Секвойя Нагамацу

Как высоко мы поднимемся в темноте

Памяти Крейга Нагамацу (1958–2021)

Sequoia Nagamatsu

HOW HIGH WE GO IN THE DARK

© 2022 by Sequoia Nagamatsu

© Кульницкая В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Азбука®

Тридцать тысяч лет под надгробной речью

Подтаявший ледяной покров в Сибири на самом деле представлял собой готовую в любую секунду провалиться крышу, пропитанную талой водой и пронизанную доисторическими обломками. Чем выше поднималась температура, тем шире становился кратер Батагайка – словно сам Бог расстегивал на заснеженных болотах молнию, открывая глазу шерстистых носорогов и других вымерших животных. Максим, один из штатных биологов и пилот вертолета, указал на медную рану в земле, куда упала моя дочь вскоре после того, как обнаружила останки умершей тридцать тысяч лет назад девочки. Прежде чем приземлиться на поляне, мы облетели исследовательскую станцию – сеть выстроившихся на опушке леса красных геодезических куполов. Максим помог мне выбраться из вертолета, затем снял со спины сумки и мешок с почтой.

– Клару все любили, – сообщил он мне. – Но если люди не захотят о ней разговаривать, не удивляйтесь. Мы обычно такое держим в себе.

– Я приехал помочь, – ответил я.

– Да, конечно, – сказал Максим. – Разумеется, есть и другая причина…

Слушая его, я оглядывался по сторонам, вдыхал воздух, казалось, оставшийся здесь с доисторической эпохи, как и окаменелости у нас под ногами. Максим объяснил мне, что, пока мы сюда летели, объявили карантин. Никто не ожидал, что я захочу приехать и закончить Кларину работу, тем более так скоро.

Центральный купол станции изнутри смахивал на комнату в общаге: телевизор с большим экраном, потертые кресла и груда упаковок из-под макарон с сыром. На стенах – топографические карты вперемешку с киноафишами от «Звездных войн» и «Красотки» до «Беги, Лола, беги!». В стороны расходились коридоры, и видно было, как народ выходит из лабораторий и своих капсул. Прибежала женщина в фиолетовой ветровке и спортивных леггинсах.

– Я Юлия. Добро пожаловать на край мира, – поздоровалась она и устремилась в один из восьми коридоров, где, похожие на соты в улье, размещались индивидуальные капсулы.

Со своих рабочих мест постепенно подтягивались члены команды, вскоре вокруг меня собралось около десятка ученых, от которых исходил несвежий душок.

– Познакомьтесь, это наш почетный гость – доктор Клифф Мияширо из Калифорнийского университета, специалист в области археологии и эволюционной генетики, – представил меня Максим. – Он будет помогать нам работать над находкой Клары. Знаю, все мы тут лабораторные крысы и с тех пор, как нам запретили выходить, совсем одичали, но постарайтесь вести себя вежливо.

Максим заверил, что карантин – это просто перестраховка, так как команде удалось извлечь из вечной мерзлоты и возродить к жизни кое-какие вирусы и бактерии. Члены правительства фильмов насмотрелись, бросил он. Ничего особенного, стандартная процедура.

Затем мне в подробностях, знать которые я вовсе не хотел, рассказали, как Клара тут жила: где она пила кофе и любовалась северным сиянием; по какому маршруту они вместе с Юлией, ботаником, бегали трусцой; как по утрам под плеск настольного фонтанчика для ароматерапии в форме лотоса занималась йогой вместе с эпидемиологом Дейвом; в какой подсобке хранила зимнее снаряжение, которое теперь должно было достаться мне, ведь размер у нас с ней был одинаковый; и даже что в день рождения она вместе с коллегами ездила в ближайший город Якутск петь в караоке, чтобы забыться ненадолго и перестать замечать, как постепенно тонут в первобытной грязи окружающие здания.

– Кто-нибудь может проводить меня к девочке? – спросил я.

Все надолго замолчали. Один из ученых убрал пластиковые стаканчики и бутылку виски, которую наверняка принес, чтобы отметить мой приезд. Похоже, облаченные во флис и фланель работники станции решили повторить состоявшуюся около месяца назад поминальную церемонию по Кларе. В тот день в церкви собрались ее друзья и коллеги, с большей частью которых мы с женой не были знакомы. Я по очереди пожимал им руки, они же выражали мне и Мики, моей жене, свои соболезнования. Мужчина с торчащими дыбом синими волосами рассказал, что однажды сделал Кларе на спине татуировку под названием «Полный улет»; на ней была изображена звездная система – фиолетовая планета, вокруг которой кружили три красных карлика. Бывшие соседи вспоминали, как Клара нянчила их девочек-близняшек и натаскивала их по математике. Лысый джентльмен, куратор Клариного проекта в Международном фонде выживания планеты, дал мне свою визитку и предложил продолжить дело моей дочери в Сибири. Когда все разошлись, мы с Мики уселись, обнявшись, стали пересматривать подготовленное мною слайд-шоу и остановились на фотографии, где трехлетняя Клара была снята со своей временной приемной семьей. В руке она сжимала тот самый кулон с фиолетовым кристаллом, который носила на шее, когда мы ее удочерили. Мы оба были готовы поклясться, что, когда она смотрела на него, в глазах у нее вспыхивали крошечные звезды.

На улице было жарко, но Юми играла перед похоронным бюро со своей кузиной. С востока, от горящего мыса Марин, тянуло дымом.

– Дочь никогда особенно в нас не нуждалась, – едва слышно прошептала Мики. – А Юми мы нужны.

Я сжал в кармане визитку.

Максим отвел меня в сторону от ученых, что собрались под куполом и неловко таращились на мумифицированные останки, найденные Кларой незадолго до гибели.

– Энни в чистой лаборатории.

– Энни? – удивился я.

– Юлия любит «Юритмикс», ее родители в восьмидесятых застряли. Вот и мертвую девочку она назвала в честь Энни Леннокс.

От костной лаборатории чистую отделял приклеенный изолентой занавес из плотного пластика от пола до потолка. Максим вручил мне маску с респиратором и коробку медицинских перчаток.

– Финансирования не хватает, однако мы помним, что можем вынести на себе патогены. Впрочем, в девяноста девяти случаях волноваться все равно не о чем, – добавил он.

– Верно, – отозвался я, немного озадаченный такой ковбойской бравадой.

– Примерно в тысяче километров к востоку находится Парк Плейстоцен, нашим тамошним коллегам удалось успешно восстановить местную флору и заселить землю бизонами. Чем больше зелени растет на земле, чем больше бродит по степям крупных животных, тем плотнее становится верхний слой почвы, таким образом лед не может подобраться к поверхности и прошлое остается в прошлом.

Я натянул перчатки, надел маску и через прореху в занавесе шагнул в чистую лабораторию.

Энни, свернувшись в позе эмбриона, лежала на металлическом столе.

ПРОТОКОЛ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ВНЕШНЕГО ОСМОТРА: H.s. sapiens предподросткового возраста, выступающие надбровные дуги могут свидетельствовать о предках-неандертальцах. Возраст – предположительно семь или восемь лет. Рост 121 см, вес 6 кг (при жизни, вероятно, около 22 кг). На висках виднеются остатки рыжевато-каштановых волос. На левом предплечье татуировка – три черные точки внутри круга, на окружности которого стоит еще одна точка. Одежда, вероятно, сшита из лоскутков шкур животных. Отделка из не характерных для этого региона морских раковин – необходимо дальнейшее исследование.

В уголках глаз девочки залегли тоненькие морщинки, будто она часто смотрела на солнце. Вокруг рта кожа начала обвисать, и создавалось впечатление, что он распахнут в болезненном крике. Мне невольно представилось, как Клара (или Юми, она как раз сейчас была в том же возрасте) выслеживает на бесплодной равнине крупную дичь, а за ней крадутся степные львы или волки. Я провел руками по стиснутым кулачкам девочки.

– Загадочная фигня, – сказал Максим, остановившись позади меня. – Бо́льшую часть исследований мы проводим совместно с Международным фондом выживания планеты. Изучаем почву, фрагменты ледяной коры, временами находим кости древних животных, но я бы солгал, если бы стал утверждать, что Энни и другие найденные в пещере тела не отвлекли нас от основной задачи. Не говоря уж о том неопознанном вирусе, который Дейв вроде как обнаружил в останках.

– А еще какие-то анализы вы проводили, образцы тестировали? Раковины, например…

– Это раковины маленьких морских улиток, обитавших на Средиземноморье. Trivia monacha. Что очень удивительно: известно, что около шестидесяти тысяч лет назад в районе Алтайских гор обитали неандертальцы и древние люди, но здесь, на самом севере, их следов до сих пор не находили. А как необычно ракушки вплетены в ткань! Эта древняя рукодельница мою бабушку могла бы заткнуть за пояс.

– А еще удивительно, что так одета одна только Энни. На остальных остались лишь обрывки обычных меховых плащей. В отчете, который вы, ребята, мне прислали, вопросов больше, чем ответов, – заметил я.

– Мы все ждали, когда появится человек, который захочет взять это дело на себя и раскопать историю Энни. Клара твердила, что приехала сюда заниматься животными. Хотела разгадать биом ледникового периода, чтобы после мы могли его воссоздать. Однако нам всегда казалось, что на самом деле она ищет что-то другое. Она ведь и на раскопках торчала больше всех. И слишком подолгу смотрела в небо для человека, чья работа – искать то, что спрятано под землей. Спорить готов, она бы взялась за Энни. Клара всегда говорила, что наше спасение лежит в неизвестном прошлом. Надо же, ученый, а выражалась, как поэт или философ.

– Это в мать, она художница, – сказал я.

В детстве Клара целыми днями просиживала в своем домике на дереве; учителя говорили, что она гениальный ребенок, мы же по мере сил старались давать ей возможность развивать свои способности. Как-то раз она фломастерами написала работу о туманностях. Мы постоянно натыкались на списки замеченных ею созвездий, о некоторых Клара даже придумывала собственные мифы, например о кузинах Плеяд и о Ковше – не большом, не маленьком, а в самый раз.

– Теперь я начинаю понимать, – отозвался Максим. – Обычно люди тут легко сходятся, но Клара всегда держалась особняком. Нам пришлось порыться в ее вещах, чтобы найти ваши контакты.

– Она полностью отдавалась работе, – заметил я.

Мы оба взглянули на Энни; в тихой лаборатории, казалось, звенел ее безмолвный крик.

Максим кивнул, я же сказал, что мне нужно отдохнуть с дороги. Еще он сообщил, что вещи Клары ждут меня в коробке в ее капсуле.

Когда я отправлялся в Сибирь, моя десятилетняя внучка Юми рыдала в аэропорту, хоть и пыталась заверять, что с ней все в порядке. Мики в который раз спросила, уверен ли я в своем решении. Может, хоть пару месяцев подождешь, убеждала она, не в самый мороз поедешь. Но я знал, что если не уеду сейчас, то отъезд отложится на неопределенный срок и призрак моей дочери перестанет витать в той далекой стране.

Я никогда не мог представить себе место, где пропадала Клара в последние несколько лет своей жизни. Когда Юми спрашивала нас с Мики, где ее мать, мы показывали ей карту и найденные в Гугле фото кратера Батагайки и Северной Сибири. Жена вместе с Юми делала диорамы этого региона из папье-маше, вместе они населяли их игрушечными бизонами, динозаврами и сделанными на 3D-принтере фигурками членов нашей семьи в экспедиции, проходящей в некую неопределимую эпоху.

– Твоя мама любит тебя, – убеждал я Юми. – Просто у нее очень важная работа.

Отчасти я и сам в это верил, и все же, когда мы с Кларой в последний раз виделись, я в ультимативной форме заявил ей, что она должна вернуться домой, что несправедливо так поступать с Юми.

Мы к тому моменту не общались больше года, если не считать открыток и звонков по видеосвязи, на которые я отвечал вместе с Юми.

Тогда я не знал про созданную в рамках международного проекта исследовательскую станцию, представлял, что работает Клара в юрте и спит там, завернувшись в шкуры животных, убаюканная светом Млечного Пути. Теперь же я увидел, что ее спальная капсула представляла собой кокон три на десять метров, размещенный в стене одного из куполов. Изнутри капсула была обита термофлисом, освещалась светодиодами, были здесь также книжные полки, складной рабочий стол и сетка для хранения. В ней я нашел Кларину сумку с личными вещами и стал их перебирать – одежда, туалетные принадлежности, журнал катастроф, личный дневник, старый айпод и несколько памятных сувениров из путешествий. Но ожерелья с кристаллом, которое больше всего желал найти, не было. Я залез на Кларину койку, снял походные ботинки, заглянул под матрас и в вентиляционную решетку, сообразив, что дочь могла спрятать кулон там. Путешествие вышло долгим, ноги мои просто изжарились, и исходивший от них сырный душок смешался с запахами дыма и пота, которыми, казалось, была пропитана вся станция. Впервые после отъезда из Америки я улегся, стал листать Кларин айпод и остановился на сюите «Планеты» Густава Холста. Триумфальные фанфары «Юпитера» перенесли меня в те счастливые времена, когда любознательность Клары распространялась еще только на звезды, в те годы, когда третьеклассница Клара ругалась с учителем из-за несправедливой оценки по проекту Солнечной системы и попала в неприятности в научном лагере, сочинив историю о звезде – потерянной сестричке Плеяд, которую в древности можно было заметить в небе над Африкой. О чем думала Клара здесь, глядя, как танцует космос над серой тундрой? Ужасно хотелось снова услышать ее голос, и я стал листать Кларин дневник.

День третий. Удивительно, но внутри кратера уже появились пятна зелени. Из земли торчат бивни мамонта, а рядом пускают корни новые растения. Из-за частых оползней и ручьев, временами образующихся из талой воды, вся здешняя местность превратилась в гигантскую стиральную машину, где смешивается новое и древнее. Все здесь понимают, что поставлено на карту. Трудно не обращать внимания на то, как, пока ты спишь, Земля изменяется, открывая тайны, которые ты никогда даже не пытался узнать. В первую ночь здесь я вышла на улицу и прислушалась. Возможно, мне почудилось, но я готова поклясться, что слышала, как взбивалась почва, как танцевали в ней миллионы мертвых насекомых, древних людей и волков.

День двадцать седьмой. В дикой природе большинство родителей будут насмерть сражаться, чтобы защитить детенышей. Знаю, мои родители тоже отчасти такие. Я не отвечаю на их сообщения, потому что мне уже просто больше нечего сказать. Я верю, что Юми во сне слышит песнь Земли. Верю, что она понимает, почему я не могу быть с ней рядом, когда она играет, носится по футбольному полю и занимается всеми остальными детскими делами. С ней все будет в порядке. У моих здешних коллег тоже есть дети. Они говорят, те не понимают, говорят, они не настолько близки, как хотелось бы. Но мы здесь для того, чтобы наши дети, а за ними их дети и внуки могли дышать и мечтать – чтобы им не приходилось произносить надгробные речи по стольким природным видам. С днем рождения, Юми! Если когда-нибудь прочтешь это, знай: я никогда не переставала о тебе думать.

Я отложил ноутбук, убрал айпод в сумку и вдруг заметил в углу еще кое-что – старую фотографию и резную статуэтку, завернутые в пару флисовых носков. Снимок был сделан три года назад, когда мы встретились с Кларой на юге Аляски. Юми тогда только исполнилось семь, а я откапывал древнее поселение юпиков, которое постепенно смывало в море.

Я узнал приземистый коричневый трейлер с раскопок на заднем плане снимка. По утрам я любил сидеть там, пить кофе, разбираться с бумажками и посматривать, чем занимаются мои аспиранты. В день, когда была сделана эта фотография, мы с Мики наблюдали, как Клара пытается натянуть на Юми слишком большие для нее походные сапоги. Юми встречалась с матерью раз в три-четыре месяца не дольше чем на пару недель, и в такие моменты ругать Клару запрещалось.

– У нас всего неделя, – сказала мне утром Мики, догадавшись, что я собираюсь отчитать дочь. – Не надо ее портить.

Я вышел из конторы раскопок, добрался до места, которое мои коллеги называли мусорной ямой; дочь и внучка, сидя на берегу, просеивали ил. Попутно Клара рассказывала Юми об охоте на тюленей.

– Хочу нарисовать Клару и Юми вот так, вместе, по колено в грязи, – сказала, остановившись у меня за спиной, жена. – Для следующей выставки. Может, это напомнит Кларе, что они нужны друг другу.

– Просто идеально, даже слишком, – ответил я.

– Дедушка, смотри, я огромная какашка! – закричала Юми.

После Мики забрала Юми в мотель мыться, а я попросил Клару задержаться и поговорить со мной.

– Мать сказала, когда мы тут закончим, ты ненадолго приедешь домой.

– Максимум на неделю. Я же рассказывала тебе, что в Сибири кое-что намечается.

– Ты же видишь, как Юми по тебе скучает.

Клара стояла возле одного из складных столов, выстроившихся по краю мусорной ямы. На них лежали найденные артефакты. Она, не отрываясь, смотрела на деревянную куклу размером не больше банки газировки.

– Я делаю это для нее, – сказала она.

– Конечно, я понимаю, – ответил я.

Я всегда гордился тем, что мою дочь волновали судьбы мира. После уроков она всегда смотрела новости, искала в Интернете информацию о катастрофах, войнах, ненависти и несправедливости и все записывала в разноцветные тетрадки. Однажды я спросил, зачем она это делает, она же ответила, что хочет все задокументировать, ведь этим никто не занимается, и мы совершаем одни и те же ошибки по кругу: ненависть к соседям и жажда творить несправедливость струятся по нашим венам, пока не рухнет очередной шельфовый ледник или не вымрет еще одно животное. «Все связано», – сказала она. А я ответил: «Но ты одна, и жизнь у тебя тоже одна».

– Ты бы очень хотел, чтобы я вернулась домой, верно? Преподавала на твоем факультете? Каждый день забирала Юми из школы и притворялась, будто все будет хорошо? – она помахала в воздухе деревянной куклой, не отводя глаз от ее грубо вырезанной улыбки. – Знаешь, жизнь у ребенка, который с ней играл, была нелегкая. И скорее всего, очень короткая.

– Я просто хочу, чтобы Юми провела детство рядом с матерью, – сказал я.

– Не вам с мамой меня учить, как заботиться о ребенке.

– Это несправедливо.

Каждый раз, когда Клара принималась вот так меня обвинять, мне хотелось свернуться в шарик, как жук-таблетка. Как только у нее появились собственные деньги, она стала удирать в самые отдаленные уголки планеты, и мы только по открыткам и фотографиям узнавали, что она до сих пор жива. Клара развернулась, взяла сумку и, все еще сжимая в руке куклу, направилась к океану. Когда я догнал ее, она уже вытащила один из журналов катастроф.

– Ты видел новые прогнозы по повышению уровня моря? – спросила она, просматривая списки городов, которые могло затопить уже при жизни Юми: бо́льшую часть южной Флориды, почти все крупнейшие города Японии и Нью-Йорк, которому, вероятно, предстояло превратиться в Венецию. – Видел в новостях пожары в Аппалачах? А сюжет о популяции поедающих мозг амеб, которые активно плодятся в озерах летних лагерей?

– Каждому поколению несладко приходится, – я заглянул в ее журнал, на каждой странице которого красовалось описание какой-нибудь катастрофы. – И все же нужно жить свою жизнь.

– Если бы не изменение климата, ты бы тут исследование не проводил, – возразила она.

– Знаю.

– Скажи Юми, завтра мы с ней сходим куда-нибудь позавтракать. Если хочешь, позже поговорим.

Клара развернулась, направилась к исследовательской палатке и попросила одного из моих работников подбросить ее в город. А затем, ожидая, когда он позовет ее, вернулась к раскопкам – я в этот момент был уже в мусорной яме по пояс в земле.

– Не думай, кстати, что я не хочу жить с дочкой, – сказала она. – Ты чертовски ошибаешься, если так считаешь.

На следующий день, когда мы с Мики встретились с дочерью и внучкой за завтраком, Юми плакала. У Клары изменились планы, она сказала, что путь до сибирских раскопок слишком сложный, все пошло не по плану. Обняла Юми, всхлипывающую над банановым сплитом, а потом мать, которая попросила ее быть осторожной. Я же ничего не сказал. Допил кофе и заказал шоколадные оладьи.

– Клифф, – начала Мики.

Выглянув в занавешенное жалюзи окно закусочной, я увидел, как Клара забирается в арендованную машину. Однако мотор она не завела. И сидела в кабине, пока я не встал из-за стола, не вышел и не постучал ей в окно.

– Я люблю тебя, – сказал я, открыв дверь. – Будь осторожна.

– Мне очень жаль, что все так складывается, – отозвалась она.

Я убрал фотографию в кошелек и взял найденную в носке фигурку дюйма в два высотой. Это был приземистый каменный гуманоид с мощным торсом и круглыми выпуклыми глазами на полголовы. Я купил эту фигурку в музее истории Древней Японии, чтобы подарить Кларе на выпускной. Объяснил, что, вероятнее всего, в период Дзёмон статуэтка считалась волшебной, люди верили, что она впитывает негативную энергию, зло и болезни. Я наказал Кларе не расставаться с ней, пообещав, что она сбережет ее от несчастий. Сейчас я провел пальцами по контурам и изгибам фигурки, пытаясь ощутить последние эмоции дочери – трудности на работе, разлука с Юми, последний вздох.

По алюминиевому коридору простучали шаги – кто-то бежал сюда с другого края купола. Я сунул статуэтку в карман брюк, и тут в капсулу, поглядывая на фитнес-браслет, вошла Юлия.

– Фух. Жди меня, московский марафон. Вы как, хотите перекусить или просто отдохнуть? – отдуваясь, выговорила она. Юлия успела переодеться из рабочей одежды в неофициальную униформу станции: потертые джинсы и худи. – Мы как раз приготовили рыбные такос и собираемся смотреть «Принцессу-невесту».

– Значит, это вы дали имя Энни? Фанатка «Юритмикс»?

– Максим вообще хотел назвать ее в честь песни «Битлз», – отозвалась Юлия. – Как Люси, которую нашли в Эфиопии, – ее же назвали в честь «Lucy in the sky with Diamonds». В итоге нашу девочку звали бы либо Джуд, либо Пенни. Но я обыграла его в шашки и получила право дать ей имя.

Я прошел за Юлией в основной отсек, удобно устроился в кресле, кое-где заклеенном изолентой. Пахло жареной форелью, и я вдруг понял, что толком не ел вот уже десять часов – с первой остановки во Владивостоке. Четверо ученых уселись на диване. Еще один опустился на ящик с припасами. Все они вежливо представились мне, а Дейв, тот, что сидел на ящике, предложил выпить водки, объяснив, что это их обязательная инициация. Разговаривая, он растягивал окончания слов и был одет в футболку Западного колледжа; я спросил, не из Калифорнии ли он приехал.

– Санта-Круз, – ответил он.

Бутыль, которую он занес над моим стаканом, смахивала на бивень мамонта. Один из исследователей поведал, что эта водка – настоящая, сибирская, ее делают на одном из старейших заводов из местной воды, пшеницы и кедровых орешков.

– Скоро ты себе собственную бутыль заведешь, – продолжил Дейв. – Помогает согреться и сохранить интерес к жизни. А еще забыть, что на станции все на соплях держится.

От первой пары глотков кровь прилила к щекам.

Я по-гаргульи уселся на кожаном насесте и, сжимая в пальцах стакан, стал оглядываться по сторонам, словно застенчивый школьник, гадающий, как ему влиться в компанию. Ученые топтались и пританцовывали в коридорах, сидели на потрепанных стульях и креслах и смотрели фильм или осыпали меня вопросами – например, интересовались, что я думаю о ролевых играх. Я разрешил Максиму создать для меня персонажа в «Подземельях и драконах» – эльфа-плута по имени Каласк (ну и имечко, как название дивана из «Икеа»). Дейв выхватил у него листок с описанием персонажа.

– Из-за этого чудика мы играть начнем через год.

– Я разрабатываю идеальную кампанию, – возразил Максим.

– Да херня это все. Вот я знаю отличную игру для инициации, – вклинился механик по имени Алексей, много лет проработавший на станции Беллинсгаузена в Антарктике. – Новые сотрудники не должны замыкаться в себе, это очень важно.

– Его отец был в Беллинсгаузене в 2018-м во время первого покушения на убийство в Антарктике, – объяснила Юлия. – Вот почему он опасается, что у нас тут взаперти крыша поедет. Алексей наш неофициальный наставник. Увидит, что кто-то ведет себя странно – замыкается в себе, слишком много работает, – мигом пропишет лекарство.

– Лекарство?

– Медвежий коготь! – выкрикнул Алексей.

– Ты не обязан играть, – сказала Юлия, садясь рядом.

Потом объяснила правила игры в «Медвежий коготь»: стакан пива передают из рук в руки, каждый должен отпить из него, а на освободившееся место тут же вливают водку.

Вся комната теперь скандировала мое имя:

– Клифф, Клифф, Клифф, Клифф!

Каким-то чудом эти дети догадались, что мне хоть на минуту нужно забыть о еще ощущавшемся в воздухе присутствии Клары. Стакан ходил по кругу, и комната все сильнее кружилась перед глазами. Смех и болтовня теперь доносились будто бы не от телека, а откуда-то издалека. Юлия тронула меня за плечо, проверяя, все ли со мной в порядке, и я понял, что по экрану уже бегут титры, а Алексей спит, уронив голову возле полупустого стакана водки. В воцарившейся тишине было слышно, как по стенам станции стучит дождь и колотит град. Максим бросился наружу прикрыть солнечные панели. Другие разошлись по своим капсулам и лабораториям. Юлия задержалась. На вид она была примерно ровесницей Клары – слегка за тридцать, может, чуть меньше. Окончила МГУ, прошла стажировку в Кембридже и там продолжила работать с местной флорой, уделяя особое внимание низким кустарникам – важнейшим поглотителям углерода.

– Клара всегда носила ее с собой, – сказала она. – Она лежала в кармане пальто, когда мы ее нашли.

Опустив глаза, я обнаружил, что все это время так и вертел в руках статуэтку.

– Она была для нее счастливым талисманом, – добавила она.

– Я обещал, что она ее защитит, – признался я. – Не знал, что она до сих пор носит ее с собой. Есть поверье, что после того, как фигурка поглотит несчастье или зло, ее нужно разбить. Она еще всегда носила кулон на шее – кристалл размером с ноготь большого пальца, похожий на необработанный алмаз. Бледно-фиолетового цвета. На плетеной серебряной цепочке. В коробке я его не нашел.

– Когда мы обнаружили тело, никакого кристалла на ней не было, – сказала Юлия. – Наверно, потерялся или украл кто-то, когда ее везли в больницу. Я его помню, она очень им дорожила.

Слушая ее, я крепче сжимал в руке фигурку и смотрел на висевшую на дальней стене карту кратера. Юлия встала и помогла мне подняться на ноги. Пошатнувшись, я указал на булавку с оранжевой головкой – вскрытую пещеру, некогда хранившую древний воздух.

– Клара провалилась в пещеру неподалеку от этого места, – покачав головой, объяснила Юлия. – Я поначалу не понимала, о чем она говорит – она твердила лишь об Энни и остальных телах. Может, у нее от потери крови мысли путались. Или она головой ударилась. Но волновала ее только эта находка. «Как их много, – все повторяла она. – Я вижу ее лицо». Еще что-то про записку с напоминанием для самой себя, про то, что это она во всем виновата. Вы не в курсе, что она могла иметь в виду?

– Нет, – ответил я. Должно быть, Клара винила себя за то, что так и не спасла мир. – Я бы хотел увидеть место, где ее нашли.

– Если позволит погода, несколько наших сотрудников отправятся туда завтра днем. Хотим выполнить как можно больше полевых работ, прежде чем верхний слой почвы снова замерзнет. Всем хочется раздобыть себе образец, а зимой заняться обработкой данных. Хотя Максим считает, что случится еще одно большое сибирское потепление – нам-то это только на руку, а вот планете не очень.

* * *

Следующим утром, довольно долго просидев в туалете после вчерашней приветственной вечеринки, я надел Кларины сапоги и вышел в «прекрасный сибирский октябрьский день, температура была воздуха комфортная – плюс пять градусов по Цельсию». От станции до края кратера идти было полчаса, дорога вела через хвойный лес, состоявший в основном из лиственниц, чьи воздетые ветви будто бы дрожали. Я держался Юлии и Дейва – мы замыкали длинный строй ученых, шагавших следом за машинами.

– Знаете, корни лиственниц помогают сохранить лед в почве, – рассказал Дейв, на ходу похлопав рукой по стволу одной из них. – Эти деревья – потомки последнего ледникового периода.

– Правда? – отозвался я.

– Ему бы в викторинах участвовать, – заметила Юлия.

– Эй, не делай вид, будто бегаешь чисто для здоровья. Ты боготворишь это место не меньше любого из нас, – поддел Дейв.

– Это верно, – сказала Юлия. – Но я предпочитаю не болтать об этом.

– Кстати, о викторинах: вы знали, что Батагайку называют вратами в ад? Наверно, это пошло с тех пор, как местные вырубили большую часть деревьев. А именно растительность, друг мой, не дает здешней земле оттаять. Этот кусок подземного мира ширится с каждым годом.

Добравшись до края кратера, я представил, как земля осыпается под моими ногами. На самом же деле она медленно оседала, размываемая наводнениями и ручьями, образовавшимися от таяния вечной мерзлоты. Подойдя к краю, я увидел мрачный Большой Каньон, раскинувшийся под неизменно серым сибирским небом. Исследователи соорудили тут вход: зигзагообразный грунтовый пандус, открывавший красочную палитру времен – жженую сиену и необработанную умбру из коробки с карандашами. Дейв и его команда отделились от остальных и направились к той части кратера, которую они именовали «овраг», – в ней собирали извлеченные из ручья образцы. Внутри кратера находилась еще одна пещера, древняя, оттаявшая в прошлом году. Юлия отвела меня туда и указала на яму размером с Мини Купер.

– Мы и не знали, что она здесь, пока Клара в нее не провалилась. Должно быть, ее прикрывал тонкий слой почвы и льда. После мы расширили отверстие, чтобы легче было пробираться внутрь, установили леса и опоры, чтобы потолок не обрушился. Но, конечно, почва все равно постепенно оттаивает.

Юлия стала медленно спускаться по прислоненной к земляной стене пещеры металлической лестнице, свет от ее налобного фонаря покачивался в темноте. Я пошел за ней, с каждой ступенькой опускаясь все ниже во тьму, на лоб мне капал таявший снег. Чтобы не чувствовать вони тухлых яиц – оттаявшая земля высвободила газы, микробов и древний навоз, – я уткнулся носом в рукав пальто.

