерпина, о чем думали наши уважаемые и достопочтенные отцы-сенаторы, готовясь к борьбе не на жизнь, а на смерть в этот самый ответственный и опасный момент пятисотлетней истории нашего города? О том, как обеспечить защитников Республики наилучшим оружием и в достаточном количестве? О том, как внушить людям смирение перед богами и научить своих сограждан согласию? Ничуть не бывало! Они думали только о том, как получить максимальную прибыль в условиях этого страшного кризиса. Ни больше ни меньше.

До появления тектонов у нас оставалось очень мало времени, но его хватило, чтобы сенаторы успели совершить свои махинации с товарами, провизией и даже с оружием и доспехами, которые Республика заказала для новых легионов Помпея. И самое нелепое: несколько сенаторов скупили все выводки поросят, которые были в тот момент в продаже. Они предположили, что, поскольку тектоны питались как человечиной, так и свининой, цены на этот вид мяса поднимутся и им удастся нажиться, если припасти заранее как можно больше хрюшек. (Это было совершенно нелогично: от того, что тектоны ели свиней, цена на свинину не могла увеличиться, ведь цена на тунец не растет потому лишь, что этой рыбой питаются акулы. Но люди – странные существа, Прозерпина.) Нашлись даже такие гнусные сенаторы, которые за недостачей места в хлевах размещали боровов в своих домах, садах и огородах. Однажды, когда мы с Цицероном проходили мимо одного из таких зданий и услышали хрюканье десятков поросят, мой отец воскликнул:

– О боги! Какое прибавление в семье Авла Мурсия!

Но за этими саркастическими высказываниями он не мог скрыть гнева и разочарования, которое вызывала в его душе низость римских аристократов, потому что их поведение было омерзительным. Во время войны с Ганнибалом богатые римляне соревновались, кто купит больше облигаций Республики, то есть отдавали свои деньги в долг без процентов, хотя в то время по обычным кредитам проценты могли доходить до тридцати. Что изменилось три поколения спустя? Наверное, главная перемена заключалась в том, что Рим стал владеть всем миром и деньги решали теперь все.

– Поиск выгоды, – горько жаловался Цицерон. – В этом наша беда.

Он был прав, но я все же видел проблеск надежды. Я вспомнил старого Эргастера и его рассказ о крахе Карфагена и сказал:

– Мы стали похожи на карфагенян, которые мечтали только о деньгах, и однако, отец, какими бы порочными мы ни были, нам удалось сделать то, что они сделать не сумели: мы изменились. Рим отменил рабовладение.

– Да, пожалуй, ты прав, – вздохнул Цицерон.

И наконец, оставался Либертус.

Пока решался спор о назначении главнокомандующего, Цезарь неофициально распоряжался всеми делами в армии и – тоже неофициально – поручил мне поддерживать связь с повстанцами. Однажды он отправил меня в их лагерь с весьма затруднительной миссией: он хотел, чтобы Либертус передал под его начало всех своих ахий! Я только фыркнул: нетрудно было догадаться, каким будет ответ.

Первым человеком, которого я встретил по приезде в лагерь, был Палузи. Он сидел на бревне с грустным видом и от скуки вытачивал ножиком какую-то фигурку из дерева. Прежде чем заговорить с ним о Либертусе, я спросил, где Ситир.

– Вон она, – сказал он.

Его палец указывал на ахию, которая сидела на земле спиной к нам и вместе с группой из пяти мужчин и женщин ела заячье жаркое из большого горшка. Я с радостью поспешил туда и положил руку ей на плечо. Она обернулась, но это была не Ситир, а другая ахия, совершенно на нее не похожая.

Усиленные тренировки изменяли фигуры ахий по-разному, и в данном случае превратили незнакомку в некое подобие гладиатора. Теперь, когда я увидел ее вблизи, мне показалось, что вся она до самых бровей состояла из мускулов. Ну и женщина! Мне вспоминается, что я отпрянул, точно кот, вдруг наткнувшийся на змею. Наверное, со стороны это выглядело смешно, потому что за моей спиной раздался хохот Палузи. Оказалось, что в Африке умеют шутить не хуже, чем в Субуре.

Я подошел к нему, сжимая кулаки от ярости.

– Ну как? – с издевкой сказал он. – Разве она не красива?

– Ей, чтобы стать красивой, надо есть не зайцев, а сливы!

(Я придумал этот каламбур, Прозерпина, потому что дословный перевод с латинского языка смысла не имеет: на латыни получается непередаваемая игра слов, потому что lepus значит «заяц», а lepos – «красота», и звучат они почти одинаково.) В качестве извинения за свою шутку Бальтазар угостил меня глотком горячего вина. Ожидая Либертуса, мы предавались воспоминаниям о прошлом, о Логовище Мантикоры и о том, что случилось после того, как тектоны утащили меня в недра земли.

– Когда ты исчез, Либертус сразу стал свободным человеком и прямо там, на обожженных солнцем пустошах, заговорил смело и открыто. И как же прекрасно он говорил! Слова, лившиеся из его уст, внушали людям любовь и дарили силы. Да, именно это они порождали: любовь и силу.

– А еще он подстрекал вас разрушить Рим, – заметил я.

– О, вовсе нет! Все было совсем по-другому, – поправил меня Палузи. – Сначала он говорил только о свободе и об ужасах рабства. Ситир решила последовать за ним, и рабы старого Эргастера, оставшиеся без хозяина, – тоже. Мы стали обходить угодья крупных землевладельцев провинции и всюду обращались к людям с теми же словами. Многие рабы бросали свои мотыги и присоединялись к нам. Надсмотрщики, завидев ахий, не решались пускать в ход свои кнуты. В то время Сервусу хотелось только освободить как можно больше рабов, он даже и не думал менять имя. Это беглые рабы начали называть его Либертусом, а не Сервусом. С каждым днем нас становилось все больше и больше. Когда губернатор послал против нас свои войска, я сам возглавил наших людей, и нам без труда удалось одержать победу. А вот после этого Либертус действительно заговорил о разрушении Рима. Он ненавидел Рим, потому что ненавидел рабство.

Бальтазар Палузи немного помолчал, а потом продолжил свой рассказ:

– Я тоже попал под влияние Либертуса и последовал за ним – я полюбил этого человека и хотел увидеть великие события. Когда мы подошли к стенам Утики, он попросил меня возглавить всю армию.

Палузи с самого начала стал командовать войсками и оказал этим неоценимую помощь делу Либертуса. Тот был символом революции, произносил пламенные речи и обдумывал стратегию движения рабов, которые должны были осуществлять его планы. Приверженцы Либертуса внимали его словам, словно он был полубогом. Однако именно Бальтазар Палузи давал им практические указания, по крайней мере в военных делах. Многие даже называли его уважительно «суфетом», потому что его родиной была Северная Африка. И он оказался неплохим генералом: его армия оборванцев захватила и Проконсульскую Африку, и Сицилию.

В этот момент появился Либертус. Он сел рядом, и я передал ему пожелание Цезаря: передать под его командование всех ахий армии рабов.

Если ты помнишь, Прозерпина, сразу после начала мятежа Либертуса среди последователей религии Геи началось некое подобие гражданской войны. Примерно половина монахов и ахий заявили о своей верности «земным органам власти», как они называли Республику, а другая половина встала на сторону Либертуса и его сторонников. В результате на службе Рима оказалось около шестидесяти ахий, а около сорока поддерживали повстанцев. Цезарь хотел их объединить.

Услышав это предложение, Палузи в негодовании закричал Либертусу:

– И не вздумай даже! Ахии – наша самая главная сила в военном отношении.

– Если не создадим единого командования, мы обречены на поражение, – сказал я и посмотрел на Либертуса. – Цезарь объяснил мне это так: нам необходимо объединить всех ахий по очень простой причине – когда человек хочет нанести сильный удар, он не бьет противника всеми пальцами по очереди, а сжимает их в кулак.

Либертус слушал меня, но ничего не отвечал.

– А откуда нам знать, не предаст ли нас Цезарь? – не успокаивался Палузи.

– Цезарь очень талантливый генерал, – сказал я, – но даже самый лучший военачальник не может победить противника, если у него в распоряжении нет войска.

Палузи предостерег Либертуса:

– Если ты передашь им ахий, они разоружат нашу армию без боя! Большая часть наших солдат ослабли от голода и с трудом держат в руках копья, и вдобавок так плохо обучены, что не умеют держать строй.

Мне было понятно беспокойство Палузи: остаться без ахий для генерала было так же ужасно, как для непорочной жрицы храма Весты лишиться девственности.

Наконец Либертус заговорил:

– Почему я должен доверять Юлию Цезарю?

Я ответил откровенно:

– По той же причине, что и я: у нас нет другого выхода.

Либертус обдумывал свое решение прямо там, на наших глазах, и мы видели его мучения. В его голове мои доводы и сомнения Бальтазара сражались, как два гладиатора на арене цирка. В конце концов он произнес:

– Хорошо. Согласимся на этот шаг.

Палузи схватился за голову:

– Нет! Но почему же?

– Сенат отменил рабовладение, – ответил ему Либертус. – И будет справедливо, если мы ответим на их жест таким образом.

В эту минуту к нам подошла Ситир и встала рядом с Либертусом, который обнял ее за талию.

– Уведи с собой всех, кроме Ситир, – велел он мне. – Если битва кончится нашим поражением, она меня убьет. Мне не хочется стать жертвой зубастых тектонов, а сенаторов – тем более.

И вот тут, дорогая Прозерпина, случилось неожиданное – один взгляд. Им обменялись мы с Ситир, и, вместо того чтобы согласиться и уйти, я сказал:

– Это должна решить она сама.

Слова, которые мы произносили, дорогая Прозерпина, не отражали всего смысла этой решающей минуты. Все четверо осознавали, что на самом деле Ситир решала не чисто военный вопрос – присоединиться к легионам Цезаря или сражаться вместе с рабами; она делала совсем иной выбор. Я сказал ей:

– Ситир Тра, хочешь остаться с Либертусом или уйти со мной?

Ее минутное молчание показалось мне вечностью. Наконец она посмотрела на Либертуса и произнесла:

– Мне кажется, я уйду с Марком Туллием.

Перед отъездом, пока ахии собирались в дорогу, я издалека наблюдал за Либертусом, который разговаривал с больными солдатами, подбодрял их и утешал. Этот великий человек и прекрасный вождь только что потерял Ситир Тра – свою любимую женщину и соратницу. И она покидала его ради того самого человека, у которого он несколько лет назад был в рабстве. Ненавидел ли меня Либертус, жаждал ли мести? Нет, он понимал, что настоящий лидер не может себе позволить быть злопамятным.

Я вернулся в Рим с четырьмя десятками ахий, которые следовали за моей лошадью. Цезарь был приятно удивлен:

– Вот это да! – воскликнул он, увидев меня. – Оказывается ты умеешь добиваться невозможного, Марк Туллий Цицерон! В следующий раз надо будет отправить тебя к кротикам: может быть, тебе удастся убедить их изменить диету и впредь питаться спаржей и брюквой вместо свинины и человечины.

(Я тебе уже говорил, Прозерпина, что Цезарь тоже много лет жил в Субуре.)

Цезарь разместил ахий, которых привел я, вместе с теми, которые ранее присягали на верность Республике, и теперь их была почти целая сотня. Видеть такое количество ахий в одном месте было странно, потому что обычно они жили уединенно. Сама философия ахий и миссия, порученная им в этом мире, не предполагали их скопления, поэтому наблюдать за такой большой толпой этих людей было так же любопытно, как если бы нам представилась возможность вдруг увидеть несколько маяков на одной скале, стаю орлов или стадо единорогов, ибо природа этих строений или живых существ сугубо индивидуальна и предполагает уединение. Но какая от них исходила энергия, какая сила, какая мощь! Каждое утро они собирались на Марсовом поле и приступали к тренировкам. Какое это было великолепное зрелище, Прозерпина! Все эти совершенные тела двигались слаженно, упражняясь в необычайной боевой технике! Простой люд стихийно собирался вокруг, чтобы поглазеть на ахий; их присутствие в городе вдохновляло всех римлян – и богатых, и бедных.

Должен признаться тебе, Прозерпина, что в те дни в глубине души я испытывал некоторое разочарование, потому что люди, приходившие на Марсово поле поглядеть на ахий, не видели в них великолепных бойцов, готовых встать на защиту жизни людей и всей цивилизации. Их привлекала блестящая хореография и зрелищность упражнений; с тем же успехом эти зеваки могли пойти в цирк, в театр или на скачки. Я спрашивал себя: «Разве они не должны сейчас радоваться концу рабовладения и праздновать полученную свободу?» Ибо никаких празднеств и никакого ликования не было. Глашатаи просто объявили новость об отмене рабовладения, а магистраты предупредили рабовладельцев, что закон уже принят и вступил в силу. И ничего больше не случилось. Ни бурных проявлений радости, ни беспорядков, ни расправ с ненавистными хозяевами, ни массовых побегов рабов от хозяев – совершенно ничего.

Верно также и то, Прозерпина, что один из дополнительных разделов закона предполагал, что некоторые рабы по собственному желанию могут оставаться во владениях хозяев, пока не минует нависшая сейчас над Республикой угроза (имелись в виду, разумеется, тектоны). Но я не протестовал против этого пункта – среди прочего, потому что сам его предложил.

Тебе следует знать, Прозерпина, что многим римским рабам, огромному большинству, было просто некуда идти за пределами владений хозяина. С другой стороны, я хотел таким образом помешать доминусам воспользоваться этим законом, чтобы избавиться от старых и немощных рабов и сэкономить на весьма скромном содержании, которое хозяева обязаны были им обеспечивать.

Да, должен признаться, я такого не ожидал, но оказалось, что, когда в обществе происходят коренные перемены, по-настоящему затрагивающие его основы, на первый взгляд ничего заметить невозможно. Мне вспоминается одна сцена у нас дома, ничтожная деталь, которую я тем не менее счел весьма знаменательной.

Я читал в саду, когда наш старый раб Деметрий прошел мимо меня, неся в руках ночной горшок с испражнениями моего отца. Я отложил текст в сторону и сказал твердо, но добродушно:

– Деметрий, тебе больше не нужно этим заниматься.

– Как не нужно?

– Не нужно. Ты свободный человек.

– Вот чудно-то…

И пошел дальше с горшком в руках.

* * *

Представь себе, Прозерпина, насколько я был поражен тем, что ни самое революционное преобразование в обществе, ни близость Конца Света ничего не изменили. С каждым днем тектоны подходили все ближе к Риму, но на улицах и на форумах жизнь продолжалась, как всегда, а разговоры граждан были так же банальны, как и раньше. Казалось, никому нет дела до гибели рода человеческого, словно речь шла о чем-то далеком, неважном или вообще о плоде чьей-то фантазии. Простой люд, вероятно, думал: «Кто-нибудь что-нибудь сделает». А те, кому следовало «что-нибудь сделать», то есть магистраты и триумвиры, посвящали свои дни более высокому искусству. Хочешь знать какому, Прозерпина? По своему обыкновению, они измышляли, как уничтожить противников, чтобы удержать или получить власть. Цезарь против Помпея, Помпей против Цезаря, а Цицерон против их обоих. В сложившихся обстоятельствах они напоминали мне трех лысых, которые ссорятся из-за расчески.

Это было сущее безумие. Поэтому я страшно обрадовался, когда наконец ко мне обратился человек, готовый сделать нечто полезное: однажды вечером Цезарь вызвал меня, чтобы расспросить поподробнее о тектониках. До него мне уже не раз приходилось об этом говорить, но никто не был так настойчив и не задавал мне таких четких вопросов. Он начал так:

– Как тебе удалось бежать из подземного мира и вернуться на поверхность земли?

– Я этого не делал. Я поступил по-другому, потому что вернуться в наш мир из царства тектонов абсолютно невозможно.

– Тогда как же тебе это удалось?

– Я бежал в другое место – в зону, расположенную ниже той, где обитают тектоники.

Он рассмеялся, потому что такой выход показался ему весьма хитроумным:

– Какая забавная чушь! Значит, ты бежал из подземного мира, вырыв подземный ход.

– Приблизительно так.

– А потом?

– Ты не поверишь, если я расскажу тебе о бесчисленных народах, живущих у нас под ногами. Большинство этих племен враждуют с тектонами, но есть там и их союзники, и подчиненные им народы. Я блуждал очень долго, минуя одну подземную страну за другой, пытаясь найти дорогу в Субуру, и наконец в удивительном месте, удаленном от поверхности земли не менее, чем от владений тектоников, нашел подругу, которая помогла мне вернуться в наш мир, – Прозерпину.

– Богиню подземного царства?

– Нет. Это удивительное создание – не богиня, но и не человек. Она живет в полном одиночестве. Я дал ей это имя потому, что ее собственное невозможно произнести, и потому, что, подобно богине Прозерпине, которая иногда воскрешает мертвых и возвращает их к жизни, она помогла мне вернуться домой. Это очень мудрый дух.

– Выпьем же за нее, раз она вернула нашего подземного Одиссея домой.

Удовлетворив свое любопытство, он перешел к более практическим вопросам:

– Как зовут генерала тектонов, которого я должен победить?

– У них нет постоянного командования, их представление о власти и славе не имеет ничего общего с нашим.

– И кто же тогда отдает приказы?

– Вождем на некоторое время может стать любой. Но если ты спрашиваешь меня, как передвигаются их когорты на поле боя, то они решают тактические вопросы все вместе и делают это так, что человеческий глаз ничего не замечает.

Поскольку Цезарь меня не понимал, что, впрочем, было совершенно естественно, я постарался выразиться яснее:

– В небе нет ничего прекраснее и слаженнее, чем стая черных скворцов, которая рисует в воздухе свои фигуры. Однако никто этим движением не управляет.

– И это, – заключил Цезарь задумчиво, – в военном деле может быть очень полезно.

– Само собой разумеется. Их строй во время битвы кажется одним бойцом: все их солдаты поднимают щиты как один – такая слаженность людям недоступна. Они могут наносить удары одновременно, наступать или отступать как один единый организм. Но на сей раз, – согласился с ним я, – у них действительно есть тектон, который возглавляет поход, по имени Нестедум.

– Расскажи мне о нем.

– Он немного отличается от остальных. Им движет жажда познания, и его индивидуализм превышает норму. Именно поэтому он первым открыл дорогу на поверхность, в наш мир, – вздохнул я. – И из-за этого, из-за своего стремления изменить существующие порядки, он так для нас опасен. Ему удается совершенствовать устарелые правила тектонской республики.

– Продолжай.

– Он нас ненавидит. Ненавидит меня. Долгих семь лет мы с ним играли в прятки. Нестедум меня пытал, я от него убегал, и он преследовал меня в тысяче миров. Из-за него я испытал страшные и позорные мучения, но и ему пришлось страдать, хотя и не так сильно, как мне бы хотелось.

– Ты хочешь сказать, что этот твой Нестедум захватил мир, чтобы отомстить какому-то римскому мальчишке?

Я рассмеялся:

– О нет! Я не настолько важная персона. Нестедум убедил своих сородичей напасть на нас ради знатной добычи: миллионы людей и свиней могут насытить их пасти с тремя рядами зубов. Тебе следует знать, что их желудки могут переварить не любое мясо, и, к нашему несчастью, здесь они обнаружили два новых продукта, которые делают наши земли особенно для них желанными: свинину и человечину. Для них это открытие так же важно, как для людей – найти золото и серебро в далеком краю, но с одним отличием: нам не дано преумножать золото и серебро, а они могут разводить людей, используя пленных. Тех людей, которых они не убивают сразу, тектоники уводят с собой в подземное царство, где на фермах заставляют размножаться, а потом отправляют на бойни.

Я замолчал, давая ему возможность осмыслить мои слова, а потом продолжил:

– Что же касается Нестедума, то успех его похода так велик, что он заслужит славу и уважение соплеменников, но его цель заключается не в этом. Он отдает столько сил этому нашествию, потому что наслаждается ненавистью. Нестедум – настоящий виртуоз ненависти, потому что единственные виды искусства, которые любит и развивает раса тектоников, – это причинение страшной боли другим существам и наслаждение зрелищем страданий тех, кого они ненавидят.

Цезарь всегда был человеком очень практичным и перешел непосредственно к военному делу.

– Тектоны – самые грозные воины, – заверил его я, – потому что объединяют в себе две, казалось бы, противоречивые черты: они самые дисциплинированные из всех солдат и одновременно самые страшные из хищников. Они чудесным и непостижимым уму образом выдрессировали насекомых и разных зверушек своего мира. Их доспехи сделаны из тысяч крошечных жучков, которые сплетаются лапками, их шлемы – животные с твердым панцирем, сапоги – гибкие существа, а щиты – некое подобие прямоугольных черепах, которые подчиняются своим хозяевам гораздо лучше, чем самые умные из наших псов.

Цезарь дал мне возможность договорить и не прерывал меня. Когда я замолчал, он произнес:

– Хорошо, Марк. Пока что ты рассказывал мне о том, что делает нашего противника особенно опасным. А сейчас я хочу, чтобы ты объяснил мне их слабые стороны – то, что делает их уязвимыми.

Я на минуту задумался, а потом ответил:

– Им очень трудно быстро принимать решения, и стратеги из них никудышные: их когорты действуют идеально слаженно, но всегда, с древнейших времен, производят одинаковые маневры.

– Почему?

– Потому что они всегда давали хорошие результаты. Следовательно, они не умеют быстро перестраиваться в новых условиях и еще хуже реагируют на непредвиденные обстоятельства.

– Продолжай.

– Их тритоны страшны, но не идут ни в какое сравнение с нашими конями. Правда, тритоны наводят ужас, а их пасти – это тоже оружие, потому что в них три ряда зубов, как и у всадников, и тритоны яростно кусают любого, кто окажется на их пути. Кроме того, тектоны прикрепляют им на бока некое подобие огромных устричных раковин, которые воют и стенают так, что у людей кровь застывает в жилах. Это действительно так, но у тритонов есть явные и значительные недостатки: они медлительны и неловки. Им не хватает маневренности, и чтобы поменять направление или развернуться, им необходимо много места. Умелый и ловкий всадник может справиться с ними, подобно тому как маленький паучок обволакивает своей нитью большого шмеля, несмотря на разницу в размерах. Что же касается гусеномусов, то это глупейшие твари, которые годятся только как транспортные средства и совершенно непригодны для боя. Когда тектоны становятся лагерем, они укладывают гусеномусов вокруг и таким образом не теряют времени на строительство стен, но больше от них нет никакого толку. Если же говорить о самих тектониках, то они ненавидят морскую воду, потому что соль разъедает им кожу. К сожалению, мы потеряли возможность сразиться с ними на море у Геркулесовых столпов.

– А что еще? Я хочу знать больше, – настаивал Цезарь. – Какие еще у них есть недостатки, в чем заключается их ограниченность?

– Impetus. Добившись победы, они теряют всякий контроль над собой, потому что необычайно прожорливы. Во время битвы тектоники сдерживают свои порывы при виде такого количества еды благодаря строгой дисциплине, но после победы их одолевает Алчность, как я называю эту их черту. Их чрезмерный эгоизм заставляет их забыть обо всем и немедленно получить свою долю добычи. Все происходит именно так: стоит им почувствовать, что противник побежден и в этом нет сомнений, их строй, в бою сдерживаемый невидимыми нитями, рассыпается, и все чудовища думают только о том, как набить желудок. Все на время предаются этой безумной гонке, и дисциплинированная армия превращается в буйную и беспорядочную толпу.

Цезарь слушал мой рассказ, поглаживая двумя пальцами свой подбородок, но в эту минуту вдруг поднялся и сказал мне:

– Пойдем, я хочу показать тебе мой план битвы.

Я последовал за ним в небольшой зал, где стояла обширная доска, на которой изображался план сражения: деревянные фигурки коней и солдатиков символизировали войска, отряды и когорты. Цезарь передвинул несколько фигурок, чтобы объяснить мне свои намерения.

– Наша армия построится единым компактным фронтом: на левом фланге – сорок тысяч моих легионеров, на правом – сорок тысяч рекрутов Помпея.

– Если тектоны атакуют отряды Помпея, – сказал я, – они не выстоят.

– Я это знаю, и поэтому в атаку пойдем мы, не давая тектоникам времени на размышления. Мы должны атаковать их беспрестанно. И таким образом, рекруты Помпея не побегут, потому что бросается в бегство только тот, кто защищается от нападения. Что же касается Либертуса и его тридцати тысяч рабов…

– Тридцати тысяч вольноотпущенников, – поправил я его. – Рабовладения больше не существует.

– Да, конечно, вольноотпущенники. В решающий момент войско Либертуса нападет на подземных жителей с тыла. Именно поэтому их роль столь важна.

– А почему ты не хочешь использовать для этого Богуда и десять тысяч его всадников?

– Я поручу им расправиться с тритонами – не могу же я использовать их всюду.

Меня поразило, до чего прост и ясен был его план. По крайней мере, он казался простым и ясным, когда тебе его объяснял такой человек, как Юлий Цезарь.

– Лучший план битвы – всегда самый простой, – сказал он, будто прочитав мои мысли. – Но добиться приведения его в действие всегда чрезвычайно трудно.

В эту минуту в зал вошел один из слуг Цезаря:

– Доминус, до нас дошла новость, которую ты должен знать немедленно: подземные легионы только что перешли Рубикон.

Лицо Цезаря приобрело выражение крайней сосредоточенности. Устремив взор своих черных глаз на стену, словно она была прозрачной и за ней ему виделась бесконечность, он произнес:

– Жребий брошен.

Потом об этом изречении было сказано немало. Некоторые уверяют, что он говорил о фатальной неизбежности того, что должно было произойти. Ничего подобного. Я могу это доказать, потому что присутствовал там. На самом деле, нас было трое: хозяин дома, его слуга и я сам (слугу вскоре после этого съели). Цезарь имел в виду – мне хочется еще раз подчеркнуть – только одно: надо готовиться к битве. Но даже и сегодня находятся люди, плохо осведомленные или просто злонамеренные, которые утверждают, будто проклятая фраза «Alea jacta est» доказывает, что Цезарь предчувствовал неизбежное несчастье. Люди – весьма странные существа, Прозерпина.

17

Реку Рубикон, дорогая Прозерпина, римляне считали некоей символической границей. На ее берегу, на значительном расстоянии от Рима, становились лагерем генералы, когда возвращались с победой из похода, чтобы показать, что армия Республики никогда не атакует столицу. Поэтому, когда до нас дошли известия о том, что войска тектонов перешли Рубикон, нам ничего другого не оставалось, кроме как отправиться им навстречу хотя бы из идиотского уважения к символам, хотя рекрутов Помпея еще не успели обучить как следует, а вопрос о выборе главнокомандующего оставался открытым. Сенат просто назначил Цезаря и Помпея временными консулами, то есть главными правителями Республики с одинаковой властью, и эти двое должны были действовать совместно. (Определение «временный» возникло как нечто новое и оригинальное, но на этот раз сенаторов можно было извинить: нападений ста тысяч подземных солдат-людоедов тоже раньше не случалось.) Однако все прекрасно понимали, что этот шаг не решал проблему командования войсками, а только откладывал ее решение. Итак, нам предстояло дать судьбоносную битву в отсутствие единого командования, и в нашем распоряжении были сорок тысяч опытных легионеров Цезаря, сорок тысяч рекрутов Помпея, десять тысяч нумидийских всадников Богуда и сотня ахий. Мы также знали, что Либертус и тридцать тысяч его солдат несколько дней назад покинули лагерь у подножия Везувия.

Для меня всегда была невыносимой, дорогая Прозерпина, одна особенность армий: они очень дурно пахнут. Войско представляет собой огромную и грязную массу людей, которая передвигается по дорогам. Вонь, распространяемая легионами, была так сильна, что жители деревень догадывались об их приближении задолго до того, как войска показывались на горизонте. Никто никогда не решался зайти на территорию покинутого лагеря легионеров, потому что даже несколько лет спустя там обитало множество клопов, блох и вшей. Цезарь всегда заботился об устройстве отхожих мест и ям для мусора в своих лагерях, даже если они были временными, но большого успеха не добился – вонь следовала за ним повсюду. Он и сам в этом признавался и обычно говорил так: «Мои солдаты сражаются как львы! Но буду откровенен – иногда я не знаю, что наводит такой ужас на неприятеля – их доблесть или их смрад».

Пока мы двигались на север, Богуд Справедливый смог познакомиться как с Цезарем, так и с Помпеем, и у него не оставалось ни малейших сомнений.

– О боги! Даже слепцу стало бы ясно, что войском должен командовать Цезарь! Марк, может случиться непоправимое! У армии не может быть двух генералов, как на небе не бывает двух солнц.

Он не ошибался. Меня тоже пугало то, что за пару дней до самой важной для людского войска битвы никто не знал, кто командует нашими легионами. Но хуже всего было другое: на время похода мне велели присоединиться к свите наших вождей – Цицерона, Помпея и Цезаря. А мне хотелось быть рядом с Ситир, которая шла вместе с другими ахиями. Наша колонна так растянулась, что мне не удавалось даже увидеть ее. Но таковы были порядки в людском обществе перед Концом Света, дорогая Прозерпина.

Мы разбили лагерь на равнине, которую неминуемо пришлось бы пересечь тектонам, если они направлялись к Риму. Нам оставалось только ждать появления неприятеля. Однако это ожидание не пошло нам на пользу, а совсем наоборот. На второй день Помпей созвал нас на совет в свою палатку, и мы пришли туда все вместе: Цезарь, Богуд и Цицерон. (Меня туда тоже допустили в качестве «знатока кротиков», как они тогда говорили.)

Слово взял Помпей. Услышав его предложение, я чуть не упал в обморок: он хотел, чтобы мы вернулись в Рим! Цезарь вскипел:

– Тогда зачем, о бессмертные боги, ты сюда явился?

– Потому что на этом настаивал ты! – закричал Помпей. – И сейчас нам придется рисковать всем из-за того, что кто-то бросил жребий.

Помпей изложил свою точку зрения, и, должен тебе сказать, как минимум в теории его решение казалось довольно разумным.

Подземные чудища, рассуждал он, сейчас находятся максимально далеко от своего логова, грязной африканской норы. Если мы скроемся за стенами Рима, нам останется только подождать, чтобы их запасы продовольствия истощились. После этого их положение станет отчаянным – они просто умрут от голода. Если иметь в виду, что каждому тектону нужно в три раза больше пищи, чем среднему человеку, очень скоро они не смогут продолжать осаду. В этом случае они либо решат отступить, и мы сможем атаковать и уничтожить ослабевших врагов, либо предпримут самоубийственную попытку взять римские стены, на защиту которых встанут все наши объединенные войска и все горожане, способные держать в руках оружие. Даже совершенно непригодные для армии люди могут кидать камни с городской стены.

Цезарь и Помпей долго кричали друг на друга, пока кому-то из них не пришло в голову поинтересоваться моим мнением. Я, естественно, высказался против возвращения в столицу.

– Во-первых, – начал я, – мы не можем быть уверены, что тектоники не найдут продовольствия во время похода. Люди часто поступают неразумно и, например, остаются в своем доме, даже если там начался пожар. Несмотря на мудрые предупреждения Сената, можем ли мы утверждать наверняка, что жители покинули все города? Это маловероятно, поскольку наши разведчики, которые следят за передвижением тектоников, доносят, что огромная толпа пленников, которую они ведут за собой, за последнее время увеличилась. А во-вторых, если мы поступим, как ты предлагаешь, Помпей, нам придется бросить на произвол судьбы тысячи и тысячи пленных, которые идут в тыловом обозе, а среди них есть и знатные патриции, такие как Гней Юний. Но это еще не все. Во время осады людям тоже нужна провизия, а в нашем городе миллион жителей. Наши запасы истощатся очень быстро. Я знаю тектонов: они скорее согласятся сожрать друг друга, чем снять осаду. Такова порода этих чудовищ – их традиции даже устанавливают, в каком порядке им следует друг друга есть в случае необходимости. Мы поступим подобным же образом? Допустим, чтобы люди ели себе подобных, лишь бы помешать тектоникам их сожрать? Нет. Чтобы избежать людоедства, нам придется выйти за стены и сражаться, но тогда мы уже будем голодными и ослабевшими. И в таком случае все сложится совсем не так, как ты предвидишь сейчас, Помпей. Уж лучше нам сражаться здесь, пока у нас еще есть силы и мужество.

Помпея называли Великим, но все его величие давно осталось в прошлом. В пожилом возрасте он всегда поступал, как игрок в карты, который заполучил козыри из колоды и не хочет их потерять. Помпей никогда не рисковал и не был ни дерзким, ни отчаянным. А сопротивление нашествию тектоников требовало отваги и дерзости. Два временных консула продолжили спор о том, кто из них должен возглавить войско, и мне кажется, что этот спор продолжался бы вечно, если бы наше собрание не прервали, чтобы сообщить нам самую ужасную из новостей: тектоники уже рядом. Мы вышли из палатки и увидели их.

Они расположились на другом краю широкой равнины. Увидев наш укрепленный лагерь, тектоны устроили свой на почтительном расстоянии. Наши стены были деревянными, а они укрылись за своими гусеномусами. Я прекрасно помню, Прозерпина, лица легионеров, когда те впервые увидели последних гусеномусов, что выжили после похода. При виде этих огромных цилиндрических туш с коричневатой кожей, блестящей, словно от влаги, у людей сжались сердца.

– Вы – легионеры, – укорил их Цезарь. – С каких это пор жалкие червяки пугают римские легионы?

Все засмеялись, но этот смех не был искренним. Тектоники были рядом, на рассвете нам предстояла великая битва, выиграть которую мы не могли. Ты спросишь, Прозерпина, почему я был так в этом уверен? Я тебе объясню.

Во-первых, Либертус и его войско еще не подошли, потому что его солдаты не могли шагать с такой же скоростью, как легионеры, и их поход немного затянулся. Но самое ужасное было не это, а, вне всякого сомнения, другое. Самое главное несчастье, Прозерпина, заключалось в том, что битва должна была начаться завтра, а в этот день командовать армией должен был Помпей. Ты не ослышалась. Именно так и было.

Все это случилось по вине идиотской системы правления Республикой. Как ты уже знаешь, римляне ненавидели единоличное правление с тех самых давних пор, когда они изгнали своего последнего царя. Поэтому у них было два консула, а не один. Когда один сражался, предположим, в Азии, а другой в Африке, никаких проблем не возникало: каждый командовал своей консульской армией. Но в таком исключительном случае (как наш), когда две консульские армии должны были выступать одновременно и единым фронтом, кому надлежало ими командовать? Не смейся над моим ответом, Прозерпина, – они командовали армией по очереди: сегодня один консул, а завтра другой. Можно еще объяснить иначе: одному доставались четные дни, а другому нечетные. Клянусь тебе, Прозерпина, дело обстояло именно так! Трудно поверить, что наша нация смогла покорить мир с такими смехотворно нелепыми установками. Но так был устроен Рим до Конца Света.

Одним словом, на следующий день командование доставалось Помпею. Помпею! А теперь скажи мне: как ты полагаешь, разве мог направлять нас во время самого важного для рода человеческого сражения этот тип, который считал, что нам не следовало даже вступать в битву? Хуже не придумаешь.

Что же до Цезаря, он пребывал в отвратительном настроении. Одно из самых любимых его изречений гласило: «Я скорее буду первым человеком в самой затерянной деревушке Галлии, чем вторым в Риме», а сейчас по велению судьбы он оказался в подчинении у другого военачальника – и к тому же ни больше ни меньше как у своего злейшего врага.

Я бросился к Цицерону:

– Отец, ты должен что-нибудь придумать! Вспомни какой-нибудь юридический казус, произнеси пламенную речь, предложи политический пакт! Предложи любой выход! Но только сделай так, чтобы командовал войсками не Помпей!

Но он только покачал головой, потому что консульское правление составляло основу Рима. Это правило не могли нарушить ни законы, ни ораторское искусство, ни даже сама политика.

К вечеру я почувствовал себя очень скверно. Весь мой организм протестовал от отвращения: меня рвало, а живот то и дело пронизывала резкая боль. Не придумав никакого другого лекарства, я вышел из палатки и отправился искать Ситир Тра, хотя была уже полночь.

В лагере ее не оказалось, но мне сообщили, что кто-то видел, как она выходила через северные ворота. Ничего удивительного в этом не было: все чувства у ахий были развиты в десять раз сильнее, чем у прочих людей, и от вони легионеров их тонкое обоняние страдало непереносимо.

Я пошел более или менее в указанном направлении и отыскал ее на взгорке в лесу. Вернее, это она нашла меня. Я пробирался, раздвигая сосновые ветви, в свете луны, когда услышал голос, говоривший мне: «Иди сюда». Это была Ситир, которая, естественно, увидела меня гораздо раньше, чем я ее. Она спокойно сидела на вершине заросшего деревьями холма, упершись локтями в колени и положив подбородок на руки. Со своей позиции, скрытая ветвями, ахия могла наблюдать за лагерем тектонов.

Луна освещала ее обнаженное тело, и мне подумалось, что невозможно не любить и не желать эту женщину. Я присел рядом. Огромный лагерь тектонов расстилался перед нами, мерцая тысячами и тысячами костров. Скорее всего, на рассвете нас ждала смерть. Но знаешь, Прозерпина, я рассмеялся здоровым смехом, потому что был счастлив. По крайней мере, судьба позволила мне провести часть последней моей ночи рядом с Ситир Тра. Во время моих подземных страданий я не мог даже мечтать о такой удаче.

– Тебе кажется, что ты меня любишь, – сказала она, – но ты просто любишь жизнь и там, под землей, использовал воспоминания обо мне, чтобы не желать смерти и не потерять рассудок. Однако это все. На самом деле ты не знаешь, какая я, что я чувствую и о чем думаю.

– Я создал твой образ, это очевидно. Когда страх и боль немного отступали, мои мысли устремлялись к тебе. Я спрашивал себя, какая ты, как сложилась твоя жизнь. Когда меня пытали, я тоже думал о тебе и благодаря этому выносил боль. Кем были твои родители? Почему они покинули тебя? Как ты училась у монахов Геи? Что ты почувствовала, когда Темный Камень обхватил твою щиколотку? Гордишься ли ты своим воинским искусством, приходилось ли тебе когда-нибудь сомневаться в содеянном? Любила ли ты кого-нибудь – ахию или простого человека – как женщина? Я задавал себе все эти вопросы, снова и снова придумывал твою жизнь, меняя детали. Ты права: я выжил благодаря этому и еще юмору Субуры. После всего случившегося у меня не осталось сомнений: в самой безнадежной ситуации можно выжить только благодаря удаче, чувству юмора и любви.

– Я слышала тебя, когда ты был там, внизу, – сказала она. Наверное, я недоверчиво скривился. – Этой способности нас учат монахи Геи, когда мы готовимся стать ахиями.

Я по-прежнему не понимал.

– Иногда, стоит нам подумать о человеке, как мы его встречаем, – с тобой никогда такого не случалось? – начала объяснять мне Ситир. – Эта способность присуща всем человеческим существам, но у большинства она не развита, а монахи учат нас, как ее развить. И я чувствовала, что́ было с тобой в подземном мире: иногда казалось, что ты приближаешься, а временами ты удалялся. Порой мысль о тебе причиняла мне боль, и я думала: «Его сейчас пытают», а порой я испытывала облегчение и говорила себе: «Сегодня он не так несчастен, как накануне».

Я, естественно, не верил, но относился к ее словам с уважением: нам кажется, что камни не могут падать с неба, и тем не менее они падают.

Ситир долго и пристально смотрела мне в лицо своими зелеными глазами, а потом вдруг произнесла, приняв неожиданное решение, как всегда делают ахии:

– Завтра, если мы победим, я разделю с тобой ложе.

И снова принялась наблюдать за лагерем чудовищ. Ветер доносил до нас рев тритонов и гусеномусов, и я подумал о сотне тысяч вооруженных тектонов, которые отделяли меня от наивысшего блаженства, от объятий Ситир. Мне вспомнился Помпей, его опущенные веки и его неспособность командовать армией, и я понял, что все мы умрем.

Я дважды тихонько стукнул Ситир Тра пальцем по плечу, словно просил ее открыть дверь. Она обернулась, и я сказал абсолютно серьезно:

– А что, если мы займемся любовью не сразу после битвы, а перед самым ее началом?

Она рассмеялась. До той минуты я даже не был уверен, что женщины-ахии смеются.

* * *

Взошло солнце, и мы приготовились к битве. А сейчас, Прозерпина, наберись немного терпения и послушай, как происходили битвы в нашем мире.

На рассвете оба войска покидали свои лагеря и строились на поле боя. Этот маневр обычно занимал довольно много времени: распределить и построить десятки тысяч солдат на боевых позициях было непросто. И другая важная деталь: построение двух армий еще не означало, что сражение обязательно начиналось. Одна из двух противоборствующих сторон могла решить отложить битву по самым разным причинам: из-за погодных условий, из-за того, что генерал замечал нечто непредвиденное в рядах противника, и даже из-за того, что авгур в последний момент видел сгустки крови в печени утки, а это говорило о том, что бог Марс не дает войску своего благословения. Мало ли что еще могло произойти. В таком случае армия возвращалась в лагерь и сражение откладывалось до следующего утра. Воины, уходившие от битвы, естественно, подвергались издевкам противников, которые смеялись над их малодушием. Однако бой – решающий момент кампании, он мог закончиться блестящей победой или полным разгромом, и никому не хотелось терять всю армию.

Я надеялся только на то, что тектоники в последний момент по какой-нибудь причине отложат битву, хотя, как мне было хорошо известно, они обычно не избегали сражений. Зачем? Это были самые воинственные существа на всей планете, и они никогда не сомневались в своей победе. И какое страшное зрелище, Прозерпина, представляло собой их построение перед битвой! Тысячи и тысячи тектоников, готовых к бою, укрывались за своими рычащими щитами. Как ровен был их строй: все ноги на одной линии!

Итак, я готовился к худшему, когда случилось нечто непредвиденное – из строя тектонов вышел кто-то, а потом их оказалось двое. Сначала мы видели их смутно, потому что войска стояли на довольно большом расстоянии друг от друга. Когда они подошли ближе, мы увидели тектона и какого-то мужчину, а потом наконец узнали обоих. Я чуть не упал с лошади, Прозерпина: то были Нестедум и Кудряш! Вне всякого сомнения – мой друг Гней Юний Кудряш! А тащил его почти волоком за локоть он – Нестедум.

Я попросил разрешения покинуть строй и отправиться на переговоры, потому что по крайней мере знал их обоих. Я машинально обратился к Цезарю, но Помпей опередил его и кивнул с царственным видом:

– Отправляйся к ним, Марк Туллий.

Таким образом он показывал мне, что всем командовал он.

И я поскакал туда и, миновав нашу линию обороны, оказался на ничейной полосе земли, которая разделяла обе армии. Нестедум толкнул обессиленного Кудряша, и тот упал на землю. Руки у моего друга были связаны, а все тело покрывали синяки и ссадины. Я рассчитывал вести переговоры с Нестедумом, не сходя с лошади, и подчеркнуть таким образом свое моральное превосходство, но при виде избитого и исхудалого Кудряша спешился и опустился рядом с ним на колени, чтобы поддержать несчастного: долг дружбы и сочувствие одержали верх в моей душе.

Именно этого и хотел Нестедум: теперь он стоял в полный рост, а я оказался на коленях. За его спиной виднелась бесконечная стена щитов тектоников, а за моей – заграждение из щитов легионеров. Оба войска были довольно далеко, и мне хватило бы времени убить тектона прежде, чем его сородичи пришли бы ему на помощь. По крайней мере, я мог бы попытаться, потому что в некотором смысле имел небольшие преимущества. Если помнишь, я сам отрубил ему кисть одной руки. И хотя он заменил ее неким подобием «ежа» с длинными паучьими лапами, которые отвратительно шевелились, сгибаясь в суставах, этот протез не мог сравниться с настоящей конечностью. У меня на поясе висел меч, а у него был только зазубренный нож из слоновой кости. Я, несомненно, мог сразить врага, и его смерть стала бы не менее решающим событием, нежели бегство Дария после битвы при Гавгамелах. Мне, как никому другому, было известно, до чего велико влияние Нестедума, как важно его командование. И тогда, Прозерпина, почему я его не убил? Из-за чего?

Из страха. Истина заключается в том, что я не осмелился. И хуже всего было другое: Нестедум понимал это и наслаждался моей трусостью. Потому он сам и отправился передать нам Кудряша. Да, Нестедум знал, что мне не хватит духу сражаться с ним и что недостаток храбрости ранит меня больнее, чем любое копье. Тектоники всегда действовали таким извращенным способом.

Кудряш не приходил в себя. Я сказал Нестедуму на языке тектонов:

– Ты зря явился сюда.

Он ответил мне на латыни:

– Ты уйдешь отсюда со мной, Марк Туллий.

Наверное, я побледнел. Вдоволь насладившись моим страхом, моим бессилием и моей нерешительностью, Нестедум изложил свои требования: тектоники предлагали возвратить нам десять молодых аристократов, которые находились у них в плену, и в качестве доказательства того, что они живы, предъявляли одного патриция. В обмен на каждого из десяти тектоны хотели получить по сто рабов.

– В Риме больше нет рабов, – заявил я.

Он спросил:

– Вы что, их съели?

И засмеялся, если только жуткий хохот тектонов достоин того, чтобы его приравняли к нашему ответу на проявления священного искусства юмора. Затем Нестедум беспечно повернулся ко мне спиной и ушел, смеясь.

Я помог Кудряшу подняться, и мы пошли в римский лагерь. Бедняга был тощ, как бродячий пес, совсем обессилел и настолько плохо соображал, что даже не узнал меня. Я оставил его в своей палатке на попечение врача и побежал к Цицерону, Цезарю и Помпею, чтобы рассказать им о предложении Нестедума. Они должны были его обсудить, и это, естественно, откладывало битву до того момента, когда они примут некое решение; обе армии возвращались в свои лагеря.

Так все и случилось, Прозерпина! Битву отложили до следующего дня, и тектоники так и не узнали, какой прекрасной возможности покончить с нами лишились. Объяснив командующим условия Нестедума, я вернулся в свою палатку к Кудряшу. Нам было чрезвычайно важно услышать его подробный рассказ о том, что ему удалось узнать в плену, потому что эти сведения могли помочь нам в битве.