– Возьмите, – как только я ступил на каменный пол, Юлия протянула мне бандану – замотать нос и рот. – Пока мы не расширили отверстие, тут воняло еще хуже. Но вонь – это наука. Часть этих газов производят бактерии, приспособившиеся к вечной мерзлоте. Некоторые даже выделяют свой собственный антифриз.

Юлия включила гирлянду фонарей, подвешенную по периметру пещеры – убежища, дома, могилы. Если не считать сталактитов и сталагмитов, торчавших из пола и потолка подобно схеме звуковой волны, очертания провала были довольно гладкими. Когда-то над этими стенами простиралось небо. Я представил себе, как Энни сидит у входа в пещеру вместе с родней и жарит на костре свежую добычу. Интересно, они ели молча или рассказывали друг другу истории? Может быть, Энни пела? И другие тоже? А может, от стен пещеры эхом отражались звуки поминальной службы?

– Вот здесь мы нашли Клару, – Юлия указала на камень, выпачканный чем-то темным, похоже, кровью. – Когда мы до нее добрались, было уже поздно.

Опустившись на колени, я провел пальцами по темным капиллярам камня.

Хотелось спросить, говорила ли Клара что-нибудь о своей семье, но я знал, что, скорее всего, истекая кровью и понимая, что сознание ее постепенно меркнет, она изучала место своей гибели и вдыхала воздух эпохи плейстоцена. Бо́льшую часть пещеры занимали остатки каменного круга, в центре которого размещался мегалит размером с дверь. На камне красовался тот же узор, что был вытатуирован на теле Энни. Земля вокруг колонны, ставшая местом упокоения множества древних людей, была усеяна точками и завитками, больше всего напоминавшими код или надпись на некоем языке, которого не должно было существовать в природе.

– Как будто лазером выжгли, – заметил я, обводя пальцем четкие края рисунков. – Никаких признаков, что тут орудовали долотом. Часть линий очень точно сделана.

– Похоже на клинопись, но не совсем. Мы отправили фотографии профессору лингвистической палеонтологии из Оксфорда. Он говорит, надписи никак не могут относиться к тому периоду. Некоторые значки здесь напоминают формулы высшей математики.

– Знаешь, Клара обожала фильмы о том, что в древние времена на Землю прилетали инопланетяне. Что это они построили пирамиды, что Атлантида имела внеземное происхождение. Я же твердил, что все эти феномены можно объяснить по-другому.

Я распекал Клару за увлечение конспирологическими теориями людей, которым докторские прислали по почте. Однако, когда пытался расспросить дочь о ее убеждениях, она лишь теребила в пальцах кулон, будто тот хранил одной ей известные тайны. Порой я задумывался: что, если ее фантазия, научные журналы, увлечение НЛО или посещение конференций вроде той в Сакраменто, посвященной Бигфуту, куда она затащила и меня, сделали из нее более вдумчивого ученого, чем я сам? Может быть, именно поэтому она видела в грязи такое, чего не видел больше никто.

Когда мы вновь поднялись в кратер, я, увязая сапогами в грязи, направился к Дейву и его ребятам. Дейв сидел на корточках у ручья и собирал в пластиковые пакеты воду и осадок. Парни его были по уши в грязи, словно весь день плескались в болоте.

– Будто моментальный снимок, – сказал Дейв, подняв глаза. – Вот это все. Прямо удивительно, сколько всего тут выжило.

– А что именно вы ищете? – спросил я.

– Лучшая защита – это нападение, – объяснил Дейв. – Рано или поздно все, что тут живет, попадет в города, в океан, в нашу пищу. Мы обнаружили здесь отлично сохранившийся пласт бактериальной жизни. В организме Энни и других трупов встречаются вирусы, которые мы никогда раньше не встречали. Оживить самые древние нам пока не удалось. Самый старый из оживленных – штамм оспы столетней давности; вот почему мы на карантине.

– То есть вы пытаетесь вернуть к жизни древние вирусы?

– Нужно же понимать, что несут нам тающие ледники. Пока что все, что мы нашли, представляет угрозу разве что для амеб, но я здесь, чтобы предотвратить опасность, даже если несет ее один процент живущих там микроорганизмов. Чем лучше мы изучим эти патогены, тем успешнее сможем от них защититься в случае чего. Игнорировать историю нельзя. Какое-то время продержишься, а потом она все равно догонит и укусит тебя за зад. Чем лучше мы поймем, какие нам угрожают болезни, тем лучше сможем подготовиться.

– А если вы оживите тот самый один процент?

Я вообразил, сколько доисторических микробов может кишеть на команде Дейва – как они снуют у них в волосах, роятся в каждом отверстии, и вдруг ощутил, что в сапогах у меня хлюпает. Даже если риск составляет всего один процент, пожалуй, стоило бы выделить исследователям финансирование на более надежные защитные костюмы.

– Попытаемся помешать ему распространиться или подготовим людей, – ответил Дейв. – Разбудим мир, заставим всех понять, что весь этот тающий лед и тонны дерьма, которые в нем накопились за миллионы лет, не рассосутся. – Дейв взялся за пряжку на поясе, потянул на себя металлический квадрат, достал маленькую флягу и приложился к горлышку. – Но вероятность того, что мы найдем какой-то абсолютно неизвестный беглый патоген, крайне мала.

Через несколько часов я вернулся на станцию и продолжил осматривать Энни: аккуратно перевернул ее, сделал надрезы на коже, чтобы подготовить образцы тканей и костного мозга. Дейв и его коллеги не из нашего лагеря собирались провести анализ ДНК и содержащихся в теле вирусов.

Я вдруг осознал, что приговариваю:

– Все в порядке.

Будто Энни могла меня слышать или чувствовать, как мои пальцы вскрывают ее грудную клетку, являя миру затвердевшие органы, черные, как стены прятавшей ее пещеры. Я как раз собирался вынуть ее желудок, когда пришло сообщение от Мики:

Не повторяй ее ошибок. Детство у Юми только одно. Мать она уже потеряла.

Не повторял и не собираюсь. Я здесь, чтобы понять Клару. Однажды Юми мне спасибо скажет, – ответил я.

Мики прислала несколько фотографий: Юми в зоопарке, Юми дремлет, Юми с двоюродными сестрами в огромных шляпах от солнца и респираторах катаются на велосипедах в парке «Голден Гейт» во время недавней Недели чистого воздуха в Сан-Франциско. Я рад был узнать, что у них все хорошо, но ответить мне было нечего. Отложив телефон, я вернулся к работе. Мы сейчас находились на краю мира, а все остальное казалось далеким сном. Маленькая девочка, пожалуй, не выдержала бы такого далекого путешествия. Изучая тело Энни, я все больше понимал, как много загадок оно таит.

ПРОТОКОЛ ВНУТРЕННЕГО ОБСЛЕДОВАНИЯ. Желудок практически пуст, присутствуют остатки мяса сурка и некоторых растений, в частности Silene stenophylla (узколистная), из-за скудного количества невозможно определить, использовались ли они в пищу или употреблялись в качестве лекарства от болезни. Зубы и десны в почти идеальном состоянии, между коренными зубами обнаружены частички древесины, что, возможно, свидетельствует о гигиене полости рта. По образцам зубного налета можно заключить, что рацион девочки состоял в основном из животной и растительной пищи, а также насекомых. Под деснами обнаружены различные штаммы Streptococcus, а также неидентифицированные бактерии. Признаки церебрального отека мозга, свидетельствующие о черепно-мозговой травме. Результаты и анализ генома предоставлены Дальневосточным федеральным университетом.

Пальцы Энни скрючились из-за трупного окоченения. Мне представилось, что она просила о помощи – умей ее семья лечиться растениями, мы могли бы узнать много нового о древних людях. Интересно, какие колыбельные пели неандертальцы?

Забота о Юми легла на наши с Мики плечи в ее пятое Рождество, они с отцом тогда приехали к нам погостить, пока мать была в экспедиции. Чтобы дать Таю отдохнуть, я занимался внучкой, включал ей мультики и наблюдал, как она делает дыхательные упражнения: ее астма обострилась от дыма лесных пожаров. Бывало, засыпал с ней на руках, а просыпался от того, что Тай приносил завтрак на подносе. Мне нравилось наблюдать, как Юми с отцом строили планы на выходные, договаривались прокатиться на велосипедах, сходить на выставку динозавров или в балетную студию. Я постоянно напоминал им делать побольше фото, чтобы Клара ничего не пропустила.

А потом – сейчас кажется, это было в другой жизни – коронер вытащил труп моего зятя из металлического ящика. Меня вызвали на опознание – посетители ресторана на набережной Балтимора заметили в воде его тело. Поначалу они приняли Тая за тюленя. К тому времени зять с внучкой уже больше года жили в квартире, которую мы оборудовали над гаражом. Юми только что пошла в детский сад, Тай пытался найти постоянную работу, временно подрабатывал графическим дизайном – друзья подкидывали ему заказы от местных ресторанов и небогатых интернет-компаний.

– Папаша, взгляните-ка, – часто окликал меня он. – Нравится вам логотип, который я нарисовал для нового тайского ресторана на нашей улице?

Так интересовался моим мнением, будто я сам был художником.

Я обычно отвечал:

– Зашел бы туда пообедать.

Или:

– Надеюсь, они возьмут тебя на полную ставку.

Временами Тай просил взять его в штат, но ему всегда отказывали. Они с Кларой окончили колледж в Бостоне, а затем перебрались на западное побережье поближе к родне, чтобы было кому присмотреть за Юми, но Тай все никак не мог встать на ноги.

– Не переживай. В следующий раз получится, – заверяли его мы с Мики. – Еще одно собеседование, еще один разовый контракт – и тебя возьмут в штат.

Он никогда не жаловался, не просил слишком многого. Вот почему, когда Тай захотел уехать на выходные к другу на свадьбу, мы купили ему билеты и пожелали приятно провести время. Два ножевых ранения. Все произошло возле отеля, но ни одного свидетеля происшествия не нашлось. Его друг позвонил, когда я укладывал Юми спать. Когда я сообщил новость Кларе, в трубке надолго повисло молчание. Она не плакала, лишь спросила, как Юми, видно, думала, дочь уже в курсе. Я ответил, что не знаю, как ей сказать.

– Когда тебя ждать? – спросил я.

Уверен был, что она уже пакует чемоданы и заказывает билет.

– Я приеду, как только смогу, – пообещала она.

Но так на похороны и не приехала, хотя семья Тая откладывала их чуть ли не две недели. Дольше они ждать просто не могли. Когда Клара все же прилетела, я встретил ее в аэропорту, отвез на кладбище к нише, где стояла урна с прахом ее мужа, и почти час ждал в машине. После она бродила по дому, как призрак, и все что-то печатала на своем ноутбуке. Готовила еду, садилась за стол вместе с нами, но почти не разговаривала, постоянно уходила из дома проветриться и долго не возвращалась. Я находил в мусорке билеты в кино и скомканные письма к нам и Юми, в которых ей не удавалось продвинуться дальше: «Возможно, пришло время…», «Понимаю, я…» и «Хочу, чтобы вы знали…»

В следующие несколько недель Клара неспешно упаковывала и раздавала личные вещи Тая. Себе оставила самую малость, например фото, где они празднуют трехлетие Юми в Диснейленде. Мне хотелось, чтобы Клара оплакивала потерю. Нам с Мики все время казалось, что мы как-то не так ее воспитали. Только здесь, в Сибири, читая ее дневники, я понял, что она переживала горе по-своему. У нее был план, она мечтала, что однажды, когда Юми подрастет, она вернется домой и расскажет, что внесла свою лепту в то, чтобы сделать мир лучше.

День шестьдесят восьмой. Дорогая Юми, сегодня мы с командой отправились в ближайшую деревню и увидели там девочку, которая напомнила мне тебя. Укутанная по самые глаза, она шла по льду, держа за руки мать с отцом. Однажды мы с твоим папой водили тебя кататься на коньках. Наверное, ты не помнишь, как, изо всех сил вцепившись в ходунки, скользила по льду. Но потом отец снял с тебя коньки, взял на руки и помчался вместе с тобой вдоль ограды. Я скучаю по нему. Наверное, стоило остаться дома подольше, попытаться лучше все объяснить. Но я сейчас могу находиться только здесь, далеко-далеко от места, где мне на самом деле хотелось бы быть. Может быть, однажды все это окупится. А может, нет, и окажется, что мы просто потеряли время (а твой дед был прав). Но знай, что я здесь только потому, что пытаюсь создать для тебя светлое будущее.

Закончив осматривать Энни, я вышел покурить с Максимом и Дейвом. Смеркалось, на улице быстро холодало. Я пытался дышать неглубоко, чтобы холод не пробирался в легкие. В юности я вот так же выходил покурить из бара или ресторана, чтобы познакомиться с такими же, как я сам, никотиновыми изгнанниками. Максим учил Дейва русскому, я же смотрел на раскинувшееся над бесконечным снежным полотном налившееся оранжевым небо. Где-то в этот самый момент следы в порошке фиксировали жизненный цикл маленьких животных или миграцию бизонов. А тридцать тысяч лет назад кто-то, любивший Энни, уходил отсюда, оставляя следы на снегу.

– Красиво, правда? – спросил Максим.

– Правда, – ответил я.

– И чертовски уныло, – вклинился Дейв.

– Это же Сибирь, – отозвался Максим.

– А мы и не знали, что у Клары была дочь, – заметил Дейв.

– Может, она не хотела это обсуждать, – предположил Максим.

Я глубоко вдохнул дым и зашелся кашлем. Максим протянул мне фляжку, и я с благодарностью хлебнул, чтобы смягчить горло.

– Все нормально. Ей почти десять.

Я достал телефон и показал им фото Юми, Клары и Тая.

– Здесь тяжело сохранять семейные связи, – признался Дейв. – Мой брак давно уже на ладан дышит.

– Так и неизвестно, сколько продлится карантин? – спросил я.

– Мы зафиксировали определенную реакцию амеб на вирус, которые нашли в организме Энни, – стал объяснять Дейв. – Их цитоплазма от контакта начинает либо просачиваться сквозь мембрану, либо кристаллизироваться. Наверх об этом пока не сообщали. Сначала нужно понять, с чем мы имеем дело и что это может значить для человечества. Если оно вообще что-то значит. Не хотим заранее обнадеживать правительство.

Максим снова передал мне фляжку, пообещав, что они превратят меня в настоящего сибиряка. Закрыв глаза, можно было себе представить, как Клара стоит на краю кратера и вглядывается в темный лес в надежде рассмотреть мерцающий огонек станции.

Через неделю после завершения анализа генома Энни ведущие информационные агентства окрестили ее «Еще одним недостающим звеном» и «Чудо-девочкой из древней Сибири». Отчасти неандерталец, отчасти нечто, только поверхностно напоминающее человека, она обладала генетикой, сходной с морской звездой и осьминогом. Пока неясно было, как все это работало при ее жизни, однако уже стало понятно, что девочка, которую я считал хрупкой, была отлично приспособлена для всех испытаний ледникового периода. Настоящий борец, обладавший множеством возможностей. Сотрудники лаборатории давали видеоинтервью, ждали новых грантов и нового оборудования и бурно отмечали свое открытие. Однако о вирусе, который обнаружили в теле Энни, не писал никто, нам запретили об этом упоминать. Дейв и Максим продолжали заверять, что все под контролем, но все чаще пропадали в лаборатории. А я гадал, рассказала бы нам о вирусе Клара, будь она жива.

По видеосвязи я позвонил жене и Юми. Обе они были в сделанных из бумаги коронах. Я пообещал, что через пару месяцев вернусь, от души надеясь, что говорю правду. Юми взяли на роль солнца в школьной постановке, а еще она начала учиться играть на скрипке. У Мики постоянно открывались новые выставки в Нью-Йорке, ее сестра с мужем временно переехали к нам, чтобы помочь с Юми, по выходным заезжали и другие родственники, так что в доме постоянно проходили семейные обеды.

– Я продала две картины с Кларой и Юми, – поделилась жена. – Пара из Бруклина сказала – прямо чувствуется, как эти двое любят друг друга, а еще от полотна веет тоской. Видимо, я невольно отобразила в глазах Клары грусть.

– Думаю, здесь она была счастлива, – заметил я.

Когда в разговор включилась Юми, я рассказал ей о необычной девочке с легкими и сердцем олимпийского чемпиона. Небольшие раны на ее теле затягивались всего за несколько часов, как у морской звезды или осьминога.

– Или супергероя? – спросила Юми.

– Вроде того.

– Но ты говорил, она заболела.

– Все иногда болеют, – ответил я. – Вот почему мне придется ненадолго здесь задержаться. Хочу убедиться, что никто не заразится без необходимости.

– Но сам ты здоров?

– Здоров.

Вскоре Юми отошла, а я заверил жену, что сказал ей правду. Потом посоветовал приготовить для следующего семейного обеда терияки – порезать мясо тонко-тонко, как любит Юми, затем замариновать в соусе и оставить в холодильнике на ночь. И пообещал, что сообщу, если что-нибудь изменится.

Ночами, вместо того чтобы в сотый раз пересматривать «Балбесов» или «Сияние», я делал записи в дневнике Клары. Карантин затягивался, из-за зимних бурь мы больше не могли выходить из купола, и большинство ученых отсиживались в своих капсулах. Алкоголя и сигарет едва хватало до следующей поставки. Некоторые придумали себе новые хобби – учились играть в шахматы, вязать крючком, рисовать, показывать карточные фокусы. Юлия рисовала групповой портрет всей команды. Как-то ночью я открыл тетрадь Клары, крупно написал на форзаце «ТЫ БЫЛА ПРАВА», обвел надпись кружком и подчеркнул.

Дорогая Клара!

Как странно осознавать, что я теперь строю свою жизнь в том же месте, куда ты убегала из дома. Но ты видела нечто иное, и, кажется, теперь я начинаю понимать, почему ты не знала покоя. Ты видела в будущем мертвую землю и пересохшие океаны и понимала, что нам придется отчаянно бороться за жизнь. Отлично знала, что ждет впереди следующие поколения, и действовала так, будто планета приставила нам пистолет к виску. Может, так оно и есть. Я всегда тобой гордился, но только Сибирь, карантин и загадочная девочка тридцати тысяч лет от роду заставили меня это осознать. Может быть, сегодня ночью я взгляну на звезды и придумаю новое созвездие – женщину на краю огромной пропасти. Я буду здесь с тобой.

С любовью,

твой отец.

Поздно вечером, доигрывая партию в шахматы в общей комнате, мы с Юлией иногда слышали, как Максим с Дейвом переговариваются по-русски. И пускай говорили они тихо, слова эхом отражались от стен. Юлия переводила мне то немногое, что понимала из их научного жаргона – видеоконференции с медиками и представителями правительства, штамм, сходный с вирусом, обнаруженным в Батагайке, нашли в сотнях километров отсюда в почве и ледяном покрове. Однако там никто не заболел, вероятно, и с нами все будет в порядке. Возможно, мы потомки тех, кто сотни тысяч лет назад успешно переболел, и обладаем иммунитетом. Дейв постоянно повторял: мы же не вкалываем себе образцы вируса и не нюхаем зараженных амеб, значит, бояться нечего.

– Но нас отсюда не выпускают, – возражал Алексей, механик. – Зачем бы им нас тут держать, если с нами все в порядке?

– Вообще-то понятно, зачем, – отвечал Дейв. – Мы сейчас для них лабораторные мышки, благодаря которым они всё узнают о вирусе.

Каждый день мы рассматривали амеб под микроскопом. Максим с Дейвом объясняли все происходившие с ними изменения, показывали, как начинает распадаться цитоплазматическая структура. Зараженная вирусом крыса на наших глазах по неизвестным причинам впала в кому.

– Похоже, вирус, проникая в клетки, превращает их в хамелеонов, заставляет мимикрировать под клетки других органов: клетки мозга превращаются в клетки печени, легких – в сердце, – рассказывал Дейв. – Однако причин думать, что мы заразились или можем заболеть в принципе, по-прежнему, нет.

– Как и причин думать, что мы здоровы, – возразила Юлия. – Ты сам говорил, что ничего подобного прежде не видел.

– Не надо было нам туда лезть, – заявил Дейву один из ассистентов Максима. – Все, что случится, будет на твоей совести. У меня вообще-то семья есть. У всех тут семьи.

Вечером Максим разделил всех сотрудников на группы и велел отныне ужинать партиями.

– У меня нет выбора, вы не умеете корректно себя вести друг с другом, – заявил он. – Споров я не потерплю. Нам и так тут нелегко приходится.

В последнее время меня преследуют мысли о том, сколько раз все мы с ног до головы вымазались грязью и водой из кратера. О самодельной «чистой» лаборатории, о том, что в респираторах, наверное, сто лет не меняли фильтры. Не понимаю, зачем Дейв решил заразить вирусом крысу – ведь всем известно, что они разносчики инфекций. Нас просили сообщать обо всем необычном. Сообщили, что карантин нужно продлить, и обещали, что поставки будут каждые две недели. А при необходимости к нам пришлют медиков в защитных костюмах. Каждый вечер перед сном я по видеосвязи рассказываю сказки Юми. И жили они долго и счастливо. А просыпаясь утром, ищу у себя симптомы: лихорадку, сыпь, неспособность наклонить голову. Изучаю каждый дюйм своего тела перед зеркалом. Мы все ждем, что случится все или ничего. Я мечтаю вернуться домой, обнять родных и рассказать Юми, как ее мама нас спасла. Вспоминаю наше с Кларой последнее путешествие – как, пролетая над Арктическим национальным заповедником, мы наблюдали миграцию последних северных оленей. Когда Дейв сообщает мне, что у него раскалывается голова, я рекомендую ему последовать собственному совету и не делать поспешных выводов. Однако говорю это, стоя в другом конце комнаты. Когда Юлия жалуется, что у нее болит живот, я советую ей выпить чаю. Все будет в порядке, говорю я, но в глазах ее плещется страх. Анализ слюны и крови Дейва показывает, что он заразился новым вирусом. Я не знаю, могу ли чем-нибудь помочь Юлии. В реальном мире люди, чтобы успокоиться, все отрицают, уходят в политику или ударяются в религию, но здесь, под куполом, важны только сухие факты. Юлия больше не выходит на пробежки, и групповой портрет нашей команды она так и не дописала. Мы продолжаем твердить, что закончим работу и поедем домой, иногда я в это даже верю. Надев зимнее снаряжение дочери, я прихватываю фигурку и шагаю через тундру, представляя, как Клара шагает рядом со мной под северным сиянием. Квадроцикл я не беру. Иду пешком до кратера целую милю. Воображаю, как вирус и все остальное, что прячет от нас лед, втягивается в статуэтку, как ее каменное брюхо впитывает все, что может причинить нам вред. Говорю дочери, что люблю ее, и бросаю фигурку в кратер в надежде, что все, извлеченное из земли, канет в нее обратно. Потом поворачиваю обратно к станции. Дыхание сбивается.

Город смеха

Я как раз пытался устроить в Лос-Анджелесе оплачиваемый стенд-ап концерт, когда в Америку пришла арктическая чума, в первую очередь поразив детей и взрослых с ослабленным иммунитетом. Почти два года я зарабатывал на жизнь, трудясь в санитарной службе, убирал заброшенные офисы и закрытые школы, а вечерами пытался рассмешить посетителей баров за выпивку. Мда, ребят, скажу вам, я буквально рвал толпу зрителей в клочья. Обычно мне из вежливости аплодировали хозяева заведений, чтобы создать иллюзию, будто в зале полно народу. Я уже почти потерял надежду устроить нормальный концерт, когда мне впервые за несколько месяцев позвонил менеджер.

– Ты слышал про парк эвтаназии? – спросил он.

Было раннее утро. Я как раз натягивал рабочий комбинезон.

И застыл на полдороге. Конечно, я про него слышал. Когда губернатор впервые выдвинул идею создать парк развлечений, в котором можно будет безболезненно положить конец детским страданиям, – например, построить аттракцион, который приводит пассажиров в бессознательное состояние, а потом останавливает им сердце, – все скептически фыркали. Многие говорили, что это какое-то извращение, и винили правительство в том, что оно просто махнуло рукой на молодое поколение.

– Да, – ответил я, наконец. – В смысле, слышал, как это обсуждалось в новостях.

– И прогнозы по распространению чумы ты наверняка видел, – продолжил менеджер. – Родители в отчаянии. У меня племянница и племянник заразились. В больницах нет мест. В похоронном бюро огромные очереди. У тебя кого-нибудь из близких зацепило?

– Кажется, двоюродная сестра в больнице, – отозвался я. – Но точно не знаю.

– В общем, один миллионер-айтишник, у которого чума унесла сына, построил между нашим районом и заливом, на месте бывшей тюрьмы, парк эвтаназии. Он уже полгода работает.

– Ну хорошо. А я-то тут при чем?

– Бизнес идет в гору. И если недавние сообщения о том, что вирус мутировал и теперь поражает взрослых, правда, вскоре их ждет настоящий бум. Понадобится куча персонала.

– Но я комик.

– Они платят и к тому же дают жилье, – сообщил менеджер. – И работа относится к сфере развлечений.

– Мэнни, ты знаешь мой материал, – начал я. – Я высмеиваю стереотипы о восточных азиатах. Что якобы все они курят травку перед экзаменами, а домашку делают левой пяткой и дают потом списать школьным громилам. А там что, костюм придется носить?

– Зря я тебе позвонил, – буркнул менеджер. – Просто глянь электронную почту.

Повесив трубку, я подошел к зеркалу и окинул взглядом себя, облаченного в костюм химзащиты. На работу я в тот день так и не явился, вместо этого позвонил по видеосвязи родителям и для разнообразия не поведал очередную ложь о том, что у меня вот-вот случится грандиозный прорыв, а рассказал, что скоро перееду.

– Возможно, этой работой я смогу гордиться, – убеждал я отца. – Конечно, я себе представлял нечто иное, но зато я буду смешить людей.

За спиной у него мама с пылесосом в руках шла в комнату моего покойного младшего брата. Он погиб в аварии примерно за год до начала пандемии, но мама все еще видела во мне его черты.

– Твоя двоюродная сестра Шелби умерла, – сообщил мне папа. – И, возможно, успела заразить братьев. Точно пока неизвестно. Одни говорят, чума передается воздушно-капельным, другие – как-то иначе. Непонятно, кому верить.

– Как там вы с мамой, держитесь?

– Выживаем потихоньку. Тебе бы заехать к тете Кийо. Помочь организовать похороны Шелби. Да-да, конечно, работа. Так повтори еще раз, что там за должность?

– В общем, есть фирма, которая организует уход за больными детьми, – стал объяснять я. – А я у них буду отвечать за развлекательную программу.

Пришлось немного приукрасить, чтобы родители одобрили мое решение. Когда брат был жив, моя жизнь не так сильно их интересовала.

– Вроде хороший вариант, – покивал отец.

Но по тому, как он это сказал, по тому, как прищурился, словно от боли, я понял: либо он мне не верит, либо у него просто ресурса нет слушать, что я там говорю.

Пару дней спустя, сдав ключи от квартиры, я уже ехал мимо редких открытых магазинов по безлюдным улицам, окутанным рыжей дымкой от пылающих в предгорьях Лос-Анджелеса лесных пожаров. Многие за последние месяцы лишились жилья и теперь спали в своих машинах. На парковках выстроились длинные очереди к раздачам бесплатного супа. За городом мое внимание привлекли билборды с рекламой похоронных пакетов и амбары, приспособленные для хранения тел или сортировки больных. Вдоль шоссе теперь не было ни остановок для отдыха, ни открытых закусочных. Иногда мелькали чудом сохранившиеся круглосуточные заправки, где бензин наливали за бешеные деньги.

Я несколько часов гнал по темной дороге под бубнеж радио – проповедники обещали, что вот-вот случится второе пришествие. Наконец, впереди показались ангельские огни парка.

Выйдя из машины, я понял, что угодил в тюрьму, маскирующуюся под нечто иное. Колючую проволоку с заборов не срезали, на бетонных стенах из-под свежей краски кое-где проглядывали надписи: «Государственная тюрьма». На главном корпусе под вывеской: «Добро пожаловать в Город смеха!» красовались фрески с детьми, катающимися на машинках, каруселях и водяных горках. Я бродил по коридорам с раскрашенным в радужные полосы линолеумом мимо постов охраны, переделанных в сувенирные лавочки и стойки ресепшен. Отдел кадров, судя по диванам и стопке настольных игр в углу, организовали в бывшей комнате отдыха. Из мебели тут были лишь стол, несколько архивных шкафов, торшер и разобранные комнатные перегородки. Я сошел с радужной тропы, заглянул в кабинет, и менеджер, лысеющий мужчина в серебристом костюме космонавта, увидев меня, откинулся на спинку кресла и забросил ноги на стол.

– Ваш агент заверял, что вы еще несколько часов назад приедете, – заметив, что я смотрю на стоящую на столе табличку с надписью «Надзиратель Стивен О’Мэлли», он постучал по ней рукой. – На самом деле меня зовут Джейми Уильямсон. Я тут кучу всякого хлама сохранил.

– Скип, – я протянул ему руку. – Простите. Пришлось сделать крюк, чтобы заправиться.

– Скип, – повторил Джейми, выделив голосом «п». С минуту рассматривал меня, а потом с издевательской улыбкой покопался в ящике и достал бланк. – Это уменьшительное от Скиппи?

– Просто Скип, – ответил я.

Сунув мне распечатки, Джейми стал объяснять, что я должен буду ходить по парку в костюме мышонка, фотографироваться с семьями, раздавать воздушные шарики и помогать детям на аттракционах.

– И чтобы веселился изо всех сил, – добавил он. – Не сачковать, Скип! Родители сразу увидят. Да и дети тоже.

– Не сачковать, – повторил я, все еще осмысляя, что мне придется носить костюм.

Хотел было сказать «Нет, спасибо» и выйти из кабинета, но другой работы, жилья и перспективы найти то и другое у меня не было.

– И еще, иногда родители меняют решение. Одни хотят забрать детей совсем, другие – оплатить дополнительное время, чтобы побыть с ними подольше.

– В каком смысле? – спросил я.

– У нас соглашение с правительством и Центром по контролю и профилактике заболеваний, – объяснил Джейми. – Если мы не хотим, чтобы нас закрыли, от нас требуется ни одного зараженного отсюда не выпускать.

– Как же мне им помешать? Я вешу сто тридцать фунтов. Я комик вообще-то, – возразил я.