Гней бредил. Он был истощен и очень бледен, а его глаза налились кровью. Мелкие судороги сотрясали его тело, словно кто-то колол его невидимыми булавками. Кудряш не понимал моих вопросов, а его взгляд блуждал по сторонам, точно следя за полетом мухи.

– Гней!

На один миг он пришел в себя, сосредоточил свой взгляд на мне и улыбнулся, узнав друга. Он страшно потел, нес какую-то чушь, и ничего из его речей понять было невозможно. Я вздохнул, потому что понял бесполезность своей затеи. Ему надо было немного отдохнуть. Оставив его в покое, я вернулся к триумвирам. Когда я вошел в палатку претора, речь держал Помпей.

– Ладно, – говорил он, – я предлагаю всем внести свой вклад. Пусть каждый аристократ отдаст столько слуг, сколько сочтет нужным. Их у каждого хватает, потому что они последовали за своими хозяевами, когда те присоединились к армии. Семьи освобожденных пленников щедро отблагодарят всех.

– Что вы такое говорите? Мы не можем так поступить! – воскликнул я.

Они посмотрели на меня как на сумасшедшего.

– Напоминаю вам, что на сегодняшний день это свободные люди. Мы не можем принудить тысячу человек отправиться в лагерь тектонов, чтобы их там сожрали! – (Теперь они переглядывались в растерянности.) – Если моральная сторона вопроса вас не волнует, подумайте о наших интересах: не позднее чем завтра сюда прибудет Либертус со своими тридцатью тысячами солдат. Как вы думаете, что он вам на это скажет?

– Это правда, совершеннейшая правда, – согласился Цезарь. – Он наверняка не пожелает сражаться на нашей стороне, а нам не обойтись без его войска.

Задача казалась невыполнимой, но с нами был Цицерон, который оставался самым мудрым из римлян. Он сказал:

– Вы не задаете себе правильного вопроса, а он таков: почему они предлагают нам этот обмен? Если они уверены в том, что завтра победят нас на поле боя, не имеет смысла просить у нас то, что завтра все равно будет принадлежать им.

Действительно, почему тектоны так поступили? В случае их победы мы все – восемьдесят тысяч римлян – окажемся в их желудках. Если они рассчитывали на это, зачем было устраивать обмен, в результате которого они получали только жалкую тысячу людей, которые все равно окажутся в их власти на следующий день?

Я вернулся в палатку, где отдыхал Гней. Ему дали суп с тимьяном и яйцом, он немного успокоился и уснул, что было естественно, учитывая крайнюю слабость его организма. Он попал в плен во время трагической экспедиции легиона в Проконсульскую Африку, а я знал, как плохо кормят тектоны своих пленных. Мне пришлось его разбудить.

– Гней, – потряс я его за плечо, – объясни мне, чего на самом деле хочет Нестедум?

Кудряш говорил с большим трудом:

– Марк, Марк… – Бедняга посмотрел на потолок палатки, словно ответ был написан там. – У меня провал в памяти.

Ничего удивительного: очень часто жертвы страшного насилия стирают воспоминания об этом в своей голове. В голосе Гнея зазвучали грустные нотки:

– Удивительная штука. Я лучше всего помню беременную свинью. Когда чудовища ее зарезали, она должна была очень скоро разродиться. Ей оставалось так мало времени до родов, что стоило тектонам вспороть ей живот, как оттуда выскочили поросята и бросились врассыпную.

– Может быть, ты помнишь об этом, потому что смерть породила жизнь, – рассудил я. – Поэтому твоя память хранит эту картину. Но наверняка ты помнишь еще что-нибудь. Сделай над собой усилие.

Кудряш посмотрел на меня так, словно видел в первый раз.

– Марк, Марк… – произнес он обреченно. – Они всё о нас знают. – Тут Гней перешел на крик: – Некоторые из чудовищ даже умеют читать по-латыни! Кто-то их этому научил.

Мои щеки побледнели от стыда, потому что, естественно, этим человеком был я. Разволновавшись, Гней приподнялся на локтях на своем матрасе:

– Они даже знают о Либертусе!

Вдруг Кудряш заозирался по сторонам и попытался убежать, словно тектоны уже входили в мою палатку. Чтобы его удержать, мне пришлось позвать врача с помощником.

История Гнея нам уже известна: после разгрома легиона в Африке он, следуя моему совету, показал свое кольцо патриция, и это спасло ему жизнь. Тектоны не отправили его в огромную толпу пленных, а усадили на спину гусеномуса вместе с десятком других аристократов. Их всех часто подвергали допросам, потому что небольшая группа тектонов знала латынь. Вероятно, незачем и говорить, что чудовища были не слишком любезны: если кто-то отказывался отвечать на заданный вопрос, тектоны просто откусывали несчастному пальцы своими акульими зубами. Палачей интересовали подробности устройства римской армии и географии Италии, и таким образом тектоники уточняли и дополняли все сведения, которые получили от меня. Но, как это обычно происходит, допрос был не монологом, а диалогом, во время которого палачи и их жертвы обменивались информацией.

– Слушать, как они говорят на латинском языке, Марк, было ужасно… – сказал Кудряш. – Они произносят слова так, словно их рты полны галькой, и звуки вылетают из их зубастых пастей со змеиным присвистом. – И тут он добавил очень тихо: – Это воплощение зла, Марк, исчадья ада.

– Почему они потребовали тысячу рабов?

Он горько улыбнулся:

– Рабы им вовсе не нужны.

– Тогда зачем они хотят устроить этот обмен? Почему?

– Чтобы внести раздор. Они знают о союзе Либертуса и Сената. Если мы отдадим им тысячу рабов, Либертус нас возненавидит. Но пленники – это дети самых знатных римских семей, и, если вы откажетесь от обмена, Сенат вас проклянет.

Дело было именно в этом: Нестедум хотел нас рассорить. И он был близок к достижению своей цели.

* * *

Я изложил свой разговор с моим другом, славным и беспечным Гнеем-Кудряшом, опустив неважные подробности. Но, направляясь в палатку претора, я все время думал о словах, которые он чаще всего мне повторял: «Вчера случилось нечто важное, Марк, но я не могу вспомнить, что именно, никак не могу. Это важно, но мне никак не удается напрячь память, будто в голове у меня скопился густой туман». После этого он снова и снова повторял историю о забитой свинье и поросятах, появившихся из раны, хотя этот навязчивый образ вряд ли имел существенное значение.

Войдя в палатку, я доложил триумвирам, что выдача тысячи рабов действительно оказалась ловушкой, расставленной тектониками, чтобы разобщить нас. Но тут Помпей устало махнул рукой и с глубоким равнодушием произнес, сложив губы бантиком:

– О, не беспокойся. Этот вопрос мы уже решили.

На моем лице, вероятно, выразилось недоумение.

– Мы уже выдали им эту треклятую тысячу рабов, – добавил Цезарь. – Десять наших юношей уже в лагере.

Цицерон пристыженно разглядывал полотняный свод палатки, но ничего не говорил.

Ты не можешь даже представить себе, Прозерпина, мою ярость. Но, естественно, что толку от гнева, каким бы справедливым он ни был, против двух самых могущественных людей в мире? Не успел я открыть рот, как Цезарь заставил меня замолчать:

– А что нам оставалось делать? Это были наши ребята, дети Рима.

– Сейчас все – дети Рима! – закричал я. – Но, очевидно, вы этого понять никак не можете! Рабовладения больше не существует, вас могут обвинить в преднамеренном убийстве тысячи свободных людей!

Цезарь попросил Помпея и моего отца оставить нас наедине. Когда они ушли, он почти грубо схватил меня за локоть и сказал:

– Это ты ничего не понимаешь! Мы можем победить подземных жителей вместе с Сенатом или даже без Сената, но не можем победить против Сената.

(На самом деле, Прозерпина, учитывая дальнейшие события, нельзя не признать, что в этих словах заключался весьма саркастический парадокс.) Но самое ужасное случилось потом. Либертус и его армия должны были присоединиться к нам, и кто-то должен был с ними связаться. И кого собирался послать Цезарь? Меня – Марка Туллия Цицерона.

– Ни за что! Пошли кого-нибудь другого.

– Я посылаю именно тебя, потому что Либертус тебе доверяет. Придумай сам, как объяснить ему эту историю с рабами. Утаи ее от него или соври что-нибудь.

Я снова отказался.

– Ты отправишься к нему как миленький! – закричал он. – Потому что, если ты не скроешь от него случившееся или не соврешь, Либертус не будет сражаться. А если он не будет сражаться, погибнем мы все. Ты, я, твой отец. И почему? Потому что однажды ты не солгал бывшему рабу с отвислыми щеками. Ты этого хочешь?

Так вот, знаешь, как я поступил, дорогая Прозерпина? Скрепя сердце я согласился. Что мне оставалось делать? Когда я уже сел на лошадь, Цезарь дал мне последние наставления:

– Поспеши и немедленно найди Либертуса. Проводи его вместе с войском и, сделав большой крюк, расположи их в тылу лагеря тектонов. Тогда до них не дойдут вести о тысяче этих бедолаг. Вам будет нетрудно занять нужную позицию, потому что у Либертуса много проводников и солдат из этих краев. Но обязательно идите кружным путем, чтобы вас не заметили тритоны и разведчики врага. Если же до Либертуса каким-то образом дойдут сведения о том, что мы пожертвовали тысячей рабов, отрицай это, бесстыдно ври и изображай священное негодование – рви на себе одежды на глазах у всех. Возможно, тебе не удастся его убедить, но, по крайней мере, он начнет сомневаться, и мы выиграем время. Нам нужно только одно: чтобы завтра Либертус сражался, а все остальное не имеет значения! После победы над подземными чудищами мы придумаем, как загладить перед Либертусом нашу вину за такое некрасивое решение. Ну давай, поторапливайся! Я собираюсь начать сражение завтра утром, с Либертусом или без него! Тебе еще что-то надо объяснять?

Я покачал головой. Прежде чем я успел пришпорить коня, Цезарь заключил:

– Такова война, Марк: одна десятая насилия и девять десятых лжи.

И он сам шлепнул рукой по крупу моего коня, который поскакал галопом.

Я выполнил поручение Цезаря: встретился с Либертусом, Палузи и их войском и проводил их на позиции, которые указал мне триумвир. Мы двигались кружным путем, чтобы войско повстанцев не подошло к лагерю легионеров и не узнало о бесчестном обмене с тектониками.

Мы передвигались очень медленно и принимали тысячу предосторожностей, пока не оказались в тылу тектонского лагеря. В конце нашего пути мы велели Палузи и его солдатам быть очень бдительными: многочисленная армия противника миновала до нас эту территорию, и, вероятно, оставила за собой на обочинах дорог несколько дублетов. Если эти существа заметят наше передвижение, нам несдобровать. И мы не зря старались себя обезопасить, потому что обнаружили трех или четырех чудовищ, которые еще возились со своей плацентой или учились ходить. Мы расправились с ними с большим удовольствием. Парочка молодых тектонов уже стояла на ногах, и их туловища были покрыты тучами жуков, пауков, блох и муравьев, которые покинули свои муравейники. Это скопление разнообразных мелких созданий придавало чудовищам странный вид. Когда копья пронзали их тела, тектоны корчились и раскрывали пасти, точно акулы, смертельно раненные гарпуном. После того как они испускали дух, муравьи возвращались в свои муравейники, будто чары тектоников рассеивались.

Если не считать этих коротких стычек, мы благополучно пробрались в тыл к тектонам, к северу от поля битвы. Либертус разбил лагерь на почтительном расстоянии за небольшой возвышенностью, чтобы противник не заметил теней, не услышал шум и не учуял запахи.

Мы с Либертусом и Палузи совещались недолго: им надо было просто начать атаку по приказу Цезаря. Их роль представлялась ему решающей. Настоящим военачальником, как я уже говорил, Прозерпина, был Палузи, суфет Палузи. На мой вопрос о доблести солдат его войска он ответил прямо, и его оценка была весьма объективной:

– Они не львы и не мыши. Я сделал все, что было в моих силах, и ахии мне в этом очень помогали. Естественно, пока ты их не увел. – По его тону я не понял, был ли это упрек или простая констатация факта. Потом он добавил: – Цезарь знает, что делает. Наше войско неспособно осуществить сложный маневр, но если надо нанести решающий удар, наши люди сделают это лучше любого легиона, потому что на них нет тяжелых доспехов, а сражаются они не ради денег, а ради свободы.

Настал вечер, до полной темноты оставалось совсем мало времени. Мне надо было возвращаться в лагерь легионеров, но, вскочив на коня, я заметил, что воины Либертуса уже разводят костры, чтобы готовить еду и согреваться ночью, и попросил Палузи категорически это запретить: ночной холод, конечно, неприятен, но если тектоны их обнаружат, дело будет совсем плохо. Небольшой холм скрывал их, однако отсвет костров лагеря, где разместились тридцать тысяч солдат, не остался бы незамеченным.

И вот тогда Либертус поднялся на валун и обратился к своим солдатам:

– Друзья, братья и сестры! Нам нельзя зажигать костры, потому что жестокий враг может нас обнаружить. Однако холод нам не страшен. Для многих из нас эта ночь будет, наверное, последней ночью в этом мире. Поэтому, если вы хотите согреться, пусть ваши тела сольются в объятиях.

Да, он произнес эти слова: «Пусть ваши тела сольются в объятиях». Потом их истолковывали и перетолковывали тысячу раз, но на самом деле он сказал только то, что хотел сказать: его люди не могли разжигать костры, чтобы тектоники не обнаружили маневр Цезаря. Однако Либертус был Либертусом и в то время уже оказывал влияние на своих соратников скорее как пророк, чем как вождь повстанцев. И хочешь, я скажу тебе всю правду, Прозерпина? Услышав его слова, я тоже почувствовал волнение. «Обнимите друг друга». Таков был девиз Либертуса, ради этого он явился в мир, который, возможно, ему предстояло покинуть назавтра. Я вспомнил тот день в пустыне, теперь казавшийся мне таким далеким, когда этот человек хотел воспротивиться смерти: «Я хотел совершить нечто важное в своей жизни». Либертус произнес тогда эти слова и был прав: ему еще предстояло совершить нечто важное, он еще должен был сказать всем рабам, всему миру: «Обнимите друг друга».

Я посмотрел на Либертуса, оглядел всю толпу нищих и обездоленных. Через несколько часов, как только рассветет, судьба всего человечества будет в руках этих людей – многострадальных горемык, оборванцев, страдающих от голода и холода. И тогда, Прозерпина, я спешился, вернулся к Палузи и Либертусу и рассказал им о том, что случилось с тысячей мужчин и женщин, которых отправили тектонам. Да, Прозерпина, я сделал это. Я рассказал им все.

Я не мог солгать им, потому что не был таким, как Цезарь, и не мог послать их на поле боя обманом. Так осуществляли политику и вели войну римский Сенат и его магистраты, но мы хотели изменить мир. Какой смысл в отмене рабства, если после нее люди поступали так же, как раньше? От Цезаря и Помпея следовало ожидать, что их души будут сопротивляться переменам еще долго, но я был иным человеком – я изменился, потому что побывал на самом дне. Как Либертус и все рабы мира.

Либертус выслушал меня с огорченным и опечаленным видом, но не разгневался. Удивительно, но он не стал кричать или укорять меня, а вместо этого произнес неожиданные слова. Вот что сказал Либертус:

– Мы уже знаем, Марк Туллий.

И тогда откуда-то из лагеря появилась Ситир Тра.

Ахии были свободны, они приходили и уходили, когда хотели, а она – особенно. Увидев, как тектонам пожертвовали более тысячи рабов, она отправилась навстречу войску повстанцев.

Я онемел от изумления, а Бальтазар Палузи был на удивление спокоен; он даже не перестал жевать кусок какой-то черствой лепешки.

– Я вас предупреждал. Этим людям доверять нельзя, – только и сказал он.

Я обратился к Либертусу:

– Ты имеешь полное право завтра не участвовать в битве. Но в таком случае наступит Конец Света.

Я переглянулся с Ситир и уехал.

На обратном пути пейзаж казался мне призрачным: солнце уже совсем зашло, я скакал в ночных сумерках, встречая по пути трупы дублетов, которых мы убили раньше. Сейчас они серебрились в лунном свете.

Когда я добрался до лагеря, была уже темная ночь. У самых ворот меня остановили часовые, но декурион, который ими командовал, наверняка долго жил в Субуре.

– Заткнитесь, идиоты! – сказал он часовым.

Декурион открыл мне ворота и, когда я заходил в лагерь, заметил:

– Мне эта война очень нравится. Никаких паролей запоминать не нужно: если ты бобовоголовый, значит ты враг, а если человек, значит друг.

«О, если бы все было так просто», – сказал я себе.

Я отправился в постель, но не мог уснуть, потому что меня мучила тоска. Впрочем, я хочу быть с тобой откровенным, Прозерпина. Настоящая причина моих терзаний и моей досады не имела ничего общего с тем, пойдет Либертус в атаку или оставит консульскую армию на произвол судьбы. Нет. Меня лишало сна не то, что мы могли пасть жертвами тектоников или собственной низости. Нет. Меня огорчало то, что Ситир обещала разделить со мной ложе, если по счастливой случайности мы победим, а теперь, после предательства, совершенного триумвирами, как мог я просить ее исполнить обещание?

Таковы были мы – люди, жившие до Конца света, дорогая Прозерпина. Человек – существо странное.

18

Сражение.

Дети и люди, несведущие в военном деле, воображают, будто великая битва – это столкновение двух армий, которые борются, как разъяренные быки, и бой превращается в тысячи схваток между парами солдат враждующих сторон. Та сторона, которая сможет обеспечить больше побед в этих драках, в результате выигрывает сражение.

Это вовсе не похоже на правду. Может быть, во времена Гомера самые отважные бойцы двух сторон и сражались попарно, но во времена Республики с ее манипулами[93] и легионами все значительно усложнилось и битвы проходили совсем по-другому. Крупное сражение было явлением чрезвычайно сложным, одновременно жестоким и трудным для понимания, и Цезарь это учитывал.

На рассвете обе армии покинули свои лагеря и встали друг напротив друга: легионеры против тектонов. Расстояние между ними не превышало трехсот шагов. Я расположился в тылу вместе с Цезарем, Помпеем и Цицероном; мы все сидели на лошадях, и нас окружала целая свита офицеров. Наша позиция на небольшой возвышенности позволяла нам видеть все окрестности. Помпей смирился с передачей власти, физиономия его выражала недовольство, но, согласно закону о сменном руководстве, в тот день командование переходило к Цезарю. Мне больше всего запомнился его взгляд, Прозерпина, его черные глаза, изучавшие наши ряды и построение неприятеля. Цезарь был так сосредоточен, что, как это ни парадоксально, казался немного рассеянным. И надо сказать, что равнина, покрытая пожухлой травой, на которой друг напротив друга стояли две готовые к бою армии, представляла собой величественное зрелище. Нас всех объединяло одно чувство: мы могли погибнуть в тот же день, но даже если бы судьба уготовила нам еще пятьдесят лет жизни, в нашей памяти эта картина сохранится навсегда.

Строй тектонской пехоты протянулся до самого горизонта. Солдаты укрывались за своими живыми прямоугольными щитами, которые мычали, как коровы на пастбище, и крякали, как утки. За темными щитами виднелись их светло-серые физиономии; их шлемы и доспехи были почти черными. Сколько же там было чудовищ! Восемьдесят тысяч вооруженных и свирепых монстров с вытянутыми черепами и убийственными челюстями. Как можно их победить? Эта задача казалась невыполнимой, а мы еще не видели тектонской кавалерии, которая пока где-то пряталась – возможно, скрывалась за строем пехоты.

Что же касается нашего войска, Цезарь следовал тому плану, о котором мне рассказал. Левый фланг нашего построения занимали сорок тысяч его опытных воинов, а правый – сорок тысяч солдат Помпея. За ними стояла сотня ахий, готовых направиться туда, куда им прикажут. Среди них была и Ситир Тра. Я все время смотрел в ту сторону, но видел только бритые головы и обнаженные тела. Самое удивительное заключалось вот в чем: с минуты на минуту должна была начаться самая важная баталия за всю историю, а они стояли безоружные. (Ты ведь знаешь, Прозерпина, что ахии не брали в руки оружия – по крайней мере, пока не вступали в борьбу.)

Все началось по приказу Цезаря: он дал сигнал, в центральной части нашего построения пехотинцы расступились, и на поле боя появился Богуд со своими десятью тысячами всадников. Они галопом приблизились к строю тектонов на такое расстояние, чтобы их дротики могли достичь врагов, и принялись стрелять. У каждого нумидийца было в запасе больше дюжины этих коротких смертоносных копий. Каждые пятьдесят всадников отделялись от общего строя и начинали скакать по кругу: тот, который оказывался ближе других к строю чудовищ, бросал дротик, и таким образом град ударов сыпался на врага непрерывно. Убить им удавалось немногих, но тектоны только пытались укрыться и не имели возможности пойти в атаку, что их крайне раздражало. Вероятно, именно поэтому ряды чудовищ наконец раздвинулись, чтобы пропустить вперед двадцать тысяч тритонов. Казалось, будто за строем врага началось землетрясение.

Земля задрожала от топота тяжелых лап, воздух наполнил вой раковин на боках страшных огромных ящериц, из чьих драконьих пастей тоже раздавался жуткий рев. Не желая больше терпеть удары дротиков нумидийской кавалерии, Нестедум отправил тритонов покончить с ними. И это решение он принял далеко не сразу.

– Ты был прав, – сказал мне Цезарь. – Эти жители подземелий соображают туго.

На самом деле именно этого и хотел достичь Цезарь: отделаться от кавалерии тектонов. Богуду было поручено не вступать с ними в бой, а только отвести их подальше. С вершины нашего холма он был прекрасно виден. Следуя указаниям Цезаря, он скакал на своем белом коне на восток, пытаясь скрыться от врагов или просто делая вид, что спасается бегством. Тритоны, естественно, устремились за ним. Нумидийские лошадки и тритоны скрылись за правой границей равнины, точно актеры, которые стремительно покидают сцену. Нумидийцы поглядывали на врагов с издевкой, а тритоны скакали за ними, и раковины на их боках выли от ярости. В этот миг Цезарь дал сигнал к общему наступлению.

Весь строй римлян ожил, медленно двинулся на тектонов, отбивая шаг своими подбитыми гвоздями сандалиями, и казалось, будто вся долина превратилась в огромный барабан. Солдаты несли в одной руке щит, закрывавший их до самых глаз, а в другой меч. С каждым шагом они подходили все ближе к врагу, который поджидал их, тоже прячась за свои живые щиты.

Помпей не мог вынести этого неторопливого и размеренного наступления и на коне подъехал к Цезарю.

– Почему ты приказал им идти в атаку? – укорил Помпей. – Эти чудовища захватили нашу землю, а значит, они и должны начать генеральное наступление.

– На войне надо использовать порывы ярости солдат, а не сдерживать, – ответил ему Цезарь.