– Решительно и с улыбкой, как и положено в Городе смеха, – ответил Джейми. – Ну и если вежливое «нет» не поймут, связаться по рации с охраной.

Молли, девушка-подросток в комбинезоне в розовую полоску, проводила меня до общежития персонала. За бывшими бараками высился парк, представлявший собой не слишком качественную копию «Шести флагов»[1] – тротуары в выбоинах, киоски с фирменными конфетами, драконы из папье-маше и заколдованный лес, который, казалось, то ли вот-вот расплавится под солнцем, то ли раскиснет в первый же дождь. Главный тюремный корпус превратили в оформленные в пиратском стиле торговую зону и фуд-корт, очень тактично обозвав их «Бухта мертвеца». В камерах разместились лоточники, торговые автоматы, тележки с едой и интерактивные дисплеи. Со сторожевых вышек светили радужные прожекторы. Но сквозь их сияние проглядывали контуры нацеленных вниз винтовок.

– Без этого правда не обойтись? – спросил я Молли.

– Если люди будут знать, что в случае чего их застрелят, вряд ли они попытаются удрать вместе с детьми, – объяснила она. – Конечно, это скорее показуха, но мало ли. Некоторые наши охранники – бывшие коммандос.

Молли шагала быстро, мы миновали «Автодром», «Сплав на байдарках» и «Смехатерий», где, как сказал мне менеджер, сотрудники старались устраивать семейные импровизации.

– Давно ты здесь? – спросил я.

Молли обернулась на ходу, словно проводила мне экскурсию по кампусу, и махнула человеку в розовом костюме креветки.

– Пару месяцев. Мои родители работают поварами в одном из ресторанов.

– И как? Нравится?

Вопрос был глупый, но мне хотелось понимать, на что я подписался, в самом ли деле у меня здесь получится помогать людям.

Молли, пожав плечами, пробормотала что-то типа «Господи боже», мы прошли мимо оцепленной веревками дорожки с табличкой: «Проход запрещен. Ремонт техники и аттракционов». Миновали старую карусель с подвешенными на ржавых шестах русалками и морскими коньками. Асфальт сменила пыльная тропинка, и вскоре мы вышли к стоявшим кружком автофургонам и домикам на колесах. В центре темнело кострище, вокруг которого стояли раскладные стулья и валялись пивные банки. Чуть дальше, на искусственном газоне, белели невысокие коттеджи. Огни парка отсюда казались оазисом в пустыне. Молли указала на ржавый Виннебаго и вручила мне пакет с брошюрами для новых сотрудников.

– Прочти пока. А завтра кто-нибудь тебе объяснит поподробнее, – сказала она. – В целом тут ничего сложного, просто не доводи детишек до слез.

– А эти для кого? – указал на коттеджи я.

– Для родственников и людей с ограниченными возможностями. Еще мы здесь будем тестировать экспериментальные лекарства, помогать фармацевтическим компаниям проводить исследования.

Я покачал головой. Непонятно было, утомил ли я Молли, или она просто вела себя как типичный подросток.

– Что ж, спокойной ночи.

– В фургоне, скорее всего, полно клопов, – бросила она, уже повернувшись ко мне спиной. – Нам их жертвуют, и с уборкой никто особо не заморачивается.

Включив в фургончике свет, я увидел холостяцкую квартирку – выгоревшие обои мятно-зеленого цвета, в бардачке полно старых «Плейбоев», столешница в пятнах и царапинах. Должно быть, этой машинке много пришлось поездить. Порывшись в ящиках, я нашел консервы, срок годности которых истек всего пару месяцев назад. Съел холодные равиоли, любуясь огнями парка через окно, и отрубился.

* * *

Первым моим подопечным стал Денни (Группа 5А: Не заразные/ IV стадия заболевания). У него были огненно-рыжие волосы и пижама с динозаврами. Я возил его от одного аттракциона к другому на каталке в виде гоночной машины, а его родители ходили за нами по пятам. Несколько часов чистого притворства, все делают вид, что отлично развлекаются. Правда, я невольно замечал, как родители обнимали друг друга, глядя на сына, машущего им со страуса на карусели. Некоторые дети абсолютно ничего не понимали – то ли были слишком малы, то ли слепо верили развеселому маркетингу. Но маленький Денни хорошо соображал. Я периодически спрашивал его, как дела, заметив, что он схватился за ингалятор или не может встать с каталки.

– Отлично! – отвечал он, стараясь делать вид, будто его вовсе не вымотал последний приступ кашля. – Куда дальше?

Последним шел аттракцион «Колесница Осириса», он возвышался над землей почти на две тысячи футов, а поезд на нем разгонялся до двухсот миль в час. Родители Денни, остановившись перед ним, крепко обняли друг друга. Джейми предупреждал, что это самое сложное – ждать, когда родители попрощаются с ребенком, и при этом продолжать излучать счастье и веселье, как положено всем работникам парка. Когда мать Денни выходила из «Лабиринта щекотки», по ее щекам текли слезы.

– Спасибо, что дали нам возможность попрощаться. Мы не хотели, чтобы он умер в какой-нибудь под завязку забитой больнице, – прошептал в мое гигантское мышиное ухо отец Денни. – Знаю, вы просто делаете свою работу, но вы подарили нам еще один день с нашим мальчиком.

Он сжал мои плюшевые мышиные плечи и присел на корточки перед сыном.

– Мы любим тебя, Денни. Мой маленький человечище!

– Мы отсюда посмотрим, как ты прокатишься, – добавила мать. – Наш славный мальчик!

Я не мог представить себя на их месте. Вспоминал, как в первые дни арктической чумы вдоль улиц лежали трупы в маленьких пакетах, как ночами во всех районах города раздавался плач родителей, а потом появлялись белые автобусы и увозили тела на хранение, изучение или в крематорий. Поначалу никто не понимал, что происходит. Эпидемия прокатилась по России и Азии. Мы-то думали, если заразимся, нам придется всего лишь дойти до аптеки или поликлиники, но когда в Америке появились первые случаи заболевания, стало ясно, что ситуация гораздо серьезнее. Новости, специальный выпуск «Гибель детей на гавайском пляже». Съемка с воздуха: на пляже лежат погибшие дети, а вокруг носятся родители, спасатели и просто досужие зеваки.

– Ты видел? – спрашивал мой отец.

Родители сами выросли на пляжах Оаху и потому невольно проецировали происходящее на себя. Мы смотрели новости вместе, там рассказывали, что с каждым днем заражается все больше и больше детей.

– Я как-то странно себя чувствую, – сказала репортеру маленькая девочка с косичками в неоново-розовом купальнике, и ее тут же унесли.

Умерла Лейлани Тульпино через месяц от отказа внутренних органов: клетки ее легких трансформировались в клетки печени. А сердце превратилось в крошечный мозг.

– Просто не представляю, как такое возможно, – отвечал журналистам врач.

Поначалу доктора и медсестры из гавайских больниц говорили, что у пациентов наблюдается «синдром оборотня». Потом в одном из медицинских журналов появилась статья о случае в Сибири. К 4 июля 2031 года – всего через пару месяцев после первой вспышки – дети начали заболевать и на материке: в Сан-Франциско кто-то, видимо, заразился, поев устриц, в начальной школе Портленда эпидемия началась после того, как одна из семей вернулась из отпуска на Мауи.

Перед путешествием к Осирису мать Денни в последний раз обняла сына, дала ему хлебнуть сока из бутылочки и достала шприц.

– Немного эликсира смелости, – она ввела ребенку продававшееся в парке успокоительное.

Делать это было необязательно, но мы убеждали родителей, что будет лучше, если их ребенок отойдет спокойный и умиротворенный.

– Боишься? – спросил я Денни, понимая, что стоило бы сейчас искрометно пошутить или сделать зверька из воздушного шарика.

– Да, – едва слышно шепнул он.

Я покатил каталку к аттракциону. Денни начал всхлипывать и тянуть носом, на губах заблестели сопли.

– Думаю, ты отлично повеселишься, – заметил я. – Классный аттракцион для храбрых мальчишек и девчонок.

– Точно, – чуть бодрее отозвался он.

Лекарство сделало свое дело, мальчишка в последний раз ощутил прилив сил. Улыбнулся сквозь слезы. А когда мы подошли к воротам аттракциона, вывернул шею, пытаясь рассмотреть, какой он высокий.

Я опустился на колени, вытер Денни лицо и вместе с другими ряжеными сотрудниками стал готовить своего подопечного к поездке. Пристегнув детей, мы шагнули назад, образовав стену между вагончиками и толпой родителей, стоявших в нескольких футов от нас под присмотром службы безопасности. Звякнули цепи, зашипела гидравлика, и поезд понесся в небо. Все сотрудники стали ритмично хлопать в ладоши. Когда поезд взобрался на самый верх, а грохот и вопли детей сделались совсем невыносимы, я закрыл глаза; паровоз, сделав первую петлю, рухнул вниз, увлекая за собой десять вагончиков, – и все разом стихло. На второй петле должен был отключиться мозг, на третьей – перестать биться маленькое сердце.

Когда я снова открыл глаза, головки детей болтались, словно они крепко уснули.

* * *

Я работал в парке уже два месяца. По местному летосчислению это означало, что я попробовал все блюда из меню «Смехатерия», кроме креветок в чесночном соусе (их подавали, только когда нам завозили слишком много туалетной бумаги), и дважды посетил тренинг для поднятия морального духа персонала. Там мы учились доверять друг другу (падали на руки товарищу) и, сидя кружком, говорили о своих чувствах: «Привет, я Скип, в целом, я в порядке. Стал меньше мучиться чувством вины. Но временами мне все еще бывает тяжело». Остальные кивали и вскидывали в воздух пальцы в знак солидарности. Затем шла часовая медитация – на стенах под «Утро» Грига проецировались изображения природы и смеющихся детей, а женский голос из колонок говорил нам, что мы просыпаемся, чтобы исполнить свой долг.

– Помните, – повторял он, – смех – это возможность забыть о боли и избавиться от воспоминаний. Смеясь мы становимся сильнее. Смеясь мы лечим этот мир.

Однако по собственной воле сотрудники почти не общались. Как-то раз Виктория, девушка, которая в костюме эльфа продавала чуррос в киоске, явилась ночью в мой трейлер, швырнула мне в лицо презерватив и велела ничего такого не думать. Мы провели вместе ночь, но утром, когда я попытался ее обнять, она тут же вскочила, оделась и напомнила, что тут мне не реальный мир.

Иногда, чтобы внести в жизнь разнообразие, я ездил в соседний город в «Олив гарден». Как ни странно, он все еще был открыт для публики. Тамошний бармен как-то сказал мне, что обслуживать работников «Города смеха» – все равно, что общаться с призраками: заваливаются в бар по одному, тихо напиваются и уезжают.

– Нет, я понимаю, – добавил он. – Такая уж у вас работа. Никто не хочет привязываться. А то потом будет больно.

– Не знаю, – отозвался я, потягивая свою целебную манговую «маргариту».

А сам все гадал, когда стану таким же, как другие – завязну одной ногой в параллельной вселенной, где не имеет значения ничего, кроме смеха, возможности забыться и печального секса с любым, кто поселится в соседнем трейлере. За два месяца в парке я отвез к «Осирису» примерно полтораста детей.

Пациенты, участвующие в испытании новых лекарств, приехали в парк в обычный субботний день и поселились в коттеджах рядом с нашими трейлерами. Мы все как раз отдыхали на шезлонгах, когда начали прибывать семьи: одни дети были в инвалидных колясках, другие еле волочили ноги, цепляясь за руки родителей. Если они нам махали, мы махали в ответ. Если же нет, просто смотрели. Одного из детей – пацана лет шести-семи – внесли на носилках, накрытых пластиковым колпаком, как блюдо для шведского стола. Прижав ладони к прозрачному пластику, мальчишка смотрел, как койот угощается рассыпанной картошкой-фри. Несли носилки охранники. А за ними, с трудом волоча два чемодана, едва поспевала женщина, очевидно, мать. Ее безразмерное шелковое пончо то и дело застревало в колесике. Оглядев коллег, которые безмятежно глазели по сторонам, пили и сворачивали самокрутки, я все же решился предложить помощь.

– Я Дорри, – представилась женщина, когда я подошел и взял у нее багаж. – А капризный клиент под колпаком – Фитч, мой сын.

Я дошел с ними до стоявшего за детской площадкой коттеджа – одноэтажного двухкомнатного домика с мансардными окнами. Фармацевтическая компания обставила его современной шведской мебелью, имевшей четкие геометрические формы, один лишь голубой журнальный столик очертаниями напоминал штат Калифорния. На нем стояла плетеная корзинка с приветственными подарками. Я занес чемоданы в гостиную, а охранники тем временем доставили Фитча в его комнату. Все, что только могло понадобиться мальчику – кровать, унитаз, раковина, полки с детскими книжками, телевизор с игровой приставкой, стойка капельницы и самое разное медицинское оборудование, – от остального жилья отделяла стеклянная стена с раздвижной дверью. Охранники включили с вмонтированной в стену панели какой-то прибор, вероятно, систему очистки воздуха, и комната ожила. Фитч быстро слез с носилок и закрыл за собой стеклянную дверь. Когда все разошлись, Дорри пригласила меня с ними поужинать. Холодильник оказался забит полуфабрикатами и готовой замороженной едой.

– Вот что я ему дам, – решила она, изучив запасы продуктов. – Мой бывший муж позаботился, чтобы мы не умерли с голоду.

– Мне неловко было спрашивать, – отозвался я. – Не знаю, как правильно себя вести с участниками исследования.

– Мы с бывшим не сходимся в представлениях о том, как правильно заботиться о Фитче, – пояснила она. – Он врач-исследователь. И верит, что со дня на день придумает, как спасти сына. Я устала ждать, а испытания новых лекарств начинались уже сейчас. И некоторым детям вроде стало лучше.

Было слышно, как Фитч обустраивается в комнате и запускает игру на приставке. Отклонившись назад, я разглядел, что он лежит на кровати с джойстиком в руках. Мальчишка уже снял клейкие бумажки с наконечников электродов, прикрепил их к груди, повесил на стойку капельницы пакет и теперь ждал, чтобы мать доделала все остальное. Она пошла помочь сыну, а я пока разложил стол по другую сторону стеклянной перегородки.

– Там в корзинке бутылка вина, – крикнула Дорри из комнаты Фитча. – Можешь пока достать из морозилки коктейль? В последнее время в нем только они и удерживаются.

Когда Фитч выпил протеиновый коктейль с ягодами, мы уселись есть и играть с ним в «Угадай картинку» – игру, где требовалось понять, что представляют собой сумасшедшие закорючки.

– Ээ, мельница? – предположил я.

– Неа, – ответил Фитч.

– Вертолет? – попытала счастья Дорри.

– И снова нет. Но близко!

– Погоди, я знаю. Судно на воздушной подушке! – вскричала она.

– И у нас есть победитель! – обрадовался Фитч.

Мы успели сыграть еще три раунда, а потом его вывернуло коктейлем. Дорри сказала, в первые пару дней такое может быть из-за таблеток, которые доктор дал ему по приезде. Продезинфицировав руки, она прошла в чистую комнату. Фитча поместили в нее, чтобы ни одна бактерия не подорвала его и без того ослабленный иммунитет. Дорри включила аудиоспектакль «Излом времени», сняла с сына футболку и стала качать его на руках. Мальчик засыпал, его испещренная шрамами и рубцами грудь медленно вздымалась и опадала.

– Ты не обязан оставаться, – прошептала мне Дорри, все еще держа на руках сына.

Я отнес посуду в кухню. Она же вышла из чистой комнаты и поблагодарила меня за теплый прием.

– У Фитча совсем не осталось друзей. Мне кажется, ему важно, что у него появился тут еще один знакомый.

Я плеснул нам в бокалы остатки вина из бутылки. Долго смаковал его во рту, не зная, как ответить.

– Можно спросить, почему ты пошел работать в парк? – спросила Дорри.

– В старших классах я был школьным клоуном, – объяснил я. – Но, видишь ли, у меня очень стереотипная азиатская семья из Кремниевой долины, так что я обречен был стать врачом, адвокатом, банкиром или айтишником-предпринимателем. А мне хотелось смешить людей. Хотелось помочь им продраться сквозь вранье и увидеть настоящий мир.

– То есть ты не хотел попусту растрачивать свой дар, – подытожила она. – Это понятно.

– Не уверен, что прикалываться над бедностью родителей или рассказывать, как пытался кадрить девушек на комик-коне, это дар. Но, кстати, это единственные американские тусовки, где азиатом быть классно: девчонкам вечно кажется, что ты похож на какого-нибудь героя аниме.

– Ты шутишь?

– Не представляешь, сколько раз я ходил на свидания с Сейлор-Мун.

Пытаясь сдержать смех, Дорри чуть не поперхнулась вином.

– Здесь мне хотя бы кажется, что я помогаю людям, хоть и не совсем так, как себе представлял.

На следующий день я снова зашел к Дорри, потом еще раз – все время изобретал новые предлоги. Однажды принес Фитчу сохранившиеся у меня с детства комиксы, а Дорри – краски из сувенирного магазина (она как-то обмолвилась, что до рождения ребенка училась в школе искусств). Дорри тут же решила нарисовать на стене комнаты Фитча Солнечную систему и космические корабли. А в гостиной изобразила мерцающие светящиеся шары, внутри которых разыгрывались сцены из древней истории, – Фитч рассказывал, ему иногда такое снится. Через неделю я перестал придумывать предлоги, Дорри уже знала, что вечером я постучусь в дверь коттеджа или буду ждать, когда у нее закончится смена. Она работала на полставки в конторе, куда люди приходили забирать прах своих детей. Мы ни разу не обсудили, что между нами происходит, я твердил себе, что не несу ответственности за Фитча, что ничего такого никогда не планировал. И подспудно боялся, не использую ли Дорри, чтобы почувствовать себя благородным человеком.

Каждый раз, разговаривая со своими родителями, я хотел рассказать им о Дорри, но боялся сглазить. Только через несколько месяцев обмолвился, что кое с кем познакомился.

– Она прекрасна, рисует невероятные фантастические пейзажи. И у нее жутко классный сын.

– Сын? – хором переспросили они.

– Он, что?.. – начала мама.

– Да, он болен, – ответил я.

Мама как будто решила просверлить меня взглядом из другого штата. Отец лишь покачал головой.

– Надеюсь, сынок, ты понимаешь, во что ввязался.

– Боже, Скип! – мама прижала руку ко рту, словно пытаясь не выпустить наружу свое разочарование.

– Вообще-то это хорошо, – возразил я. – Для меня. И для них.

Выглянув в окно, я увидел коттеджи и представил, как Фитч читает мои комиксы.

– Будем надеяться, – сказала мама.

Закончив разговор, я пошел к коттеджу и обнаружил, что Дорри сидит во дворе и разглядывает небо в маленький телескоп, а потом смешивает краски, пытаясь изобразить за луной воображаемую воронку – вихрь фиолетового и желтого. В центре смерча, возможно, в миллионах световых лет от него, кружила вокруг алой звезды голубая планета, чем-то похожая на Землю.

– О чем ты думаешь? – спросил я и вдруг заметил, что от слез тушь на ее ресницах размокла и склеила их в крошечные язычки пламени.

Я подумал, она переживает за Фитча, ведь других детей, в отличие от меня, она не встречала. На работе ей приходилось всего лишь выдавать деревянные коробочки с пеплом, а в компьютере по каждой не значилось ничего, кроме имени, фото, роста и возраста.

– Я все думаю, станет ли ему когда-нибудь лучше настолько, чтобы он смог лазить по той конструкции во дворе. Станет ли всем им настолько лучше.

Я смотрел на качели, на радужную карусель и пытался представить, как тут играют дети. Я никогда не хотел детей, но факт, что я уже не помнил, когда видел ребенка на улице, или на переполненной баскетбольной площадке, или в автобусе по дороге в школу, меня нервировал.

– Управляющий парка как-то сказал мне, что детские площадки тут для поддержания морального духа, – ответил я. – Чтобы дать надежду пациентам, участвующим в испытаниях. Думаю, многие и правда надеются однажды увидеть на горке своих детей.

Мы пошли к площадке. Шагая следом за Дорри, я скинул ботинки, чтобы ощутить под подошвами холодный песок, а потом сел на качели. От тумана на сиденье осталась влага. Она впитывалась мне в джинсы, на заднице, наверно, уже образовалось темное пятно. Светящиеся окна трейлеров и коттеджей казались маленькими телеэкранами, транслирующими кино о том, как люди моют посуду, ужинают, ссорятся. Один из охранников колотил тяжелую грушу. Молли с родителями играла в какую-то настольную игру. Виктория занималась йогой.

– Хотелось бы мне, чтобы народ временами выходил, – заметил я. – Не только для того, чтобы как зомби таращиться в костер или напиваться.

– Мы уже привыкли замыкаться в себе, выживать. Как их винить? – отозвалась Дорри. – Знаешь, Фитч говорит о парке, будто это какая-то земля обетованная. Когда мы приехали, он аттракционы лишь мельком успел увидеть, но только о них и мечтает. Спрашивает, пойдем ли мы кататься, почему я не веду его туда в те дни, когда он лучше себя чувствует.

– И что ты отвечаешь?

Дорри притянула цепи, на которых крепились наши качели, друг к другу, и мы стали раскачиваться рядом, прочерчивая ногами в песке параллельные дуги.

– Я не знаю, что ответить. Обычно просто меняю тему.

– Поразительно, в городе всего этого не видно, – помолчав, сказал я и указал на небо.

Я и сам не знал, что ей ответить. Просто взял за руку и стал смотреть на огромное кладбище давно умерших звезд.

Потом мы вернулись в коттедж, и Дорри несколько минут наблюдала, как сын ворочается во сне. Она рассказывала, что первым признаком его болезни стало нарушение режима сна. Сколько бы он ни проспал, глаза у него все равно то и дело слипались. И голова постоянно была словно в тумане. От здоровой жизни у него осталось всего несколько счастливых воспоминаний. Например, уроки плавания. Как-то они поехали в отпуск, и Дорри держала сына на руках на мелководье залива Ханаума, он бил ногами, а вокруг сновали рифовые рыбки. Именно тогда он и подхватил вирус – вдохнул вместе с водой. Почти все заразившиеся тогда на Гавайях дети в течение первых шести месяцев либо умерли, либо впали в кому. Это было еще до того, как врачи научились замедлять мутацию клеток с помощью генной терапии и лечебных коктейлей. Фитч целых два года цеплялся за остатки прежней жизни, пережил три трансплантации органов, преодолел все трудности.

– Слушай, ты не против немного развеяться? Может, кино посмотрим? – ожидая, что Дорри даст мне зеленый свет, я стал искать какой-нибудь веселый фильм.

– Только не грустное, – сказала она.

– Мы же в Городе смеха.

Я все кликал пультом, а она молчала.

– Придумала что-нибудь?

– До сих пор ему везло, – невпопад сказала Дорри. – Благодаря бывшему мужу у Фитча было куда больше возможностей, чем у других детей: пересадка печени, почки, легкого. Но для мозга плана Б нет. Лечение помогает замедлить процесс, но это только вопрос времени.

– Ладно, если ты не в настроении, не будем смотреть, – я выключил телевизор.

– Нет, включи что-нибудь дурацкое.

Она прижалась ко мне, а я стал вспоминать, сколько подобных вечеров пережил за последние девять месяцев – отчаянные попытки забыть прошлое, не думать о будущем и обрести некое подобие равновесия, которое, как мы оба понимали, не может продлиться долго.

* * *

На следующий день я проснулся от далекого рева «Осириса», работавшего в тестовом режиме. Дорри спала, подобрав под себя ноги и прижавшись ко мне. Обычно, когда она просыпалась, я уже был в парке и натягивал свой костюм. Выглянув в окно, я понял, что другие сотрудники заняты тем же, чем и я – пытаются улучить момент и выскочить из домика, ни с кем не столкнувшись. Никто не хотел по-соседски поболтать, у каждого в голове и сердце бесконечно проигрывались похороны, а перед глазами маячила башня «Осириса», где каждое утро ровно в восемь из динамиков начинало звучать «Утро» Грига и приятный женский голос, временами зачем-то имитировавший британский акцент, призывал сотрудников улыбаться, смеяться и не забывать, как мы помогаем детям и всей стране.

В соседней комнате Фитч смотрел старую серию «Барни и его друзей». Я выбрался из кровати и подошел к отделявшей его от всего мира стеклянной перегородке. Он взглянул на меня, помахал и продолжил рисовать карандашами лабиринт. Сегодня он вроде неплохо выглядел, а значит, впереди были видеоигры, комиксы и медсестра из парка, регулярно приходившая проверить его жизненные показатели. К сожалению, такие приливы энергии обычно длились недолго и пока нельзя было сказать, что лечение дает положительный эффект. Лицо у парнишки немного порозовело, но глубоко запавшие, окруженные синяками глаза по-прежнему выдавали в нем человека, не знавшего отдыха.

– Спорим, ты бы из него не выбрался, – Фитч скрестил руки на груди. А потом приложил к стеклу листок с нарисованным лабиринтом. – Нужно помочь принцу освободить принцессу. Он пришел ее спасти, но сам заблудился.

– А что означают стрелки? – спросил я. – И вон те прямоугольники посреди дорожки?

– Шипы и люки, – объяснил Фитч. – Еще тут есть существо – наполовину Пегас, наполовину акула. Если принц и принцесса не убегут, оно их съест. Раз, два, три – и нету…

Я спас принца и принцессу, а потом вручил Фитчу новый журнал комиксов. У нас уже образовалась такая традиция. Мы с братом оба увлекались комиксами, собрали около трех тысяч выпусков. Они давали возможность переместиться в более яркий мир, отрешиться от реальности и мечтать. Мне хотелось и с Фитчем этим поделиться. Он уж точно заслуживал другого мира.

Листая один из любимых выпусков брата о Фантастической Четверке, пацан все спрашивал:

– Это кто? А это?

Он уже начал интересоваться второстепенными героями.

Я стал объяснять, что персонажи летели на космическом корабле, угодили в бурю и так получили суперсилу.

– Жаль, что я не угодил в космический шторм, – вздохнул Фитч.

– А кем бы ты хотел стать? Человеком-невидимкой, человеком-факелом, научиться растягиваться или сделаться твердым, как камень?

– Я бы хотел уметь превращаться в каждого из них или вообще в любого, в кого захочется.

Тут я понял, что мальчика сильнее, чем обычно, утомил наш короткий разговор. Глаза у него начали слипаться, он уронил комикс на колени и повалился на кровать. Я приложил к стеклу руку на прощание и пообещал, что попозже зайду его проведать.

В гостиной я нашел Дорри – она уже проснулась и просматривала письмо от одного из врачей, проводивших исследование. Все это время она часами выискивала программы по испытанию новых лекарств, которые сейчас проводили в Америке и за границей, и в каждую отсылала историю Фитча. Я сел рядом с ней на диван, она же взяла со столика чашку утреннего кофе.

– Врачи говорят, первый курс таблеток почти не замедлил распространение вируса, – объяснила она. – А если Фитч будет принимать их слишком долго, они могут вызвать серьезные побочные эффекты. Сейчас ему дают маленькую дозу, попробую поискать другие программы.

– Тогда вам снова придется переехать?

Я думал о себе, о том, чего стоит все это движение вперед, о том, сколько у Фитча впереди хороших дней и сколько таких, когда на него даже смотреть невыносимо. Дорри, кажется, по-прежнему верила – или хотела верить – что все будет хорошо. А я играл свою роль – верного друга, посредственного любовника, коллеги, некого подобия отцовской фигуры для Фитча.

– Мы отправимся куда угодно, лишь бы ему там дали шанс, – сказала она.

* * *

На работу я явился на час позже, менеджер взглянул на часы.

– Знаю, – кивнул я. – Извини. Личные проблемы.

Он, однако, не стал меня отчитывать, а предупредил, что сегодня утром одну семью пометили красным флажком, означавшим «возможно, попытаются сбежать». Шестилетней Кайле МакНамара присвоили пятый уровень биологической опасности, тело ее покрывали открытые пустулы, и она никогда не снимала одобренный Министерством здравоохранения розовый защитный костюм с нарисованным плюшевым мишкой. Хотя взрослые заражались очень редко, сотрудники парка рисковать не хотели – никому не улыбалось принести вирус своей семье. Мать девочки была невероятно набожной, свято верила в силу молитв и не давала дочери лечебных коктейлей, которые пили другие дети. Кроме того, когда аниматор велел всем маленьким посетителям пройти в Страну Учебы, она не захотела расставаться с Кайлой. Мне приказали не вмешиваться, но и глаз с них не спускать.

– Если что-то начнется, сразу звони, – наказал менеджер. – Нам тут драмы не нужны. Дети должны верить в иллюзию. Ее отец приедет после обеда.

Жонглируя мешочками с фасолью, я незаметно следовал за подозрительной семьей. Внутри костюма был закреплен маленький вентилятор, обычно спасавший меня от перегрева, но сегодня в нем сели батарейки. Капавший со лба пот щипал глаза, футболка и трусы прилипли к телу. Я чуть приподнял мышиную голову, чтобы глотнуть воздуха. Кайла указывала то на киоск с воздушными шариками, то на лоток с мороженым, то на автодром. Мать не обращала на это внимания. С виду казалось, девочка вот-вот потеряет сознание. Руки и ноги у меня отяжелели от жары, голова кружилась. Я твердо решил не дать матери Кайлы испортить дочери последний день. Девочка послушно следовала за родителями, и я подумал, что Фитч тоже всегда старался быть храбрым ради Дорри, даже если в легких у него жгло, а живот болел так, что он мог только пить. Из динамиков играл «Танец маленьких лебедей». Миссис МакНамара встала вместе с Кайлой в очередь к «Дипси Дудл» и украдкой оглядывала толпу из-под огромных солнечных очков. Когда она поворачивалась ко мне, я немедленно входил в роль и принимался весело отплясывать.

– Просто посади бедняжку на чертов аттракцион, – шептал я в мышиную голову. А сам все думал: интересно, о чем мечтает Кайла? Может, как и Фитч, полететь в космос? – Хоть это ты можешь для нее сделать?

Однако стоило им приблизиться к лодке, как мать улизнула из очереди и стала пробираться сквозь толпу, таща Кайлу за собой.

– У нас беглец, – оповестил я по рации менеджера и охрану. – Повторяю, у нас беглец. Немедленно пришлите подкрепление.

Я бежал за Кайлой и ее матерью, опасаясь, что охрана сразу не сориентируется и стрелки на вышках сработают быстрее. Люди в черном осматривали парк сквозь прицелы винтовок.

– Скажите снайперам повременить, – пробормотал я в рацию. – Я вижу семью.