Строй римлян двигался вперед и остановился, только когда до врага оставалось всего двадцать шагов. Легионеры схватили свои пилумы, то есть длинные металлические копья, и метнули их все как один. То был настоящий железный град: тысячи и тысячи копий одновременно падали на тектоников с небес. Тектоники присели, подняв щиты, которые переплели свои лапки и образовали над головами хозяев очень прочную, почти идеальную крышу без единой щели. Когда острия копий ранили щиты, те издавали жуткие стоны и выдыхали облачка белесого пара: нам это было хорошо видно и слышно.

И тут легионы пошли в атаку. Восемьдесят тысяч солдат с воинственным кличем просто набросились на заслон неприятеля. Раздался оглушительный звон, словно кто-то колотил железом о камень: металлические щиты легионеров били о грани жестких панцирей живых щитов. Теперь битва началась по-настоящему. Легионеры наступали, прикрываясь своими щитами в форме черепицы, и пытались наносить врагу удары своими короткими мечами. Они искали щели между тектонскими щитами, чтобы ранить противника в лицо. Тектоники отвечали римлянам ударами своих гарпунов, стараясь достать до ног или голов.

Крики и шум битвы были столь оглушительны, что нам с трудом удавалось беседовать, хотя штаб Цезаря находился довольно далеко от линии фронта. Я не мог оторваться от картины сражения: каждый удар, каждая рана, каждый погибший человек или монстр вызывали в моей душе чрезвычайное волнение – то отчаяние, то радость. Цезарь наблюдал с иных позиций: перед нами была не арена цирка, и его мозг принимал стратегические решения. Немного погодя он спешился и сел на складной табурет, который принес ему слуга. Другой слуга стал массировать Цезарю шею, а наш командующий устремил взор к небу и даже прикрыл глаза.

Сколько времени длилась эта схватка? Не очень долго: у человека ушло бы приблизительно столько же минут на то, чтобы осушить два или три стакана вина. Затягивать борьбу дольше не представлялось возможным – имей в виду, Прозерпина, что щит легионера был очень тяжелым, и прибавь к этому вес остальных доспехов. Вдобавок солдаты сражались на пределе сил, потому что боролись за свою жизнь, – оставалось только удивляться продолжительности этой атаки.

Через некоторое время Цезарь поднялся с табурета, и его черные глаза окинули все поле боя. Он поднял руку и после этого возвратился к своему массажисту. Поднятая рука была сигналом, после которого раздались горны и свистки. Легионеры прекратили наносить удары щитами, колоть копьями и рубить мечами и отступили на тридцать шагов, не нарушая строя. (Честно говоря, солдаты Цезаря сделали этот маневр гораздо слаженнее, чем воины Помпея.) Каждая когорта собралась вокруг своего штандарта, чтобы передохнуть.

После отступления легионеров между войсками образовалась ничейная полоса, усеянная трупами воинов обеих армий, причем большая их часть оказалась возле строя тектонов. Не стоит и говорить, Прозерпина, как поступили с ними чудовища: во время передышки они, как это у них принято, стали подкрепляться, пожирая без разбора и людей, и своих соплеменников. Монстры выбегали из строя и тремя ловкими движениями челюстей ломали суставы и отгрызали руку или ногу. Как умело и как быстро действовали эти самые искусные в мире мясники! Потом они возвращались в строй со своей добычей, прятались за щитом и перекусывали. Наши легионеры, в отличие от меня, еще не знали их нравов, и ты не можешь себе представить, дорогая Прозерпина, как ужасно было им во время этой передышки видеть чудовищ, которые прямо у них под носом пожирали их погибших или смертельно раненных друзей.

Цезарь отдал новый приказ, и легионы в яростном порыве снова бросились на врага. Щиты легионеров были не менее действенным оружием, нежели их мечи: солдаты толкали ими врагов и сбивали с ног или поднимали щит над головой и наносили удары краем. Цезарь дал им на борьбу примерно столько же времени, как в первый раз, а потом опять приказал отступить. Оба строя снова разделило расстояние в тридцать шагов.

Солдаты устали и вспотели; они тяжело дышали, и их грудь ходила ходуном, словно кузнечные мехи. Я увидел много сгорбленных спин и рук, опиравшихся на колени. На сей раз Цезарь дал им отдохнуть чуть дольше, затем приказал наступать в третий раз, потом в четвертый, но ему так и не удалось прорвать строй тектоников.

Главная задача в любой битве заключалась именно в этом: нарушить линию неприятеля, добиться того, чтобы он от усталости или многочисленных ран, от страха или от отчаяния бросил оружие и щиты, дабы бежать с поля боя налегке. Однако прорвать строй тектонов было невероятно трудно, и Цезарь это знал, потому что я сам подробнейшим образом описал ему сильные стороны их формирований. За две тысячи лет тектонской истории их удалось разбить только двум противникам. (Но ты согласишься со мной, Прозерпина, что сейчас не время описывать эти редкие исключения.) Почему Цезарь так упорствовал? А что, если за его отчужденным видом скрывалась растерянность, а то и безумие? Он даже не послал гонца к Либертусу, чтобы тот пошел в атаку с тыла. Я ничего не понимал, и все остальные тоже.

– Но зачем? – повторял в отчаянии Помпей. – Любому ясно, что тебе не удастся прорвать их оборону. Почему ты упорствуешь?

– Если молоток стучит, – уверенно отвечал Цезарь, – он обязан вбить гвоздь до самой шляпки.

И тут пошли в атаку тектоники.

Они приближались к нам таким же плотным строем, как легионеры в начале битвы, прячась за рядами щитов, которые сплелись между собой тысячами крошечных щупалец. Свежие раны и порезы щитов не кровоточили, а многие уже зарубцевались, и щиты ревели, как молодые слоны. Из щелей между щитами высовывались зазубренные мечи слоновой кости, а солдатские сапоги-осьминоги твердо ступали по земле. Тектоны шли на нас. Легионеры поспешно выстроились в шеренги, объединившие воинов Цезаря и Помпея. Под крики центурионов, которые драли глотки не зря, солдаты встали плечом к плечу. Все затаили дыхание: если тектоникам удастся прорвать нашу оборону, наступит Конец Света.

Помпей набросился на Цезаря, обвиняя его во всех грехах: Рим погибнет по его, Цезаря, вине, ибо в этот злосчастный день войска возглавил он. На сей раз Цезарь не ушел от ответа и употребил такие жесткие выражения, каких ни один римский политик никогда еще не употреблял в отношении другого (и я это говорю со знанием дела, потому что внимательно прочитал все речи моего отца).

– Заткнись, старая перечница! – закричал Цезарь. – Сегодня ты подчиняешься мне и благодаря этому не погибнешь. Если бы ты сражался не на моей стороне, а против меня или против них, уверяю тебя, ты бы свою шкуру не спас!

Перед строем римлян тектоники не остановились, как прежде легионеры перед ними, но двинулись дальше, словно хотели раздавить неприятеля. Когда войска столкнулись, раздался страшный треск, долгий грохот, словно деревянный нос корабля напоролся на каменные скалы. Воины обменивались ударами мечей и кулаков. Наш строй составляли восемь шеренг солдат: если один падал, на его место немедленно вставал другой. Со всех сторон слышались крики боли, раненых становилось все больше, и некоторые римляне задрожали. Как это ни удивительно, нам, наблюдавшим эту картину, все войско казалось одним человеком. И этот человек от изнеможения уже сомневался, что способен выдержать атаку.

И в этот момент, дорогая Прозерпина, меня охватило странное чувство вины – глубочайшее убеждение в том, что я совершил какую-то ошибку в своей жизни или сделал недостаточно, дабы предотвратить такую страшную развязку. Вытащив меч из ножен, я решил присоединиться к нашим солдатам, потому что, вероятно, хотел умереть. Лучше так, чем лицезреть Конец Света, видеть, как Нестедум пожирает Ситир и весь Рим. Но когда я уже пришпорил было коня, Цезарь меня остановил.

– Можно спросить, куда ты собрался? – грубо рявкнул он. – Твоя жизнь принадлежит не тебе, а Риму! Стой здесь и слушайся моих приказаний!

Сражение затягивалось. Здесь следует заметить, что тела тектонов менее мускулисты, чем человеческие, и они не так сильны и крепки, как люди, однако не уступают им в выносливости. Легионеры первой шеренги обессилели, и Цезарь приказал их сменить. Центурионы приступили, хотя это была непростая задача – не прекращая боя, заменить бойцов первой шеренги воинами второй. Обычно смену осуществляли так: легионер вставал прямо за спиной своего товарища, стоявшего в первом ряду, и во весь голос объявлял о себе, стараясь кричать ему прямо в ухо. И тогда солдат первой шеренги, собрав все силы, старался своим щитом оттолкнуть врага подальше; и пока тот немного отступал или готовился защищаться, второй легионер сменял товарища, а тот отходил в тыл. Таким образом бой продолжался со свежими силами.

Но, как ты понимаешь, Прозерпина, сменить первую шеренгу по всему фронту в пылу сражения – это один из самых сложных маневров. Тысячи легионеров должны были сменить своих товарищей практически одновременно. Все могло сорваться, но, представь себе, смену удалось осуществить. Ветераны Цезаря действовали безупречно, а солдаты Помпея немного растерялись и понесли некоторые жертвы. В рядах Помпеевых легионов образовались пустоты, щели в плотном строю. Тут Цезарь увидел что-то, невидимое для других, – на то он и был Цезарем. И тогда он обратился ко мне.

– Поспеши! – закричал он. – Отправляйся к Либертусу и скажи ему, что Цезарь приказал нанести удар врагу, не жалея сил. Пусть атакуют все, до последнего мужчины и последней женщины. Пусть он ударит в спину тектонов всей своей мощью! Скорее! Лети, Марк, лети, как Меркурий!

И я поскакал, решив, что разумнее исполнить его приказ, чем покончить с собой. Я мчался быстрее молнии, потому что войско Либертуса стояло очень далеко, Прозерпина, позади армии тектонов. Дорога в объезд поля боя была долгой, и Цезарь знал это – он все рассчитал. Мне приходилось спешить, да еще как.

* * *

Тем временем тритоны, преследуя Богуда и его кавалерию, отошли на двадцать с лишним стадиев. Нумидийцы переправились через реку по довольно широкому броду, где вода доходила их лошадкам до груди. Тритоны с ревом и воем догоняли, наступали им на пятки. Чудовища без страха бросились в воду, поднимая тучи брызг: морская соль обжигала и разъедала их кожу, но они уже знали, что в наших реках вода пресная. И едва оба отряда переправились через реку, Богуд и его солдаты развернули своих коней и бросились на врага. Они сражались самоотверженно и наносили смертельные удары с радостью солдата, которому больше не надо притворяться, будто он спасается бегством. Их отступление было не более чем обманным маневром, а сейчас десять тысяч всадников на низкорослых лошадках вступили в бой с двадцатью тысячами тритонов. Но численное превосходство неприятеля не имело никакого значения. На войне, Прозерпина, цифры сами по себе не важны.

Нумидийцы окружили тритонов – те были крупнее их лошадок, но не такие проворные. Воины Богуда с безопасного расстояния осыпали неприятеля точными и убийственными ударами дротиков. Они старались поразить не всадника-тектона, а его тритона, потому что это существо с длинной шеей и большим хвостом, падая, увлекало за собой еще двух или трех. Очень скоро кавалерию тектоников охватила паника; нумидийцы между тем не ослабляли обстрела. Тритоны так сгрудились, что любой удар достигал цели и все дротики поражали плоть врагов. На земле скопились груды тел гигантских ящериц и их хозяев, раненых, мертвых или раздавленных, что еще больше затрудняло большелапым тритонам движение. Раковины у них на боках испускали отчаянные жуткие вопли, словно поняв, до чего опасной стала ситуация; наконец тектоны поняли, что им остается лишь отступить и вернуться к основным тектонским силам.

И они обратились в бегство. Впервые в истории отряд людей повернул вспять подразделение тектонов: тысячи чудовищ отступили, желая избегнуть гибели, и снова бросились в воды реки. Но там их ожидал сюрприз.

Цезарь приказал заготовить сотни повозок с солью, и пока нумидийцы и тектоны сражались на другом берегу, возничие сбросили свой груз в реку. На плесе течение было слабым и не очень быстро уносило соль. Стоило тектоникам снова войти в реку, как вода обожгла им ноги. Я объяснил Цезарю, что только долгое пребывание в соленой воде разъедает чудовищам кожу, и он предвидел, что случится, когда первые всадники почувствуют боль. Как он и предполагал, они инстинктивно потянули поводья, осаживая своих тритонов и преграждая путь тем, кто ехал следом. Очень скоро посреди реки скопилась настоящая пробка из чудовищ.

За этим последовало странное и ужасающее побоище. Тритоны шлепали по воде хвостами и лапами, тектоны падали в воду и корчились от боли… Лилась синяя кровь, а от тел в реке поднимались облачка дыма. Нумидийцы бросались на тектонов со своими длинными ножами, закалывали врагов, добивали раненых. Тектонов, которым еще удавалось держаться в седле, они приканчивали ударом в спину, а тем, кто уже барахтался в воде, размозжали голову.

– Никого не жалейте! – ревел Богуд. – Раса, которая не умеет прощать, не заслуживает прощения.

Однако уничтожение тритонов ничего не решит, если мы не победим в основном сражении.

Никогда в жизни я не скакал так быстро: я нес Либертусу приказ вступить в битву. Он должен был нанести удар в спину противника прежде, чем дрогнет строй легионеров, – от этого зависел исход сражения. Однако, торопясь выполнить свою задачу, я допустил промах – поехал слишком близко к полю боя. Мне казалось, в пылу великого сражения никто не заметит одинокого всадника, скачущего галопом по краю равнины. Так вот, по своему обыкновению, я ошибся.

Парочка тектонов верхом на тритонах увидели меня и пустились вдогонку. Не знаю, откуда они взялись – может, избежали смерти на переправе, а скорее, просто патрулировали фланг тектонов на случай нежданной атаки.

Я пришпорил коня и направился в лес, надеясь спрятаться за деревьями, но все было напрасно. За моей спиной раздавались стоны раковин на боках тритонов, и стоны эти предвещали мою смерть. Клянусь тебе, Прозерпина, я чувствовал себя зайцем, за которым гонится лиса. И тут мою лошадь ранило копьем; меня вышвырнуло из седла, и я, преодолев изрядное расстояние по воздуху, рухнул лицом в землю. Когда я обернулся, два тектона рассматривали меня с небольшой высоты своих тритонов и целились зазубренными наконечниками копий. От отчаяния мне не пришло в голову ничего лучше, чем закричать по-тектонски:

– Не надо! Моя кровь отдает запахом илиижиимж!

Илиижиимж были зверьками, которых тектоны находили отвратительными на вкус. Да-да, я знаю, это было глупо: как кровь человека могла отдавать запахом илиижиимж? Но в безвыходном положении придумать что-нибудь разумное чрезвычайно трудно. Их копья остановила не моя ложь, а мой тектонский язык. Человек, говорящий по-тектонски, – не просто диковина. Они очень быстро обо всем догадались:

– Ты – Марк Туллий. Нестедум наградит нас и подарит целую ферму свиней.

Ты понимаешь мое отчаяние, Прозерпина? Я вновь становился его пленником. Пленником Нестедума! Один всадник достал из переметной сумы маленькое животное. Я пискнул от страха, как мартышка, потому что знал, что это за зверушки. Представь себе, Прозерпина, две головы хамелеона, соединенные вместе, – вот какую форму имело это существо. Из двух ртов тянулись странные нити то ли растительного, то ли животного происхождения – они прилипали к щиколоткам или запястьям и служили наручниками. Я закричал еще громче; тектон спешился, направился ко мне со сдвоенной хамелеоньей головой в руках и вдруг упал замертво. Камень, ударивший его в висок, был так велик, что тектон умер, еще не коснувшись земли. Другой всадник яростно взвыл. В десяти шагах от нас стояла Ситир Тра. «Вот это меткость!» – подумал я. Второй тектон хотел уже броситься на нас, но тут мне все-таки удалось сделать что-то полезное: я схватил сдвоенную голову хамелеона и запустил ее под ноги тритону. Зверушка одним языком обхватила лапу огромной ящерицы, а другим лежавший поблизости валун, и тритон рухнул. Ситир добила всадника, словно раздавила муху, потерявшую крылья.

– Что ты здесь делаешь?

– Я тебя защищаю, как обещала.

Она сказала это так, словно тот далекий день, когда она появилась в Субуре, был вчера. Я отряхнулся и сказал:

– Ладно, но все-таки один раз тебя спас я.

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Это шутка!

* * *

Мы нашли Либертуса и Бальтазара Палузи на вершине холма, за которым притаилось войско бывших рабов. Отсюда открывался прекрасный вид на поле битвы. За спинами этих двоих стояли еще двое – они держали каменную плиту, на которой возвышалась статуя Куала. Чуть позади, на склоне, расположились тридцать тысяч вооруженных повстанцев; все взгляды устремлялись на статую.

Мы с Ситир поднялись на холм бегом.

– Цезарь отдал приказ! – закричал я. – Атакуйте немедленно!

– Прекрасно! – воскликнул Палузи. – Все готово, мы только ждали вашего приказа.

Для простой армии нищих они были очень хорошо организованы. Сейчас за скалами и деревьями прятались подразделения, в каждом из которых насчитывалось около пятисот человек. Их оружие оставляло желать лучшего, но все-таки оно у них теперь было: часть вооружения они собрали после побед на Сицилии, а часть сделали их кузнецы. Если раньше острия копий просто обжигались на огне, то теперь у большинства были металлические наконечники. У многих солдат были шлемы и доспехи или хотя бы что-нибудь одно, а кое-кто даже носил поножи – уж не знаю, где они их взяли. (Поножами, дорогая Прозерпина, называли щитки, которые закрывали ногу от щиколотки до колена.) Палузи был прав: не львы, но и не мыши. Однако, видя их настрой, их готовность идти на битву, любой понял бы, что исход боя решат они. И их было много.

Я посмотрел на поле брани, где ситуация постепенно ухудшалась. Половина римского строя там, где стояли легионы Помпея, дрогнула. Тектоны наступали постепенно, давили солдат, кололи их кинжалами. Этот фланг прогибался, точно балка, которая неспособна выдержать лишний вес и в любой миг может сломаться. Поскольку мы стояли в тылу неприятеля, нам было прекрасно видно, что Нестедум направляет на этот фланг все больше и больше солдат. Да, тектоны напоминали стаю гиен, которая всегда нападает на самое слабое животное в стаде. Ситир шагнула вперед, к полю боя. Я почувствовал, как она напряглась: ее кулаки сжались, Темный Камень уже растекался по ее телу второй кожей. И тут я обратил внимание на Либертуса.

Выражение его лица переменилось. Он смотрел на сражение как в забытьи, полуоткрыв рот с пересохшими губами и не мигая. Я приблизился. Либертус что-то бормотал. С кем он разговаривал? Сам с собой.

– Они убивают… друг друга, – говорил он. – Звери против зверей, звери против зверей…

– Либертус? – окликнул его я, но он меня не слушал.

– Надо только дать одному злу уничтожить другое… – продолжал он. – А потом добить оставшееся зло… И мы будем свободны, свободны.

Он произносил эти слова, точно во сне. Я встревожился и закричал:

– Что ты тут мелешь? Вам пора идти в атаку! Ты должен им приказать!

Нет, он меня не слушал. Мурашки побежали у меня по коже. Вероятно, этот план он продумал заранее: подождать, чтобы и римляне, и тектоны истекли кровью, а потом вкусить плоды победы.

Я перевел взгляд на Ситир и Палузи. Их изумление не уступало моему.

– Ситир! Бальтазар! – взмолился я. – Мы должны начать атаку, иначе все погибнут!

И тут я осознал весь ужас ситуации: Ситир, хотя сердцем была со мной, не могла воспротивиться воле Либертуса, а Палузи не мог противостоять его власти. Бальтазар никогда не дал бы сигнал к наступлению, не получив приказа от вождя повстанцев.

Битва на равнине продолжалась, и сейчас казалось, что она неминуемо закончится победой тектонов. Римское построение, по крайней мере фланг Помпея, постепенно разрушалось. Когда солдаты падали на землю, чудовища добивали их кинжалами и зазубренными мечами или давили щитами. Если отряды Помпея не выдержат натиска, их паника передастся всем легионам; неопытные солдаты уже начинали нарушать построение и отступать.

Я закричал во всю силу легких:

– Ради всего, что тебе дорого, Либертус! Отдай же приказ!

Несмотря на мой жуткий крик, он не обращал на меня внимания. И тогда Палузи шагнул вперед, положил руку ему на плечо и сказал:

– Либертус, брат мой, это же тектоники! Они поднялись из царства мертвых, чтобы истребить нас!

Дружеский жест Бальтазара по крайней мере вывел Либертуса из его странного забытья. Он посмотрел на нас: на Палузи, на Ситир и на меня.

– Я прошу тебя! – взмолился я.

Внезапным молниеносным движением Ситир подхватила статую с каменной плиты, которую держали два человека, и поставила ее к ногам Либертуса:

– Куал погиб, сражаясь с тектониками! Ты думаешь, он бы захотел, чтобы мы стояли тут и смотрели, как легионы чудовищ убивают людей?

Либертус устремил на нее взгляд:

– Ситир, если ты меня любишь, то позволишь мне сделать то, что необходимо, как бы это ни было ужасно.

Она сделала искренний, но двусмысленный шаг: подошла ко мне, одной рукой взяла за руку меня, а другой Либертуса и закричала:

– Конечно, я люблю тебя, Либертус. Но сейчас нам нужно пойти в атаку. Дай приказ наступать!

Нет, он не послушает ни меня, ни мольбу своей любимой Ситир, нашей любимой Ситир. И мы с ней это поняли. И Бальтазар тоже это понял и вдруг изменился в лице. Он вытащил из ножен свой старый нож и хриплым от волнения голосом укорил Либертуса:

– Тектоны убили мою жену и моих детей! Они убили жену и детей моего брата! И пока мы тут стоим, они продолжают убивать людей, а ты говоришь, что мы должны бездействовать! И ради этого мы пришли сюда?

Либертус растерянно заморгал. По-моему, он не ожидал, что эти мужчина и женщина, его самые близкие люди, перестанут ему подчиняться. И тогда он понял, что придется отдать приказ, ибо в противном случае Ситир Тра и Бальтазар Палузи, не посчитавшись с его желаниями, пойдут в атаку против его воли.

Люди, сведущие в политике, всегда следуют этому правилу: не делай ничего, пока обстоятельства тебя к тому не вынудят, но, подчинившись необходимости, говори, что поступаешь по своей воле. Наконец Либертус обратился к Палузи и произнес два слова, разрядивших напряженность:

– Исполни это.

Тебе следует знать, Прозерпина, что выражение «исполни это» имело двойное значение: эту фразу использовали также священники во время религиозных действ, дозволяя принести жертву богам, – слова «исполни это» служили приказом нанести смертельный удар. Лицо Палузи просветлело, он взмахнул длинным ножом и завопил, от восторга не стесняясь в выражениях:

– Вперед! Сейчас мы их трахнем!