– Охрана «Роллердрома» спешит на помощь, – отозвался менеджер.

Мать с дочерью замедлили бег. Я крался за ними, прячась за указателями и кустами, чтобы меня не заметили. Они двигались к забору, а тот, несмотря на таблички «Осторожно, высокое напряжение», не был подключен к электричеству.

– Простите, мэм, – окликнул я женщину, медленно приближаясь к ней, – здесь нельзя находиться. Кайла, у тебя все хорошо? Хочешь прокатиться на аттракционе?

Девочка посмотрела на мать, потом на меня. Ее маленькая грудная клетка вздымалась и опадала.

– Вы не понимаете, – заплакала миссис МакНамара. – Они хотят забрать ее. Я думала, что справлюсь. Но я не могу ее отпустить.

Девочка, не в силах стоять, прислонилась к матери.

– Все хорошо.

Я раскинул руки в стороны, как спаситель. Конечно, парк – это лучше, чем переполненная больница или переоборудованный в чумной барак склад, но какому родителю захочется прощаться с ребенком?

– Я пришел помочь вам. Кайла, возьми меня за руку.

Я подобрался ближе еще на пару шагов. И был уже на расстоянии вытянутой руки, когда что-то вышибло из меня воздух и я внезапно понял, что лежу на земле и у меня раскалывается голова. Оказалось, меня ударил в живот какой-то мужчина. Он сорвал с меня мышиную голову и крикнул держаться подальше от его семьи. Наверное, можно было бы схватить его за ногу и повалить, как теленка, но нас учили, что гостей трогать нельзя под страхом увольнения. Мужчина плюнул мне в лицо, я закрыл глаза и сказал, что мне очень жаль. Когда он влепил мне хук справа, я вздрогнул, а после просто смотрел, как синие звездочки кружат вокруг уводящих семью охранников на роликах.

* * *

– Не понимаю, почему ты хотя бы не попытался увернуться, – сказала Дорри, осматривая мои синяки и царапины.

Она рассказала, что мать девочки упала в обморок, когда она вручила ей урну с прахом дочери, а отец извинился за то, что ударил мышь.

– Я никогда не дрался, – ответил я.

В комнате Фитча низко гудел ингалятор, вдувая мальчику в легкие целебный туман.

– Кстати, Фитч сегодня тебя звал. Ему с самого утра нехорошо. Голова болит и трудно дышать. Врачи говорят, появятся и другие проблемы, ведь они пытаются постепенно снять его с лекарств. Через месяц в университете Джона Хопкинса стартует еще одно исследование. Думаю, его отец может задействовать свои связи. Он уже пытался, но пока ничего не вышло.

Я взял со стола рисунок – Дорри, Фитч и какой-то мужчина, вероятно, отец мальчика, сидят на берегу озера. Дорри смотрела на меня так, будто я проник в ту часть ее мира, которую она не собиралась мне показывать.

– У нас почти не было времени. Муж – наверное, пора уже привыкать говорить «бывший муж» – все время твердил, что вот-вот достанет для Фитча новое легкое или новое сердце, шли месяцы. Не знаю… Я так от всего этого устала, Скип.

Дорри подошла к стеклянной перегородке, отделявшей нас от Фитча, и застыла на пороге его комнаты. Я прошел в кухню, налил ей бокал вина и с удивлением оглядел идеальный порядок в холодильнике: контейнеры с едой на неделю, помеченные ярлычками лекарства Фитча. Потом подошел к Дорри сзади и вручил бокал. Она разом осушила половину. А я стоял и гадал, в каком качестве больше всего ей нужен сейчас. Мы смотрели на мигающие огоньками приборы, на игрушечный прожектор, проецировавший на потолок звезды. Мальчик дышал сипло. Мы оба знали, что без лечения он протянет месяц, в лучшем случае два.

В четыре утра нас разбудил плач Фитча. Мальчик жаловался, что у него раскалывается голова и внутри все горит. Пока Дорри мыла руки и надевала маску и перчатки, его уже вырвало на кровать. А голова, по его словам, стала болеть еще сильнее.

– Может, я могу чем-то помочь? – предложил я.

– Нет, – ответила она. – Я сама им займусь. Уже позвонила медикам. Скоро придет дежурный доктор, подожди на улице.

Я сидел на крыльце и смотрел на пылающую огнями стрелу «Осириса» – этакая молния, приговор небес. Врач пришел, потом ушел. Я просидел на пороге несколько часов, пока Дорри не вышла и не сказала, что Фитч наконец успокоился.

– Теперь с ним все хорошо? – спросил я.

Дорри оглянулась на дом, не зная, как ответить. Крыльцо постепенно заливал солнечный свет, предвещая начало нового дня в «Городе смеха». Нас словно придавило тишиной – неким подобием гравитации, которое парк изо всех сил старался отрицать.

– Не думаю, что с ним когда-нибудь будет все хорошо, – наконец ответила она.

На следующий день у меня на попечении оказалась группа детей – маленькая Джейни, насмерть вцепившаяся в голую Барби, Женевьева, у которой не хватало переднего зуба, Фонг – пацан в поношенной кепке «Брюинз» и Мэдисон, который просто хотел поехать домой. Обычный день в «Городе смеха» – а значит, в рабочее время мне предстояло шутить и смеяться, потом помочь сотрудникам крематория очистить вагончики аттракциона и отправиться домой с чувством, что от меня осталась одна оболочка. По дороге домой я заскочил в «Оливковый сад», взял ужин для Дорри и мороженое для Фитча на случай, если он сможет его съесть. Я ждал своего заказа и прихлебывал пиво. Бармен заметила, что выгляжу я дерьмово.

– Дерьмовее, чем обычно, – уточнила она.

– Плохо спал, – буркнул я и не стал продолжать разговор.

Покопался в телефоне, пролистнул заставку с фотографией брата и впервые за несколько недель подумал, не позвонить ли родителям. Но что я мог им сказать? Вы были правы? Я без понятия, что мне теперь делать? По висевшему над стойкой телевизору шел репортаж о том, как люди и дикие животные бегут из района Сан-Франциско, а в Муир Вудс, древнем лесу, бушует пожар из-за беспрецедентной летней жары. Затем пошла реклама похоронного отеля, предлагавшего продолжительные прощальные церемонии. В обеденном зале, поставив на стол урну, ужинала пара. Официанты направились к сидевшему за столиком в углу пожилому мужчине и запели «С днем рождения».

Когда я пришел к Дорри, та, лежа с сыном в кровати, читала ему вслух один из моих комиксов. По ее красным глазам я понял, что крошечный организм Фитча снова засбоил. Дорри нарисовала на стене комнаты марсианский пейзаж – бесплодную красную равнину, вулканы на горизонте и марсоход НАСА на солнечных батареях.

– Можно с тобой поговорить? – спросила она. – Мороженое оставь тут.

Она поцеловала сына в лоб, и мы вместе вышли из дома. Уселись на качели на детской площадке и стали плавно раскачиваться над песчаной площадкой.

– Я дала ему двойную дозу прежнего лекарства. Скоро ему станет чуть получше. Но таблеток осталось совсем немного

– Что случилось? – спросил я.

Глядя на линии, которые наши ноги прочертили в песке, она взяла меня за руку.

– Я вот подумала. Может, отвезти его в парк, пока он еще может получать удовольствие от аттракционов?

Я смотрел на огни «Осириса» и думал о сотнях детей, которых отправил в заезд за этот год – наверное, хватило бы на целую школу. Некоторые просили посадить их вперед, чтобы лучше все видеть, когда поезд помчится вниз. Вскоре я перестал запоминать их имена, но, закрывая глаза, по-прежнему видел их лица. В каком-нибудь параллельном мире мы с Фитчем могли бы катиться в вагончике вместе, держаться за руки, орать на виражах, чувствовать, как ветер бьет в лицо и надувает наши рукава, а окружающий мир сливается в радужное пятно. Потом я посадил бы его себе на плечи, пошел в сувенирную лавку и купил все, что он захочет. И парк был бы другой. Например, «Диснейленд» или «Юниверсал», или «Шесть флагов» (нет, только не этот!) Домой к Дорри мы вернулись бы, еле волоча ноги (вдруг на том рисунке третьим все же был я?), и Фитч рассказал бы ей, на каких аттракционах мы катались и как он ничего не боялся, даже когда поезд делал мертвую петлю.

– Уверена? – спросил я.

– Мне ответили, когда начнутся испытания новых лекарств. Они даже не могут гарантировать, что он попадет в программу. Записали нас в лист ожидания, черт их возьми.

Поднявшись на ноги, я поцеловал ее в макушку, прижался лбом к ее лбу, стараясь ни словом не обмолвиться обо всем, о чем не следовало говорить, обо всем, что она на самом деле просила меня сделать. И ответил:

– Хорошо.

Перед сном я написал маме: «Люблю тебя. Я тоже по нему скучаю. Каждый день. Но я все еще здесь. И ты все еще здесь. И ты всегда поддерживала нас обоих».

Утром приборы показали, что ночь для Фитча прошла хорошо, но мы знали, что, когда он проснется, все может измениться и что хороших дней у него осталось мало. Мальчик еще спал, и мы с Дорри тихонько пробрались в его комнату, развесили над кроватью растяжки и воздушные шарики. Я положил ему на колени футболку «Города смеха» с логотипом в виде многочисленных петель «Колесницы Осириса».

– Ой, что это? – открыв глаза, растерянно пробормотал полусонный Фитч, оглядывая комнату. Затем увидел футболку и выкрикнул: – О боже! Это правда? Вы отведете меня в парк?

Дорри кивнула, Фитч спрыгнул с постели, отцепил от себя все датчики и стал совать в сумку любимые игрушки, последний принесенный мной комикс, пакет сока, куртку. Потом спросил, что еще может ему понадобиться.

– Только твоя симпатичная мордашка, – ответил я. – Отправляемся сразу после ужина.

Я вручил Фитчу карту парка, он разложил ее на полу, и я стал объяснять ему, какой символ что означает. Провел пальцем по дорожке, где были вырезаны имена посетителей, показал разрисованные ворота во дворик, где стоял «Смехатерий» и другие развлечения.

– Иногда посетителям разрешают покормить тюленей рыбой из ведерка, – сказал я, указав на «Аквазону».

– Я знаю, – кивнул Фитч.

– Он знает, – подтвердила Дорри.

Пацан вытащил из игрушечного сундучка карту «Города смеха», которую сам нарисовал фломастерами. На каждом аттракционе катались человечки – он, его мать и я. А еще мы, держась за руки, шли по дорожке мимо каруселей. В углу Фитч выписал названия аттракционов, на которых больше всего хотел прокатиться, и шоу, которые мечтал посмотреть. Потом он указал на «Смехатерий», обернулся ко мне и спросил:

– А ты будешь в костюме? В костюме мыши?

– А ты хочешь, чтобы я был мышью? – спросил я.

Фитч долго думал, но в итоге решил, что хочет, чтобы я принадлежал только ему.

– Неа. Если ты будешь мышью, с кем же мне кататься?

На работе я постоянно получал сообщения от Дорри: она писала, что Фитч весь день изучает карту парка и по новой собирает сумку. В обеденный перерыв я зашел в сувенирную лавку, купил ему костюм космонавта, кепку с надписью «Младший командир космического корабля» и светящиеся в темноте кроссовки. Коробку с подарками я просунул в окно стеклянной перегородки, когда вечером вернулся в коттедж Дорри. Фитч взял ее, встряхнул и стал рассматривать нарисованные на подарочной бумаге крошечные американские горки.

– Это за что? – спросил он.

– Подарок на день рождения, – объяснила Дорри. – Ты так хорошо себя вел, что мы решили вручить его сильно заранее.

Я думал, Фитч просто разорвет упаковку. Он же стал отклеивать скотч, очень методично и аккуратно, чтобы не порвать бумагу. Вытащив из первой коробки скафандр, приложил его к себе. Затем надел кепку, осмотрел себя в зеркале и довольно улыбнулся.

– Как здорово! Спасибо!

– Командир, наша миссия на сегодня – отлично повеселиться, – сказал я. – Справимся?

Фитч вытянулся в струну и отдал мне честь:

– Да, сэр!

– Тогда натягивай снаряжение. Вылет в семнадцать ноль-ноль.

Фитч, держа Дорри за руку, вел ее по дорожке через парк. Я шел позади, старался не смотреть на «Осириса», разглядывал прядь волос Фитча, торчащую из-под кепки, которую он украсил наклейками с планетами и динозаврами, и сиреневое платье Дорри, которое, по ее словам, она так до сих пор ни разу и не надевала. Она не сводила глаз с сына. Я заметил, что сквозь трещины в асфальте проросли цветы, а солнце от загрязненного воздуха казалось почти красным.

– Послушай-ка, скоростной демон Фитч! Я тут кое с кем поговорил, и тебе разрешат погладить животных. А еще мы сможем поиграть в мини-гольф одни на всей площадке.

– Да я от тебя мокрого места не оставлю, – пообещал Фитч.

* * *

– Хочу посмотреть тигров! – закричал он, как только мы вошли в парк. – Нет, сначала прокатимся!

Фитч указал на чашки «Дипси Дудл». Мы проехали три круга, вращаясь вокруг своей оси, и когда слезли с аттракциона, мир долго еще кружился перед глазами. Фитч забрался на дракона, сквозь чешую которого проглядывало проволочное нутро, и пролез через сказочное дерево, которое давно пора было отремонтировать. Однако он видел кругом только волшебство, и, глядя на то, как он носится по парку и улыбается, по-настоящему улыбается впервые за все время нашего знакомства, я на мгновение почти забыл, где мы.

Дорри все больше молчала, оживала только, когда Фитч звал ее сфотографироваться или прокатиться с ним на аттракционе. Когда мы ходили от одной горки к другой, она держалась позади, а в «Смехатерии» почти не ела.

После ужина Фитч бросился к игровым автоматам, а Дорри спросила меня:

– Скип, можешь рассказать, как все будет?

– Ты правда хочешь знать? – уточнил я.

– Ты сам посадишь его в вагончик, верно? Мне нужно понимать, о чем я тебя прошу.

– Ему не будет больно, – начал я. – Обычно сначала наступает период эйфории. А после большинство детей теряют сознание. На третьем вираже его не станет.

– Нет, я хочу понять, как ты это делаешь, – покачала головой она. – Если бы ты не был знаком с Фитчем, он был бы для тебя просто очередным ребенком, которого ты отправил в заезд? Ты всех их помнишь?

Дорри смотрела, как сын режется в игровые автоматы, я же рассказывал, что после каждого заезда заношу в компьютер все детали – пишу, что Эмма пела песенки из диснеевских мультиков, Колтон обклеился временными татуировками, Стейси была в огромной футболке с надписью CLIMATE CHANGE THREATENS BEER! а один мальчик рассказал мне, что хочет стать морским биологом.

Потом мы купили жетонов на двадцать долларов, Фитч взял себе плюшевого тигра, и мы все вместе подошли к Шарокату. Я провел с Фитчем и Дорри много вечеров, но именно сегодня мне захотелось сказать ей:

– Мне он тоже дорог.

– Я знаю, – ответила она.

Время заканчивалось. Фитча записали в группу «4В: дети, спонсируемые хосписом». А это означало, что у нас остался только час. Парковые дрессировщики, мои соседи, специально для Фитча показали суперномер с кошками и разрешили ему покормить морских львов. Затем, не проронив ни слова, я повел Фитча и Дорри к «Колеснице Осириса». Мальчик посмотрел на нее, потом заглянул в карту. А я понял, что так никогда и не узнаю, понимал ли он, к чему все идет.

– Сейчас сюда? – спросил он.

– Твоя мама не любит американские горки. А я сегодня отвечаю за пульт управления.

Я сказал правду. Менеджер позволил мне самому нажать «Пуск».

– Горка для настоящих мужчин. Ты же у нас как раз такой, верно? Командир космического корабля.

– Да, – ответил Фитч. – В смысле, да, сэр. Я настоящий мужчина. Но…

– Мм?

– Можно мне взять с собой тигра?

Дорри опустилась на колени и протянула ему игрушку.

– Я очень тебя люблю. Мамочке так весело было сегодня.

Она попросила разрешения снова его обнять, а затем Фитч побежал к «Осирису». Дорри, всхлипывая и цепляясь пальцами за мою футболку, прижалась ко мне, Фитч пристроился в конец очереди, за другими детьми. Я чувствовал, как его мать виснет на мне – у нее подкашивались ноги.

– Сейчас приду, – крикнул я Фитчу, помогая ей удержать равновесие.

И едва расслышал его ответ:

– Я сяду в этот вагончик. Потом подойди пристегни меня.

Дорожка словно покрылась зыбучими песками. Каждый шаг давался мне огромным трудом, внутри поселилось эгоистичное желание еще побыть втроем, продлить время Фитча с нами. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и приказал себе думать о хорошем – о том, что с помощью командира космического корабля Фитча мы одержим межгалактическую победу. Потом представил, как мальчику постепенно становится все хуже, как его тонкая, как бумага, кожа окрашивается в такие цвета, будто каждая ее клетка пылает огнем. Напомнил себе, что вирус пожирает его мозг, каждую минуту уничтожает крохотную его частичку и уже добрался до синапсов. А потом открыл глаза и увидел его в вагончике – такого живого и радостного.

Фитчу, верно, казалось, что он уже вознесся в небо и под свет Ориона летит к Юпитеру или Венере. От нетерпения он ерзал на сиденье и потирал руки. Я запахнул на нем новую курточку, вытянул ремни и пристегнул его. Он спросил, можно ли ему потом мороженое, а я чуть не ответил – конечно, сколько пожелаешь. Потом всмотрелся в его лицо и подумал: что, если это последнее желание космонавта, знающего, что домой он не вернется? Я дал мальчишке пять и велел держаться покрепче. А еще сказал, что его миссия – спасти мир, что я хочу слышать, как он вопит при виде звезд и вскидывает руки высоко-высоко, чтобы дотянуться до самого неба.

В последний раз я помахал ему из-за пульта. Фонари у входа на аттракцион высветили оранжевым его фигурку среди других возбужденных предстоящей поездкой детишек. Я нажал красную кнопку, и цепи зазвенели, выпрямляя состав. С каждым звуком по моему телу прокатывалась дрожь, требуя немедленно остановить карусель. Дорри с другими родителями стояла у ворот под присмотром охраны. Я опустился на сиденье в темной кабинке и стал ждать. В какую-то секунду мне показалось, что я слышу, как кричит Фитч, и что более счастливого визга я в жизни не слышал, потом грохот «Осириса» заглушил все остальные звуки, а затем наступила тишина.

Сквозь сад воспоминаний

Мы с родителями возвращались домой в Пало Альто из Миннеаполиса, с запоздалых поминок моей кузины Кайлы, которая три месяца назад ушла с помощью эвтаназии. В последний день путешествия я уснул на заднем сиденье; сквозь трещину в оконном стекле тянуло дымом, и запах напоминал мне о доме. Было жарко, голова кружилась, а когда я поднимал глаза к небу, звезды неслись по нему с бешеной скоростью, будто кто-то проводил по вселенной кистью. Но отец не захотел останавливать машину. Сказал, мы как раз успеваем к намеченному времени. Очнулся я через неделю в чумном отсеке больницы; родители смотрели на меня в окошко карантинного бокса.

– У детей, с которыми ты сидел, пока шли поминки, выявили вирус, – прозвучал мамин голос из интеркома рядом с кроватью. – Их родители клялись, что сделали анализы перед церемонией. Мы думали, тебе ничего не угрожает. Прости нас, Джан.

– Гребаные фабрики микробов, – буркнул я, стараясь сфокусировать зрение.

В горле першило, каждое произнесенное слово провоцировало приступ кашля. Я вспомнил, сколько воняющих дерьмом детских ручонок тронуло мое лицо, когда мы играли в «Твистер», вспомнил, что вентиляция у тетушки в подвале работала из рук вон плохо. Моими соседями по палате были в основном взрослые – одни лежали на своих койках и таращились в потолок, другие явно были без сознания, и медицинские приборы вдували им в легкие воздух.

– И как сейчас дети?

– Кента в реанимации, остальные боле-менее нормально, получают генную терапию, – ответила мать.

Я кивнул, и спину прошило острой болью. Хотелось уснуть и не просыпаться целую вечность.

– Детская схема лечения для взрослых, похоже, не годится, – объяснил отец. – А может, появился новый штамм. Врачи теперь считают, что болезнь передается не воздушно-капельным путем, впрочем, точно никто не знает. Какие-то студенты вроде бы заразились на пляже, возможно, инфекция была в сточных водах.

Тело стало чужим, я будто смотрел на него со стороны. Не чувствовал простыню, укрывавшую мои ноги. Кожа на руках сделалась удивительно бледной, почти прозрачной, казалось, я превращаюсь в некое глубоководное существо.

– Что со мной происходит? – спросил я.

Родители, обнявшись, покачали головами – до сих пор я не видел, чтобы они так открыто проявляли нежность друг к другу на людях.

– Мы не знаем, – сказала мама.

Слышно было, как бегут по коридорам врачи и медсестры, торопясь к больным, как бубнит неподвижный пациент, как тихо взрывается что-то в дефибрилляторе. Я хотел сказать родителям, что я люблю их, но губы будто склеились. И удалось только что-то невнятно промычать. Мама заплакала и прижала руки ко рту. Кожа становилась все более прозрачной, по венам поплыли звезды. Мама заговорила по-японски, что делала только в минуты особо сильных огорчений. Отец стал звать на помощь. А я на секунду зажмурился.

В себя я прихожу в темноте. Непонятно даже, открыты ли у меня глаза. Я зову на помощь в надежде, что придет сестра и включит свет или кто-нибудь из соседей отзовется, чтобы я понял, что не один. Больничной пижамы на мне уже нет, кажется, я одет в футболку и джинсы. Трубка из носа больше не торчит, и обезболивающее не поступает в вену из капельницы. Воздух под босыми ногами по ощущениям примерно такой, как дети представляют себе облака – можно разорвать руками и в то же время запрыгнуть сверху и поваляться, бесконечность и мягкий кокон одновременно. Воздух над головой удивительно легкий, словно гравитация исчезла, однако при такой физике должна присутствовать заземляющая сила. Провожу руками под ступнями, но все равно не понимаю, на чем же я стою во тьме.

Бреду вперед, и вскоре до меня доносятся голоса. Где ты? Я тебя не вижу. Телефон не включается. Мой тоже. Не молчите, говорите! Тела, раскинув руки, идут на звук и сталкиваются – ударяются друг о друга грудью, стукаются лбами, как бильярдными шарами. Мы начинаем считать, понимаем, что всего нас десять. В основном люди, как и я, попали сюда из чумного отделения больницы, но есть и те, кто делал что-то обыденное. Адвокат из Вашингтона собирался на работу и ел овсянку с дочерью. Бандит недавно вышел из тюрьмы, где отбывал срок за ограбление брата. Студент и влогер, снимающий ролики про компьютерные игры, рассказал, что ему только вчера поставили диагноз. Он лежал в кровати и играл в игру, надеясь, что еще успеет пройти ее до конца. Пожилая женщина говорила по телефону с дочерью, только что похоронившей своего ребенка.

– В последнее время дочка сильно кашляла, – объясняет она. Очень громко объясняет, почти кричит, хотя разделяет нас по ощущениям всего пара футов. – Я убеждала себя, что это грипп.

– Меня навещали в больнице родители, – произношу я на чистейшем английском, без намека на японский акцент.

И сам кайфую от вылетающих изо рта звуков – идеальный калифорнийский парнишка, смакует на языке окончания слов, будто они из сиропа сделаны.

Все замолкают, и тишина так звенит в ушах, что болят барабанные перепонки. Я щиплю себя, чтобы проснуться. Надеюсь, что увижу глядящих на меня родителей. Закрываю глаза, открываю снова. Топаю ногой по не-полу, пытаясь преодолеть силу, которое меня держит, или прорвать воздушное одеяло, на котором стою.

Говорю:

– А вдруг отсюда можно выбраться?

– Но что, если нам положено оставаться здесь? – спрашивает кто-то.

– Я сидеть и ждать не собираюсь, – заявляет адвокат.

– Может, нас поместили в карантин? – предполагает пожилая женщина.

– Будем держаться вместе, – решаю я.

– С фига ли ты раскомандовался? – влезает бандит.

– Он единственный, кто хоть что-то полезное предложил, – осаживает его адвокат.

Ухватив друг друга за талии, мы паровозиком движемся во тьму, я ощущаю рядом тела своих спутников. Адвокат спрашивает, у кого какие версии, и вскоре мы приходим к выводу, что так или иначе оказались тут из-за чумы. Никто не знает, как давно мы здесь. Мы не устаем, не чувствуем голода. По логике впереди должен быть какой-то край, дверь или лестница, ведущая прочь отсюда. И кто-нибудь должен нас услышать, если мы закричим изо всех сил. Пожилая женщина начинает петь, чтобы нарушить молчание, все подхватывают, а потом по очереди предлагают, что спеть еще – «Битлз», «Карпентерз», «Токинг Хедс».

Я как раз распеваю «Кокомо», когда адвокат вдруг ни с того ни с сего признается, что у него был роман на стороне.

– Ну и зачем нам эта информация? – спрашивает геймер. – Просто так?

– У меня семья есть, – объясняет адвокат. – Боюсь, жена меня бросит.

– Не исключено, – отзывается пожилая женщина. – Но если ты с ней нечестен, у вас уже никогда ничего хорошего не получится.

– Мы типа теперь душу друг другу изливаем? – не унимается геймер. – Ладно, мой старший брат погиб в аварии, водитель, который его сбил, скрылся с места происшествия. А нечего было путешествовать с плохой компанией. Впрочем, я и сам не святой.

– Моя мать умерла от передоза, когда я был маленьким, – делится бандит. – Нет-нет, вы не то подумали. Я плакал ночами напролет, и она принимала стимуляторы, чтобы хоть как-то держаться. Отец всю жизнь винил меня в ее смерти. Отвратно со мной обращался, мудак старый.

Я жду своей очереди, однако мне не в чем признаваться. Я никогда не сбегал из дома ночью, чтобы накуриться. Никогда никому не изменял (у меня и подружки-то не было). Родители переехали в Америку после закрытия Фукусимы, так как отцу больше негде было работать. Мы поселились в Беркли и стали трудиться у дяди в пекарне. Я получил стипендию на учебу в колледже. Помню, как мать часами стояла в очередях в разных инстанциях и плакала. Как в школе я боялся разговаривать, стесняясь акцента. Почти ни с кем не общался и постоянно писал. Почему-то переживал, что родители мое творчество не одобрят, хотя они всегда хвалили мои рассказы и стихи, когда я им их показывал. Летом я приезжал из колледжа домой на каникулы и все время сидел в своей комнате. Отец, надев очки, читал мою писанину с помощью электронного переводчика.

– Хорошо. Очень хорошо, – говорил он и передавал листки матери.

В кармане рубашки он носил блокнотик, куда записывал все незнакомые слова и идиомы. И постоянно пытался использовать их в разговоре. Ужин просто отвал башки. Какой потрясный снимок ты сделал. Терияки – ум отъесть. Выпускной получился – огнище.

– Ты такой талантливый, – умилялась мама. – Но когда тебе начнут за это платить?

– Скоро, – обещал я родителям. – Творческим натурам всегда приходится долго пробиваться наверх. Самое главное, чтобы твои работы увидели правильные люди. А их не так просто найти.

Я вспоминаю о родителях и дяде, которые сейчас ждут меня в пекарне, где я подрабатывал в летние каникулы. Они, наверно, думают, я пишу очередной стих и совсем забыл о времени. А может, они уже дома и звонят в полицию. Отец, разговаривая с детективами, достает из кармана блокнотик и желает им ни пуха ни пера.

Мы движемся вперед и вскоре слышим новые голоса. Кто-то зовет на помощь, кто-то протяжно кричит: «Привет!». Мы говорим им, чтобы шли на звук наших голосов – сюда, сюда! – и вскоре они сталкиваются с нами.

– Я вел двадцать восьмой автобус, только выехал из Филлмора, как все вдруг потемнело. Показалось, будто я падаю, – рассказывает один из новичков.

– Падаешь? – переспрашивают другие.

– Ага, лечу с парашютом.

– Кто-нибудь еще помнит падение? – спрашиваю я.

Тишина.

– Господи, пассажиры, – вздыхает водитель. – Мой автобус…

Я задумываюсь о том, что рассказали новички. А что, если мы упали сюда сверху? Существует ли вообще «сверху» в месте, где ходишь по воздуху? Пока что ясно только, что движемся мы кругами.

– Ну, что скажешь? – спрашивает бандит.

– Возможно, единственный выход отсюда – это вверх? – предполагаю я.

– Или выхода просто нет, – замечает геймер. – И все мы в ловушке.

– Допустим, нужно лезть вверх, – вмешивается адвокат. – Но как? У нас же нет лестницы.

В отдалении раздаются новые голоса. Их слишком много, невозможно понять, откуда они доносятся. Пространство теперь гудит, как набитый людьми кафетерий. Слышны обрывки фраз на английском, испанском, немецком, китайском, еще каких-то незнакомых мне языках. Я предлагаю посчитаться: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять… А что если, что если?..

– Ты сбрендил, что ли? – рявкает бандит. – Мы так-то не в цирке.

– У меня вряд ли получится, – беспокоится пожилая женщина.

Я и сам не уверен, но попробовать стоит.

– Только подумайте, – убеждаю я. – Кем бы мы тут ни были, это явно не настоящие наши тела. Мы не устаем, не хотим есть. Нам не жарко и не холодно. Думаю, у нас получится. Ведь пораниться мы тут вряд ли можем.

Чтобы построить живую пирамиду, мы делимся на группы по комплекции, продолжается это по ощущениям несколько часов или дней. Все называют свой рост и вес. Но я же не врач и не полицейский, мне мало что говорят цифры. Тогда все начинают просто себя описывать – довольно крепкий парень, в спортзал ходил. Я воображаю спортивные шорты и майку.

– Так, те, что покрупнее, опускайтесь вниз, становитесь на четвереньки, – командую я.

Судя по нашим расчетам, которые стремительно теряют смысл, так как люди всё прибывают, мы можем построить пирамиду из пятидесяти этажей. Как ни странно, все начинают помогать друг другу занять свое место. А я гадаю: если бы мы видели друг друга, все шло бы так же гладко или нет?

Ощупываю нижние уровни пирамиды, проверяя, насколько они плотные и устойчивые. Я сейчас потрогал больше людей, чем за всю предыдущую жизнь. Но смущаться и скромничать не время.

– Нам нужно больше крепких ребят. Идите на мой голос, сюда, – зову я, замечая прореху в пирамиде.

– Ой, меня кто-то за задницу ущипнул, – вскрикивает женщина.

– А ну прекратить! Не то я до вас доберусь, – рявкаю я.

– А можно как-то побыстрее? – подает бандит голос из середины этажа.

Люди медленно взбираются на первый уровень, извиняясь, если наступили кому-то на голову. Я опять проверяю конструкцию, заполняю пустоты, убеждаюсь, что все держатся крепко и имеют опору под ногами.

– Ничего не выйдет. Меня вытолкнули, – кричит кто-то.

Слышно, как тело падает вниз, временами стукается о другие уровни пирамиды и охает: «Твою мать!»

– Не знаю, кто ты, но скорей забирайся обратно. Все получится. Вспомни о друзьях и родных! Забудь, что ты физически мог в прошлой жизни. Это больше неважно.

Пока я произношу эту тираду, падает еще несколько тел, и я каждого убеждаю вернуться на место.

Когда крупные занимают свои места в пирамиде, я велю самым легким забираться наверх. Через некоторое время они объявляют, что добрались, а я пока снова проверяю нижние этажи. И наконец легкий, как перышко, шагая по рукам, головам и спинам, поднимаюсь на самый верх, к невидимому небу. По дороге слышу обрывки разговоров. Чья это блестящая идея? Странно еще, что мы все тут не задохнулись. Я больше не выдержу. Выпустите меня. Выпустите меня!

Воздух постепенно становится все более разреженным, словно я карабкаюсь на Эверест, пробивая границу между Землей и Небом. Вскинув руки вверх, я пытаюсь за что-нибудь ухватиться и зову на помощь:

– Меня слышит кто-нибудь?

Пока я кричу, по телу прокатывает щекотная волна, а волосы поднимаются над головой, будто я в воде. Подергав пуговицу на брюках, отрываю ее. Поднимаю руку, пуговица вздрагивает у меня в ладони и уплывает в темноту. И тут вдруг пирамида под ногами начинает шататься, платформа из тел, на которой я стою, разъезжается, и все разваливается. Кто-то крепко хватает меня за лодыжки, а потом пальцы разжимаются, и я лечу вниз вместе с остальными, временами ударяясь о чужие тела и пружиня, как мячик. Приземляюсь на лысого мужчину с усами, вокруг паутиной шарят руки и ноги в поисках опоры.

– Все в порядке? – кричу я. Но меня заглушает хор жалоб и охов. Пытаюсь выбраться из кучи-малы. – Все в порядке?

– Да-да, в порядке. Мы же здесь неуязвимые, не забыл? Ну что, нашел ты Иисуса, или инопланетян, или еще кого? – отзывается бандит.

– Вообще-то нет. Но там наверху что-то вроде бассейна. У меня пуговица из руки уплыла.

– Кла-асс, – ворчит он. – Фокус прикольный, но чем это нам поможет? Ты-то все еще тут загораешь.

– Может, если подняться еще выше, течение станет сильнее.

– И сколько еще для этого понадобится людей? – спрашивает кто-то.

Сколь ни малый авторитет я себе заработал, первым предложив решение, я начинаю терять и его. Но народ все еще хочет выбраться. Всем нужно забрать из садика детей, покормить собаку, признаться в любви своим партнерам. И никто не хочет вспоминать, что в реальном мире в наших телах живет страшный вирус. Наверное, всем приятно верить во второй шанс.

– Смотрите! – кричит пожилая женщина.

И указывает вверх – а там кто-то или что-то будто включило ночник, мгновенно рассеяв темноту. Проекция звездного неба на потолке планетария, картинка из волшебного фонаря на стене темной комнаты – нет, это вообще не похоже ни на что земное.

Вокруг нас, словно косяк медуз, плавно опускаются вниз переливающиеся сферы размером с воздушные шары. Такие завораживающе красивые, что никто не пугается и не отворачивается, нам словно посчастливилось наблюдать некое космическое явление – рождение новой звезды, смерть планеты или северное сияние. Впервые мы можем рассмотреть друг друга. На мне футболка с Годзиллой, которую я как-то видел в витрине, но не смог себе купить, у бандита на руке татуировка в виде тигра, геймер одет в поношенную толстовку Стэнфордского университета, адвокат – в брюках цвета лососины и темно-синем поло, а на пожилой женщине застиранная майка с портретом Брюса Спрингстина. Теперь видно, что нас гораздо больше, чем мы думали. В свете шаров из темноты выглядывают тысячи лиц, а в самих сферах будто разыгрываются эпизоды из фильмов: мальчишки бегут по полю, пара занимается сексом в ванной, мужчина плачет в больнице, дети сидят на бетонном полу приемника эмиграционного центра. Изображения идут рябью, словно проецируются на поверхность воды. Адвокат подходит к ближайшему шару. Мы видим, как он флиртует с девушкой за стойкой закусочной, вручает ей свою визитку.

Пожилая женщина замечает в одном из шаров покойного мужа и в растерянности оборачивается к нам.

– Это мой Френсис, – она пытается схватить шар, и по картинке бегут волны. – На ощупь как масло.

Я беру ее за руку и завожу в сферу, остальные следуют за нами. Когда мы шагаем внутрь, внешняя оболочка шара омывает нас, будто мы ступаем под струи водопада. Однако выныриваем мы сухие и оказываемся в углу больничной палаты, в воздухе резко пахнет антисептиком. Более молодая версия женщины кормит лежащего в постели мужа, по телевизору идет телевикторина.

– Кто такой Томас Мур? – едва слышно спрашивает муж женщины.

– Что такое митохондрия, – отзывается пожилая женщина из прошлого.

Я обнимаю ее за плечи, она плачет. Веду ее прочь из этого воспоминания, мы проходим сквозь стену больничной палаты в том же месте, где шагнули внутрь. Интересно, думаю я, нам сейчас всю нашу жизнь предложат пересмотреть?

Пробираюсь сквозь толпу, люди толкутся вокруг сфер, каждый ищет свой шар.

– Простите, простите. Вы не видели мое детство?

Некоторые влезают в жизнь других, словно соединяя точки на пути к просветлению.

– Вот ведь поразительные создания, – говорит человек, мимо которого я прохожу. – Настоящая соль земли. Мои бабка с дедом тоже пережили Великую Депрессию.

Я словно движусь по огромной пустой вселенной между созвездиями. Вижу впереди сферу, перед которой в одиночестве сидит парень. Шар транслирует эпизод, как он в каком-то парке развлечений сажает в вагончик американских горок мальчишку в костюме космонавта. Потом медленно идет в кабинку за пульт и смотрит, как поезд набирает обороты. В сфере парень плачет. И снаружи тоже. Я на минутку присаживаюсь на корточки и глажу его по спине.

– Я думал, вдруг найду его здесь, – признается он. Радостные дети машут из вагончиков аттракциона. – Его мать все еще там. В мире. Одна.

– Может, тебе пойти к остальным, побыть с народом? – предлагаю я.

– Они и сами скоро придут, – возражает он.

– Тогда давай пройдемся, – я протягиваю руку и помогаю ему встать.

Мы вместе идем сквозь шары. В некоторых разыгрываются необычные сцены, похожие скорее на отражение в зеркале, а не на воспоминания. Войти в такие сферы нельзя, в них мы видим переоборудованные в больницы и под завязку набитые койками склады, медиков, спешащих от пациента к пациенту. Одни люди спят, другие лежат, не шевелясь. Только следят глазами за врачами, как манекены или созерцающие мир куклы. У многих кожа такая же прозрачная и светящаяся, как была у меня перед тем, как я оказался здесь. Я так и не понял, от чумы это или побочный эффект неудачного лечения. В некоторых шарах нам показывают, как фургоны Центра контроля и профилактики заболеваний забирают больных, которые упали на улице или которых выставили из дома.

– Так вот что с нами произошло! – восклицает парень.

– Кто знает, – отвечаю я.

А сам все думаю, сколько уже времени я тут и что там с моими родителями. Не хотелось бы встретить их здесь.

В некоторых шарах показывают вообще нечто необъяснимое – серебряная капсула размером с гроб несется через Солнечную систему и падает в океан; вокруг трех звезд вращается огромная планета, переливающаяся, как внутренняя поверхность раковины; одетая в шкуры женщина плачет в пещере над телом маленькой девочки. Напевая на незнакомом языке, кладет ей на глаза лепестки цветов. Потом выходит, шагает по равнине, на ходу сбрасывая одежды, и обращается в свет.

Шары начинают дрожать, воспоминания идут рябью. Постепенно нас нагоняют остальные. Я узнаю пожилую женщину и адвоката. Дождавшись их, машу рукой. В сфере, рядом с которой я стою, маленькая девочка подслушивает, как ссорятся ее родители. И вдруг изображение начинает туманиться и расползаться. А я наконец вижу свои воспоминания: родители гуляют по Джапан-тауну в Сан-Франциско, я – пацан в наушниках – тащусь позади, заглядываю в витрины магазинов, напоминающие мне о детстве, вдыхаю запах угря на гриле, листаю подборку манги в книжном магазине «Кинокуния».

Потом я вижу пикник в парке «Золотые ворота», дядя Манабу дарит мне мой первый велосипед. Мама обсуждает со школьным куратором, какие у меня шансы поступить в колледж. Вижу я и то, о чем не знал – как родители ночи напролет просиживают над юридическими и финансовыми документами, которые и прочесть-то толком не могут, чтобы обеспечить мне будущее.

– Мы должны убедиться, что у Джана все будет в порядке, – говорит отец. – На случай, если нас не станет.

– Занимайся спортом. Пей побольше чая, – возражает мать. – Я в ближайшее время умирать не собираюсь.

Я смотрю на образы родителей, и мне ужасно хочется обнять их обоих. Вернуться в прошлое, сказать им, что они были идеальными, и поблагодарить – за каждую поездку на велосипеде, каждую ночевку у друзей, каждую игрушку, которая была нам не по карману. За все молитвы, уроки, внеклассные занятия, позволившие мне стать частью этой страны, хоть я никогда этого и не ощущал.

– Так уж устроено, – отвечал отец, когда я спрашивал, почему мне нужно так сильно верить в себя, почему моим друзьям не приходится так стараться. Парень, адвокат и пожилая женщина входят в шар и оказываются в моей детской. – Возможности веют на ветру, как семена. А твоя жизнь – почва. У некоторых сеть большая, они много семян могут поймать. А другим приходится молиться, чтобы к ним залетело хотя бы несколько хороших, ценных семечек. А плохих ровно столько, чтобы больше ценить хорошие.

– Твои родители многое для тебя сделали, – говорит пожилая женщина.

Садится на мою кровать между роботами Гандэм и разглядывает отца.

– Но я не говорил им, что этого достаточно, – отвечаю я.

Мы выходим из шара, я взываю к тьме и прошу показать мне все воспоминания о родителях. Хочется увидеть эпизоды, которых я не помню, и те, что раньше принимал как должное. Адвокат уходит искать своих родных. Парень из парка развлечений пытается найти шар, возле которого я его обнаружил, если он еще существует. И только пожилая женщина вместе со мной пробирается вперед. На ходу рассказывает, что тридцать лет проработала медсестрой и крутила роман с футболистом высшей лиги.

– Как-то раз мы делали это в землянке, – смеется она. – И пусть он считал меня лишь запасным аэродромом, мне было плевать. Отлично мы повеселились! К тому же я сама его использовала. Он мне добыл пятилетний абонемент на матчи.

Перед нами появляется новая сфера, и я вижу, как врач разговаривает с моими родителями в переполненном приемном покое. Под потолком висит телевизор, показывают ток-шоу, где ведущий обвиняет в эпидемии чумы мировое правительство, говорит, это попытка сократить население земного шара. Меньше людей – больше воды и еды, меньше углеродный след. Сами подумайте! Как иначе им было справиться с этим хаосом?

– Мы стабилизировали его, – сообщает родителям врач. – Но вы должны понимать, что у большинства пациентов на этой стадии мозговая деятельность прекращается.

– А что с его кожей? – спрашивает отец.

– Мы не знаем, – отвечает врач.

Мама рассматривает родственников других больных, все они сидят за стеклянными перегородками, ждут и плачут. Мимо на специальной каталке для пациентов, представляющих биологическую опасность, провозят мальчика, который мертвым взглядом смотрит в потолок. Ведущий с телеэкрана заявляет, что коммунальщикам верить нельзя. Не пейте воду! Не пользуйтесь общественным транспортом! Говорят, чума больше не передается воздушно-капельным. Ладно, может, и так. Но они сто процентов как-то заражают людей вирусом. И, конечно, не прикасайтесь к чертовым суши. И к любой еде, что приходит оттуда – из России, Азии и других первых эпицентров. Не доверяйте любой пище, которую убили не сами. На этих словах мама опускает глаза, в приемном покое, кроме нее, еще куча азиатов.

– Как ни странно, мониторы показывают, что его мозг все еще невероятно активен, – продолжает врач. – Мы наблюдаем всплески волн перед тем, как активность стабилизируется.

– Он слышит нас? – спрашивает отец.

– Точно сказать нельзя, но ему определенно что-то снится.

Шар трясется, я вижу палату, где, кроме меня, лежит еще десяток пациентов. Вокруг моей койки поставили пластиковую перегородку, чтобы родители не могли ко мне прикоснуться.

– Найди способ вернуться к нам. Верь! Это может произойти в любой момент. Проснись, Джан. Просыпайся сейчас же, – просит отец.

Последние воспоминания – краткие вспышки из реального мира – гаснут, как искры фейерверка. Люди молча переминаются с ноги на ногу в темноте.

– За каким чертом все это было? – наконец выдает кто-то. – Если мы ни хрена не можем изменить?

– Я многое забыл из детства, – отзывается адвокат. – Увидел бабушку с дедушкой. И друзей, о которых сто лет не вспоминал.

– Может, теперь, увидев чужую жизнь, мы начнем лучше понимать друг друга, – провозглашает пожилая женщина, будто стоит на трибуне во время митинга. – Станем друг к другу добрее.

– Ну а смысл-то в чем, если мы тут заперты? – возражает кто-то из толпы.

– Может, это знак, что мы вернемся? – предполагаю я.

– А может, нам лучше остаться здесь? – говорит какая-то женщина. – Здесь я могу заново прожить свою жизнь с мужем.

– У меня вообще-то дела есть, – встревает бандит. – Моя гребаная жизнь.

Я чувствую, как он дышит мне в спину. Глаза все еще привыкают к темноте.

– Он прав. Тут же у многих есть семьи, – подхватывает водитель автобуса.

– У меня сын, – добавляет кто-то. – Работает с «Врачами без границ», вместе они пытаются победить чуму. У французов есть средство, которое позволяет замедлить трансформацию внутренних органов. Не совсем лекарство, но его сейчас испытывают в деревнях на побережье Тихого океана, которые сильнее всего пострадали.

– Да хватит уже. Никто ничего не понимает про этот вирус, – бросает какой-то мужчина с сильным австралийским акцентом.

На мгновение все замолкают.

– Я сидел со своим маленьким кузеном. Мы играли в «Твистер». Он упал, поцарапался, и я наклеил ему пластырь. Не знаю. Может, тогда я и заразился. А может, я случайно выпил сока из его стаканчика, – рассказываю я.

– А я переспал с женщиной, которая оказалась больна, – признается кто-то.

– Может, это что-то вроде наказания? – предполагает бандит.

– Я беременна, – возражает какая-то женщина. – Мне рожать через месяц. Чем такое мог заслужить мой малыш? Ну давай, скажи!

Впервые за бог знает сколько времени я сажусь на землю (или воздух, или как там это назвать). По телу пробегает волна статического электричества, интересно, думаю я, все вот эти споры и перепалки – единственное, чем мы можем скоротать время? Или в один из дней (или чем тут измеряется время) мы все же придумаем, как заполнить темноту, как привнести в нее все, что знали и умели раньше, раз уж над нами больше не довлеет рутина? Однако сейчас мне хочется только плакать – оплакивать себя, родителей, которых я так и не поблагодарил за все дни и ночи, что они провели возле беспамятного меня. Я видел, как мама приносит в палату цветы, а папа, упражняясь в английском, читает мои рассказы. Может, он даже прочтет тот, о служащем из Осаки, который однажды заснул в поезде, а проснулся в мире, где никто его не помнит? Пожилая женщина проводит рукой над моей головой, видимо, пытаясь нащупать меня в темноте. Позволяю ее тонким пальцам дотронуться до моего плеча.

– Ты как, нормально? – спрашивает она.

– Вся их жизнь крутилась вокруг меня, – отвечаю я. – Мама столько лет молилась, чтобы бог подарил ей ребенка. Но врачи говорили, это невозможно. Я получился с пятой и последней попытки эко. Что они теперь будут делать?

Пожилая женщина молча опускается на корточки и обнимает меня.

Чуть поодаль бандит, кажется, пытается затеять драку. Орет так громко, что я собственных мыслей не слышу.

– Ну давай, подойди и скажи мне это в глаза, ублюдок!

Шум нарастает, люди гудят, как потревоженные пчелы в улье. Кто-то проносится позади меня. Похоже, уже дерутся – трещит одежда, глухо шлепают удары, аплодируют чертовы зеваки, которым все равно, конечно, в темноте ничего не видно. И вдруг я слышу еще один звук. Плач. И остальные его слышат. Он становится все громче. Волоски у меня на руках встают дыбом. Никто уже не дерется и не вопит. Все разом идут на крик. Он все ближе, мы с пожилой женщиной опускаемся на четвереньки и наощупь ползем через лабиринт ног. Ничего. А ведь я поклясться готов, что плач звучит прямо передо мной. Мы как будто уже несколько часов ползем. Ничего. И вдруг я нащупываю крошечные пальчики. Ступню. Пухлощекую головку.

– Есть!

Бедняжка. Малышу даже шанса не дали. Как мне его успокоить?

– Малышу даже шанса не дали, – шепчу я. Как все же несправедливо, что эта дрянь выпала нам. – Малышу даже шанса не дали, но вдруг у нас получится это исправить.

– Ты тот парень, что придумал пирамиду? – спрашивает кто-то.

– Да. И теперь нас намного больше.

– Может, малышу лучше здесь, – кричит чей-то голос.

– Ты правда в это веришь? – спрашиваю я.

– А если из-за нас он попадет в какую-нибудь космическую вентиляцию? – замечает одна женщина.

– Никто не знает, – все больше раздражаясь, отвечаю я.

Толпа начинает гомонить, ребенок плачет.

Младенцу тут совсем уж несладко. Думаешь, он сможет рассказать людям об этом месте? Ты идиот? Лучше бы шары вернулись. Хоть было чем заняться.

Я медленно пробираюсь сквозь толпу, оповещая народ, что у меня на руках ребенок. Некоторые тянутся к нему, я даю им потрогать крошечное тельце, головку и цепляющиеся за мою футболку пухленькие ручки. Может быть, в реальном мире родители сейчас сидят возле меня. По больничному телевизору идут местные новости – стрельба в школе, еще одно вымершее животное, новая статистика по заболевшим чумой, люди вынуждены переезжать из-за жары. Но родители рассказывают мне о простой жизни, которой я никогда не знал, жизни, где можно ходить на пляж и не бояться, что море поглотит его и высящийся за ним город, где нет землетрясений, отнимающих у отцов работу, где по утрам мы просыпаемся на маленькой улочке в тихом районе огромного мегаполиса и стареем все вместе. Где вечерами мама читает мне японскую народную сказку о ткачихе и пастухе – влюбленных, которые забросили свои обязанности и за это оказались по разные стороны неба, а встретиться могли только раз в году, в день звездного фестиваля. В этот день я мог бы писать желания на разноцветных звеньях цепи, и мы вместе с родителями вешали бы ее на бамбук. Хочу стать знаменитым футболистом (или писателем). Хочу изменить мир. Хочу, чтобы мои родители были здоровы и жили долго.

– Ладно, – передо мной вырастает бандит. Трогает своими гигантскими ручищами головку младенца, сюсюкает с ним и велит быть храбрым малышом. – Говори, что делать.

Мы строим новую пирамиду, вскоре я теряю счет ее этажам. Судя по шуму и гулу голосов, в ней уже стоит бо́льшая часть населения Земли.

– Еще недостаточно высоко? – кричит кто-то сверху. – Мне кажется, я чувствую то, о чем ты говорил. Волосы плавают. И воздух тут другой.

– Не знаю, – отвечаю я.

Но, наверное, уже можно попробовать.

– У кого-нибудь есть рубашка или куртка? Что-то, из чего можно сделать слинг? – кричу я.

Кто-то сует мне нечто, на ощупь напоминающее нейлоновую ветровку – легкую, гладкую и, судя по тому, как она на мне виснет, огромного размера.

– Это куртка «Шарлот Хорнетс», которая была у меня в детстве, – белая с бирюзовым и фиолетовым. Я ее обожал! Очнулся тут, а она на мне – и отлично сидит, хотя теперь во мне два с лишним метра. Когда закончишь, верни, – говорит один из мужчин.

Передав младенца пожилой женщине, я обматываю куртку вокруг торса, заправляю подол в джинсы и формирую карман для ребенка.

– Уверен? – спрашивает пожилая женщина.

Я тянусь к малышу у нее на руках, и он гулит.

– Я никогда не был ни в чем уверен, – отвечаю. – Жаль, нельзя посмотреть, как высоко мы забрались. Наверняка зрелище, как картинка из книжки доктора Сьюза[2].

– Будь мои внуки такими же малышами, я бы хотела, чтобы у них была настоящая жизнь, – говорит пожилая женщина. – Но, если честно, мне не хочется его отпускать. Что, если мы отправим его обратно, а он заболеет? Что, если это наш второй шанс? Мне страшно.

Женщина целует ребенка в лоб и отдает мне. Я сажаю его в слинг и потуже затягиваю рукава куртки. От дыхания малыша на футболке остается влажное пятнышко. Он хватается за мой воротник. Вот молодец. Держись крепче. Как и в первый раз, начинаю карабкаться на пирамиду, пытаясь не наступить никому на руку или на голову. Временами останавливаюсь, поправляю куртку, затягиваю туже узел, если чувствую, что он ослаб, – гладкая ткань то и дело норовит выскользнуть из джинсов. На каждом этаже я проверяю, все ли хорошо, не выпадает ли малыш. Люди в пирамиде рассказывают друг другу о своей жизни, поют, чтобы поднять моральный дух, признаются в том, о чем никому никогда не рассказывали, потому что в темноте это легче – все равно, что исповедаться или помолиться звездному небу. Люди говорят о душе, о будущем человечества, играют в «Двадцать вопросов» и «Правду или действие». Я будто бы уже не один год карабкаюсь вверх, возможно, в реальном мире и в самом деле уже прошло много лет. А что, если ребенок попадет в тело подростка или взрослого? Но при этом останется с сознанием малыша? Вспомнит ли он что-нибудь, сможет ли рассказать? Чем ближе я подбираюсь к вершине, тем больше у меня появляется вопросов и крепче делается сила, тянущая меня вверх, что бы там, наверху, ни находилось. Я думаю о желаниях, которые загадывал бы на фестивале звезд, о том, как мои родители старались прочесть и понять мои рассказы. Как отец говорил, что возможности в жизни реют, как семена на ветру. И шепчу: пусть этому малышу достанутся самые благословенные семечки.

На самом верху меня с силой начинает тянуть в черное небо, я будто марионетка, которую хозяин дергает за ниточки. Едва не падаю, но чьи-то руки хватают меня за ноги. Однако даже тут силы не хватает, чтобы утянуть вверх меня. Достав из куртки ребенка, я прижимаю его к груди. Вдыхаю запах детства и невинности.

– Спорим, ты никак не ожидал, что проснешься здесь, – говорю я малышу. – Кстати, еще неизвестно, где ты проснешься завтра. Но я очень хочу, чтобы у тебя все было в порядке.

Малыш, словно сообразив, что происходит, начинает плакать.

– Надеюсь, я поступаю правильно, – добавляю я. – Не забывай нас.

Торопясь, пока не одолели сомнения, я поднимаю ребенка над головой, и он уплывает у меня из рук. Я почти сразу же начинаю жалеть, что отпустил его. Малыш плачет, я и сам начинаю всхлипывать. Мы отдали его на милость пространства – всех его невидимых границ и заключенных между них выборов. Я стою на вершине пирамиды, смотрю в темное ничто надо мной и жду, когда плач затихнет, чтобы начать спускаться вниз.

Свиносын

После того как бывшая жена прислала мне урну с половиной праха сына, я решил выращивать свиней, чтобы получить сердца и другие органы, которые могли бы спасти нашего мальчика. Сегодня день рождения Фитча, а значит, Дорри пишет мне чаще обычного, в смысле, обычно она мне вообще не пишет. Помнишь, я рассказывала, что он полюбил засыпать, обнимая свою новую коллекцию комиксов? Я забыла, как он пах. Я никогда не отвечаю на такие сообщения. На самом деле Дорри диалог и не нужен. Она все еще винит меня за то, что не был с ними до конца. Так и не поняла, сколько я сделал, чтобы спасти сына. Так что разговаривать нам будет слишком больно. Вот почему я никогда не упоминаю о неудачной трансплантации Фитча в научных статьях. Папка с его медкартой лежит у меня в столе, а не в стопке с другими лабораторными записями – как часть статистических данных.

Из интеркома раздается голос моей аспирантки Патрис, она просит меня немедленно прийти в лабораторию. Я слышу и еще один голос – незнакомый, глухой и слегка гнусавый, он взволнованно повторяет слово «доктор», будто пытается вложить в него законченную мысль. Надеваю лабораторный халат, натягиваю маску и открываю дверь кабинета. Сотрудники собрались возле одного из стеклянных загонов, где мы держим свиней-доноров. Однажды они спасут пациентов вроде моего сына, чьи органы разрушила чума. Время не ждет. Нам нужно помочь заразившимся, пока они не впали в кому – то есть пока болезнь не перешла в последнюю стадию. Донора номер двадцать восемь мы прозвали мистер Свинстер – в Хэллоуин один из интернов нацепил на него темные очки и золотую цепочку. Когда я подхожу, свин смотрит на меня, приоткрыв пасть, и виляет задом. Дохтур. Не могу понять, откуда доносится голос, кажется, у нас тут завелся чревовещатель.

– Очень смешно, – я оборачиваюсь к сотрудникам. – Кто это сказал?

Все переглядываются, и Патрис указывает на загон.

– Видимо, это Свинстер.

Ну да, конечно. Давайте просто забудем, что, хоть мы и изменили этих свиней на генном уровне, чтобы они быстрее росли и чтобы их органы лучше подходили людям, голосовых связок, необходимых для человеческой речи, у них нет.

Дохтур. На этот раз пасть свин вообще не открывает. Все это начинает меня раздражать, однако голос чем-то цепляет.

– Еще раз, – говорю я. Запрыгиваю в загон, поскальзываюсь на кучке дерьма, опускаюсь на колени и заглядываю хряку в глаза. – Повтори.

Дохтур, говорит он.

Господи. Голос у него странный, словно пасть набита ватными шариками. Я провожу еще несколько тестов – однако ошибки нет. Когда свин говорит, на МРТ видно, как его мозг – еще не человеческий, но уже и не свиной – вспыхивает, как петарда.

– Нельзя, чтобы информация просочилась за пределы здания. Пока нет, – говорю я. – Сначала нужно понять, что происходит. Мы не можем допустить, чтобы его разговорил кто-то чужой.

Сотрудники кивают, но мне этого недостаточно.

– Произнесите вслух: да, мы никому не скажем ни слова.

– Да, мы никому не скажем ни слова, – хором повторяют они, как в первом классе.

Ладно, хорошо. Но у нас не секретный объект. К нам не выписывают пропуска, никто ничем не рискует. Я и раньше подозревал, что аспиранты черт знает зачем таскают медикаменты. Боюсь, утечка информации – лишь вопрос времени.

Половину рабочего дня мы теперь занимаемся Свинстером, а половину – заказами на органы из больниц. Я нанял Эмми, сестру Патрис, логопеда, нам помогать. Мы освобождаем одну из лабораторий и оборудуем в ней комнату для Свинстера, чтобы он мог играть и учиться. Устанавливаем телевизор и компьютер с кнопками, которые легко нажимать копытцами. Я отыскиваю на чердаке старые книги и игрушки сына. Дохтур. Не удивительно, что первым он произнес слово, которое чаще всего слышал в лаборатории. Занимаясь со свином в игровой, мы с Эмми нарушаем протокол и снимаем маски и перчатки. Хряк внимательно изучает все, что мы ему показываем – карточки, мультфильмы, детские книжки, включая «Три поросенка» и «Паутину Шарлотты». Непонятно, насколько в данный момент развит его мозг, но мы обращаемся с ним, как с ребенком. В награду Эмми дает ему сладости и золотые звездочки. Говорит, положительное подкрепление очень важно. Свинстер учится быстро. Каждый день у него появляется новое любимое слово – овца, лошадь, фермер, автобус, желтый, грязь, Эмми. По утрам и вечерам он орет: голодный, или просит что-то конкретное, демонстрируя, как быстро у него пополняется словарный запас.

Как-то утром свин говорит: Яблоко. Пожалуйста.

В другой раз, пообедав, добавляет: Спасибо. Славная свинка! Теперь его любимая передача – «Охотник за крокодилами» на «Энимал плэнет», каждый раз, увидев бегемота, он радостно визжит. Еще он любит смотреть, как запускают ракеты, как ученые готовят пилотируемую миссию на Марс и каждый раз обещают, что до запуска осталось не более десяти лет. Он ведет обратный отсчет вместе с центром управления полетами, а в момент взлета каждый раз в волнении носится по комнате. Всякий раз, как на экране появляется что-то неприятное – погибающие от голода заброшенные питомцы умерших хозяев, гниющие посевы, беженцы, карабкающиеся на корабли после того, как лесные пожары выгнали их из домов, – мы стараемся переключать канал. Но свин все же видел репортажи о том, что из-за чумы больницы переполнены и пациентов госпитализируют в трейлеры на парковках и ангары в аэропортах. Люди болеют. Люди болеют. Помоги, дохтур. Видел он и репортажи о том, как банковскую систему захватила похоронная индустрия, как люди в магазинах расплачиваются за продукты мертвыми криптовалютами, привязанными к рекламным телефонным приложениям. Смейся с нами в «Городе смеха», повторяет Свинстер как мантру, едва научившись составлять предложения. Смейся с нами в «Городе смеха». Всего за тысячу токенов вы можете отправиться в часовой круиз по лагуне Сан-Франциско и развеять там прах своих любимых.