Он отбросил нож, словно человек, который отделывается от ненужной вещи, обеими руками поднял статую Куала, выточенную из легкого камня, и завопил, раскачивая ее над головой. Тридцать тысяч свободных воинов Либертуса гигантской волной устремились за статуей, яростно крича. Они спустились по склону, направляя удар прямо в спину тектонам. Возглавлявший их Бальтазар Палузи издал нечленораздельный вопль, а все войско вольноотпущенников ответило воем на его призыв и в едином порыве бросилось на врага.

Меньше всего тектоники ожидали атаки с тыла. Однако решающим моментом, дорогая Прозерпина, было даже не это, а точный расчет Цезаря. Как он и предполагал, к тому времени почти половина тектоников – тысячи и тысячи чудовищ, которые атаковали построение римлян на фланге Помпея, – уже подчинились призыву своей натуры. Impetus. Они побросали оружие и щиты, чтобы кусать и грызть солдат, спасавшихся бегством, – они считали, что победа уже за ними, но вдруг позади себя услышали гневные крики. На это и рассчитывал Цезарь: напасть на чудовищ с тыла, когда Алчность одолеет их, заставит забыть о дисциплине и нарушить строй. То был единственный способ победить врага.

Орда повстанцев обрушилась на спины тектонов. Нападавшие кололи их в шею, вонзали им острия копий между лопаток и буквально перешагивали через чудовищ, которые соображали туго и даже не могли ответить на внезапный удар. Некоторые люди останавливались добить раненых тектоников, но Палузи понимал, что его задача – неутомимо давить арьергард врага, и кричал:

– Не останавливайтесь! Вперед! Вперед!

Он не ошибался. Важнее всего было не ослаблять натиск, и воины Бальтазара в большинстве своем подчинились. Людской поток устремился дальше. Ситир вооружилась римским гладием и зазубренным мечом тектонов; ее руки вращались с такой быстротой, что мне не удавалось за ними уследить. Фигура ахии источала отвагу, как солнце излучает тепло, поэтому многие собрались вокруг нее, и я был среди них и тоже кричал:

– Вперед, вперед! Не останавливайтесь!

С этими криками я толкал солдат вперед, обеими руками нажимая на плечи и спины. Там, где мы оказались, не было ни построений, ни линии фронта, ни шеренг соперников, а только тысячи и тысячи людей, которые били в спины тысяч тектоников. Вокруг кипел бой, лилась красная и темно-синяя кровь. Некоторые вольноотпущенники стихийно строились в некое подобие фаланг и направляли на противника горизонтально расположенные копья, а другие вступали в схватку с тектонами поодиночке: вопли, стычки, удары кулаков, пинки и укусы. И вдруг два человека, бежавшие передо мной, упали как подкошенные, и на их месте возник он – Нестедум.

Ошибки быть не могло. Неизвестно, сколько времени он уже следил за мной. Нестедум собственной персоной со своей паучьей лапой – тот самый тектон, что утащил меня в подземное царство и подверг тысяче изощренных пыток. Тот самый Нестедум с глазами, полными ярости и жажды мести, который поклялся съесть мою плоть и выпить мою кровь. Мы оба помнили все, что случилось в пустыне и в недрах земли, – помнили, каким мучениям подвергли друг друга, какую боль друг другу причинили. Нам уже надоело гоняться друг за другом, особенно ему, который, когда я ускользнул из его владений, гнался за мной до самой вершины Стромболи. Зачем мне терять время, Прозерпина, описывая всю глубину нашей взаимной ненависти? Описать ее словами невозможно. Скажу тебе только одно: ненависть не разобщает, но объединяет ненавидящих сильнее, чем любовь связывает влюбленных.

Я был безоружен, а он бросился ко мне с мечом, тщась перерезать мне горло одним горизонтальным ударом. Я отпрянул, и лезвие просвистело совсем рядом, едва меня не задев. Нестедум хотел было схватить меня другой рукой, на которой извивались длинные и волосатые паучьи лапы. Он был куда более искусным бойцом и гораздо лучше орудовал мечом, поэтому я поступил самым разумным образом: развернулся и побежал, стараясь лавировать между сражающимися. Однако иногда, Прозерпина, самый разумный шаг – не самый честный и своевременный; передо мной возникла фигура Ситир в доспехах из Темного Камня.

– Тебе нельзя бежать, на тебя смотрит все войско, – сказала она мне своим обычным ровным тоном.

Она заставила меня вернуться и вступить в схватку с заклятым врагом, однако Нестедума окружала небольшая свита, и на ахию набросилась дюжина тектоников. О Прозерпина, если бы ты только видела, как сражалась Ситир Тра в день великой битвы, которую мы вели, чтобы защитить род человеческий! Все ее удары поражали врагов, и все ее тело было оружием: локти, колени, ступни, руки и голова.

Мое участие в схватке нельзя назвать героическим: прыгая позади сражавшихся, я осыпал чудовищ проклятиями на языке тектонов. Никогда в жизни с моих губ не слетали такие яростные речи. В разгар битвы солдаты теряют рассудок.

Да, то была наша битва – последняя битва перед Концом Света.

Обычно люди, живущие во время великих исторических катаклизмов, не вполне отдают себе отчет в том, что происходит, и уж точно не сознают, к чему все идет. Но там, на нашем поле брани, был по крайней мере один человек, которому все уже стало ясно, – Юлий Цезарь.

В пылу схватки, в толпе сражавшихся не на жизнь, а на смерть, нам, забрызганным кровью двух цветов, казалось, что битва в самом разгаре и судьба вселенной еще не решена, но мы ошибались. В эти минуты Цезарь уже знал, что мы выиграли эту битву.

Мы этого видеть не могли, но все шло именно так, как он задумал. Даже отступление воинов Помпея входило в его планы.

Как я уже сказал, Прозерпина, когда солдаты Помпея обратились в бегство, множество тектонов не смогли обуздать свою Алчность: они превратились просто в свору хищников и, побросав оружие и щиты, стали кусать противников. Именно на это и рассчитывал Цезарь. Однако строй солдат Помпея нарушился не полностью, потому что за ним стояла сотня ахий, твердых как скалы. Я сам этого, естественно, не видел, но мне рассказывали, что зрелище было незабываемое: сто ахий встали во весь рост, непоколебимые, точно спартанцы Леонида, а Темные Камни начали затягивать их обнаженные тела. Ахий была всего сотня, поэтому, чтобы закрыть весь фланг, они стояли на расстоянии десяти шагов друг от друга, и солдаты Помпея, обратившиеся в бегство, устремились в промежутки между ними. Говорят, что в эту минуту Цезарь позвал Помпея:

– Смотри, как убегают твои вояки! Будь мужчиной и поступи как генерал – иди и выстрой их заново.

Но Помпей не послушался и заспорил, и тогда настала очередь моего отца. Доспехи, которые он надел в тот день, сидели на нем довольно нелепо, и тем не менее он вскочил на коня и поскакал к убегавшим солдатам, крича:

– За Республику, за ваших предков! Будьте стойки!

Уверяю тебя, Прозерпина, что боец, который спасается от врага, думает о чем угодно, но не о Республике или отцах отечества. И все-таки его поступок возымел действие, потому что Помпей не мог спокойно смотреть, как Цицерон обращается к его солдатам, и тоже устремился к ним вместе со своими офицерами. Общими усилиями им более или менее удалось сдержать бегущих.

Но, по правде говоря, настоящей силой, которая остановила эту волну, стал не мой отец и не Помпей, а сотня ахий. Увидев, что ни один из этих воинов не сдвинулся с места, легионеры Помпея одумались. То ли из чувства собственного достоинства, то ли просто от стыда они остановились и выстроились в шеренги снова.

Да, я понял, что Цезарь сразу задумал вызвать Impetus тектоников. И теперь чудовища, поддавшиеся Алчности, вдруг поняли, что противник, которого они уже считали побежденным, восстановил свои силы с необычайной скоростью и вдобавок получил поддержку сотни превосходных воинов и тридцати тысяч солдат, ударивших тектонам в спину. Но было уже слишком поздно: тектоны успели побросать свои щиты, дротики и зазубренные мечи. Однако дело этим не кончилось: Цезарь еще не завершил свой маневр.

Поскольку многие тектоны, сражавшиеся против шеренг Цезаря, сдвинулись на левый фланг, чтобы подкрепиться бежавшими воинами Помпея, Цезарь приказал своим легионерам сдвинуть шеренги и перекрыть противнику путь к отступлению. Таким образом, войско тектоников видело перед собой солдат Помпея и ахий, позади – армию Либертуса, а на правом фланге – легионы Цезаря. Только левый фланг оставался открытым. И туда прибыла нумидийская конница царя Богуда Справедливого, который уже справился с тритонами в реке.

Мы их разгромили. Даже в битве при Каннах[94] окружение противника не было таким полным и совершенным. Чудовища оказались в кольце, их атаковали с четырех сторон, а больше половины этих вояк добровольно разоружились, поддавшись Impetus!

При этом только Цезарь, который со своего холма видел всю панораму в целом, знал, что исход битвы решен. Мы, видевшие поле боя с той же точки зрения, что какая-нибудь гусеница, продолжали раздавать удары и получать ранения. Я не видел ничего, кроме возбужденных толп людей и чудовищ, а потом заметил Ситир, которая вместе с несколькими воинами Либертуса сражалась с Нестедумом и его охраной. И вдруг за рядами тектонов, над головами сражавшихся показались штандарты легионов Цезаря.

Это могло означать только одно: мы разгромили тектонов; даже Нестедум догадался. В его отвратительных глазищах зажегся огонек сомнения, его продолговатый череп повернулся направо, а потом налево, тектон посмотрел назад и вперед и понял, что проиграл.

– Возьмите его живым! – закричал я. – Живым!

И Ситир набросилась на него.

К этому моменту, Прозерпина, битва уже превратилась просто в страшную бойню. Тектоники, зажатые со всех сторон на площадке, которая сокращалась с каждой минутой, уже с трудом могли поднимать руки, чтобы защищаться. Мечи легионеров разрубали их черепа, точно серые арбузы. Копыта нумидийских лошадок топтали их, а воины Либертуса убивали чудовищ и добивали раненых колючими дубинками, копьями и топорами. Это было ужасно, Прозерпина. И знаешь, что показалось мне самым страшным? То, что мы уничтожали их очень долго, несколько часов. Тектонов оказалось так много, что мы полдня убивали чудовищ, хотя они уже не могли организованно и действенно сопротивляться. Даже я, не державший в руках оружия, промок от темной крови с головы до ног, словно меня опустили в красильный чан. Мне вспоминается, что, осипнув от крика, я посмотрел на небо, которое тоже приобрело ужасный лиловато-синий оттенок, как морская глубь или кровь тектонов.

Обессиленный, я отошел к краю поля и опустился, тяжело дыша, на землю среди груд трупов тектонов и людей. Ситир увидела меня. Как все ахии, она не любила разговоры и не спросила о моем самочувствии, а просто отвела меня подальше, а потом ласково положила мне руку на плечо. Я погладил ее пальцы и спросил, что случилось с Нестедумом. Она сказала, что его взяли в плен и отвели в надежное место.

– Ты хочешь отомстить ему за все? – спросила она меня.

Хотел ли я отомстить ему за все? Я вскочил на ноги. Конечно, я хотел! Никому не дано понять, что мне пришлось пережить там, в недрах земли. И главным образом в моих страданиях был виноват Нестедум. Но я ничего не успел сделать, потому что мы услышали долгий и радостный победный клич. Битва закончилась. Мы увидели, как в знак победы к небу взметнулись мечи, лес копий и прочее оружие. Все кричали, и от того, что случилось тогда, Прозерпина, слезы навернулись бы на глаза самого непреклонного из стоиков: легионеры и воины Либертуса слились в объятиях. По сути, эти люди были не слишком далеки друг от друга; их различия были ничтожны. Все открытые лица сияли радостью победы. Да, по всей длине шеренги легионеров повторялась одна и та же картина: солдаты бросали свои щиты и мечи и обнимали тощие фигуры вчерашних рабов. И те и другие были покрыты синей кровью, которая подчеркивала их равенство, и они казались братьями. В тот день богиня Согласия, наверное, очень радовалась.

И вся эта сцена закончилась очень важным эпилогом. Цезарь верхом на лошади явился, чтобы понаблюдать за последними ударами по врагу и убедиться, что мы победили. (Или чтобы доказать свой вклад в победу.) Его конь медленно продвигался среди тысяч и тысяч воздетых мечей, открывая себе дорогу в толпе приветствующих его легионеров. Цезарь держал в одной руке поводья, а вторую поднимал к небу. Но случилось так, что немного впереди Палузи посадил Либертуса себе на плечи и поднял его, как перед битвой поднимал статую Куала.

– Мы победили, брат! – кричал Палузи. – Теперь мы свободны! Свободны!

Итак, легионеры восклицали: «Рим, Рим!» – а вольноотпущенники: «Свобода, свобода!» И постепенно Цезарь и Либертус стали сближаться, несомые волнами счастливых воинов-победителей. Забавнее всего было то, что оба притворялись, будто не замечают друг друга. Ты сама понимаешь, Прозерпина, оба чувствовали себя весьма неловко. Но легионеры и вольноотпущенники подталкивали своих вождей, пока те не оказались лицом к лицу. «Рим, Рим!». «Свобода, свобода!» – орало войско. В конце концов они сошлись почти вплотную. Все бойцы хотели, чтобы они обнялись и подталкивали их к этому. Что им оставалось? Естественно, они обнялись – нехотя, но обнялись.

Рим обнимал Свободу, Свобода обнимала Рим. Вот что случилось в этот миг. Цезарь и Либертус. Либертус и Цезарь. Когда наконец, несмотря на все свои разногласия, они слились в объятии, рев всех этих солдат долетел, наверное, даже до Субуры. Солдаты унесли своих вождей в лагерь, подобно тому как течение уносит потерявший управление корабль.

Такова была, дорогая Прозерпина, великая битва между армиями людей и тектоников. Мы с Ситир Тра остались наедине. Ей хотелось как можно скорее уйти, и она попросила меня удалиться от этой равнины, где сейчас царила смерть. Но я желал бросить последний взгляд на поле боя, на этот невероятный урожай трупов.

Спускались сумерки. После грохота борьбы наступила странная тишина. Павших было так много, что на земле нельзя было разглядеть ни единой былинки. Да будет тебе известно, Прозерпина, что тектоники испускают дух, как рыбы, которых вытащили из воды. Умирающие чудовища лежали неподвижно, словно окаменев, а потом их вдруг сотрясали резкие судороги. Затем они снова замирали, и это повторялось три или четыре раза, пока наконец тектоны не умирали окончательно. А теперь представим себе равнину, на которой прощаются с жизнью сто тысяч чудовищ: тысячи содроганий, последних конвульсий. Порой, когда они испускали дух, на их лицах отражалось беспокойство, точно у умирающего, который только что вспомнил, что забыл захватить с собой монету для лодочника[95].

Постепенно хрипы, судороги и стоны стихали, как вздох ребенка, как любовь и нелюбовь в старости, как последняя волна, что накатывается на песок.

Пошел дождь.

19

Победа.

Легионеры, нумидийцы и вольноотпущенники вместе торжествовали победу в лагере республиканской армии. Они вошли туда через ворота, буквально протащив с собой Цезаря и Либертуса, и не обращали никакого внимания на дождь, так что тучи, обидевшись на такое равнодушие людей, немного погодя отправились смывать кровь с поля боя.

И здесь, Прозерпина, мне хотелось бы объяснить тебе, что все римские военные лагеря, даже самые временные, всегда имели безупречную геометрическую структуру и напоминали настоящий город в миниатюре. Любой военный лагерь римлян строился вокруг двух перпендикулярно пересекающихся проспектов. На перекрестке ставилась главная палатка, принадлежавшая претору, перед которой возвышалась трибуна. Цезарь и Либертус неохотно поднялись на нее, а все войско приветствовало их радостными криками. Ни один из этих двух великих ораторов не знал, что ему следует сказать, поскольку именно присутствие другого мешало ему подобрать нужные слова.

И тут нашелся человек, который спас положение, – мой добрый друг Богуд Справедливый, который всегда быстро соображал в сложных ситуациях. Он беспардонно вскочил на трибуну, хотя его туда никто не приглашал. Но Богуд разбирался в тонкостях политики. В конце концов, его присутствие на трибуне было более чем оправданно: всадники-нумидийцы внесли свой – и очень важный – вклад в победу. Богуд, на чьем лице всегда играла широчайшая, как долька арбуза, улыбка, встал между Цезарем и Либертусом. Те вздохнули с благодарностью, потому что не имели ни малейшего желания снова обниматься. Улыбающийся Богуд сначала поднял одну руку Цезаря, а потом сразу обнял Либертуса. Толпа приветствовала его радостными криками. Нумидийский царь обладал даром нравиться одновременно солдатам и генералам, власть имущим и угнетенным, римлянам и чужеземцам.

Мы с Ситир взирали на эту троицу – Цезаря, Либертуса и Богуда – и были необыкновенно счастливы. В тот день перед палаткой претора на трибуне стояли Рим, Свобода и иноземные друзья. Такова жизнь, Прозерпина: способны выжить только те существа, которые могут преобразиться, и о народах на земле можно сказать то же самое. Нам удалось победить тектоников, потому что мы изменились, потому что мы отменили рабовладение, и это сделало нас сильнее, ибо мы сражались все вместе: свободные граждане и угнетенные, итальянцы и выходцы из Африки. Цезарь, Либертус и Богуд – эти трое могли заложить основы нового мира!

Ситир проводила меня до моей палатки, которую я теперь делил со своим другом Гнеем Юнием Кудряшом. Но там был и еще один гость, встречаться с которым было довольно неприятно, – Нестедум. Ему стянули руки за спиной и привязали к столбу, врытому в землю.

Гней лежал в постели и дремал, потому что еще не совсем поправился. Кто понял бы его лучше, чем я? Способность мыслить то возвращалась к нему, то снова его покидала. Я рассказал ему о нашей победе, но он устремил на меня непонимающий взгляд и вернулся к своей навязчивой идее: провал в памяти не давал ему вспомнить нечто жизненно важное и существенное. Я постарался его успокоить: какой бы ни была эта новость, теперь, когда армия тектонов уничтожена, она уже никакого значения не имеет. Но Кудряш продолжал бредить и все твердил об этой странной сцене, которую наблюдал в плену: тектоны зарезали беременную свинью, – и из раны появились на свет поросята.

– Поросята… родились у убитой свиньи… Много… много поросят… родились, когда свинья, большая свинья умерла… Смерть породила жизнь.

Гней не мог участвовать во всеобщем веселье, поэтому я приказал, чтобы его доставили в Рим, домой. Все родственники обрадуются, увидев его. После этого пришел черед Нестедума.

Мне хотелось причинить ему боль, увидеть, как он истекает кровью и страдает. Я бросился к нему, но Ситир остановила меня. Ее руки походили на паутину, они были нежны, но сковывали мои движения.

– Убей его, если должен, но не мучь, – сказала она.

Спорить с ахией было бесполезно, я это знал. Она бы никогда не допустила бессмысленных пыток. Но все же я попытался с ней бороться, и тут нас прервал какой-то голос:

– Nubes albae sunt. Mare caeruleum est.

Что означало: «Облака белые. Море синее».

Это сказал Нестедум. Ситир обернулась, дивясь тому, что тектон говорит на латыни. Он продолжил:

– Солнце греет. Ночь ласкова.

– Это я его научил, – признался я. – Он меня заставил, но мне не удалось выправить ему произношение. Он слишком растягивает «с», и все «р» у него двойные.

Страшные челюсти с тремя рядами зубов пришли в движение, произнося звуки нашего языка, на нас смотрели его огромные глаза, и от этого меня подрал мороз по коже. Мы и вправду говорили с ним о море и облаках, о солнце и ночи. Первые слова, которым я обучил чудовище, державшее меня в плену, были названиями тех предметов и явлений, которых мне больше всего не хватало там, в подземельях, в мире, где не было солнца, неба, облаков. Где не было даже ночи.

Я присел так, чтобы смотреть Нестедуму в глаза, но при этом разговаривал с Ситир.

– Мне пришлось освоить его язык, чтобы научить его латыни, – сказал я. – И мы оба много узнали друг о друге: я – о нем и его соплеменниках, а он – обо мне и о нас. У этих чудовищ нет ни отца, ни матери, ни сыновей, ни дочерей. Как тебе уже известно, при размножении они просто делятся. И получаются дублеты. А это означает, что единственный родственник тектона – та особь, от которой он отделяется. Таким образом, для дублета это исходное существо – одновременно его отец и мать, все его предки, вместе взятые. Так вот, ты знаешь, что сделал этот милый Нестедум, когда появился на свет? Когда он, дублет, отделился от другого тектона? Он его съел, сожрал тектона, от которого отделился. Обычно дублеты так не поступают. Но наш добрый знакомый стал исключением даже среди своих хищных сородичей.

– И соплеменники не возненавидели его за это? – спросила Ситир.

– Совсем наоборот, – сказал я. – Они им беспредельно восхищаются, потому что ему удалось придумать такой изысканный способ причинить страдание, какого никто до него не осмеливался даже вообразить, и привести свой план в исполнение.

Для римлян, дорогая Прозерпина, нет преступления ужаснее и предосудительнее, чем убийство родителей. Именно поэтому я и рассказал Ситир Тра эту историю – чтобы она поняла природу Нестедума, самого извращенного представителя преступного народа. Но мои старания оказались напрасны: свирепость тектонов не имела предела, и оттого понять ее не представлялось возможным. Постичь это мог лишь тот, кто стал свидетелем их зла, их безмерной любви к злу, их служения злу. И знаешь, в чем парадокс, дорогая Прозерпина? В том, что, когда человек – к примеру, я – после долгих лет унижений в их злокозненной республике постигал наконец всю степень этого ужаса, он все равно не мог об этом рассказать: сама природа их зла, бесконечный его ужас без конца и начала, не позволяли свидетелю выразить увиденное словами, и он ни с кем не мог поделиться своими познаниями.

Однако Ситир проявила снисходительность и, желая дать Нестедуму возможность оправдаться, спросила его:

– Но почему? Почему ты сожрал тектоника, от которого произошел? Ты уничтожил своего сородича, хотя без него ты бы никогда не открыл глаза, никогда бы не прожил свою жизнь. И эту жизнь ты начал с того, что разыскал его, убил и сожрал. Почему?

– Тому были две причины, и обе очень важные, – объяснил Нестедум. – Во-первых, надо иметь в виду, что дублетам совершенно не нужны те особи, от которых они отделяются. Они могут действовать самостоятельно сразу после того, как съедают плаценту.

Здесь я вмешался, чтобы объяснить Ситир одну деталь:

– Тектоники обладают некоей инстинктивной и коллективной памятью, благодаря которой знания и умения передаются следующему поколению. Новорожденный котенок, который впервые видит дождь, заранее знает, что лучше под ним не мокнуть, правда? Вот и у тектонов приблизительно так же.

– До того как я убил своего прародителя, дублеты были как беспомощные котята, – сказал Нестедум, воспользовавшись моим примером, – а сейчас они рождаются львами. Им не нужны ни поддержка, ни обучение, они могут сражаться и убивать сразу после того, как съедят свою оболочку.