Сегодня вечером, собираясь уходить из лаборатории, я вдруг слышу, как Свинстер произносит новое слово: Одинокий. Я захожу в игровую, сажусь рядом, чешу ему за ушком. А он говорит: Одинокий свин. Телефон вибрирует, снова бывшая жена. Прислала фото, где Фитч в последний день своей жизни обнимает огромного плюшевого тигра. Свинстер повторяет те же слова, и мне становится стыдно, что я обрек его на такую жизнь, на жизнь, которая давно бы закончилась, если бы он не заговорил: его сердце отправилось бы в Индиану, печень – в Мичиган, легкие – в Вашингтон. Разумеется, мы вырастили других свиней и отправили в больницы их органы. Но когда Свинстер говорит, у меня что-то переворачивается внутри. Я думаю о том, как приду домой, разогрею в микроволновке ужин, свернусь в постели и включу один из немногих оставшихся у меня роликов с Фитчем – двухминутный клип, где он строит замок из песка. Буду снова и снова перематывать его на начало, пока не усну. Кончается тем, что я достаю спальный мешок, который храню на работе на случай, если засижусь допоздна, и решаю составить Свинстеру компанию.

Я читаю ему, он кладет подбородок мне на плечо. Фыркает, и в складке моего лабораторного халата образуется лужица слюны. Мы читаем «Там, где живут чудовища». Когда свин хочет внимательнее разглядеть картинку, он удерживает страницу копытцем, а иногда тычется в нее пятачком, будто хочет вдохнуть слова.

Макс. Дикий Рампус, повторяет он.

– Верно, – киваю я.

Читать он пока не умеет, но Патрис и Эмми его учат. У него есть букварь, и я специально медлю на каждом слове, чтобы у него все уложилось в голове. Закончив книгу, мы переходим к «Вельветовому кролику». Я хочу пролистнуть титульный лист, но Свинстер копытцем придерживает мою руку и указывает на наклейку с оранжевым стегозавром, на которой черным карандашом написано имя моего сына.

– Фитч, – говорю я.

Достаю телефон и показываю ему фотографии. Указываю на себя, потом на фото, чтобы он понял.

– Мой сын.

Не знаю, понимает ли меня Свинстер. Ведь он попал в лабораторию еще поросенком. Но он повторяет: Фитч. Фитч, сын.

Вспоминаю, как Фитч, почистив зубы, звал меня из своей комнаты, напоминал, что пришло время почитать. Он всегда просил прочесть еще одну сказку, еще несколько страниц, а как только добивался своего, засыпал. Свинстер тоже засыпает. Глаза у него слипаются. Дома, на тумбочке, уже несколько лет ждет «Возвращение короля» с закладкой в том месте, где герои приближаются к Роковой горе. Сложная книга, Фитч сам пытался ее прочесть, но, когда его забрали в чумной барак, попросил, чтобы мы прочли ее вместе, и мы читали хором, заглушая звуки больницы. Отложив книги, я укрываю Свинстера одеялом, ложусь рядом и прижимаюсь к нему, никогда не видевшему поля или скотного двора с другими животными. Интересно, снится ли ему та жизнь (или жизнь, которую мы принимали как должное, пока чума ее не отобрала)?

Когда я просыпаюсь, в лаборатории по-прежнему никого, во рту пересохло и голова кружится от того, что я слишком долго дышал продезинфицированным воздухом. На моем респираторе красуется наклейка «Премиальный хряк». Типичные подростковые шуточки – даже пандемия над ними не властна. Свинстер дремлет в своем загоне, расположенном возле рабочей зоны, сбоку от других. Пробравшись обратно в кабинет, я обнаруживаю в почтовом ящике уйму писем от коллег и знакомых, все они откуда-то узнали про мистера Свинстера и просят рассказать подробности. Кто-то наткнулся на ролик в социальных сетях. Ученые из другой лаборатории уверены, что это розыгрыш, но заместителя декана такое внимание не радует, он пишет, что собирается к нам с внеплановым визитом. Патрис уже готовит рабочую зону перед началом трудового дня.

– В курсе про это видео? – я показываю ей телефон.

Патрис – ценный сотрудник, правда, временами она чересчур сдержанна и серьезна. Зато ее старшая сестра Эмми, как следует из ее соцсетей, жонглирует огненными шарами на рейвах.

– Не подумай, я тебя не обвиняю. Но если ты кого-нибудь подозреваешь…

– Я не знаю.

– Может, кто-то из стажеров?

– Я правда не видела.

Как только приходят остальные, я и их допрашиваю. Нужно всерьез заняться Свинстером и минимизировать риски. Может, лучше будет его спрятать? Но как мы объясним, куда он делся? Как бы заставить его помалкивать на то время, пока тут будут мои коллеги? Сейчас он носится и кричит: Есть, есть, есть. Эмми уже гладит его и ласково трется носом о пятачок.

– Патрис, иди сюда. Мне нужно, чтобы ты их отвлекла. Дай знать, как появятся.

– Что вы будете делать?

– Достань диазепам.

Когда приезжает декан Хайес, Свинстер храпит в загоне. Хайес проводит со свиньей номер двадцать восемь всего пару минут, явно боясь испортить костюм. А потом тащит меня в кабинет и требует строже следить за сотрудниками.

– Вы ценный университетский актив. Миру сейчас очень нужны такие лаборатории, – внушает он.

Я разглядываю торчащую у него из петлицы гвоздику. Кто он такой, черт возьми?

– У моей внучки здесь есть шанс пробиться. Не превращайте работу в цирк.

– Конечно, не будем, – заверяю я.

В это время в смотровую галерею входит моя коллега доктор Бретт Гафни с ассистентом, Патрис приветственно машет им. Они, смеясь, фотографируют Свинстера, потом делают групповой снимок, придавив себе пальцем носы в знак свинской солидарности.

– Раз-два-три-хрю! – командует Бретт.

Декан Хайес бежит в смотровую, чтобы отчитать теперь доктора Гафни, я спешу за ним. На бегу поспешно хватаю со стола одного из аспирантов отчеты, надеясь, что декан увлечется лабораторными данными и забудет о ролике.

– Сэр, посмотрите на эти показатели, и вы увидите, что донорские органы наших животных спасли уже больше больных чумой, чем разработки других учреждений. Мы планируем увеличить производительность вчетверо и получить государственное разрешение на производство принтера стволовых клеток, – выпаливаю я и машу у декана перед носом бумагами. Не сводя глаз со Свинстера, указываю на диаграммы. – Некоторым штатам удалось значительно замедлить распространение штамма, поражающего взрослых. Мы практически уверены, что болезнь больше не передается воздушно-капельным путем. Лекарства еще нет, но успешные трансплантации помогут людям выиграть время. Также позвольте добавить, сэр, что наши донорские органы – первые кандидаты на тестирование будущих вакцин, так мы сможем в лабораторных условиях понять, удается ли им остановить трансформацию клеток.

Я как раз собираюсь указать декану на другую свинью-донора, сира Свинсворта, но он уже врывается в смотровую и выхватывает у доктора Гафни телефон.

– Я сообщу вашему руководству! – орет он, пытаясь удалить со смартфона фото и видео. – Все вон! Живо!

Доктор Гафни увлекает студентов к двери, а мне сочувственно машет, как бы говоря: не повезло тебе.

– Что такое здесь творится? – кипятится декан. – Именно об этом я и твердил!

Эмми и Патрис сидят в загоне со Свинстером и чешут ему спинку. Он еще не совсем проснулся, но уже начинает обращать внимание на происходящее.

– Мы их не приглашали, – объясняю я. – И нам вообще уже пора работать. Бостонская детская больница ждет.

Декан Хайес раздраженно рыкает и направляется к выходу, и тут Свинстер решает, что сейчас самое время поболтать.

Шумно, говорит он.

Эмми и Патрис шепчут ему в ушки – тише, тише. Патрис пытается придавить его зад к полу, заставить снова лечь, пока декан его не увидел.

Шумно, шумно. Спать, спать, повторяет Свинстер громче.

– Это что такое? – спрашивает декан. – Чей это голос?

– Какой голос? – недоумеваю я.

Эмми в тщетной попытке спрятать Свинстера уже залезла на него целиком.

– Я вроде что-то слышал, – отвечает Хайес. – Какой-то странный голос.

Дохтуры разговаривают, много дохтуров, кричит Свинстер.

– Вот!

Декан Хайес с минуту разглядывает меня, потом осматривает лабораторию и останавливается взглядом на загоне Свинстера, который сидит и спокойно смотрит на нас.

– Здесь что-то происходит.

Он проносится мимо меня и устремляется прямо к Свинстеру.

Эмми, Эмми. Чесать ушко.

– Твою в бога душу, – охает доктор Гафни, возвращаясь в смотровую. – Это свинья сказала?

– Я велел вам уйти! – орет декан.

– У вас мой телефон, – кивает на стол доктор Гафни.

– Уходите! Сейчас же, – не унимается декан. – И никому ни слова! А вы, – он тычет пальцем в меня. – И вы, и вы, – указывает на Эмми и Патрис. – Лучше объясните мне, какого черта тут творится.

На ближайшие дни и недели у нас назначено множество встреч. Полкампуса хочет урвать себе кусочек Свинстера. Декан Хайес хотел перевезти его в другое место (и все еще не отказался от этой идеи), но мы убеждаем, что Свинстер доверяет только нам. Собственно, он и сам это подтверждает – не желает разговаривать, когда рядом нет меня или Эмми. Конечно, мы ввели меры безопасности: поставили у двери охранника, ограничили доступ в лабораторию – теперь войти в нее могут только заранее одобренные сотрудники. Сегодня свином занимаются нейробиологи. Я наблюдаю за ними из угла. Свинстер временами поглядывает на меня и глухо печально взвизгивает, когда на него вешают датчики. Дохтур. Дохтур. Хочется выгнать всех и обнять его.

– Все будет хорошо, – уверяю я. – Все в порядке. Я с тобой.

Но я не уверен, что говорю правду. Я ведь не знаю, что хотят с ним сделать другие. Не говоря уж о том, что мы и сами еще не закончили его изучать и что я сам, впервые услышав, как он разговаривает, размечтался было о мировой славе. Но с тех пор, как я начал читать ему на ночь и с каждым днем узнавать его все ближе, ситуация изменилась. Свинстер любит, когда ему гладят животик и чешут за ушком. «Звездный путь» нравится ему больше «Звездных войн». А однажды мы повели его гулять в маленький японский садик, расположенный позади нашего здания, и он стал расспрашивать меня про небо. Смотрел вверх, а я так радовался, что его глаза светились любопытством. Он ведь стольких вещей был лишен, всех тех, которые мы принимали как должное и которые забрала у нас потом чума – свежего воздуха, колкого ощущения травы под ногами. Птичка, сказал он. Птичка. Девочка на велосипеде. Потом увидел свое отражение в пруду и понял, как сильно от нас отличается. Дерево. Много деревьев. Горячий воздух.

Исследователи привозят все виды оборудования. Но, чтобы надрезать свину кожу, нужно мое разрешение. А я всегда отказываю. Пока не стоит. Должен быть другой способ. Все жду, когда позвонит декан или кто-то из руководства и велит мне не препятствовать им и проводить все исследования, которые они считают нужными. Но на чем тогда они остановятся? Просверлят ему дырку в голове? Сделают из него бекон, чтобы проверить, изменился ли вкус мяса? Мне все это отвратительно, и все же не могу не признать, что мы теперь лучше понимаем, почему Свинстер заговорил: во-первых, стволовые клетки и генетические протоколы, которые мы использовали, чтобы ускорить рост донорских органов, вышли из-под контроля и нацелились на его мозг. Теоретически такая возможность всегда существовала. Собиравшиеся возле лаборатории митинги не позволяли об этом забыть. Но мы столько лет этим занимались, что никто уже не верил в разумную свинью, не говоря уж о свинье, которая научится общаться телепатически. Во-вторых, мозг Свинстера продолжает расти и усложняться с пугающей скоростью. Большинство ученых интересуют его когнитивные способности и телепатия. Патрис помогает доктору Гафни делать прогнозы на будущее. Мы понимаем, что если мозг Свинстера продолжит расти, вскоре у него возникнут проблемы – головные боли, судороги, и, в конце концов, он умрет.

Как бы вы сообщили ребенку, что его дни сочтены? Когда Патрис рассказала мне новости, я моментально подумал о сыне, вспомнил, как однажды вечером сидел с ним, а он вдыхал лекарство через ингалятор. Сколько же раз я соврал ему в тот день в дымке лечебного тумана? Обещал, что мы с ним пойдем в поход, только вдвоем, а когда он станет постарше и поправится, я отправлю его в космический лагерь. Бывало, Фитч засыпал, а я еще долго сидел у него в комнате и смотрел на звезды, которые проецировал на потолок игрушечный планетарий. Взрослый мужик, а вот ведь, загадывал желания на шестидесятиваттной лампочке. Что мне теперь наврать Свинстеру? Я хожу по лаборатории, слушаю, как нежно хрюкают свинки, и внезапно набираю номер бывшей жены. Она ничего не знает о Свинстере, и я не хочу ей рассказывать. Вполне вероятно, она в любом случае подумает, что я брежу.

Но мне очень нужно поговорить с человеком, который любил Фитча, который помнит, как врач сказал нам, что он не выживет.

– Ты жалеешь, что не сказала Фитчу, как на самом деле обстоят дела? – спрашиваю я, когда она снимает трубку.

– Он знал. Но, мне кажется, ему нравилось, что официально он не в курсе. Что мы позволили ему остаться ребенком.

С минуту я молчу. Слушаю, как Дорри дышит в трубку. Она спрашивает, все ли в порядке, но голос звучит так тихо, словно она стоит на другом конце тоннеля.

– Дэвид?

– Да?

– Ты все это к чему?

– Ни к чему.

Открываю в телефоне ролик с Фитчем. Он рисует карандашами один из своих смертельно опасных лабиринтов. В тот день я видел его в последний раз, потом Дорри его увезла.

– У тебя там все нормально? В парке?

– Сложно объяснить, – отвечает она. – Для посетителей я не только потерявшая сына мать. Тут все через это прошли. Я отдаю им урны – с прахом сына или дочери. Недавно на аттракционы стали пускать и пожилых. Жен, дядьев, дедушек. Когда люди выходят из парка, я беру их за руки. Мы смотрим друг на друга. И я прошу их улыбнуться перед уходом. Вспомнить что-то хорошее, рассмеяться. Здесь прощание тоже часть жизни. Не могу сказать, что меня это утешает. Но хоть что-то.

– Я правда верил, что смогу его спасти, – говорю я.

– Знаю.

– И я рад, что ты увезла Фитча.

Не будь я таким упрямым, мог бы провести его последние месяцы с ними в парке. Представляю себе Свинстера в «Городе смеха», как он просит меня посадить его в вагончик и покончить со всем этим.

– Мне пора, – говорит Дорри.

– Как думаешь, если бы я поехал с вами… – начинаю я.

– Надеюсь, тебе станет легче, – перебивает она.

– Мои соболезнования по поводу твоего друга, – поспешно добавляю я. – Я рад, что они с Фитчем дружили. Он прислал мне его рисунки. Повесил их на холодильник.

Хочу спросить, можно ли мне как-нибудь ее навестить, если, конечно, она захочет меня видеть. Я бы послушал ее любимые истории о Фитче… Хочется, чтобы она молчала вечно, а я все это время воображал, что мы снова можем друг с другом разговаривать.

– Пока, Дэвид, – Дорри быстро вешает трубку.

Ты доктор. Он доктор. Все доктора. За последние несколько недель Свинстер невероятно разговорился. Мы с Патрис и Эмми считаем, что с нашим свиносыном, как его называет Эмми, уже можно вести серьезный разговор. Подходя к его загону, мы стараемся ни о чем не думать. Все еще непонятно, как работают его телепатические способности, слышит он мысли или нет. Я свин. Что это за работа – свин? Он начал делить людей на группы по разным признакам, задавать сложные вопросы, например почему мы здесь. Почему другие свинки не разговаривают? Он смотрит мыльные оперы и спрашивает о любви и дружбе, смотрит новости и спрашивает о войне и арктической чуме. Интересуется, почему в Вашингтоне борются против моратория на использование газовых автомобилей и как помочь уничтоженным лесными пожарами городам Калифорнии. Что такое мораторий? Целуются когда любят. Много людей болеет. Никто ни с кем не может договориться.

– Нельзя же постоянно обещать ему, что ответим позже.

Эмми ловит меня на парковке и садится в мою машину. Я уже забыл, каково это – общаться с людьми вне стен лаборатории. Она сжимает мои руки. А я наслаждаюсь ощущениями.

– Знаю.

– Я понимаю, вы просто пытаетесь его защитить. Но он же не ребенок. Как бы мы ни хотели обратного, у него в лаборатории меньше прав, чем у остальных. Когда в дело вмешается правительство, у него никакой свободы не останется. Вы ведь понимаете, что они его заберут. И очень скоро.

– Просто… Если мы расскажем ему, что он станет делать с этой информацией?

Эмми молча смотрит в окно. По приборной панели бегут радужные блики от покачивающихся в ее ушах хрустальных сережек.

– Мы поможем ему, – наконец, заключает она. – Предложим разные варианты.

Вечером, когда все уходят, я предупреждаю охранника, что задержусь. И отключаю камеру слежения в комнате Свинстера.

Почитаем на ночь? спрашивает он.

– Скоро, – обещаю я. – Но сначала мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Свинстер подходит ближе и садится напротив меня. На нем ярко-красный свитер, который связала ему Эмми. Он вырос, и когда я сижу на полу, уже выше меня на голову. Понимая, что сказать правду будет нелегко, я подготовился, принес планшет с фотографиями и видео, чтобы проиллюстрировать свои слова.

– У тебя могла быть совсем другая жизнь, – начинаю я.

Показываю ролик про активистов-веганов. Объясняю, что у «Песни старого МакДональда», которую он выучил с Эмми, есть и другой смысл, она не только о том, как животные живут со своими людьми. Свинстер некоторое время обдумывает новую информацию.

Свинки – еда?

– Иногда да, – отвечаю я. – Но некоторые люди заводят их в качестве питомцев. А еще есть дикие свиньи, ты видел их в передачах о живой природе.

Люди едят свиней.

Свинстер фыркает все чаще, словно задыхается. Потом начинает печально пронзительно визжать, его крик болезненно отдается у меня в теле. Поднявшись на ноги, я осматриваю лабораторию, чтобы убедиться, что охранник нас не слышит.

– Шшш, – обнимаю Свинстера, глажу по спинке, чешу за ушами, впервые прикасаюсь к свиносыну без перчаток. – Но у тебя работа совсем другая.

Снова включаю слайд-шоу. Показываю диаграмму с человеческими и свиными органами. Прижимаю руку к своему сердцу, потом к его сердцу.

– Внутри, понимаешь?

Достаю аппарат УЗИ и провожу датчиком по груди. Тук-тук-тук, тук-тук-тук. Отстукиваю рукой ритм. Когда я прикладываю датчик к груди Свинстера, он моментально вскидывает ушки.

Разглядывая следующий снимок, говорит: Сердце дает нам жизнь.

– Верно. Сердце очень важный орган.

Достаю телефон и показываю ему фото Фитча.

Сын Фитч, говорит он. Сын Фитч. Фитч тоже болеет?

– У Фитча было слабое сердце, – объясняю я. – И он заразился болезнью, которую ты видел по телевизору. – Я отстукиваю на боку Свинстера нормальный сердечный ритм – бабубум, бабубум, бабубум, а потом показываю аритмию – бабабумбумбум, бумбум, бабабум, бабабум, бабабум. – У тебя сердце человека, – я провожу пальцем по большой желтой стрелке на диаграмме, которая ведет от свиного сердца к человеческому. – Твоя работа – спасать людей.

Свинстер снова долго обдумывает услышанное. Ложится на бок и дергает ушами.

Свиньи не спасли Фитча, говорит он.

– Нет, но многих других спасли.

Без сердца свинья умрет.

– Да, – киваю я. – Без сердца свинья умрет.

Свинстер долго бродит по комнате в задумчивости, потом включает телевизор. Щелкает каналы и остается на том, где показывают путешествие в Мачу-Пикчу. Снова начинает быстро-быстро фыркать.

Я никогда туда не поеду, говорит он. Опять переключает канал, на экране целуются, идет старая серия «Бухты Доусона».

У меня никогда такого не будет.

Он хочет снова переключить канал. Я кладу ему руку на копытце.

– Ты особенный, – хочется сказать ему правду – но то, что делает тебя особенным, одновременно тебя и убивает. Я произношу фразу мысленно, надеясь, что он меня слышит. – Чего ты хочешь?

Хочу домой. Не быть здесь.

Звоню Патрис и прошу их с Эмми как можно скорее подогнать лабораторный фургон к служебному входу. Нанятый для охраны коп все равно почти все время рубится в игрушки на телефоне или ищет в Интернете другую работу, так что вряд ли он нас поймает, а к утру мы вернемся.

– Свинский экспресс подан, – объявляет Эмми, придерживая раздвижную дверь. – Куда едем?

– Ко мне.

Запрыгнув на заднее сидение к Эмми и Свинстеру, я оборачиваюсь к водительскому месту и говорю Патрис:

– Спасибо, что согласилась.

Ее трясет. Она сидит, вцепившись в руль.

– Не переживай. Если нас поймают, я скажу, что заставил тебя.

– Нет проблем, – отвечает она.

Но я-то вижу, что проблемы есть, еще какие.

Мы с Эмми стараемся не заслонять Свинстеру обзор. Он прилип к заднему стеклу – впервые разглядывает мир за пределами кампуса и комментирует все, что видит.

Синяя машина. Грузовик. Статуя. Высокий дом. Леди бежит.

– И какой у нас план? – спрашивает Эмми, сдвигая Свинстера в сторону.

– Это не побег из тюрьмы, – отвечаю я. – По крайней мере пока. Нужно все обдумать. Куда мы его повезем? Так-то ему нигде не место.

– Зачем мы вообще его забрали?

Я чешу Свинстеру бочка. Он сидит, раззявив пасть в глупой улыбке, язык болтается.

– Он просился домой. Я решил дать ему дом, пускай лишь на одну ночь.

Мы затаскиваем Свинстера в мою двухкомнатную холостяцкую квартирку. Я очень стараюсь не привлечь внимание немногих оставшихся соседей. Но, конечно же, нас замечают подростки, курящие кальян на заднем сиденье припаркованного во дворе пикапа.

– Вау, мистер доктор, клевая хрюшка! – кричит один. – Дать ему затянуться?

– Закон не запрещает, – вторит ему другой. – Обожаю «Бэйба»!

Я демонстрирую им отставленные большие пальцы. Три месяца назад возле их дома стояла скорая, и вскоре компания уменьшилась на одного человека. Парни, нахохлившись и натянув на головы капюшоны толстовок, стояли во дворе под дождем и звали своего друга: «Лука! Лука! Лука!» Словно воющие на луну воины на поле битвы. Узнав, что их братишка умер, я напечатал для них список всего, что делать можно и что делать нельзя: «Не плавать в океане. Не есть импортное мясо и морепродукты. Почаще мыть руки. Заниматься безопасным сексом. В случае лихорадки или непривычной боли сразу обращаться к врачу». А вместе с ним вручил им свою визитку с написанным сзади личным номером.

– Молодец, свинья![3] – говорю я.

– Глядите-ка, киноман, – фыркает третий студент.

– Так вот где творится волшебство, – восклицает Эмми, когда я запускаю всех в квартиру и веду в гостиную.

– Я здесь почти не бываю, – отвечаю я.

Смахиваю с дивана мусор и грязное белье и стелю перед камином одеяло для Свинстера. Огонь, огонь, огонь. Рождество, камин.

– До Рождества еще месяц. Но подарок для тебя у нас, наверно, найдется.

Я нахожу старый мячик Фитча, с которым ему так и не удалось поиграть, и кидаю Свинстеру. Уже перевалило за полночь. У нас шесть часов максимум, потом нужно будет возвращаться в лабораторию.

– Что будем делать? – спрашивает Патрис.

Она, вся на нервах, сгорбившись, сидит в уголке дивана.

– Для начала нальем тебе выпить.

Заглянув в кухню, я возвращаюсь с бутылкой бурбона и тремя стаканами. Перебрав несколько вариантов, мы решаем смотреть рождественскую классику. Эмми и Патрис выбирают «Это замечательная жизнь». Свинстер хочет «Рождество Чарли Брауна». Вот мы и вместе. Настоящая семья.

– Может, поедим чего-нибудь? – предлагает Эмми.

Вернувшись на кухню, разогреваю все оставшиеся замороженные блюда – три бефстроганова и две вегетарианские лазаньи. Потом звоню в круглосуточный магазин и заказываю торт и свечи. Когда я возвращаюсь, странная счастливая семейка смотрит, как Джордж Бейли обещает Мэри достать луну с неба. Свинстера очень интересует новая обстановка, он разглядывает фотографии на стенах, нюхает пятна на ковре. Свернувшись рядом с ним, я достаю альбом с фотографиями и стараюсь не прятать от него мысли. Свинстер расспрашивает про каждый снимок. Кто? Где? Давно? Еще никогда никто не был так увлечен моей жизнью. Океан, говорит свин.

– Мы с бывшей женой ездили на медовый месяц на Гаваи.

Такой большой. Такой синий.

Я представляю, как мы с Дорри ныряем у побережья Мауи, разглядываем давно умершие коралловые рифы, и надеюсь, что Свинстер сможет прочувствовать, каково это – быть в воде.

В середине второго фильма мы ненадолго отвлекаемся на торт. Патрис заранее зажгла на нем свечки, и мы поем «С днем рождения тебя!», хотя Свинстера выпустили из родильного отделения только в марте прошлого года.

– Загадай желание, – говорю я.

Интересно, что он загадал. Ведь ни одно из его желаний не сбудется. Возможно, он и сам это понимает.

Чарли Браун украшает свою жалкую елку, а мне тем временем приходит письмо от декана Хайеса. В конце недели Свинстер навсегда покинет лабораторию и будет передан под надзор государства в учреждение, находящееся за пределами университетского кампуса. Эмми и Патрис сидят на диване рядом со мной и тоже видят письмо. Мы молча переглядываемся, чтобы не мешать Свинстеру увлеченно таращиться в экран. Я стараюсь подавить страх, заглушить мысли белым шумом – представляю, как Фитч на школьной сцене поет «Красноносый олененок Рудольф», вспоминаю стихотворение «Снеговик Фрости», рекламу «Сал – король гробов» и «Урны Эрни».

Эмми, набрав на телефоне сообщение, показывает его мне:

Что нам теперь делать?

Предложим ему варианты, отвечаю я.

Фильм заканчивается, и я выключаю телевизор. У Патрис глаза на мокром месте. Эмми сидит на полу, положив голову Свинстеру на брюшко.

Друзья грустят. Свин болеет. Друзья грустят. Свин должен уйти.

– Да, – киваю я. – Свин знает?

Свинстер, фыркнув, кивает. Если он в курсе, что у него растет мозг, что его забирают, о чем еще он знает?

– Мы поступим так, как будет лучше для тебя, – заверяет Эмми.

– Мы не хотим, чтобы ты уезжал, – рыдая, мямлит Патрис.

– Мы придумаем, как тебя спасти, – обещаю я. – Как сделать так, чтобы ты был счастлив до конца жизни.

Повисает неловкое молчание, Патрис всхлипывает; меня все это убивает. Делаю музыку погромче – нам сейчас веселые песни не повредят. Hootie and the Blowfish поют «Просто хочу быть с тобой», и Свинстер качает головой в такт.

Свин болеет, говорит он. Друзья в беде.

– За нас не переживай, – убеждаю я. – Мы разберемся.

Свинстер начинает снова говорить только через две песни. К этому моменту я решаю, что мы должны либо вернуть его в лабораторию, либо сделать перерыв.

Свин обратно. Свин болеет. Свин поможет людям.

– Не понимаю, – говорит Эмми.

А Патрис снова начинает подвывать. Она понимает: Свинстер просит нас освободить его единственным доступным ему способом.

Сердце свина поможет.

– Нет-нет-нет-нет, – у Эмми срывается голос. – Оставайся с нами. Посмотри мир. Даже если тебе не так много осталось.

Свин обратно. Свин поможет людям.

– Уверен? – спрашиваю я. – Ты понимаешь, о чем просишь?

Свинстер садится, тычется пятачком Эмми в лоб, потом подходит к Патрис и делает то же самое.

Свин уверен.

Я сижу со Свинстером в кампусе и вместе с ним смотрю, как занимается рассвет. Оранжевый. Сиреневый. Желтый. Розовый. Эмми следит за нами издалека. Патрис уже в лаборатории, обзванивает больницы трех ближайших штатов, выясняя, кому нужны донорские органы. Я сижу с нашим свиносыном на покрытой инеем траве.

Красиво. Он дрожит. Я накидываю на него куртку.

– Красиво, – киваю.

Почитаем сказку?

– Конечно. Какую?

Расскажи, чем закончилась сказка Фитча. Свинстер оборачивается и смотрит мне в глаза, словно хочет сказать: и об этом я знаю. Я знаю больше, чем смог бы тебе объяснить. Почти инстинктивно я притягиваю его ближе и целую в лоб. Он кладет голову мне на плечо, а я изо всех сил пытаюсь вспомнить, что же там было в книжке. Рассказываю ему о Короле Гондора. А по пути в лабораторию – о том, как хоббиты вернулись в Шир. Дом, семья. Как у тебя. Когда в операционной ему делают наркоз и он постепенно начинает отключаться, я рассказываю о последнем путешествии Фродо, о том, как он ушел из Средиземья с эльфами. Потом кладу руку на его сердце, которое теперь мерно бьется для мальчика в двух сотнях миль отсюда, и говорю:

– Спасибо.

Похоронный отель

На верхних этажах похоронных отелей селили координаторов по работе с утратой вроде меня. Некоторые мои коллеги тешили себя наивными фантазиями о спасении мира, на деле же нам досталась роль знаменитых посыльных для кучи ожидающих кремации жертв арктической чумы и скорбящих родственников, которым просто хотелось уединиться в номере с трупом любимого, обнять его и проститься. Каждый день из ближайших больниц привозили покойников в мешках для биологически опасных отходов и складывали в подвал, где они ждали трехступенчатого процесса консервации: стерилизации, бальзамирования и антибактериальной обработки. Таким образом, у родственников появлялась возможность попрощаться, пока крематории захлебывались работой. В общем, прямо скажем, не ракеты проектировать, да и зарплата неплохая, вопрос лишь в том, справишься ли. Первые похоронные отели открылись почти три года назад и подмяли под себя весь погребальный бизнес. Что до меня, я не поднимал головы, не говорил о прошлом, целыми днями собирал с гигантских калифорнийских постелей тела и отвозил к печке. Но три месяца назад в лобби отеля вдруг появился мой невероятно одаренный братец, пригласил меня поужинать и заодно обсудить ситуацию с матерью. Я подумал, наверно, надеется надавить на чувство вины и убедить меня вернуться домой.