Ситир фыркнула:

– Смотри-ка! Выходит, магистраты и граждане тектонской республики должны быть тебе благодарны за то, что ты съел своего отца.

– Естественно, если бы только благодарность не была абсолютно никчемной и глупой человеческой привычкой, – уточнил Нестедум.

– А какова вторая важная причина, из-за которой ты совершил самое страшное из преступлений – съел собственного отца?

– Вторая причина была важнее первой, – сказал Нестедум и, глядя прямо в глаза Ситир, выплюнул слова: – Потому что хотел.

Мне было слишком неприятно видеть это чудовище, а терпеть его дерзкий взгляд и его доводы никакого смысла не имело.

Я приказал стражникам отвести его в другое, более надежное место, а главное – подальше от меня, от нас. Когда его уже уводили, я сказал ему:

– Ты проиграл и не напьешься моей крови.

– Все может измениться, Марк Туллий, – возразил он.

Меня оскорбила его дерзость: он как будто не признавал своего поражения. И я не понимал, как это чудовище может быть так спокойно, хотя по его вине погибли сто тысяч его соплеменников.

Я остановил стражников и заставил Нестедума опуститься на колени и положить руку на сундук. Вспомни, Прозерпина, что он заменил кисть, которую я сам ему отрубил, прирученным пауком с отвратительными лапами. Одним ударом меча мне удалось отрубить это существо, и Нестедум взвыл от боли. Я знал, что тектоники добивались такого тесного взаимодействия с подобными животными, что ощущали их как часть собственного тела.

– Я разжую твою плоть и выпью твою кровь, – зарычал Нестедум, потрясая обнаженной культей, – но сначала я сожру твоего отца.

– Мой отец такой прекрасный оратор, что скорее убедит тебя сожрать остаток твоей руки.

На сей раз его все-таки увели. Мы с Ситир снова обнялись. В ее зеленых глазах сверкали и мерцали огоньки, будто отблески солнечных лучей на водах теплого моря.

Не стоит и говорить, Прозерпина, что мне не терпелось закончить день, такой день, в объятиях Ситир Тра. Снаружи наконец-то стемнело, потихоньку всходила луна. Весь лагерь предавался безудержному веселью, и через ткань моей палатки до нас доносились песни, музыка, гимны и смех. Прошедший день и страшная битва истощили мои силы, но мы вместе упали на ложе и отдались друг другу. Все мои чувства и моя память говорили мне, что это самый важный момент в моей жизни, что я жил все время, и особенно последние годы, ради того, чтобы наступила эта ночь. Когда мы насладились друг другом и наша страсть была утолена, силы покинули нас, и мы уснули.

* * *

Долго спать мне не пришлось. Еще только брезжил рассвет, когда за мной явились и позвали меня в палатку претора. Я подчинился приказу – ничего другого мне не оставалось – и, прежде чем уйти, обнял уже проснувшуюся Ситир. Гонец, естественно, не застал ее врасплох. Мне показалось, что ахии никогда не спят.

Я шагал в палатку претора через лагерь. Всходило солнце, а праздник еще не закончился. Возможно, мы не были такими гуляками, как древние македоняне, которые веселились неделями, но победу справляли отменно. И оно того стоило: мы только что спасли мир и вполне заслужили это торжество. Все мы.

В палатке претора тоже устроили праздничный завтрак. Там собрались мой отец, Цезарь, Помпей, Богуд и добрая дюжина магистратов и центурионов. Увидев меня, Цезарь оказал мне большую честь: он поднялся из-за стола и шагнул мне навстречу.

– Смотрите, кто пришел, – объявил он. – Герой этого дня, наш маленький Улисс земных недр.

У поступка его, естественно, было двойное дно. Задрав в воздух мою руку, он давал мне своеобразную награду, а награждать имеют право только командующие армией. Таким образом, он использовал меня, чтобы показать свое превосходство. Богуд тоже встал, потому что обладал острым политическим чутьем. Нумидиец подошел ко мне с улыбкой мандрила на губах и обнял, как умел только он: с восточной медлительностью широко развел руки, а потом сомкнул их вокруг моего туловища крепко и притом нежно. Этот Богуд был удивительным типом. Не прошло и дня с самой страшной битвы всех времен, а он уже снова был одет в шелковые одежды и надушен. Его лицо украшал искусный макияж, а ногти покрывал лак десяти разных цветов.

Незачем и говорить, Прозерпина, что подобный прием стал для меня сюрпризом. Меня посадили за стол как равного среди величайших людей Рима и трижды поднимали бокалы в мою честь. И после веселых тостов меня всякий раз заставляли пить до дна. Потом началась непринужденная беседа; в какой-то момент Цезарь и Помпей заспорили, и каждое слово их разговора имело двойной смысл. Любовь и вчерашняя битва лишили меня сил, и, по правде говоря, все эти истории меня вовсе не интересовали. Я помню, что думал так: «Помпей – круглый дурак и живой труп. Все присутствующие здесь, кроме него, знают, что он мертв». Потому что так оно и было. Цезарь, разумеется, припишет победу себе в заслуги и благодаря такому престижу легко получит власть. А едва он возглавит Республику, его первым политическим шагом станет уничтожение Помпея.

Пока я об этом думал, на меня вдруг напала дремота, которая очень скоро превратилась в неудержимое желание закрыть глаза и уснуть. Трудно было понять, в чем причина – во вчерашней битве или в объятиях Ситир. Я сидел за столом слева от отца и помню, как, потянув его за рукав, сказал, что победа над тектонами – прекрасный случай пересмотреть основы римского государственного устройства и принять законы, которые освятят новый порядок вещей. Цицерону, оратору и законнику, надлежало этим заняться. Борясь со сном, я настаивал:

– Отец, помни, что мы договорились собрать всех вольноотпущенников около Четырех Таберн[96] и дать им всем гражданство. Они не сложат оружия, пока этого не случится.

Четырьмя Табернами называлось скрещение дорог у самых ворот Рима, где всегда было многолюдно. Цицерон ласково похлопал меня по руке, которая сжимала его локоть, и сказал:

– Я очень горжусь тобой, Марк. Но сейчас ты предельно устал. Иди отдыхать, пожалуйста. Будущее принадлежит тебе.

И больше ничего из того, что произошло в палатке претора, я не помню.

Сразу после этого в памяти возникает моя комната в Риме. Лежа в постели, я открыл глаза, осмотрелся и ничего не понял. Все было как всегда, и в то же время в воздухе витало нечто странное, нереальное. Шум праздника победы сменился спокойным солнечным светом, который заполнял все пространство. Я не двигался, стараясь что-нибудь вспомнить, окончательно проснуться. В комнате был наш слуга Деметрий, который наводил порядок. Увидев, что я открыл глаза, он оставил работу и сказал:

– Доминус! Ты проснулся! Отец ждет тебя в саду.

– Не называй меня доминусом. Доминусов и рабов больше нет.

Ответ Деметрия, Прозерпина, доказывает, что самой мощной силой вселенной всегда была и всегда будет инерция:

– Как прикажешь, доминус.

Когда я вышел в сад во внутреннем дворе, ощущение нереальности только возросло. Мой отец читал полулежа. Всегдашний Цицерон, тот самый, который отправил меня в Африку на поиски мантикоры. Он. Мой отец.

– А, Марк, иди сядь сюда, – сказал он.

Погода стояла восхитительная, сад радостно зеленел. Я посмотрел на кусок неба, открывавшийся взгляду над черепицами крыши. Белоснежные облака плыли по ярко-голубым небесам, где летали птицы. Я протер глаза, потому что еще не вполне проснулся, хотя и бодрствовал, и спросил у Цицерона, что произошло.

– О, мы повеселились на славу! А ты очень долго спал.

Он рассказал мне, что, когда семьи вольноотпущенников спустились с гор, веселье превратилось в оргию. Имей в виду, Прозерпина, что в лагере Либертуса, кроме бойцов, были также их семьи. Узнав о победе, женщины, которые не участвовали в битве, дети и старики спустились на равнину, дабы приветствовать победителей. Гомон разношерстой толпы показался моему отцу, который всегда отличался строгостью, таким неприличным, что он поднялся на трибуну и попросил их продолжать веселье где угодно, но за пределами священного воинского лагеря. Все его послушались.

Я засмеялся, вообразив, как мой целомудренный отец с трибуны просит вольноотпущенников демонстрировать свою распущенность за стенами лагеря легионеров.

– А ахии? – спросил я. – Как-то мне не верится, что они тоже танцевали и пили без удержу.

– Ах, нет! Конечно нет, – сказал мой отец, который очень уважал ахий за аскетизм и сдержанность. – Ахий я тоже отправил из лагеря, но под другим предлогом. Монахи Геи собирались созвать свой генеральный совет в одном городке поблизости, чтобы мирным путем разрешить все споры, касающиеся их религиозной доктрины. Но я убедил их перенести совет подальше, на адриатическое побережье, в храм Прозерпины. После всего, что произошло, святилище богини подземного мира – самое подходящее место для их переговоров о мире, не так ли? Кроме того, за время совместного путешествия они могут помириться. И самое важное для нас: так они не смогли бы нам помешать.

Помешать? Я не постигал, о чем он говорит. Впрочем, ясно было одно: все ахии – и сторонники Либертуса, и верные Сенату – были сейчас далеко от Рима. Я предположил, что Ситир Тра тоже отправилась туда, потому что, естественно, и о ней не знал ничего. Голова у меня гудела, я никак не мог связать концы с концами и не понимал, в чем дело. Я спросил отца, чем закончился праздник.

– Ну, как всегда, когда рабам выпадает возможность оскотиниться, под конец они все валялись на земле. Вульгарная музыка, спиртное и соития довели их до опьянения и потери сознания. – Он осушил свой бокал и добавил, будто вспомнив неважную деталь: – История с собранием монахов Геи была, разумеется, не более чем поводом удалить ахий. Едва они отправились в путь, Цезарь и Помпей собрали свои лучшие отряды, построили их, окружили рабов и уничтожили, пока те лежали сонные или пьяные. А тех, кого не убили, они распяли – и еще не закончили работу. На Аппиевой дороге[97] высятся тысячи крестов.

Я подскочил на месте:

– Вы убили всех! Либертуса и Палузи!

– Нет, эти двое пока живы. Мы должны всех хорошенько проучить, и эта парочка нам для этого пригодится. Они в Мамертинской тюрьме и умрут последними.

Тебе, Прозерпина, когда-нибудь доводилось испытывать такое чувство, будто время вдруг остановилось? Именно это произошло со мной в тот день в саду моего отца.

– Ты должен понять! – закричал он, не успел я его укорить. – Мы не могли допустить такое. Они были рабы и мятежники.

Я схватился за голову.

– Они были не рабы и не мятежники! А вольноотпущенники и союзники! – взревел я. – Я сам произнес речь об отмене рабовладения!

– И все сенаторы проголосовали «за», потому что этого от них потребовали мы с Помпеем и Цезарем! – заорал он на меня так, словно я Катилина. – Это был фарс, Марк.

Я лишился дара речи.

– Не знаю, замечал ли ты когда-нибудь, что в Риме полно рабов. Шпионов Либертуса хватает в каждом доме! – продолжил он. – Они есть даже среди сенатской прислуги. Если бы мы пошли на обман, Либертус бы непременно узнал. Мятежники поверили бы в результат голосования только в том случае, если бы предложение внес тот, кому Либертус доверял, его друг.

– Я. – Мой голос был едва слышен.

– Именно так. Накануне мы тайно известили всех сенаторов: «Голосуйте за предложение Марка Туллия Цицерона, будь то сын или отец».

Я подумал о речи, которую произнес в тот день, об охватившем меня тогда волнении, об аплодисментах сенаторов. Все это было обманом, политической игрой.

– Ты использовал меня… ты… мой родной отец… – пробормотал я, запинаясь.

– А что, если и так? Что может быть достойнее для человека и принести ему большую радость, чем возможность стать инструментом спасения отечества? Смотри сам: все кончилось хорошо. Мы разгромили и тектоников, и рабов. Все опять будет как прежде.

«Мы свободны!» – провозгласил я в лагере Либертуса перед его людьми и заплакал. Я, патриций, преклонил колени перед этими нищими. И естественно, они мне поверили, ибо лучше всех передаст лживое послание тот, кто сам в него верит. Вот почему Цезарь, Помпей и мой отец послали туда меня.

Мы с Цицероном замолчали и только смотрели друг на друга, но очень скоро он отвел глаза. Сам Цицерон устыдился перед собственным сыном: совесть его была нечиста. Я, потрясенный их ужасным преступлением, только и смог прошептать:

– Ты никогда не имел ни малейшего желания упразднить рабовладение. Все это было только уловкой. И вы убили их всех, всех… Никто не получит гражданства у Четырех Таберн…

– Мы отослали ахий подальше, чтобы они не смогли вмешаться, а тебя усыпили. В твоем бокале в палатке претора… Ну, там было не только вино. Потому ты и проспал три дня.

Я лишь рыдал, а Цицерон продолжил:

– Марк, Рим – это его институты. И рабовладение – ось, вокруг которой движется вся жизнь. Без рабовладения нет общественного порядка, а без порядка ничто не имеет никакого смысла. Рим – это цивилизация, и мы не можем ее разрушить.

В самом начале этой молитвы, с которой я обращаюсь к тебе, о Прозерпина, я говорил, что род людской готов скорее изменить мир, чем измениться самому. Вот что произошло с нашим Сенатом.

Сенаторы могли переосмыслить свою роль, попытаться взглянуть на все по-новому. Но даже под угрозой страшного наступления тектонов они не решились на этот шаг. Нет, чтобы не меняться самим, они предпочли изменить мир и избавить поверхность планеты от веса тридцати тысяч своих сограждан. И даже не покраснели. А мой отец? Он был хуже их всех.

Я подумал о том далеком дне, когда в этом же самом саду он приказал мне отправиться в Африку с нелепой миссией. О Прозерпина, как изменился с того времени бедный Марк! А Цицерон, напротив, остался прежним и был непоколебим в своих идеях и убеждениях, точно старый утес, что не обращает внимания на волны любых океанов. Правда, теперь его честь была немного запятнана. Политика должна быть прямой, верной и честной – всю жизнь он провозглашал этот принцип, но вот какой парадокс! Дабы защитить устои предков, спасти «прямоту, верность и честь», он обманул и использовал собственного сына и способствовал массовым убийствам, не видя в этом никакого противоречия.

Но хочешь знать, дорогая Прозерпина, что было больнее всего? Я тебе скажу: теперь я ненавидел своего отца, своего родного отца, и эта ненависть делала меня более похожим на Нестедума, нежели я хотел. Потому что мне пришло в голову убить его, моего отца, прямо там, на месте, как поступил Нестедум со своим родителем. Но, по крайней мере, им двигало желание улучшить расу тектонов, чтобы они с самого рождения становились самостоятельными. А я бы убил отца по второй причине: потому что хотел.

Нет, Прозерпина, я не поднял руку на Цицерона – я ушел. Отец был мне отвратителен, я от него отрекся. В гневе и негодовании я уже выступил на улицу, когда услышал за спиной его громовой голос:

– Куда ты собрался?

– На Тарпейскую скалу![98] – заорал я, не замедляя шага.

(С Тарпейской скалы, Прозерпина, сбрасывали людей, совершивших самые страшные преступления, и в первую очередь отцеубийц.)

Я долго бродил по городу, и наконец ноги привели меня на старую улочку Родос в Субуре – место моих детских игр. Я уселся на каменные ступени в самом конце тупика; я был печальнее круглого сироты и более одинок, чем отцеубийца.

Каждая речь Цицерона меняла Рим, но сам он всегда оставался неизменным, непоколебимым. Со мной же происходило обратное: всякий раз, возвращаясь в старый тупик Субуры, я находил это место прежним, а себя, Марка Туллия Цицерона, другим. Теперь я не был ни тем ребенком, что играл здесь когда-то, ни молодым и тщеславным патрицием, готовым отправиться в Африку. Но и от человека, пережившего все пытки подземного мира, тоже больше ничего не осталось, ибо он вернулся с надеждой выполнить важную задачу – спасти Рим от тектоников. Но кто мог спасти Римскую республику от нее самой? О Прозерпина, сколь тяжелым, сколь огромным грузом ложится на нашу душу печаль! А время, эта таинственная сила, никогда не останавливается и движется только вперед!

Я подумал о Кудряше и о том, как мы детьми играли в этом самом тупике. Наверное, Кудряш тоже в Риме. И я решил пойти проведать его, хотя бы для того, чтобы немного развеяться.

Мой друг уже немного поправился и, хотя был еще ужасно слаб, теперь уже не бредил. Увидев меня, он очень обрадовался, раскрыл мне свои братские объятия и заплакал, положив голову мне на плечо. Я почувствовал его слезы на своей шее. Потом мы сели друг напротив друга, и он, всегда уделявший большое внимание своей внешности, спросил:

– Я сильно подурнел, да?

– А у Юпитера огромные яйца?

Мы рассмеялись, и я спросил, как он себя чувствует.

– Хорошо, хорошо, – ответил Кудряш, пряча глаза, как мальчишка, который врет, а потом потер лоб рукой, будто ему в голову кто-то попал камнем, и сказал: – Мне уже лучше. Но я не могу вспомнить… вспомнить… что-то… что-то очень важное. Поросята… много поросят…

Я положил руку ему на колено:

– Гней, любой в твоем положении чувствовал бы себя точно так же, и у любого случались бы провалы в памяти. Ты побывал в плену у тектонов, – естественно, как любой другой человек, ты думал только об одном и ни о чем больше. Но, может быть, ты все-таки что-то помнишь, и это может оказаться важным. Где тектоны оставили своих пленников? Это ты помнишь?

Ты уже знаешь, Прозерпина, что в арьергарде тектоны всегда вели за собой вереницу пленных, которые служили им провиантом. (На самом деле в языке тектонов слова «пленный» и «провизия» обозначаются одним словом.) Обычно перед важной битвой они оставляли их в глубоком тылу, чтобы до поля сражения им оставалось несколько дней пути: так обоз не мешал им при маневрах. Обычно тектоны окружали несчастных стенами из гусеномусов и оставляли при них несколько охранников. Потому я и спросил Гнея о пленных и о том, где их держат. Теперь, когда армия тектоников была разбита, мы могли легко освободить всех этих людей – надо было только узнать, где они находятся.

Услышав мой вопрос, Гней вытаращил на меня глаза, точно сова, и они у него с каждой минутой раскрывались все шире и шире и округлялись все больше и больше.

– Боги… о боги… – пробормотал он. – Это самое. Как раз это я никак не мог вспомнить.

– Где они? – настаивал я. – Гней, где тектоны охраняют пленных? Они, наверное, все еще там.

– Пленных больше нет, – ответил Кудряш. – Их не осталось. Ни одного. – И вдруг завопил: – Они их сожрали! Всех!

Он сжал голову руками, словно боялся, что она слетит с плеч. Я ничего не понимал или не хотел понимать. Тогда он посмотрел на меня безумными глазами и сказал:

– Им хотелось набраться сил перед битвой, и они съели пленных! Всех пленных!

Я вскочил. Нет, такого просто не может быть.

– Сколько их было? Гней! Сколько было пленных?

– Очень много! Несколькими днями раньше их кавалерия окружила жителей Медиолана, которые покинули свой город и направлялись на юг, чтобы укрыться в Риме. Всего этих беженцев и тех пленных, которых тектоны привели с собой, было, наверное, тысяч сто. Каждый тектон сожрал одного человека и одну свинью!

Я вздрогнул, словно по моим внутренностям проползла змея, и пятился в ужасе, пока не наткнулся на стену. Чудовища уничтожили сто тысяч человек и свиней в придачу. Они действительно иногда поступали так в преддверии решающей битвы: съедали весь провиант, который везли и вели с собой, чтобы набраться сил перед боем. Гней закрыл лицо руками и заплакал.

– Людей гнали между рядами тектоников, – рассказывал он, рыдая, – и, пока люди двигались по этим живым коридорам, тектоники откусывали у них руки и ноги. И, о боги, как они кусались! Даже акулам до них далеко. Но это было только начало, просто чтобы возбудить аппетит. Очень скоро они потеряли над собой власть.

Impetus. Пленники не могли вырваться из-за стен, образованных гусеномусами, а тектоны ворвались внутрь и съели их. Всех до единого.

Мы оба были поражены ужасом. Но дело было не только в этих страшных убийствах.

Как тебе хорошо известно, Прозерпина, дублеты появлялись из тел тектоников самопроизвольно, но их появление можно было предвидеть, потому что обычно размножение происходило после обильного приема пищи. И устроенный тектонами перед битвой пир неминуемо должен был породить дублетов. Гней стал тому свидетелем. Он ехал в углублении на спине гусеномуса, когда заметил, что движение колонн тектонской армии сначала замедлилось, а потом остановилось. Гней выглянул и замер от страха.

Казалось, что среди тектоников началась эпидемия: почти все чудовища – пехотинцы и всадники – упали на землю и их колотил озноб. Тритоны терпеливо ждали, не отходя от хозяев, а те дрожали и бились в судорогах. Гнею довелось увидеть явление, которое нам уже известно: рождение дублетов. Из спин чудовищ появлялись новые особи. Сначала там возникала просто опухоль; постепенно она росла и приобретала форму. Наконец новые существа отделялись от исходных, и им предстояло начать самостоятельную жизнь. Но сначала они оставались лежать на земле, покрытые неким подобием прозрачной и маслянистой плаценты.

– Сколько их было, Гней? Сколько дублетов ты насчитал?

Он покачал головой, потому что не мог собраться с мыслями:

– Разделились почти все тектоны. Раздвоились даже мои охранники и возничие гусеномусов. Я мог убежать, Марк, но не убежал и до сих пор себя за это ненавижу! Зрелище было так отвратительно, что я растерялся, спрятался в щели на спине гусеномуса и сжался в комок. Римляне так не поступают! Прости!

Меня не удивляло, что его разум не вынес увиденного и Гней потерял память. Сначала ему пришлось созерцать весь ужас убийства ста тысяч жертв, которых чудовища растерзали зубами, слышать, как поднимались к небесам стоны и вопли несчастных. А немного погодя – наблюдать за размножением тектонов. Как я тебе уже говорил, Прозерпина, появление дублетов на свет – явление довольно неприятное для глаз. Кроме того, оболочка, которая их покрывает, воняет отвратительно; когда их кости и череп в форме боба затвердевают, раздается противный свист, а когда, почти сразу после рождения, у дублетов вырастают три ряда зубов, у них страшно болят челюсти и они визжат как поросята. И если даже от вида одного такого новорожденного существа становится противно и жутко, вообрази, что мог почувствовать человек, увидевший перед собой землю, покрытую этими существами, которые появились не из чрева матери и теперь пытаются подняться на дрожащих ногах, угрожающе скалятся и страшно воняют. Последнее, что помнил Гней, – войско тектонов, пришедших в себя после отделения дублетов. Их армия удалилась, безразличная ко всему; и при этом гусеномусы даже раздавили несколько дублетов, еще не научившихся ходить, а возничие не предприняли ни малейшего усилия, чтобы этому помешать. Даже наоборот. Зачем им было беспокоиться, если они не питали к дублетам никаких чувств? Ни к дублетам и ни к кому в мире.

Я мог понять бедного Гнея. Его разум помутился после того, как он увидел уничтожение множества людей и последующее рождение тысяч дублетов. Его память отказывалась хранить весь этот ужас, и от страшной картины остался только след: история свиньи, которая, умирая, порождает поросят. Это была метафора того, что случилось: дублеты появились на свет благодаря гибели множества людей.

Я быстро произвел подсчеты. Во время страшного пира чудовища сожрали огромное количество мяса. От ста тысяч солдат тектонской армии могли родиться приблизительно восемьдесят тысяч дублетов. Но иногда у тектоников рождаются близнецы, и даже чаще, чем у людей. Раньше я говорил, что эти существа лишены братских чувств, но больше всего ненавидят своих братьев, считая их пожизненными соперниками. Наши Ромул и Рэм в конце концов возненавидели друг друга, но близнецы тектонов с подобной ненавистью рождаются. (Сейчас не время рассказывать об этом, но одна из главных причин, заставивших Нестедума завоевывать поверхность земли, заключалась в том, что он боролся с братом-близнецом.)

Такова была самая важная новость: войско Нестедума оставило в своем тылу вторую армию дублетов, которые уже поднимались на ноги и строились в шеренги. Они были вместе с самого рождения, а родились по крайней мере четыре или пять дней назад. На поверхности земли оставалось еще около ста тысяч тектонов, о которых мы ничего не знали!

Я пришел в ужас. Вся эта масса новых дублетов появилась на свет за день до битвы. Им нужны были целые сутки на то, чтобы подняться на ноги, прийти в себя, научиться управлять своим телом и мозгом. Еще один день понадобился им для объединения в единое войско, потому что эгоизм в них сочетался со стадным чувством. Вероятно, еще за один день они сориентировались на местности и двинулись в путь. Их инстинкт, память, если можно так выразиться, переданная им при рождении, и их сверхчеловеческие чувства должны были направить их по тому пути, которым прежде прошли их соплеменники. А единственным тектоном, оставшимся в живых после битвы, был Нестедум, наш пленник. И где он находился? В Риме. «Все может измениться, Марк Туллий».

Дальше размышлять мне не пришлось.

Хочешь знать, дорогая Прозерпина, какой урок я вынес из этой комнаты? Человек никогда не ожидает, что Конец Света наступит именно сегодня. Но так оно и случилось. То был день Конца Света.

Из спальни Гнея мы услышали звон бьющейся посуды, и Кудряш, который, даже не оправившись после всех испытаний, оставался прежним Кудряшом, рассердился на раба и пошел к двери, собираясь наказать его кнутом за нерадивость. Я пошел следом за другом, желая его удержать. Но раба уже не надо было наказывать: он лежал на полу, раздавленный двумя тектонами, которые рвали его тело, точно голодные гиены.

Гней замер, а я начал действовать: затащил его обратно в комнату, закрыл дверь и загородил ее тумбой. И тут до нас долетели крики: миллион голосов вопили от страха. Мы выглянули в окно и увидели толпы людей, спасавшихся от орд тектонов, которые стремительно их настигали. Над городом стоял дым, виднелись языки пламени, многие дома горели. Тут и там люди выпрыгивали из окон, потому что предпочитали разбиться, но не попасть в страшные пасти чудовищ.

Они уже были здесь. Они пришли.

20

Потом мы узнали, что эта сотня тысяч новых тектоников просто свернула на Аппиеву дорогу и быстро добралась до Рима. Что самое обидное, огромная толпа чудовищ прошла на расстоянии не более десяти стадиев от римского войска, когда оно еще не покинуло свой лагерь около поля сражения. Но никто их не заметил, никто не распорядился выслать отряды разведчиков, потому что никакого смысла в этом победители не видели. От какого врага могли ждать нападения легионы?

Поначалу наш мир показался этим новым тектонам довольно странным, и это было закономерно: раньше дублеты открывали глаза под каменными сводами. А сейчас облака вызывали у них недоумение, голубизна итальянского неба поражала их, солнечные лучи ранили сетчатку и обжигали бледную серую кожу. Но то были тектоны, и они справились со всеми трудностями. Они нашли способ защитить свои нагие тела. Мелкая живность Италии отличалась от той, что обитала под землей, но тектоники провозгласили свою власть над всеми земными букашками, и, как это обычно случалось, некоторые насекомые их послушались. Теперь чудовища носили нагрудники из скопищ муравьев, сапоги из покорных червей и шлемы из прижимавшихся друг к другу жуков. Правда, теперь их одежды, сделанные из самых крошечных и отвратительных существ нашего мира, которых они поспешно и с успехом приручили, казались нелепыми, но от этого чудовища казались даже еще ужаснее прежнего. Солдаты армии, с которой мы сражались, носили практически одинаковую форму, а эти существа были одеты как попало, разнообразно и странно.

У дублетов не было оружия – ни зазубренных мечей, ни живых щитов. Но у них были зубы. Кроме того, чудовища родились озлобленными и яростными. Они прошли по Аппиевой дороге плотной толпой и очень быстро оказались у самых ворот Рима. У стен города они наткнулись на солдат, которые распинали на крестах повстанцев Либертуса. Тектоники с одинаковой жестокостью убили и сожрали тех и других, распинавших и распятых, а потом двинулись дальше. Сей факт можно расценить как проявление иронии судьбы и одновременно – как справедливый исход, лишенный поэтического пафоса.

Римские стены им даже не пришлось осаждать. Тектоны вошли в город через ворота, которые оставались открытыми, потому что жителям города казалось, будто никакая опасность им не грозит: римляне продолжали наслаждаться победой как раз над такими чудовищами, какие теперь вдруг ожили, как по волшебству. Но даже если бы тектоны не смогли пройти через семь ворот города, они бы легко его захватили, построив из своих тел осадные башни, как в Утике, или пройдя через люки канализации. Не исключено, что они бы молниеносно вырыли огромный и достаточно широкий подкоп, – как-никак они были тектонами: если им удалось вырыть подземный туннель из своих мрачных глубин на поверхность нашего мира, какую трудность могло представлять для них строительство небольшого прохода под нашими стенами? Как все дублеты, они хранили в своем мозгу часть памяти тектоников, от которых отделились, и поэтому память о том, чего чудовища сами не пережили, и желание отомстить за тех, кого они никогда не любили, разжигали их злобу. И эта невообразимая орда ворвалась в столицу мира и свела всю операцию просто к бойне вселенских размеров. Ужас.

Никакого сопротивления они не встретили. Цезарь и Помпей плели козни друг против друга, а их войска были наполовину распущены и находились далеко. И кто мог бы упрекнуть их в том, что оба потеряли бдительность? Тектоники ворвались в город, точно буйный поток; подобно тараканам, они разбегались по улочкам, проникали в дома через окна и двери. Убивали и пожирали, пожирали и убивали. Вероятно, присутствие ахий могло бы немного сдержать продвижение тектонов, и это позволило бы многим жителям покинуть город. Но ахии были на побережье Адриатики. И кого следовало за это благодарить? Моего отца с его хитростями и политическими интригами.

В этот момент тектоники и застигли нас с Гнеем. Мы забаррикадировались в спальне, а два тектона уже колотили в дверь, поэтому у нас не оставалось иного выхода, кроме как выскочить в окно. К счастью, мы были на втором этаже и упали на холщовый навес под окном, а потом спрыгнули на землю. Оказавшись на улице, мы присоединились к потоку в ужасе кричащих людей, которые бежали прочь, обезумев от страха.

Оставалось только бежать, но куда? Главная улица Субуры вела на Форум. На площади нам открылась такая жуткая картина, что Гней, более слабый, чем я, чуть не потерял сознание: сотни и сотни тектонов метались туда-сюда и нападали на тысячи мужчин, женщин и детей. Несомненно, повсюду в городе шла такая же бойня, но на узких улочках нельзя было оценить всю картину бедствия в целом, а на открытом пространстве ужас предстал пред нами со всей ясностью. Да, Прозерпина, то был Конец Света. Человечество погибало, раздробленное тремя рядами страшных зубов, тектоны кусали людей и с хрустом жевали их кости. Десятки статуй падали на землю, точно каменные деревья, сброшенные со своих пьедесталов, просто потому, что тектоники этого хотели. Рим, где пожары никогда не были редкостью, уже горел сотнями огромных костров. А кто возглавлял это нашествие? Конечно он – Нестедум.

Новые сородичи вызволили его из плена и признали своим главой, хотя обычно тектоники так не делали. Возможно, дублетам, которым не хватало жизненного опыта, необходимо было подчиниться тому, кто лучше знал жизнь. (Позже, Прозерпина, мы узнали, что Нестедум с самого начала все так и задумал, чтобы получить абсолютную власть над армией тектоников, но это уже другая история.) Так вот, он стоял в центре Форума на помосте, который использовали обычно работорговцы во время аукционов. Своей культей он указывал направо и налево и раздавал приказы.

Я, естественно, спрятался. Нас спасло только то, что за мечущимися по площади людьми он меня не заметил. К счастью, я хорошо помнил географию нашего района; потянув за собой Гнея, я углубился в узкую улочку и наконец нашел укрытие. Хочешь знать где, Прозерпина? В старом тупике нашего детства, Родосе. Мы спрятались за каменным выступом стены в самом его конце, и туда к нам долетали вопли гибнущих людей, тысячи криков сливались вместе и воспаряли в небо, будто стаи ласточек, а над городом плыл вонючий дым.

Ты не представляешь, Прозерпина, как больно мне рассказывать о подробностях того дня, когда наступил Конец Света. Гибель Трои, наверное, была на него похожа, только Рим был в тысячу раз больше Трои, а тектоны в тысячу раз ужаснее греков. Чудовища уничтожали все подряд: я видел, как высокие дома качались и падали, точно пьяницы. Горожане всех возрастов предпочитали сами распрощаться с жизнью, чтобы не попасть в лапы тектонов; старики протягивали бегущим мимо людям камни и просили их размозжить им головы; матери душили своих младенцев грязными тряпками. Мы видели, как люди бросались в Тибр. Да, именно так: Конец Света напоминал кораблекрушение.

Однако Impetus не длился вечно. Набив желудки, тектоны стали разборчивее. Они вооружились мечами римлян и убивали теперь в первую очередь мужчин, которые могли держать в руках оружие, особенно легионеров. Многих тектоны застигли врасплох в тавернах и публичных домах – нагих, безоружных или же безоружных и нагих одновременно. Нет, практически никакого сопротивления тектоникам никто не оказал: согласно самому святому из законов Рима легионы должны были располагаться за пределами городских стен, а нумидийцы Богуда уже добрались до Остии и готовились к отплытию.

Тектоники начали сгонять людей, точно стада животных, и запирать в храмы, а в Сенате устроили страшную бойню. Сенаторы собрались на экстренное заседание, как раз для того, чтобы обсудить победу, когда с улицы до них донеслись крики ужаса и боли. Сотни тектонов ворвались внутрь, и тут же белые тоги окрасились алой кровью своих хозяев. Так закончилось последнее заседание достославного Сената пятьсот лет спустя после основания города. Так завершилась жизнь наших сенаторов: они погибли, как стадо баранов под ножом мясника. И будем откровенны – лучшей участи эти люди не заслужили. Все они предпочли допустить перемены в мире, нежели поступиться хоть одной своей привилегией, и вот какое наказание уготовила им судьба.

Ты спрашиваешь меня, Прозерпина, о Либертусе, Бальтазаре Палузи и о тридцати тысячах вольноотпущенников, которые сражались во время великой битвы? Что самое грустное, они могли бы спасти город. Согласно плану, утвержденному Сенатом, армия Либертуса должна была собраться на перекрестке у Четырех Таберн, за пределами Рима, и там им предоставили бы гражданство с условием, что они сложат оружие. Сто тысяч дублетов по пути в Рим неминуемо должны были пройти мимо Четырех Таберн и непременно столкнулись бы с солдатами Либертуса. Чудовища, безусловно, напали бы на них неожиданно, но эти тридцать тысяч бойцов, которые только что победили их собратьев, располагали необходимым опытом; кроме того, у новых тектоников не было оружия. Тридцать тысяч воинов, вдохновленных недавним успехом, прекрасно могли бы сдерживать врага, пока какой-нибудь гонец не предупредил бы армии Цезаря и Помпея. У дублетов не было ни подходящего вооружения, ни тритонов, и ими никто не командовал, потому что Нестедума они еще не освободили, и вдобавок новые тектоны еще не приспособились к чуждому миру, в котором родились. Но когда тектоники подошли к Четырем Табернам, свободные люди уже были распяты на крестах, а Палузи и Либертус ожидали своей участи в Мамертинской тюрьме, самой страшной из римских тюрем. И все это случилось по воле моего отца.

Вернемся, однако, в Рим. Мы с Кудряшом уже некоторое время прятались в нашем тупике, когда я понял, что нам нельзя там оставаться. Вокруг клубился дым, очень скоро нас могли окружить языки пламени, а крики раздавались все ближе. Я подумал о своем отце, о Цицероне. Да, именно о нем. Он предавал меня не один раз, но мне не хотелось стать похожим на Нестедума; я не мог поступить, как это чудовище, и не мог ни убить отца, ни бросить его на произвол судьбы. Чувство сыновнего долга вынуждало меня пойти домой, спасти Цицерона или разделить его судьбу. Гней рыдал безутешно, как ребенок. Я никогда не видел, чтобы он так горько плакал, когда мы детьми играли в этом самом тупике. Кудряш обезумел от ужаса, и мне не удалось увести его с собой. Его состояние нетрудно было понять: весь город превратился в жертвенный алтарь, где жертвами были люди. Но мой друг отказывался уходить из тупика.

– Ты умрешь, если останешься здесь. Пожалуйста, пойдем, Кудряш! – умолял его я.

Вскоре стало ясно, что мне не удастся его уговорить. Возможно, я совершил ошибку, укрывшись в Родосе: Кудряш не выдержал искушения спрятаться в убежище своего детства. Но наши детские годы – не убежище, а только прошлое, и для человека, остающегося там навсегда, оно превращается в могилу. Я ушел.

Мне пришлось бежать все быстрее и быстрее по погрузившимся в хаос улицам. Моим единственным преимуществом было то, что я прекрасно знал все переулки Субуры и ускользал от тектонов по самым узким и безлюдным. Наш дом стоял довольно близко от тупика, но улицы кишели тектонами, охотившимися на людей. Сцены преследований казались абсолютно бессмысленными: иногда десять человек спасались бегством от одного-единственного тектона, а иногда дюжина чудовищ устремлялась за одним мужчиной или одной женщиной. Я прятался за углами домов, выжидал, когда следующий участок улицы опустеет, и продолжал упрямо двигаться вперед, огибая пожары, руины, сцены насилия и самоубийств.

Лишь один раз положение изменилось в пользу рода человеческого: неожиданно я увидел, как несколько дюжин тектонов улепетывают от врага, а затем падают на землю, пронзенные в спину короткими и смертоносными дротиками. Вернулся Богуд с довольно большим отрядом нумидийских всадников. Я вышел из своего укрытия и замахал руками.

О Прозерпина, как я обрадовался, увидев его! Богуд был удивительный человек, всегда и во всем верный себе! Несмотря на наступление Конца Света, Богуд, естественно, был при полном параде: роскошно одет и со своим знаменитым разноцветным маникюром. Сидя на лошади, он мне улыбнулся:

– Марк! Присоединяйся к нам! Надо организовать оборону.

– Нет, это бесполезно! – решительно возразил ему я. – Город уже потерян.

От Богуда с его горсткой нумидийцев для обороны города толку было мало, но его отряд мог принести пользу и совершить одно доброе дело. Какое? Спасти жизнь мне или Цицерону? Никогда в жизни мне не приходилось так быстро принимать решение.

– Отправляйся в Мамертинскую тюрьму, – попросил его я, – и освободи Либертуса и Палузи, а потом уходите из города. Я пойду за отцом и, если мне удастся его найти, присоединюсь к вам возле Четырех Таберн.

Сообразительный Богуд понял, что я прав, и ответил мне прощальной улыбкой, а потом исчез вместе со своими всадниками в глубине объятой пламенем улицы.

В верхней части Субуры тектоны встречались реже, хотя бы потому, что Рим располагался на семи холмах, а тектоники были подобны наводнению, которое сначала затопляет низины. Но очень скоро чудовища добрались бы и до этого района. Богатые римляне прятались за воротами и ставнями своих домов, а рабы поспешно старались укрепить все заслоны. Направляясь к дому отца, я кричал и советовал им уходить из города, потому что никакие двери им не помогут. Но рабы подчинялись, естественно, не мне, а своим хозяевам. О люди! Иногда мы вели себя, как жуки-древоточцы, что живут в полене, – кто-то бросил его в огонь, а они думают, что спасутся, если будут вгрызаться в древесину еще быстрее и прятаться еще глубже.

Я добрался до дома живым и сам не мог поверить своей удаче, потому что улицы кишели тектонами. Внутри вся прислуга, естественно, была очень напугана и взволнована, а мой отец, наоборот, сохранял полнейшее спокойствие. Когда я вошел, Цицерон спокойно читал какой-то текст, который, вероятно, занимал все его внимание, потому что он лишь на секунду оторвал взгляд от пергамента.

– А, Марк, ты вернулся, – были его единственные слова. Потом он показал мне свиток: автор текста рассуждал о мантикорах и закате великих империй. Цицерон вздохнул. – Я так и думал. Эта мантикора предвещала наш конец…

– Но, отец, это была никакая не мантикора, а тектоники. С выдумками бороться нельзя, а против легионов подземных жителей – можно.

Он меня не слушал. Как ни печально мне в этом признаться, я думаю, что в тот день, в последний день своей жизни на земле, отец не хотел со мной разговаривать, потому что ему пришлось бы признать, что правда была на моей стороне: рабовладение следовало отменить. Если бы Рим изменился, Республика избежала бы гибели. Но Цицерон оставался Цицероном, твердым и непоколебимым как скала.

Самый верный его слуга, Деметрий, готовил ему ванну, поместив ее в самой парадной зале дома. Отец заметил мой удивленный взгляд и сказал:

– А, это для моего самоубийства. Горячая вода не позволяет крови сворачиваться и подслащает горечь смерти.

Вероятно, он велел поставить ванну в центре дома, чтобы подчеркнуть значимость собственной фигуры: умирая на глазах у всех, Цицерон показывал, что не боится смерти и что ему нечего скрывать. Кроме того, недаром он был великим оратором: каждому своему шагу он придавал небольшой элемент театральности. Его любимый Деметрий тщательно готовил все необходимое, будто его хозяин собирался не совершить самоубийство, а отправиться на званый ужин.

Да, то был достойный конец для Цицерона. Зная его характер и ясность мысли, я понимал, что разубедить его невозможно, но попытался воззвать к его чувству ответственности и сказал, что он должен жить, чтобы спасти то, что останется от Рима.

– Рима больше нет, – ответил он.

Деметрий руководил другими рабами, которые таскали ведра горячей, почти кипящей, воды и выливали ее в большую ванну в центральном зале. Цицерон обнажился и опустился в ванну, над которой витали облака пара.

Я упал на колени и, схватившись за края ванны, безуспешно пытался сдержать слезы, но в то же время эти усилия не давали мне говорить. Отец же просто поднял руку и спокойно объяснил:

– Если тебе однажды придется последовать моему примеру, помни: вены надо перерезать не поперек, а вдоль – сверху донизу, от запястья к локтю. Тогда кровотечение будет сильнее, а горячая вода и твое стремление умереть довершат дело.

Он говорил о собственной смерти с таким равнодушием, точно объяснял рецепт варки спаржи. Пока я пытался пробормотать что-то ему в ответ, в зал ворвалась толпа.

Это были они, тектоники.

Ужасная картина. Чудовища набросились на рабов, которые разбегались, как кролики. Только Деметрий остался защищать своего хозяина: он испугался не меньше остальных, но принялся лупить тектоника металлическим ведром, словно это могло что-то изменить. Я в отчаянии дрался с двумя чудовищами, которые напали на меня. Остальные пятеро или шестеро перевернули ванну Цицерона.

И тут, Прозерпина, я узрел самую постыдную сцену в своей жизни: мой отец подвергся насилию, против которого ничего не мог сделать. Марк Туллий Цицерон, голый и мокрый, ударился локтями и коленями о твердый мраморный пол.

Больше мне почти ничего не удалось увидеть. Помню только, что я заорал как сумасшедший – я оскорблял их, я кричал о той ненависти, которую питал к их адскому миру с его красными облаками магмы и их республикой убийц. И тут вдруг удары прекратились. Мои палачи не верили своим ушам: я и сам не заметил, что заговорил на тектонском языке.

Они вытащили меня из дома волоком и продолжали время от времени награждать тумаками, но сразу убивать не стали. Поскольку мне приказали идти, не поднимая головы, я не знал, куда меня ведут, пока не оказался на месте: мы пришли не куда-нибудь, а в само здание Сената.

Сейчас там было полным-полно тектоников. А где собираются эти чудовища, всегда кипит работа – они не умеют сидеть сложа руки. Некоторые пожирали мертвых сенаторов, отцов отечества, чьи трупы валялись между рядами и на скамьях священного зала. Остальные – и таких было большинство – занимались отвратительным делом, которое это жуткое племя знало в совершенстве: они копали вертикальную шахту, чтобы попасть в свой мир.

В самом центре зала, там, где вставали ораторы, чтобы произнести свою речь, теперь зияла дыра – огромная, черная и круглая дыра. Возможно, то была чистая случайность, а может, таким образом они хотели продемонстрировать свое пренебрежение к нашим законам и нашим магистратурам. Земля в буквальном смысле слова разверзлась под нашими ногами.

Я знал, как быстро они работают, – их скорость всегда казалась мне поразительной. Дна этого колодца уже не было видно, и из глубины доносился шум, словно там работала гигантская кузница, и поднимался вонючий газ, который всегда сопровождал все их горные работы. Благодаря моему пребыванию в подземном мире я знал, что этот газ выделяется из мочи гусеномусов – он действовал как сильнейшая кислота и разъедал самые твердые скалы и самые плотные почвы, что очень ускоряло работу. Но вонял он отвратительно, Прозерпина, просто ужасно.

Они толкали и били меня, а потом бросили в угол, точно мешок с мукой, и даже не озаботились связать мне руки. Зачем?

Некоторое время я наблюдал необычные сцены: наш Сенат был разорен, статуи, украшавшие его, свалены на пол и разбиты, на скамьях лежали трупы сенаторов – обезглавленные, выпотрошенные или недоеденные. На противоположной стороне этого торжественного зала сгрудились избранные пленники – сенаторы, которым насытившиеся чудовища сохранили жизнь. Их вид доказывал, что эти люди были недостойны своего высокого звания! Они сбились в кучу, точно бараны, а их обычно белоснежные тоги были сейчас грязны и покрыты следами ног. Опустив головы, будто в поклоне, сенаторы складывали ладони вместе и молили о пощаде. Даже кролик, которому свернули шею, так не дрожит! Время от времени они поднимали голову, чтобы посмотреть в сторону центрального ораторского места, где разверзлась черная дыра, огромная, как жерло вулкана, которая спускалась вертикально в самую глубь земли. Ты сама видишь, Прозерпина, что не зря даже сегодня мы называем этот день днем Конца Света.