Когда я вошел в «Счастливый плавник» на Рыбацкой пристани – последний оставшийся в Сан-Франциско рыбный ресторан – мать с братом меня уже ждали. Каждый столик был накрыт украшенным гирляндами пластиковым пузырем – память о тех днях, когда все еще думали, что чума передается по воздуху. Во многих заведениях их сохранили просто ради атмосферы.

– А вот и второй мой мальчик, – сказала мама, когда я вошел в пузырь.

Из носа у нее торчала пластиковая трубка, и после каждой фразы она со свистом втягивала воздух. Тонкую кожу как будто накинули на тело, словно шаль.

– Рад тебя видеть, мам, – отозвался я.

Я слишком хорошо помнил этот смущенный взгляд, эту манеру закусывать губу, когда отец орал на меня, подростка, за ужином. «Я просто разочарован. Мы же пытаемся тебе помочь», – всегда добавлял он, отчитав меня за плохие отметки или драку. Мать всегда просила его успокоиться, мол, хватит уже, он все понял, а потом неделями старалась не пересекаться со мной в доме и ужин подавала молча.

– Что сегодня закажет великий доктор Брайан Ямато? – усевшись за стол, спросил я брата.

Он злобно зыркнул на меня, передал меню и проговорил:

– Морское ушко тут несравненное. Этим блюдом ресторан и знаменит.

Я заказал палтуса с летней тыквой, «Манхэттен» и взял последнюю устрицу, брат тем временем рассказывал, как продвигается ремонт его дома в Вегасе, где последние пару лет жила мама, упомянул также о своем новом научном проекте, посвященном черным дырам. Кому, интересно, он был нужен, учитывая, что весь наш мир стремительно несся в собственную задницу? Еще спросил, в курсе ли я, что его дочь Петал уже ходит в среднюю школу и учится кататься на лошади? А его сын Питер играет на электронной гитаре? Разумеется, я был не в курсе.

– А ты, Деннис, работаешь в отеле смерти, верно? – поинтересовался Брайан.

– Уже несколько лет. Лучших работников месяца, квартальных премий и всего такого у нас не бывает, но у меня все хорошо. Я менеджер двух этажей.

Стоит ли говорить, что находились на этих этажах номера эконом-класса, которые никогда не ремонтировали, – они до сих пор были обставлены мебелью в псевдовикторианском стиле. Жизнь умудрялась достать меня даже в отеле для мертвых. Обои в цветочек отставали по углам, вокруг неисправного ледогенератора ширилось мокрое пятно, в коридоре росла колония оберток от жевательной резинки.

– Менеджер? – недоверчиво переспросила мама.

– Ага.

– И чем именно ты занимаешься?

– Всем понемногу. Я и метрдотель, и гробовщик, и консьерж. Выполняю все желания клиентов. Даже мертвых.

В вестибюле отеля стояла большая стойка с брошюрами и книгами о стадиях горевания и услугах, которые предоставляем мы и другие наши филиалы. Обложки у всех этих изданий были крайне неудачные, их украшали десятилетней давности снимки из фотобанков, где непонятно над чем хохочущие люди гуляли по парку «Золотые ворота». На одной обложке какой-то мужик в неоновом спортивном костюме держал над головой на вытянутых руках плеер, словно только что его выиграл. Жизнь продолжается! Обслуживание в номер доступно до полуночи. Доставку продуктов и кейтеринг предоставляют «Золотой дракон» и «Бука ди Беппо». Чтобы вызвать горничную, нажмите 9, чтобы связаться с дежурным гробовщиком, нажмите 8. Я прятал в сушилке не работавшей прачечной бутылку «Джим Бима», чтобы смыться, когда слишком уж одолеют скорбящие. Извините, но мой муж, кажется, подтекает. А в вашем отеле эротический канал транслируется? А вы точно знаете, что моя сестра уже не заразна? Конечно, учитывая невысокую стоимость номеров, у меня все было еще не так плохо, как у менеджеров других этажей. Пока правительство не стало предлагать бюджетные похороны под ключ со скидкой, тела находили и в лагуне, и в парке «Золотые ворота». В целом люди обрадовались, что теперь могут ответственно подойти к утилизации своих близких.

– Как интересно, – сказала мама.

Я впервые с тех пор, как пришел, покосился на телефон и почувствовал, что Брайан за мной наблюдает. Проверил свои криптовалюты – 50 похоронных токенов и 0,000068 биткоина.

– Кстати, плачу я, – раздраженно буркнул брат.

Я заказал еще один «Манхэттен» и набросился на еду.

Когда принесли послеобеденный кофе, мама многозначительно посмотрела на Брайана. Ну, понеслась.

– Вот какое дело, – начал тот. – Мама очень больна. Пару лет назад мы думали, что убили все раковые клетки, но сейчас у нее метастазы в легких. И нам нужна помощь, Деннис. Дома.

– Ладно, а нельзя нанять медсестру или сиделку?

– Мы уже пытались. И заплатили за это кругленькую сумму. Надеемся, ты сможешь помочь. Когда умирал папа, тебя рядом не было.

– Не люблю, когда по дому бродят незнакомцы и трогают мои вещи, – добавила мама.

– Так я буду жить у тебя? – спросил я.

– Мы предполагали так, – ответил Брайан.

– У тебя будет своя комната, – пообещала мама, наклонилась над столом и протянула ко мне руки ладонями вперед, наверно, хотела, чтобы я их сжал. – Понимаю, это не идеальное решение, для всех нас.

Я хлебнул кофе. Посмотрел в окно, на плававшего у пристани морского льва, на Алькатрас вдалеке. Как-то в школе я там отстал от своей группы во время экскурсии и угодил в неприятности. Мы с одной девчонкой сунулись в запретную зону, чтобы покурить «Парламент Лайт» и поупражняться совать языки друг другу в глотку. До того случая предки, видимо, думали, что я хороший мальчик. Я сложил из салфетки уродливого лебедя и, высунув из пузыря руку, попытался подозвать официантку, чтобы она принесла мне еще выпить. В общем, отвлекался на что угодно, лишь бы не смотреть на сжавшуюся в кресле напротив несчастную старуху.

– Можно мне подумать?

Брайан покачал головой и навис над столом, как будто вот-вот схватит меня за грудки. Мама же так и норовила скомкаться, как листок бумаги.

– О чем тут думать? – гаркнул Брайан так, что за соседними столиками заоборачивались. – Когда умирал отец, тебя бог знает где носило. Уж в этот раз мог бы проявить сочувствие!

– Не устраивай скандал, – отозвался я. – Тем более при маме.

– Я устраиваю скандал?! – Брайан вскочил, вышел из пузыря и придержал створку, чтобы я последовал за ним. Официантка что-то говорила менеджеру. – Я все же надеялся, что ты захочешь хоть немного помочь матери, но если ты и на это неспособен, тогда уходи.

Я обернулся к маме и, наконец, взял ее за руки. Они были такие невероятно мягкие и нежные, словно покрыты кожей ребенка, отчего-то исчерченной набухшими венами.

– Надеюсь, ты послушаешь брата, – срывающимся голосом пробормотала она.

– Я позвоню, ладно?

Я встал и наклонился поцеловать маму в щеку, отчасти надеясь, что она отшатнется. От нее пахло медицинским кабинетом и влажными салфетками, а не ментоловыми сигаретами, как раньше, когда я вляпывался в неприятности. Она сжала мои руки, и я вышел.

– На связи.

Проскочил мимо брата, который все еще, словно охранник, стоял у выхода из пузыря.

– Спасибо за ужин.

Торопливо зашагал к двери, пока он еще чего-нибудь мне не сказал. А обернувшись, увидел, что Брайан утешает рыдающую в салфетку мать.

В перерывах между сменой полотенец в номерах и доставкой тел в крематорий я обычно тусовался на пожарной лестнице с единственной соседкой по этажу Вэл, вдовой, похожей на стюардессу из шестидесятых: шарфики, юбки-карандаш и шлейф сигаретного дыма. Боссу, мистеру Фэнгу, не нравилось, что мы там торчим, на летучках он всегда говорил:

– Хотя бы притворитесь, что вам не плевать на этих людей. Что вы вечно торчите на лестнице с бутылкой, как ханыги какие-то?

Спасибо этой его высокомерной чувствительности, он ко мне особо не лез, не хотел, чтобы его ассоциировали с людьми из низшего класса. А я в его глазах, вероятно, вообще ни к какому классу не принадлежал. Чаще всего мы с Вэл устраивали друг другу на пожарной лестнице сеансы бесплатной психотерапии. Она очень пафосно объясняла, почему я не отвечаю на звонки Брайана и вообще почему я такой жалкий лузер, а я слушал. Но иногда – чаще всего в гробовые дни – мы выскребали все, что удалось скопить, и устраивали царскую попойку.

Через неделю после семейного ужина мы с Вэл отправились в клуб «Литрболл» – бывшую биллиардную, переделанную в центр развлечений для взрослых. В наше время концы с концами удавалось сводить лишь тем, кто торговал сексом, смертью или трансляцией того и другого в Интернете. Я подозвал официантку по имени Амброзия, одетую в фиолетовое с золотом бикини, как у принцессы Леи из «Возвращения джедая», и заказал куриные крылышки и индийский эль.

– Деннис, – начала Вэл. Иногда я именовался у нее Деннис-отщепенец, Деннис-извращенец и Деннис-мерзости непротивленец. – Деннис, ты так и не решил, как поступишь с матерью?

– Вэл, как насчет него? – попытался я сменить тему, указав на Хана Соло, который прогуливался по залу, покачивая бедрами. Наверное, тема вечеринки в тот день была «Звездные войны». Вэл закатила глаза. – Слушай, да у меня самого жизнь никак в колею не войдет. У меня даже чемодана теперь нет. Не могу я просто взять и уволиться. Я нужен в отеле.

– А по-моему, ты мне лапшу на уши вешаешь, – возразила она. – Брат у тебя богатый. У мистера Фэнга на твое место есть еще сотня придурков. А тебе, в отличие от остальных обсосов в этой гостишке, хотя бы есть куда податься.

– У тебя самой вроде сестра в Филли.

Вэл вечно вещала с апломбом девочки из маленького творческого вуза, но всегда замолкала, когда я переводил стрелки. Как-то чуть больше года назад, вскоре после приезда, она попросила меня помочь повесить картину, которую подарил ей покойный муж. Импрессионистское полотно какой-то японской художницы по имени Мики под названием «Поиски Клары» – мать и дочь копаются в грязи. Мы уже рассказали друг другу про первые разы – первый альбом, первый поцелуй, первый запомнившийся подарок на Новый год. И я решил, что теперь имею право спросить про ее мужа. Она соорудила в его честь небольшое святилище возле телевизора – несколько фото, часы, очки, а вокруг множество свечей.

– Это он тебе на какую-нибудь годовщину подарил?

– Нет, это был подарок из серии «у меня к тебе серьезно, а ты сказала, что любишь живопись».

– Видно, он славный парень был, – заметил я, когда нам удалось, наконец, повесить картину так, чтобы она не кренилась на бок. – Долго вы прожили вместе?

Тут она притихла, достала папки с делами клиентов и стала перебирать запросы от родни – лично я частенько ленился этим заниматься. Но по тому, как двигались ее глаза, ясно было, что текст она не читает.

Потом Вэл вдруг принялась за уборку.

– Прости, если я… – попытался я перекричать пылесос.

Постоял в дверях, глядя, как ее слезы капают на ковер, и вышел. Вэл потом несколько недель меня игнорировала, а я не знал, что ей сказать. Когда сталкивались в коридоре, жаловался на слабый напор воды из крана. А на континентальных завтраках, которые начальство раз в неделю устраивало в отеле, брал для нее тарелку мини-маффинов. Их быстро разбирали, а я знал, что ей они по вкусу.

– Спасибо, – бросала она, не глядя на меня.

– Да ладно. Составить тебе компанию?

– Я лучше поем у себя, – отвечала она и шла через лобби к лифту.

Только когда компания устроила нам семинар по программе лояльности, Вэл решила, что мы можем снова стать друзьями.

– Ну, типа… с возвращением в мир живых, – сказал я, когда она села рядом за обедом.

Мы съели сэндвичи с индейкой и порцию картошки фри на двоих. Потом я спросил, не хочет ли она устроить киномарафон, и она согласилась.

Эта наша с Вэл поверхностная дружба лишний раз напоминала, как близок я был к абсолютному одиночеству; наверно, поэтому я постоянно ходил с задумчивым видом, а такой человек как раз имел все шансы Вэл понравиться. Кроме нее, из коллег я общался лишь с мистером Люнгом, старшим уборщиком. Он напоминал мастера кунг-фу из фильмов семидесятых – кустистые брови, длинная узкая борода. Смотреть, как он работает, было все равно, что медитировать. Однажды я сказал ему об этом и тут же испугался, что мне попался один из тех азиатов, которые без понятия, что такое быть азиатами. Но он улыбнулся, а через пару дней попросил меня помочь ему обслужить мимо кассы одну семью из Чайнатауна.

– У нас есть биомешок, – сказал он с сильным акцентом. – Нужно сжечь. Денег нет.

Всю ночь я обдумывал просьбу мистера Люнга, понимая, что не просто помогу кому-то, но заодно утру нос мистеру Фэнгу, которому сама идея помощи нуждающимся была ненавистна. Поначалу я не хотел ничего говорить Вэл, слишком уж она правильная девочка, еще доложит про меня, но потом она увидела, как я передаю мистеру Люнгу записку, и мне пришлось посвятить ее в план. Мы решили устроить все в пятницу вечером, когда мистер Фэнг в сотый раз пойдет с женой смотреть «Травиату». Я должен был встретить у служебного входа мистера Люнга и его друга и забрать у них тела, которые они хранили в холодильниках местных ресторанов.

– Кто бы мог подумать, у Денниса все же есть сердце, – бросила Вэл в первую ночь нашей секретной миссии, натягивая костюм биологической защиты, который положено было носить стерилизаторам при работе с необработанными трупами.

А кто бы отказался помочь?

– Можем заплатить только так, – сказали подросток и его дедушка, когда я вручил им картонную урну.

Пацан вытащил телефон, перевел на мой аккаунт пятьдесят похоронных токенов, а потом вручил мне огромную сумку с продуктами. Проводив первую группу родственников, мы с Вэл и мистером Люнгом уселись за стол для бальзамирования и поужинали пельменями, которые они нам принесли.

Все люди, которых мистер Люнг стал приводить ко мне вечерами, держались очень торжественно и от души нас благодарили. Всегда спрашивали:

– Этого хватит? Простите, что не можем дать больше.

– Все нормально, – отвечал я.

Я ведь не ради денег согласился, честно говоря, я бы и бесплатно все сделал, если бы они так не настаивали. Просто так мне становилось легче на душе. Люди жгли благовония, обнимали друг друга, плакали, разглядывая фотографии умерших. Я склонял голову в знак уважения. Когда-то именно так мы реагировали на смерть. Но когда мертвых стало слишком много и близкие уже не успевали с ними попрощаться, в нас что-то сломалось. Появились криогенные компании, отели смерти, турфирмы, предлагавшие «естественный» отдых вместе с недавно ушедшим любимым. Я вспомнил, как мистер Фэнг, нанимая нас на работу, все твердил, что мы должны обслуживать гостей по высшему разряду, ни в коем случае не расстраивать их и помнить, что в первую очередь мы отель, а уж только потом похоронное бюро.

Как-то ночью я помогал мистеру Люнгу один, а после, взяв из сушилки бутылку бурбона, вылез на пожарную лестницу. Вэл уже сидела там и курила, пуская большие кольца дыма над силуэтом балерины, спроецированном на вершину Сейлсфорс Тауэр. Это была реклама Фестиваля Стойкости, который мэр учредил, чтобы поднять моральный дух города. Хотя на самом деле людям просто нужно было больше социальной поддержки – бесплатного супа, консультаций со специалистами, похорон за счет государства.

Вэл утерла слезы и передала мне самокрутку.

– Интересно, теперь, когда придумали новую схему лечения, отели смерти сохранятся? Вроде людей стали погружать в продолжительную кому. Появилась надежда. Может быть, наши дни в качестве работников смерти сочтены.

Я пожал плечами и крепко затянулся.

– Как сегодня дела?

– Как обычно, – неловко признать, но у меня уже вошло в привычку помогать мистеру Люнгу разбираться новыми телами. – В смысле…

– Да я понимаю, – кивнула Вэл. – Нельзя слишком много думать о работе.

– Любишь Starship?

– Это еще что?

– Группа.

– Никаких чувств к ней не испытываю.

– Не против, если я включу?

Я достал телефон, нашел альбом Knee Deep in the Hoolpa и нажал «плей». Их кассету в детстве мне подарил отец, и я никак не мог забыть песни, под которые ребенком мгновенно засыпал даже после очень трудного дня.

– Ужас, – сказала Вэл. – Но в хорошем смысле.

Мы кутались в одно на двоих одеяло, а ногами болтали в воздухе. Телефон в кармане жужжал все новыми сообщениями от брата, я не обращал на них внимания, а потом и вовсе выключил аппарат. Вэл, похоже, хотела что-то сказать, но смолчала. Положила голову мне на плечо, и мы стали считать крошечные фейерверки сварок, видневшиеся по всему темному Финансовому кварталу, где рабочие монтировали похожие на гигантские тюльпаны ветряные турбины.

* * *

Когда отец умер от осложнений после перенесенной чумы, брат долго пытался до меня дозвониться. Казалось бы, это должно было послужить мне уроком, заставить повзрослеть, но я слишком хорошо умел убегать. После похорон мама оставила мне голосовое сообщение на двадцать восемь минут и тридцать две секунды, я удалил его, не прослушав. Временами гадал, что же там могло быть. Может, «Деннис, возвращайся, мы любим тебя»? Или «Твой отец умер от разочарования в тебе».

Последний раз я виделся с отцом за десять лет до его смерти. Мне тогда было под тридцать, я притащился домой после безуспешной попытки начать карьеру. Кредитки мои заблокировали, слишком долго я пытался угнаться за друзьями и покупал выпивку незнакомцам, пообещавшим приоткрыть для меня двери в профессию. В Патагонии я начал подворовывать на работе – доллар-другой, кепку, толстовку. Наконец, родители выручили меня, прислав обратный билет, я прилетел в Неваду, мать, скрестив руки на груди, ждала меня на парковке аэропорта возле нашей купленной лет двадцать назад машины.

– Ты кем себя возомнил? Мы в пенсионные накопления залезли, чтобы оплатить твои долги. Счет лежит у тебя в комнате. Если намек не ясен, мы ждем, что ты все нам вернешь.

Папа выступил в роли доброго полицейского и обнял меня. Меня трясло, и он, должно быть, понял, что перед ним тридцатилетний пацан, ожидающий ремня.

– Ты облажался, – сказал отец. – Но мы тебя вылечим, найдем группу анонимных алкоголиков. Справимся вместе.

Маме он велел отстать от меня. Я же совершенно погряз в жалости к себе. Не понял даже, как туго пришлось родителям затянуть пояса, чтобы мне помочь.

Я пробыл дома всего несколько дней, и все рухнуло. Папа попросил убрать за биглем, нагадившим в подвале, а я нахамил в ответ.

– Уберу, когда будет настроение, – что-то типа того.

– Сейчас убери! – заорал он. – Твоя работа сейчас – прибирать за д'Артаньяном говно. За это тебе позволяется тут жить. Понял?

Конечно, мне это не понравилось. Я вылетел из комнаты, где безуспешно рыскал в Интернете в поисках работы, и сцепился с отцом в кухне. Когда отец злился, он вновь превращался в единственного азиатского пацана на всю нью-хэмпширскую школу, которому приходилось защищать карманные деньги от белых хулиганов, достававших его вопросами, есть ли у его видения мира широкоэкранная версия.

– Хочешь пободаться? – вопил он. – Да я тебе все зубы вышибу, только сунься!

Может, будь я по-прежнему подростком, у него бы это и получилось, но теперь я, хоть и отощал, все же был выше на пару дюймов и не страдал от артрита. Хотелось, чтобы он ударил меня первым, тогда я получил бы право дать ему сдачи. В тот момент я его прямо ненавидел. Так что, не раздумывая долго, схватил нож из набора, который впарил матери какой-то ушлый продавец. Рука взмокла от пота. Я представил, как бью отца ножом и убегаю прочь. Адвокаты после скажут, что я был в состоянии аффекта. А я переночую под мостом, а после поймаю машину и уеду далеко-далеко отсюда.

Услышав шум, мама выскочила из мастерской и бросилась вниз. Когда она вбежала, я сразу бросил нож, но она все же успела его увидеть. За долю секунды до того, как лезвие коснулось пола, отец влепил мне хук справа. Я в ответ повалил его на пол. Удар. Еще удар. Папин нос затрещал под моим кулаком. Я успел ударить его еще трижды, а потом мать меня оттащила. Обняла окровавленного отца за голову и заслонила от меня. С минуту просто смотрела, всхлипывая. Наверное, так же она смотрела бы на вооруженного грабителя. А потом крикнула:

– Убирайся из моего дома! Вон отсюда и никогда больше не возвращайся!

В общем, даже если вы не занимаетесь ракетостроением, как мой гениальный брат, все равно вам несложно будет понять, почему с семьей я не близок. Наверное, нужно было в какой-то момент вернуться и помириться с отцом, пока он еще был жив. Я же поступил так, как велела мне мать: ушел и никогда больше не возвращался. Легче было притворяться, что я совсем один на свете.

С тех пор, как появилась новая схема лечения и программы по пересадке донорских органов, спрос на похоронные отели упал. Мистер Фэнг объявил, что нам выпала чудесная возможность реструктуризировать бренд. Стал посылать в город координаторов по работе с утратой, чтобы те расписывали людям, какие мы можем организовать высококачественные похороны и предоставить эксклюзивные услуги кремации. Проводите близких в последний путь в наших роскошных апартаментах! Забудьте о моргах и холодильниках! Встречайте VIP-сервис 3,5 звезды. Мы предлагаем платеж в рассрочку с низкой процентной ставкой! Наши основные конкуренты – сеть «Элизиум» из Окленда – отныне объявили себя реабилитационным центром. Видно, хозяева наслушались новостей о том, что побочным эффектом экспериментального лечения является потеря памяти. На последние несколько летучек меня не позвали из-за, как любили выражаться наши менеджеры, свинского отношения к работе, однако другие похоронные отели уже запустили агрессивный маркетинг, и мистер Фэнг, наконец, определил меня в пару к Вэл, очевидно, понадеявшись, что я заражусь от нее дружелюбием.

Вэл реально хорошо работала, будто бы ей платили процент за каждую врученную брошюру. Наблюдая за ней, я понял, что люди гораздо охотнее приглашают тебя в дом, узнав, что ты пережил собственную трагедию. Начав с печальной улыбочки безутешной вдовы, после Вэл могла открывать дверь с ноги. Еще она всегда просила стакан газировки. Мне же так и не удалось совместить в свете навыки менеджера отеля, уличного продавца и стойкого гробовщика.

– Может, блин, попробуешь не улыбаться как маньяк-убийца, когда поднимаешься на крыльцо? – рявкнула на меня Вэл, когда мы явились к первым своим клиентам.

– Берите сейчас и получите две урны по цене одной. А вдобавок мы подарим вам коробку шоколадных конфет и билет во всемирно известный Музей восковых фигур на Рыбацкой пристани. Ты никогда не задумывалась, какой херней мы занимаемся? – отозвался я.

Мы как раз подходили к следующему по списку дому. Вэл обернулась и оскорбленно посмотрела на меня. Я-то думал, мы просто дружески пикируемся, но, похоже, мои слова реально ее задели, я невольно попал в больное место.

– Да, мы занимаемся херней. Мы в этой компании шестерки, – стала отчитывать меня она. – Но у наших потенциальных клиентов есть право рассчитывать, что мы поможем им пережить горе. И если ты не намерен отнестись к этому серьезно, просто заткнись и проваливай.

– Не подумай, я не считаю, что у людей нет права выбрать, как именно попрощаться с близкими, – попытался объяснить я. – Просто хотел немного разрядить обстановку.

Я бросился нагонять Вэл, но она уже стучала в очередную дверь.

– Деннис, не нужно все на свете превращать в веселую вечеринку.

Я тронул ее за плечо, надеялся, она обернется, и я придумаю какое-нибудь извинение, но тут дверь открылась, и я отступил на шаг. Вэл вошла в дом, а я остался ждать на крыльце и копаться в телефоне, барахтаться в болоте BitPalPrime и других соцсетей, пестревших рекламой похоронных отелей, видео от богатых друзей, расслабляющихся на карантине, уведомлениями, что очередному аккаунту присвоен статус «мемориальная страница». Занес палец над сообщением о смерти отца однокурсника, который каждый год приглашал меня на День благодарения.

Вэл что-то задерживалась, и я решил вернуться в отель длинной дорогой – по Маркет-стрит мимо Ферри-билдинг. На Юнион-сквер присел на лавочку и стал смотреть, как город притворяется, будто он все тот же, а меж тем я уже несколько лет не видел, чтобы бездомный спал на скамейке или просил милостыню у входа в ресторан. Без сомнения, мы и тут облажались. Наверное, они умерли в приютах. А может, прямо на улицах? Их сожгли или свалили в общую могилу? Я стал искать в Интернете статьи на эту тему, но нашел только посты в личных блогах и соцсетях, где авторы задавались теми же вопросами – куда пропали бездомные? Кто ответит за их смерти? Прямо передо мной высился торговый центр, биллборд на фасаде благодарил каждого за его вклад: ЖИЗНЬ ДОЛЖНА ПРОДОЛЖАТЬСЯ. ПОТРАТЬТЕ ПОХОРОННЫЕ ТОКЕНЫ НА ЖИВЫХ. Рядом, в лобби старого здания «Уэллс Фарго», готовили к открытию банк, учрежденный консорциумом похоронных отелей. А промоутер конкурирующей сети заманивал народ: «Проведи ночь с любимым, отправляющимся в вечный сон!» Наверное, если точно знать, что кто-то будет тебя оплакивать, умирать не так и ужасно. Иногда я гадал, приедет ли кто-нибудь, когда меня не станет, пытался вообразить похороны отца, представлял, как бы все ахнули, если бы я вошел в церковь, сел возле матери и держал ее за руку, а брат бы из последних сил сдерживался, чтобы не врезать мне. Я бы дождался, пока все попрощаются, а потом подошел бы к гробу и уставился на облагороженное подобие отца.

– Простите, – сказал бы я.

А потом расплакался, может, даже рухнул на пол, а матери с Брайаном пришлось бы меня поднимать. В голове у меня все выглядело идеально и очень драматично.

Вернувшись в отель, я проскользнул через боковой вход и помчался к лифтам, чтобы не напороться на очередную лекцию от мистера Фэнга. На пожарной лестнице сунул в рот самокрутку. Вэл уже сидела там.

– Ден, нельзя играть в одни ворота, – сразу же начала она, глянув на меня, как на идиота.

Будто специально сидела и ждала, когда я вернусь, чтобы на меня накинуться. Сначала я подумал, она злится, что я так паршиво вел себя на работе, но Вэл была куда лучше меня в человеческом плане, мыслила более масштабно.

– Нельзя просто сидеть и ждать, пока все само случится. Тебе повезло, что близкие в принципе пытаются с тобой связаться.

– А что, если я вообще снесу эти ворота? Если они пытаются со мной связаться, просто потому что у них нет выбора?

Я вообразил, как подношу к глазам стереоскоп и рассматриваю через него все моменты из прошлого, когда подводил родных. Вот меня оставляют на второй год в третьем классе, вот на первом курсе у меня в рюкзаке находят запрещенку, вот отцу приходится забирать меня из участка после выпускного, вот менеджер магазина походного инвентаря, где я работал, вызывает копов, потому что я украл выручку из кассы. А однажды я привел домой Никки Ишио, и мои близкие ее полюбили. Она танцевала в команде чирлидеров, ее фотка висела на доске почета. Я пригласил ее на выпускной. Смотри не облажайся, повторяли родители. Ну а я облажался. И конечно, не будем забывать, что я разбил отцу лицо. И не приехал на его похороны. И много раз всерьез говорил брату, что ненавижу его.

– Почти всегда все не так плохо, как кажется, – заметила Вэл. Даже не знаю, меня она хотела в этом убедить или себя. – У тебя еще есть шанс загладить вину. А я не смогу этого сделать, даже если захочу.

Однако я вовсе не хотел снова общаться с родными. Конечно, я по ним скучал, но, если подумать, кем они были для меня? А я для них? И всей этой драмы с извинениями мне точно было не перенести. Здесь, сейчас я все контролировал. Был человеком без прошлого.

– Просто я себе этого не представляю, – сказал я.

Если бы я стал утверждать, что никогда не хотел сделаться лучше, стать хорошим сыном, я бы солгал. Вэл вынула из медальона, который носила на шее, фото мужа и протянула мне.

– Знаю, тебе любопытно.

– Это не мое дело.

– Когда появились первые симптомы, я была в Мексике, – начала она. – Мы уже оплатили билеты, собирались поехать вместе с друзьями, и он сказал – поезжай, оторвись как следует. И вот я лазала по ацтекским развалинам, нежилась у костра на пляже, а его в это время рвало в туалете. Он ничего не сказал, пока мне не пришло время возвращаться. Смешно, да? Всю жизнь пытался никого не побеспокоить. Если бы сосед не увидел пустулы на его руке, когда он потерял сознание в подъезде, он, наверное, и к врачу бы не пошел. Его близкие устранились, и помогала ему моя сестра. Приехав домой, я решила сама за ним ухаживать. Именно этого все от меня и ждали. Но, когда я его увидела, поняла, что просто не вынесу. Кожа у него облезала с лица, как воск. Волосы выпали. Говорить он почти не мог. Я боялась находиться с ним рядом. Мне сказали, он подхватил какой-то особо агрессивный штамм – выпил зараженной воды в командировке. И я свалила все на сестру. Ходила на учебу. Зависала в библиотеке. Все что угодно делала, лишь бы не сидеть с ним в больничной палате.

По щекам Вэл текли слезы, вокруг глаз расползлись голубые пятна от подводки. Она положила голову мне на плечо, а я думал: если бы в юности со мной подружился кто-нибудь вроде Вэл, вся моя жизнь сложилась бы иначе. Потом сходил в ближайший номер и принес коробку бумажных носовых платков.

– Я даже не сразу узнала, что он умер. Сидела в кино по уши в попкорне. Не попрощалась с ним. Даже не попыталась.

– Что смотрела? – спросил я.

Конечно, вопрос был глупый, но так уж у меня повелось – вещи, которые причиняли боль, всегда ассоциировались с какими-то мелочами: кабинет директора школы – с банкой лакрицы, отцовский ремень – с запахом «Олд Спайс».

– «Ночь живых мертвецов». Как раз шел фестиваль классических ужастиков.

– Я бы, наверно, на твоем месте тоже пошел в кино. Если ты еще не поняла, я всегда хреново поступаю с близкими.

Мне хотелось взять ее за руку. Но вместо этого я сунул ей самокрутку.

– Ну так спроси себя, какого хера я жду, – ответила она. – Ден, ты мне нравишься, но мне надоело сидеть на пожарной лестнице и обсуждать одно и то же. Попрощаться можно всего раз.

Вернувшись к себе, я просмотрел пропущенные звонки и прослушал множество голосовых от брата. Голос у него был не злой, просто усталый. Перезвоню ему завтра, сказал я себе, в крайнем случае где-нибудь на неделе. Если не ради себя, то хотя бы ради Вэл. Потом вылез на пожарную лестницу и стал наблюдать, как город пытается себя реанимировать: над заливом плыл дирижабль с рекламой новой школы погребальных наук, вверх и вниз по Пауэлл-стрит бежали вагончики канатной дороги, перевозя немногочисленных храбрых туристов, ниже по улице кто-то играл на саксофоне. Вернувшись в комнату, я помыл посуду, сложил свои вещи в мусорные мешки. Думать о перезагрузке, о том, что можно двинуться вперед, туда, где все будет возможно, было приятно. Потом я подметал под музыку. Воображал, как улажу все конфликты с родней, как мама станет мной гордиться. Как выучу отцовские рецепты (даже знаменитый боул с курицей карри), сделаю ей в комнате ремонт по ее вкусу, а в какой-нибудь день, когда ей станет полегче, свожу в Вегас на одно из немногих еще не закрытых шоу, например на Цирк дю Солей, вроде у них в труппе еще не все перемерли. «Одиссея вируса» – акробатический этюд о нашей воле к жизни. Мысленно я уже слышал, как мама говорит, что любит меня. Но телефон бесцельно провалялся на кухонной стойке несколько часов. Когда я наконец удосужился его взять, на экране высветилось множество пропущенных звонков и сообщений от брата – каждое следующее злее предыдущего. Я хотел было позвонить ему, но решил, что все эти драмы не по мне. Удалил его нотации, в которых сам-то он выглядел святее папы римского, и снова пообещал Вэл, что перезвоню им завтра. В итоге она заявила, что с нее хватит.

– Я не могу так, Деннис. Не знаю, что еще я могу для тебя сделать. Тебе, блин, пора повзрослеть и перестать быть таким эгоистом.

– Знаю, – ответил я. – Я позвоню им сегодня, честно. Прости.

Но прошло несколько дней и еще несколько дней, и Вэл превратилась в призрака, который в коридоре проходил мимо меня, словно мы незнакомы. Нет, она кивала, что-то говорила по работе. Но про семью больше не спрашивала. Я вдруг подумал, что напиваться на пожарной лестнице невероятно жалко. Мир за пределами моей крошечной жизни тянулся к свету – неожиданно прокатилась волна гроз, воздух очистился от дыма лесных пожаров и стал почти пригоден для дыхания. Люди снова высыпали на улицы, стали собираться в барах и ресторанах. Я решил все же позвонить Брайану и попросить позвать к телефону мать. Может быть, услышу ее голос и дам обещание, которое потом не смогу забрать назад. Может быть, поговорю с ней, и мне правда захочется ей помочь. Я так долго воображал себе наш разговор, что стало казаться, будто он уже состоялся.

Он позвонил, когда я вывозил из номера тело. Позвонил несколько раз. Брайан был братом, которого я не заслуживал, человеком, которым мне никогда не стать. Почему он вырос совсем другим? Может, его иначе воспитывали? Или все дело в том, что он играл в футбол? Или в том, что родители все свободное время тратили на меня, чтобы я не вылетел из школы? А ему их опеки не хватило? Помню, он порой плакал из-за того, что мне достается все, а это несправедливо. Палец застыл над кнопкой «отклонить», но в этот раз я все же ответил. С тех пор, как я держал мать за руки, прошло все лето.

– Не знаю даже, чем ты заслужил этот звонок, – сказал брат.

Все остальное звучало для меня как со дна колодца. Когда он закончил говорить, я хотел было повесить трубку и отправиться прямиком в чистилище – под свет красных фонарей какого-нибудь стрип-клуба или бара. Но вместо этого стоял и смотрел на лежавшее на каталке тело – труп мужчины по имени Бобби, которого накануне вечером навещали три его внука. Я принес им в номер куриные котлеты и слышал, как они пели, смеялись, праздновали жизнь. Дети, устроившись возле дедушки, читали сказки на ночь. Я отодвинул телефон подальше от уха, Брайан то принимался в подробностях рассказывать, как умирала наша мама, то срывался и начинал орать на меня. Наконец, повисла пауза. А после он спросил, хочу ли я что-то сказать.

– Нечего разговаривать со мной, будто ты здесь главный, – ответил я. – Да, я ублюдок. Но пожалуйста, позволь мне организовать все для мамы. Просто предоставь это мне.

Мне представилось, как мама стоит в дверях моей подростковой комнаты, а я перед ней извиняюсь. Я все еще держал телефон на расстоянии от уха, думал, брат взбесится и повесит трубку. Но он не дал отбой и не заорал, потому что всегда был лучше меня.

На следующий день мать перевезли из морга больницы в наш президентский люкс. Даже с учетом скидки для персонала это должно было обойтись мне в двухгодичную зарплату. Когда я вошел в номер, брат уже был там. Развешивал по стенам семейные фотографии, постель он накрыл покрывалом, которое сшила наша бабушка. Повсюду расставил вазы с цветами. Я сел рядом с Брайаном на диванчик у края постели. Он смотрел какую-то передачу про Рим и плакал в стакан с Пино Нуар.

– Я тоже никогда ничего для нее не делал, Ден, – сказал он. – Она так нигде и не побывала. А ведь деньги у меня были. Наверное, это самая красивая комната за всю ее жизнь.

– Помнишь, мы всей семьей путешествовали и останавливались в кемпингах? – возразил я. – Помогали отцу ставить палатку, ждали, пока мама вернется из магазина, потому что вечно забывали что-нибудь дома

– Она эти поездки ненавидела, – буркнул Брайан. – Спала в машине, потому что папа считал, что спальные мешки никому на фиг не нужны.

– Да не так уж плохо было, – заметил я и вспомнил, как мы с братом пробирались через лес, боясь, что отец вот-вот выскочит на нас в костюме Гилли.

Брайан покачал головой и плеснул мне вина в стакан.

Вид у мамы был, словно она прилегла вздремнуть. Гримеры отлично потрудились. Казалось, она вот-вот встанет и спросит, какие у нас планы на день. В Алькатрас поедем? Я никогда там не была. А можем купить горячий шоколад и покататься на канатной дороге над Пауэлл-стрит. Хотя на деле она бы, скорее, сказала: Деннис, ты все еще в черном списке, но я хочу хоть раз в своей проклятой жизни нормально повеселиться. А я бы ответил – да, мам, все, что пожелаешь. Ответил бы – прости меня, пожалуйста. Я представлял, как веду маму по Оушн-бич, как мы собираем ракушки и жарим маршмеллоу на костре. Я расспрашиваю ее об очень недолгой поездке вокруг света – закончилась она в Греции, где путешествовавшая автостопом мама познакомилась с отцом. О ее друзьях, большинство из которых уже умерли. О видеокассете, которую нашел в детстве, где она целовалась с мужчиной, похожим на Дэвида Хассельхофа. Я ведь никогда не пытался узнать ее поближе. Через два дня мне предстояло отвезти тело матери в подвал и предать огню. А после вручить брату самую дорогую урну. Завтра к нам приедут родственники и друзья семьи. После неловких рукопожатий и обмена любезностями я отойду в тень и буду чувствовать себя бесполезным. Но сейчас я подошел к кровати, окруженной свечами, цветами и снимками из той маленькой, но важной жизни, которую я так и не удосужился узнать. И поблагодарил маму за все, что они с отцом для меня сделали, за все, что я так мало ценил, – за уроки карате, именинные пироги, множество вторых шансов. Я обнял ее тело и прижался ухом к тому месту, где должно было биться сердце. И сказал, прости меня. Сказал, я люблю тебя. А потом стал ждать, когда она обнимет меня в ответ.

Фетч, голос! Скажи: «Я люблю тебя!»

Я роюсь в полупустой корзине, пытаюсь отыскать запчасти, чтобы отремонтировать соседского робопса, спрашиваю сына, не видел ли он сервопривод для ног второго поколения, и тут в мастерскую заходит клиентка – маленькая девочка с померанским шпицем модели 3.0 в ярко-розовой сумочке.

– Аки, – зову я. – Иди помоги мне.

Потом отправляю сыну сообщение. И уже собираюсь сходить за ним, как он, наконец, выходит из комнаты в наушниках и смотрит так же, как когда заявил, что лучше бы чума забрала меня, а не его мать. Он стал настоящим мастером эмоциональных манипуляций, постоянно говорит обидные гадости, чтобы его не наказывали за плохое поведение: за то, что не спит ночами, курит и пьет спиртное в своей комнате. Не то чтобы я сильно волнуюсь. Понятно, он не сбежит из дома к якудзам. Чаще всего он просто запирается у себя и разучивает популярные мелодии на материнском сямисэне, а ее старый робопес трется у его ног и проигрывает песни, которые она пела в больнице – это единственные образцы ее голоса, которые у нас сохранились.

– В чем дело? – спрашивает он.

– У нас посетитель. Я думал, мы договорились. Ты мне помогаешь, а я даю тебе карманные деньги.

Раньше сын помогал мне бесплатно, но сейчас я готов ему заплатить, лишь бы лишний раз пообщаться.

– Это у тебя посетитель, – возражает он.

Идет в кухню, наливает себе апельсиновый сок и берет рисовый шарик в пластиковой обертке.

– Очень по-взрослому, – бурчу я.

Но увидев маленькую девочку, Аки тает. Садится за компьютер и разглядывает крошечные розовые звездочки на ее лице – побочный эффект одного из новейших препаратов, который применяют для профилактики заболевания. Мать Аки умерла больше года назад (а до этого умерли две его тети, дядя и двоюродный брат), он, конечно, хороший парень, но с тех пор либо зависает у себя в комнате, либо бродит по дому, будто меня вообще не существует. Девочка с хвостиком достает робопса из сумки, ставит на стойку, он, пошатываясь, делает пару шагов, а потом передние лапки у него подгибаются. А голова начинает дергаться, поворачиваясь то в мою сторону, то в сторону хозяйки. Девочка, порывшись в карманах комбинезона, выкладывает на стойку монетки и пару смятых бумажных йен.

– Почему Мочи не работает? – спрашивает она.

Я мог бы показать ей список недовольных клиентов, хранящийся у меня в компьютере. Молва о моих чудотворных способностях распространилась слишком широко, люди привозят своих робопсов в надежде непонятно на что, вот почему в таблице множатся записи: мертв по прибытии, мертв по прибытии, мертв по прибытии. Я мог бы это сделать, но девчушка совсем маленькая. А я постоянно вру клиентам, даже взрослым, расписывая, что у их пластиковых лучших друзей еще есть шансы. Трудно говорить правду тем, для кого робопитомцы – самые осязаемые воспоминаниями о потерянных близких.

Мочи начинает петь «С днем рождения» и вдруг переключается на одну из предустановленных техномелодий, в его глазах вспыхивают цветы с радужными лепестками. А затем он начинает раскачиваться из стороны в сторону и вскидывать вверх лапы, будто герой «Лихорадки субботнего вечера». Левая лапа. Правая лапа. Правая лапа. Правая ла… – тут он валится на стойку и едва не скатывается на пол. Девочка, кажется, сейчас заплачет.

– Познакомь нашу посетительницу с Голливудом, – прошу я Аки. – И угости чем-нибудь. А мне нужно поработать. Починка займет некоторое время.

– Он ее исправит? – спрашивает девочка и придвигает ко мне деньги.

Я отмахиваюсь от ее сбережений.

– Когда вернешься, она уже будет в порядке, – заверяю я. – Как новенькая.

Взгляд Аки прямо орет: «Так и будешь врать людям, как мне врал, что мама поправится?»

Я уже сталкивался с такими поломками – повреждена прошивка, сторонние программы на операционных системах пятилетней давности толком не работают. Я не бог, но, когда дело касается жертв, всегда стараюсь найти хотя бы временное решение. Приди девочка ко мне шесть лет назад, до пандемии, я бы с легкостью ей помог, но с тех пор 2RealRobotic Inc. уволила меня и занялась выпуском исключительно рободрузей и роболюбовников. Найти запасные части сейчас непросто. Сразу видно, что Мочи много падала. К животу собаки скотчем прилеплен кусок бумажки с просьбой нашедшему вернуть робота в приход Мегуро. Я открываю голову робопса – на панели стоит серийный номер 2025. Скорее всего, девочка своей жизни без Мочи и не помнит.

В кухне Аки знакомит нашу маленькую посетительницу с последним робопсом моей покойной жены – щенком хаски, которого она назвала Голливуд.

– Сидеть! – командует девочка. – Дай лапу, говори, давай потанцуем!

Потом рассказывает Аки, что повсюду носит собачку с собой и что когда они едут в школу, Мочи любит прижиматься лапками к окну в поезде. Отец ее умер в прошлом году, но благодаря карте памяти в голове Мочи, до сих пор каждый вечер рассказывает ей сказки. Я свечу фонариком в голову робопса, Аки что-то шепчет малышке в кухне, Голливуд щелкает лапами и начинает петь голосом жены.

Знаю, сделать Мочи как новой у меня не получится, но я все равно несу ее в мастерскую и начинаю перебирать робопсов, которых взял на запчасти – одних мне отдали прежние хозяева в надежде, что это поможет им пережить утрату, других я купил онлайн или откопал в секонд-хендах. У каждого есть бейдж с именем, и, если его активировать, можно увидеть краткое содержание предыдущей жизни робопитомца: детские молитвы, цифры, скачущие по экрану во время математической игры, короткие ролики о жизни семьи в более счастливые времена. Хозяевам я пообещал, что, прежде чем разбирать псов на запчасти, устрою церемонию, чтобы они могли с ними попрощаться. В одном из них точно должна быть плата памяти, которую можно поставить Мочи. Конечно, прежней она уже не станет, но для маленькой девочки, который нужен лучший друг, которая хочет верить, что робопес будет с ней всегда, это уже что-то.

Заменив материнскую плату, нахожу девочку в гостиной, они с моим сыном гладят Голливуда. Ствлю перед ней Мочи. Я надел собачке розовый ошейник, а к голове приколол бантик в цветочек.

– Прямо как новая!

Девочка раскрывает стоящую на полу сумку – огромную, почти с нее размером, и сажает туда Мочи.

– Помни, что Мочи нужно будет помочь стать прежней. Играй с ней, пускай вспомнит, как вам было весело вместе. Заново обучи ее правилам, она, наверное, их забыла.

Девочка кивает. Она так рада возвращению подружки, что я одновременно и расцветаю, и чувствую укол вины. Может быть, повзрослев, она поймет, что я сделал, и простит меня. Нет сомнений, что однажды (если повезет, нескоро, когда девочке уже не так сильно будет нужен пластиковый друг) Мочи забарахлит: споткнется на ступеньке и упадет с лестницы, перестанет заряжаться или воспроизводить аудиозаписи. И с Голливудом произойдет то же самое, осознаю я, хотя до сих пор твердил себе, что сбои и отсутствие реакции на простые команды – просто особенности модели.

– Голос! – командую я.

Мочи радостно лает, и сумка девочки трясется.

– Рад, что смог тебе помочь.

Моя жена Аяно заразилась три года назад, когда гостила у своей матери в рыбацкой деревне; до ее болезни я не понимал увлечения робопитомцами. Хоть сам и работал на фабрике, которая их производила, интересовала меня только зарплата. Однако Голливуд стал для меня мостиком к сыну. В прежней жизни я приходил с работы, спрашивал Аки, как дела в школе, и если он отвечал «хорошо», говорил: «Продолжай в том же духе». А если все было плохо, орал и отбирал у него игровую приставку. Вот и все. Но, когда его мать забрали в больницу, я постарался включиться в отцовские обязанности, стал проверять у него домашку по математике и заниматься с ним английским. За ужином мы вместе смотрели новости – бесконечные репортажи о том, что чума со дня на день закончится, десятилетние планы правительства по постройке дамбы, которая защитит Осаку и Токио от затопления из-за поднимающегося уровня моря. Мы делали вид, что смотрим все это с большим интересом, чтобы не разговаривать друг с другом.

Это Аки придумал подарить матери робопса, чтобы ей не скучно было, когда нас нет рядом. Мы вместе пришли на распродажу последних робопитомцев, и я разрешил ему рулить процессом – общаться с продавцами, играть с робо-шпицами, акита и пуделями, складывать в корзину для покупок банданы и другие аксессуары, не спрашивая моего мнения.

– Пап, посмотри! Мне кажется, годится, – сын указал на щенка хаски.

Я взял пса за лапу, и он радостно гавкнул.

– Думаю, ты прав.

Аки поставил на кассу огромную коробку и едва ли не впервые за всю жизнь посмотрел мне прямо в глаза и по собственной инициативе поблагодарил.

Мы повязали щенку на шею розовую ленточку, простерилизовали его от бактерий, чтобы защитить ослабленный иммунитет Аяно, отвезли в больницу и поставили на тумбочку возле ее кровати. Когда она проснулась, я предложил ей погладить пса по спинке, а ему скомандовал:

– Дай лапу!

Аяно просияла и пожала его латексную лапку, а щенок вилял хвостом, лаял и говорил: «Хэллоу» с электронным английским акцентом.

– Модель немного устарела, – объяснил я. – Но мы не забыли, что ты любишь снежных собак и всегда хотела покататься в собачьей упряжке.

– Маленький Балто, – она прижала щенка к груди. – Голливуд.

Я указал на лежащую на тумбочке инструкцию, где перечислялись основные функции робопса: распознавание лиц, голосовые команды, запись и воспроизведение аудио, возможность пополнения библиотеки песен, игры «Ищи» и «Грызи пластиковую косточку». Модель Хаски 3.0 улавливает любой ритм и может танцевать в такт. Светодиодные глаза отображают прогноз погоды, персональный календарь, журнал событий, а также могут использоваться как калькулятор. Чем больше владелец взаимодействует со щенком, тем сильнее меняется его личность. Если пес потеряется, его можно найти с помощью GPS. Аяно стала листать инструкцию и тестировать сенсоры Голливуда. С того дня каждый раз, оставаясь ночевать в больнице, я слышал лай, электронную музыку и голос жены, рассказывавший Голливуду, как она на самом деле себя чувствует.

– Я так устала, – говорила она, думая, что я сплю.

Громкий лай.

Веселая мелодия.

– Мне все хуже, щеночек. Не знаю только, понимаешь ли ты, о чем я.

Через несколько дней Аяно устроила с Голливудом представление для детей из отделения. Когда я приехал, Аки был уже на месте, помогал настроить музыку, подыгрывал матери на сямисэне, а она пела и хлопала в ладоши. Дети танцевали, а Голливуд радостно скакал вокруг них, в глазах у него вспыхивали фейерверки. Потом он сел на задние лапы и стал махать передними. Аяно и Аки заметили, что я стою в дверях. И мне показалось, что я им помешал, нарушил что-то очень личное. Даже Голливуд угомонился и посмотрел на меня, будто я написал на пол.

– Ладно, Голливуд, пора прощаться, – сказала Аяно.

Щенок оглядел детей и тявкнул:

– До свидания.

– И я люблю вас, – добавила жена.

– Я люблю вас, – повторил он на этот раз не с фабричным английским акцентом, а голосом моей жены.

Дети вышли из палаты, а жена велела Голливуду повторить.

– Я люблю вас, – сказал он.

– Это твой голос, – заметил я.

– Я многому его научила. Жаль, он раньше у меня не появился.

* * *

На следующие выходные у нас намечена групповая прощальная церемония для трех робопсов. Я встречаюсь с Тору, буддийским монахом, который помогает мне раз в месяц проводить в нашем маленьком дворе службы. У нас бывают и благовония, и проповеди, и пироги из магазина, и даже маленькие сосновые гробики, которые я делаю сам. В сарае у меня еще штук двадцать собак ждут, когда я вытащу из них запчасти и с благословения Тору отдам семьям их опустевшие оболочки. Каждая сидит на подушке, а благодаря пожертвованиям клиентов ночами для них светят светодиодные гирлянды. Тору молится за трех псов, с которыми мы прощаемся сегодня. Долго смотрит на пустые подушки, которых с каждым его приходом становится все больше.

– Мне теперь очень редко удается их отремонтировать, – объясняю я. – Но людям нужна надежда.

– Эту я помню, – Тору указывает на ши-тцу без передних ног. – Она принадлежала покойной миссис Ито, которая жила дальше по улице. Собака, конечно, уже умерла. Притом давно. Но она этого не понимала. А этот, – он всмотрелся в морду питбуля с характерным коричневым пятном на спине. – Это Коги. У его хозяина умерла настоящая собака, точно такая же. И бывшая купила ему подержанного робота. Он начал пить, прогуливать работу. С почты его чуть не уволили. Коги его спас, помог снова вернуться в мир. Этих собак будут помнить – их души получат награду.

Знаю, Тору обязан такое говорить, но вознаграждение души не сильно важно тем, чья жизнь разделилась надвое – ты хочешь, чтобы вернулась жена, а не ее голос в пластиковом теле, хочешь, чтобы сын снова тебя полюбил.

Проводив Тору на улицу, я даю ему адреса хозяев робопсов.

Мой сосед Кигава-сан заполняет товаром торговый автомат. У него небольшой магазин – пиво, сакэ. Почти весь день он сидит на улице в раскладном стуле и смотрит, как жизнь протекает мимо в звоне велосипедных клаксонов и криках детей, играющих с Астро. Его робопес породы акита сидит на земле рядом с ним. Соседские бабульки, подруги покойной жены, отправляясь на прогулку, останавливаются перекинуться с ним словечком, спрашивают, как поживает Астро.

– Хорошо себя ведет? Помогает хозяину охранять магазин?

Вопросы всегда одни и те же. А Кигава-сан всегда гладит Астро и отвечает:

– Он хороший парень.

Астро, конечно, не реагирует. В его глазах не осталось ни одного целого пикселя. Месяц назад, когда мы с Кигава-сан выпивали в баре на углу, я сообщил ему плохие новости: я не смогу спасти его робопса и рано или поздно он окончательно перестанет работать.

– Понял, – ответил он.

Плеснул себе сакэ и предложил мне помочь ему прикончить всю бутылку.

– Ладно. Слушай, я могу попробовать поменять материнскую плату, но Астро потеряет память, исчезнет все, что в него вложила твоя жена.

Он отмахнулся, сказал, пусть лучше собака умрет с частью его жены внутри, чем выживет, но ее утратит. Мы по очереди молча наливали друг другу. Когда бутыль опустела, Кигава-сан поблагодарил меня и сказал, что все очень скучают по Аяно. После я не видел его две недели, а когда мы, наконец, снова пересеклись, глаза Астро уже погасли.

– Осеннее пиво «Кирин» не завозили? – спрашиваю я.

Кигава-сан опускает газету. Его любимая бейсбольная команда «Якульт Свэллоуз» снова проиграла.

– Подожди еще недели две. Хочешь, я тебе отложу?

– Сам загляну.

Осеннее пиво я ненавижу, спросил только потому, что хотел перекинуться с ним парой фраз – о чем угодно, только не про собаку.

– Ну ладно.

Он чешет недвижимого и безмолвного Астро за ушами и снова утыкается в газету.

* * *

После двух лет трансплантаций, генной терапии и экспериментального лечения воля к жизни Аяно истончилась, как ее кожа, ставшая прозрачной, как рисовая бумага. Аки сидел в комнате ожидания и готовился к последним экзаменам. Он оканчивал среднюю школу. Очень надеялся, что сдавать будет очно, а не удаленно.

– Не смей заставлять врачей сохранять мне жизнь, – с трудом выговорила жена. – Он не должен взрослеть в ожидании, когда я умру.

Аки знает, что мать сама так решила, но, наверное, отчасти именно за это меня и ненавидит.

– Сделайте что-нибудь! Почему никто ничего не делает? – кричал он через два дня, выбегая из ее палаты.

Голливуд скулил и лаял, взбудораженный всей этой суетой. Я затащил сына обратно в палату и сказал, что пришло время прощаться. Сестра дала нам маски и перчатки и раздернула карантинный занавес, отгораживавший койку жены. В комнате запахло антисептиком и ее телом. Она давно уже не могла как следует помыться.

– Хочу видеть вас, – прошептала Аяно, указав на наши маски.

– Это чтобы тебя защитить, – возразил Аки.

– Поздновато защищать, – возразила Аяно. – Хочу вас видеть.

Аки оглянулся на меня, и мы оба стащили маски и перчатки. Аяно дышала с трудом, мы взяли ее за руки. Заметив, что она оглянулась на тумбочку, я посадил Голливуда к ней на колени. Она взяла его за лапу и трижды нажала на нее.

– Я люблю вас, – сказал Голливуд ее голосом. – Позаботьтесь друг о друге.

Потом он запел колыбельную, которую она пела Аки; эту запись мы с того вечера больше не слушали, хоть и пробовали несколько раз ее включить. Аяно нажала псу на уши, он запел что-то другое, а мы сидели и слушали ее голос, пока морфин не отключил ее тело, а пульсометр не запищал на одной ноте.

На поминках Аяно Голливуд сидел среди фотографий, цветов и ваз, которые она вылепила сама. Всякий раз, как звонил алтарный колокол, он оживал и оглядывался по сторонам. Церемония затянулась, и мы поручили ему развлечь детей на улице. Аки так ни разу и не заплакал. Сидел тихо, а потом извинился и вышел на улицу к Голливуду. Сказал, у всех этих дядюшек, тетушек и кузенов, которых он сто лет не видел, нет права здесь находиться. Они даже не позвонили ни разу, открытки не прислали. А теперь сидят и распинаются, каким мама была прекрасным человеком.

– Ты им хоть удосужился сообщить, что она заболела? – спросил он после церемонии. – Они знали, как ей было плохо?

– Знали, – заверил я.

Конечно, это было правдой только отчасти. Я никому не стал сообщать, что Аяно остались считанные дни. Боялся, что родственники поселятся у нас или в больнице и не оставят мне шанса самому позаботиться о жене. Мы с Аки стояли под протекающим деревянным навесом над цементным бассейном, где люди омывали руки, прежде чем войти в часовню. Какая-то легкая дымка окутала нас, как только мы вышли с церемонии, отделив от всех остальных.

– Ты же знаешь, какие сейчас времена. У всех свои проблемы. Многие сами борются с болезнью. В первую волну умер твой двоюродный брат Рео. А дядя Ясуки, скорее всего, не продержится до конца недели.

– То есть ты сказал им правду. Сказал, что она пошла на поправку, – перебил Аки.

– Мне хотелось верить, что она поправится, – ответил я. – До самого конца.

Несколько месяцев после поминок Аки слонялся по дому, как призрак, и я ему не мешал, ничего не говорил, знал, что он напрашивается на ссору, но хотел, чтобы в доме царил мир.

– Не трогай мои вещи! – как-то рявкнул он, когда я убирался у него в комнате. – Не трожь рисунки! Ты не имеешь права тут быть.

– Я взял вашу с матерью фотографию, – возразил я. – Рамку купил я. И кстати, по последним данным, за дом тоже плачу я, а ты своей комнатой не занимаешься. Я тебе слишком многое спускаю с рук.

Он прижал снимок к груди – на нем они с матерью катались на лодке вокруг Токио-бэй. Рядом с диваном сына спал разрядившийся Голливуд. Мы редко обращали на него внимание, забывали, что он способен сам себя активировать, пока он на что-нибудь не реагировал – например, на рекламный ролик по телевизору, разбитый стакан, очередную нашу ссору. Когда Аки взял в руки сямисэн матери, Голливуд снялся с зарядной станции и по-настоящему вернулся в нашу жизнь. Я готовил ужин и наблюдал, как сын открывает футляр, рассматривает инструмент, некогда принадлежавший его деду, медлит, прежде чем прикоснуться к струнам, словно боясь их порвать. Нота. Другая. Третья. Несколько неудачных попыток, и, наконец, в доме неуверенно зазвучала Moon River. Аки играл. Я услышал, как за раздвижной дверью, отделяющей комнату сына от гостиной, ожил Голливуд, побрел по татами, щелкая механическими суставами. А потом раздался ее голос. Аки прекратил играть. Мы уставились друг на друга, словно упала разделявшая нас завеса. Я отодвинул дверь. Голливуд смотрел на меня своими пиксельными глазами и вилял хвостом. Если бы я бросил ему мячик с блютусом, он бы залаял и побежал его искать. Если бы я попросил его станцевать, он бы сел на задние лапы, а передними замахал в воздухе. Робопес, игрушка, питомец. И все же… Не то чтобы я верил в распространенную идею, что у всего на свете есть душа, но отрицать, что где-то у пса внутри осталась частичка женщины, которую мы потеряли, тоже было нельзя.

– Продолжай, – попросил я Аки.

Аяно пела, переходя с японского на английский, вторила голосом мелодии, которую исполняли инструменты. Голливуд раскачивался из стороны в сторону. А мой сын впервые за последнее время улыбнулся. Впервые со дня ее смерти мы с ним ели в одной комнате.

С того вечера Аки переселил Голливуда в гостиную. И он стал частью нашей жизни. Сын по-прежнему не разговаривал со мной без острой необходимости. А общаться предпочитал через собаку.

– Может, прокатимся на машине? – спрашивал он Голливуда в моем присутствии. – Голливуд, может, сходим в кино и поедим попкорна? Что скажешь?

Как-то я разозлился на него за эти игры.

– Я твой отец. Ты должен научиться со мной общаться.

Аки схватил Голливуда на руки, выбежал из комнаты и снова перестал обращать на меня внимание. Пока однажды не спросил Голливуда, не хочет ли тот пойти в торговый центр. Не хочет ли