Тут в дверях показался кто-то новый, и все тектоны замерли, оставив свои дела. Многие землекопы вылезли из колодца, а те, что стояли на четвереньках, пожирая трупы сенаторов, встали в полный рост. Да, это был он. Наверное, ему доложили, что его солдаты поймали человека, который говорит по-тектонски, и он, несомненно, сразу заключил, что это могу быть только я. Тектон подошел прямо ко мне. Я не ошибся. Это был Нестедум.

– Здравствуй, Марк. Я тебя предупреждал: все может измениться.

Его «р» по-прежнему было раскатистым, а «с» ему безумно нравилось растягивать. Цицерон никогда бы не позволил так коверкать латинский язык. Подниматься на ноги смысла не имело. Зачем? Я остался сидеть на полу, обняв руками колени. Он посмотрел мне в глаза. На протяжении моей жизни мне пришлось не раз встречаться лицом к лицу со множеством могущественных людей и подземных жителей. Когда некоторые из них, самые коварные и злобные, смотрят на тебя, ты обычно думаешь: «Я погиб». Но когда на тебя смотрел Нестедум, в голове рождалась иная мысль: «Лучше бы я был мертв».

– Знаешь, что я тебе скажу, Марк? Я наконец придумал анекдот, – сообщил он. – Хочешь послушать?

Да будет тебе известно, Прозерпина, что у тектоников отсутствует само понятие юмора. Они почти никогда не смеются, потому что не умеют, не могут или не хотят. Правда, иногда вместо нашего веселого смеха они издают звуки, похожие на уханье совы, но на большее чудовища не способны. Когда я оказался в их подземном плену, тектоны поначалу, слыша мой отчаянный хохот, думали, что это признак какой-то болезни. Потом Нестедум попросил меня объяснить, что эти звуки означают, и я попытался втолковать чудовищам само понятие юмора. И надо отдать Нестедуму должное: ему удалось более или менее понять основные принципы.

Тектон посмотрел на меня своим испепеляющим взглядом и рассказал мне свой анекдот:

– Ненависть говорит Боли: «О, куда ты запропастилась? Ты мне нужна! Без тебя моя жизнь не имеет смысла!» А Боль отвечает: «Я ухожу от тебя, потому что не хочу тебе подчиняться».

Он подождал моей реакции, а потом спросил:

– Тебе не смешно?

– Ты так ничего и не понял, – вздохнул я. – Хороший анекдот должен отвечать двум требованиям: быть кратким и забавным. Твой диалог короткий, но не смешной. Более того, он очень скверный.

– Возможно, так оно и есть, – ответил он. – Но будешь ли ты смеяться, когда представишь, что могут сделать с тобой ненависть и боль?

Можно ли умереть просто от страха? В критических ситуациях каждый человек реагирует на события по-разному, и коренной житель Субуры мог ответить на угрозы только юмором.

– А теперь я расскажу тебе анекдот, – сказал я Нестедуму. – Два тектона случайно выходят на поверхность земли в солнечной и прекрасной Италии. Один говорит другому: «Ну вот. Мы уже оказались на самом верху, однако наша природа заставляет нас бесконечно рыть и копать». Тут он смотрит на голубое небо и продолжает: «О, вверх копать я не могу, потому что там только воздух и облака!» И, охваченный отчаянием, совершает самоубийство.

– А другой? – поинтересовался Нестедум.

– Другой смотрит вокруг и видит прекрасный мир, столь отличный от тех сумерек, откуда они явились, и говорит: «О! Если рыть вверх я не могу, мне остается только рыть вниз. Но тогда я опять окажусь в мире тектонов, откуда пришел».

– И что же?

– Охваченный отчаянием, он совершает самоубийство.

Нестедум: его взгляд, его глаза. Его культя, которой он провел по моей щеке. И его голос – никто другой не умел издавать такие звуки: то свистящие, словно шипение змеи, то хриплые, точно рычание медведя. Он наклонился ко мне еще ближе, посмотрел мне прямо в лицо и сказал с коварной нежностью:

– Мы еще увидимся под землей.

И ушел. Наверное, дел у него хватало: надо было подавить последние очаги сопротивления в огромном городе и найти клетки для многочисленного стада пленных. Это и были их трофеи, богатство для тектонов. Нестедум вышел из здания Сената в сопровождении некоего подобия своей личной охраны, которая следовала за ним по пятам. Но перед уходом он отдал несколько приказов. Я их прекрасно понял: он велел тектонам через отверстие в полу увести под землю пленных сенаторов. И, естественно, меня.

В обычных условиях на строительство туннеля, соединявшего два мира, могли уйти годы. Но тектоны знали все особенности почв, их состав и подземную географию. Я знал, что иногда они сокращали свои маршруты, пользуясь природными гротами и пещерами. Именно так они и поступили на сей раз. Колодец, который они вырыли сейчас, должен был привести их через расселины и пустоты в породах в их чудовищную республику.

Тектоны начали затаскивать в колодец сенаторов, которые визжали как свиньи. Но это им не помогало: огромная черная пасть поглощала их одного за другим, дюжины серых когтей хватали их за тоги с красной каймой и увлекали в пропасть. Когда в колодце исчез последний сенатор, они пришли за мной.

Нет, ни за что! Снова туда, в подземелье к тектоникам. Ради всех лемуров рода Туллиев, нет! Я не выдержу второго плена в подземелье. Мне уже были известны все ужасы и мучения, ожидавшие меня там, а теперь Нестедум захочет подвергнуть меня еще более страшным пыткам. Но судьба распорядилась именно так: серые когти вцепились в мои запястья и щиколотки: руки на каждом моем запястье, руки на каждой щиколотке. Их пальцы, жесткие, как кандалы, сжимали мою плоть и мои кости, спасения не было. О Прозерпина, каким беспомощным я себя чувствовал! И только повторял про себя: «Идиот, идиот! Почему ты не покончил с собой, когда еще мог?» Отверстие колодца было круглым, и в глубине я увидел кромешную тьму, пугавшую своей чернотой.

Когда мы оказались у края ямы, моим врагам пришлось на мгновенье отпустить мои руки и ноги, чтобы передать меня своим сородичам, которые работали в глубине колодца. Я воспользовался моментом, чтобы укусить несколько пальцев и рук, извернуться и схватиться за выступ расколотой мраморной плиты, покрывавшей пол Сената. Чудовища снизу тянули меня за ноги, их лапы сжимали мои голени, точно удавы. Я непристойно орал, ибо отчаяние всегда неприлично. Нет!

Все кончено. Но как раз в это мгновение три тектона, которые давили мне на плечи и на голову, полетели вниз, в яму. Случилось нечто удивительное и одновременно простое: их тела пролетели мимо меня и исчезли в темном колодце. А на их месте возникла Ситир. Ты постигаешь, Прозерпина, какой ужас и какую радость я испытал?

Ситир моментально завладела длинным шестом, который тектоны использовали для своих работ, и стала бить им по головам чудовищ, все еще державших меня за ноги, а потом вытащила меня из колодца. Ахия не обняла меня, потому что ей было некогда: в Сенате еще оставались тектоны, и они атаковали ее, клацая зубами и размахивая мечами и шестами. Ситир в диком танце убила всех врагов или почти всех. У тех, кто еще дышал, были раздроблены кости, и они валялись на полу, корчась от боли, или старались отползти подальше, волоча сломанные конечности. По правде говоря, Прозерпина, нам очень повезло, что тектоны не оставили внутри большой отряд, – у них еще оставалось слишком много дел на улицах захваченного города. Мы вышли наружу, оставив позади разрушенный римский Сенат.

– Как ты меня нашла? – спросил я Ситир, когда мы оказались на улице.

– Разве я могла тебя не найти? Ведь ты меня звал.

У нее, как у всех ахий, была своя логика.

Я знал Рим гораздо лучше, чем она, и вывел ее за пределы города по самому краткому из возможных путей, минуя пожары и груды развалин. По дороге мы, конечно, встречали отдельных тектоников, но они не могли тягаться с Ситир.

– Идите за нами! За нами! – кричал я всем мужчинам и женщинам, которые готовы были слушать.

Многие так и поступили, и вскоре за нашими спинами уже тянулась цепочка растерянных людей. Ситир прокладывала нам дорогу, и очень скоро, как это ни удивительно, мы вышли за пределы города и поднялись на небольшой холм, откуда был виден весь обреченный город.

Рим. Конец Рима, конец эпохи, конец всей цивилизации. Конец Света. Над городом высились сотни столбов дыма, будто сама душа города поднималась в небо. Тысячи и тысячи людей устремлялись за пределы Рима через все его ворота, словно потерпевшие кораблекрушение, которые стараются отплыть подальше от тонущего судна. Рим был так велик и так плотно населен, что даже тектоны не могли остановить эти потоки.

Я заплакал, Прозерпина. Как Сципион Эмилиан перед развалинами Карфагена. Но перед моими глазами был не Карфаген, а мой родной город. Отчий дом, Субура.

Сквозь слезы, которые навернулись мне на глаза, я увидел какого-то человека. Но он шел не из города, а почему-то приближался ко мне с противоположной стороны. Узнать его не составило труда: он нес три пращи на шее и на поясе. Это был он, привратник Единого Бога, пращник с Минорики.

Он поприветствовал меня легким кивком, с изумлением посмотрел на захваченный, разгромленный и горящий город и сказал:

– Ты сам знаешь, кто меня послал. Он велел передать тебе послание. Вот оно. – Он вздохнул и ровно заговорил: – «Марк Туллий, сегодня ты должен думать о моих словах. Я могу сказать тебе только одно: как это ни странно, утешительно само существование народа тектоников. Ибо существование абсолютного зла доказывает нам, что, вероятно, существует и противоположная ему сила».

Однако в тот час мне было не до разговоров о блестящем будущем ни с Единым Богом, ни с кем угодно еще. Ситир Тра это поняла, положила руку мне на плечо и прошептала на ухо:

– Терпи. – И добавила с любовью и без похвалы: – Теперь Рим – это ты.

Многие беглецы проходили мимо нашего холма и устремлялись дальше. Среди них я узнал одного из наших домашних слуг и, схватив его за локоть, попросил рассказать о судьбе моего отца.

– Твой отец мертв.

– Расскажи мне о его смерти, – попросил я, сдерживая слезы.

– Доминус, есть вещи, которые людям лучше не знать.

– Расскажи мне.

Он послушался и описал мне все подробности гибели Цицерона. Нестедум обещал сожрать моего отца. О Прозерпина! Пока мои глаза, не отрываясь, смотрели, как гибнет Рим, наш слуга рассказывал мне о последних минутах жизни Марка Туллия Цицерона, самого великого из римлян.

– А потом, – сказал он, – не в силах терпеть жуткой боли, которую вызывало продление его существования, он глазами подозвал к себе Деметрия…

Примечания

1

Марк Туллий Цицерон (106–43 до н. э.) – римский государственный деятель, оратор и философ, римский консул 63 года до н. э.

2

Пистоя – древнеримский город, где в январе 62 года до н. э. были разбиты войска Катилины.

3

Гай Антоний Гибрида (ок. 106 – ок. 42 до н. э.) – римский политический деятель и военачальник, также консул 63 года до н. э.

4

Магистратура – государственные должности в Древнем Риме.

5

Господин (лат.).

6

Servus – раб, слуга (лат.).

7

Демосфен (384–322 до н. э.) – древнегреческий оратор и государственный деятель.

8

Критский бык – бык критского царя Миноса; по некоторым версиям (в частности, у Еврипида), он привез Зевсу Европу. Есть также версия, согласно которой бык принадлежал Посейдону и от этого быка Пасифая родила Минотавра. Укрощение критского быка по приказу Еврисфея – седьмой подвиг Геракла.

9

Марк Порций Катон Младший (95–46 до н. э.) – римский политик, славившийся своей принципиальностью и бескорыстием, в описываемое время сенатор, современник и соратник Цицерона.

10

Марк Туллий Цицерон «Первая речь против Катилины», здесь и далее перев. В. Горенштейна.

11

Букв.: путь чести (лат.).

12

Оптимат – представитель политического течения в Риме, выражавшего интересы сенатской аристократии, в противоположность популярам, представлявшим интересы плебса.

13

Проконсульская Африка – провинция с центром в Утике, занимавшая частично территории современного Туниса и Ливии.

14

В битве при Гавгамелах (1 октября 331 года до н. э.) войска Александра Македонского разбили армию персидского царя Дария III, что привело к краху империи Ахеменидов.

15

Имеется в виду Третья Пуническая война (149–146 до н. э.).

16

Иллирия – римская провинция в западной части Балканского полуострова.

17

Остия – древний город на побережье Тирренского моря, крупный порт в устье Тибра.

18

Мессина находится на северо-востоке Сицилии, на берегу Мессинского пролива, который отделяет остров от материковой Италии. Лилибей – древний пунийский город.

19

Галикарнас – древний город в Карии, на побережье Малой Азии; в настоящее время на его территории находится турецкий город Бодрум.

20

Пропретор – наместник преторской провинции.

21

Сатрапия – военно-административный округ в Персии при Ахеменидах.

22

Бахус, он же Вакх и Дионис, – древнегреческий бог виноградарства и виноделия.

23

Меркурий – в римской мифологии быстроногий бог, покровитель торговли, послов и путников, а также обогащения, аналог греческого Гермеса.

24

Ахилл, или Ахиллес, – одно из главных действующих лиц «Илиады», герой Троянской войны.

25

Карфаген – древний город, расположенный на территории современного Туниса (Картаж возле города Тунис), столица финикийского государства, разрушенная римлянами в результате Пунических войн (264–146 до н. э.).

26

Баал – божество, почитавшееся в различных культурах, у финикийцев считался богом воды. Культ Баала из Карфагена распространился на Запад.

27

Арпи – древний город в Апулии, на юге Апеннинского полуострова.

28

Лаций – регион в центре Апеннинского полуострова.

29

Сципионы – римский род, к которому принадлежал Публий Корнелий Сципион Африканский, возглавлявший войска во время войн с Карфагеном.

30

Луций Квинкций Цинциннат (ок. 519 до н. э. – после 439 до н. э.) – римский военачальник и консул; считается, что он вел скромную жизнь, занимаясь земледелием, и дважды становился римским диктатором только по просьбе Сената, когда Рим требовалось спасти.

31

Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский (ок. 185–129 до н. э.) – полководец, оратор и государственный деятель; в 146 году до н. э., будучи консулом, захватил и разрушил Карфаген.

32

Гомер. Илиада, песнь VI, перевод В. Жуковского.

33

В греческой мифологии Филемон и Бавкида, супруги из Фригии, приняли у себя богов, которые притворились простыми путниками, и были ими вознаграждены за гостеприимство.

34

Кастальский ключ – священный родник бога Аполлона и муз на горе Парнас, считавшийся источником вдохновения.

35

Битва при Фермопилах (480 до н. э.) – важнейшее сражение Греко-персидских войн, в ходе которого от 5 до 8 тысяч греческих солдат под командованием Леонида I, царя Спарты в 491–480 годах до н. э., двое суток удерживали ущелье Фермопилы против минимум 200-тысячной персидской армии.

36

Автор использует здесь имя римского трибуна Марка Порция Катона Старшего (234–149 до н. э.), убежденного борца против роскоши и пороков, в качестве имени нарицательного.

37

Ликтор, эдил – римские государственные служащие. Ликтор исполнял приговоры магистратов и осуществлял при них охранные и парадные функции; эдил представлял интересы плебса, надзирал за обеспечением города продовольствием и занимался организацией ежегодных игр.

38

Апис – в древнеегипетской мифологии священный бык, посвященный богу Птаху или Осирису.

39

Клиентами в Риме назывались свободные граждане, которые отдавались под покровительство патриция и таким образом теряли независимость.

40

Счастливая Африка… ужасная Африка (лат.).

41

Антиатлас – юго-западная часть горной системы Атлас.

42

Колосс Родосский – статуя древнегреческого бога Солнца, поставленная на острове Родос около 294–282 годов до н. э., одно из Семи чудес света; высота фигуры составляла более 30 метров.

43

Лисандр (452–395 до н. э.) – спартанский военачальник, одержавший победу над Афинами и завершивший Пелопоннесскую войну.

44

Стоики – философская школа, появившаяся в Древней Греции и процветавшая во всем римском и греческом мире до III века н. э.

45

Достоинство (лат.).

46

Молись и будь начеку (лат.).

47

Персефона (в римской мифологии Прозерпина) – греческая богиня плодородия и царства мертвых, дочь Деметры и Зевса и супруга Аида (в римской мифологии Плутона), бога смерти и подземного царства.

48

Лузитане – племя, обитавшее на юго-западе Пиренейского полуострова; в 155–139 годах до н. э. под предводительством Вириата успешно вели против римлян партизанские войны.

49

О дозволенности правителям применять ложь Платон рассуждает в третьей книге диалога «Государство».

50

Геродот Галикарнасский (ок. 484 – ок. 425 до н. э.) – древнегреческий историк и географ, автор первого в европейской литературе исторического произведения «История», где он описал обычаи современных ему народов.

51

Вулкан – древнеримский бог огня, покровитель кузнецов, аналог греческого Гефеста.

52

Согласно древнегреческим мифам, разные волшебные существа помогали богу подземного царства Аиду охранять его владения.

53

Елисейские поля, также элизий, – в античной мифологии область загробного мира, где царит покой и обитают блаженные души.

54

«Венерой» при игре в кости в Риме называлась самая выгодная комбинация, которая позволяла игроку получить все поставленные на кон деньги.

55

Такое определение приводится в трактате греческого философа Аристотеля, ученика Платона, «Политика», книга I, перев. С. Жебелева.

56

Ателла – древний город близ Неаполя. Комедийный жанр ателлана (короткие фарсы-буффонады, разновидность народного площадного театра) зародился около IV века до н. э.

57

Эскулап в римской мифологии или Асклепий в древнегреческой, бог врачевания.

58

Альмуда – мера емкости в Испании, Франции и колонизированных ими странах; величина ее варьировалась в разные периоды и в зависимости от региона.

59

Тит Помпоний Аттик (ок. 110 до н. э. – 32 до н. э.) – римский публикан, близкий друг Цицерона и его постоянный корреспондент. О смерти «моего милого молодого раба Сосифея» Цицерон сообщал Аттику 1 января 61 года до н. э., в Январские календы; на самом деле Сосифей был анагностом, то есть вслух читал хозяину литературные произведения; перев. В. Горенштейна.

60

Тисифона – в древнегреческой мифологии одна из эриний (в римской мифологии – фурий), богинь мести и ненависти; Тисифона – эриния, мстящая за убийство.

61

Перипатетическая школа – философская школа Аристотеля, которую он основал в Афинах в 334 году до н. э.

62

Киники – последователи кинизма, сократической философской школы в Древней Греции, основанная учеником Сократа Антисфеном Афинским; его самым известным учеником, в свою очередь, стал Диоген Синопский.

63

Травяным, или Осадным, венком в Римской республике награждали полководцев, спасших римский легион или армию (в том числе при осаде).

64

Имеется в виду персидский царь из династии Ахеменидов Кир II Великий (правил в 559–530 годы до н. э.).

65

Арпинум (Арпино) – город в Лации, в ста километрах от Рима.

66

Мессинский пролив разделяет остров Сицилия и Апеннинский полуостров; ширина его в самом узком месте составляет чуть более трех километров.

67

Крупнейшее восстание рабов под предводительством Спартака происходило в 74–71 годах до н. э.

68

Имеется в виду первый эпизод Римско-парфянских войн, произошедший в 53 году до н. э.

69

Фалернское вино производили в Риме на севере области Кампания; самые лучшие сорта были очень дорогими.

70

Пан, древнегреческий бог пастушества и скотоводства, считался также олицетворением чувственной любви.

71

Бактрия – древняя страна в Азии, на территории современных Таджикистана, Узбекистана и Афганистана, в IV веке до н. э. входившая в состав империи Александра Македонского.

72

Порыв (лат.).

73

Мамертинская тюрьма в Древнем Риме предназначалась для особо опасных преступников.

74

Палатин – центральный из семи холмов Рима.

75

Публий Клавдий Пульхр (ум. ок. 246 до н. э.) – римский политик и военачальник, консул, командовавший флотом во время Первой Пунической войны; в 249 году до н. э. был разбит карфагенянами при Дрепане.

76

Римский стадий был равен 185 метрам.

77

Аллюзия на диалог Платона «Государство» (360 до н. э.), в котором описываются различные формы правления.

78

Тинга – старинное название Танжера.

79

Люди, люди! (лат.)

80

Мы люди! (лат.)

81

Полифем – циклоп-людоед, которого, попав к нему в плен, ослепил Одиссей.

82

Сагунт, Тарракон и Массилия – города на побережье Средиземного моря, на месте которых расположены современные Сагунто, Таррагона и Марсель.

83

Цизальпийская Галлия, она же Ближняя Галлия, – римская провинция, расположенная между Альпами, Апеннинами и рекой Рубикон, с центром в Медиолане (современный Милан).

84

Отец семейства (лат.).

85

Трофоний – персонаж древнегреческой мифологии, зодчий и оракул; исполнив ряд ритуалов, люди могли спуститься в пещеру и услышать его прорицания.

86

Луций Корнелий Сулла (138–78 до н. э.) – древнеримский военачальник и государственный деятель, диктатор, дважды взявший Рим с боем и развязавший в государстве политический террор посредством проскрипций (списков лиц, объявленных вне закона).

87

Вифиния – древнее государство и римская провинция на северо-западе Малой Азии, на побережье Понта Эвксинского (Черного моря). Никомед IV Филопатр правил Вифинией в 94–74 годах до н. э.

88

Неаполис (название древнего города, на месте которого теперь располагается Неаполь) в переводе с греческого означает «новый город»; Некрополис – «город смерти» (греч.).

89

Марсово поле – район Рима на левом берегу Тибра, где изначально проходило обучение военных.

90

Минорика – латинское название острова Менорка. Пращники с Балеарских островов очень высоко ценились в римской армии.

91

Македонская фаланга – боевое построение пехоты в древней Македонии, во времена Александра Македонского считалась непобедимой.

92

Имеется в виду фрагмент из утраченной поэмы Цицерона, который он цитирует в трактате «Об обязанностях» I, 77: «Меч, перед тогой склонись; ветвь лавра, склонись пред заслугой!», перев. В. Горенштейна.

93

Манипула – основное тактическое подразделение римской армии численностью 100, затем 120 человек; состояла из двух центурий.

94

Битва при Каннах – важнейшее сражение Второй Пунической войны, которое состоялось 2 августа 216 года до н. э. и окончилось победой Ганнибала над римлянами, превосходившими его войска числом.

95

Имеется в виду античная традиция класть в рот покойника монету (обол), которая предназначалась для оплаты перевозки в царство мертвых.

96

Таберны в древнем Риме являлись местами розничной торговли, а также использовались в качестве гостиниц.

97

Аппиева дорога – путь, первоначально проложенный из Рима в Капую в 312 году до н. э., одна из важнейших римских дорог.

98

Тарпейская скала – отвесная скала с юго-западной стороны Капитолийского холма.

Content

Альберт Санчес Пиньоль
Молитва к Прозерпине

Пресса об Альберте Санчесе Пиньоле

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания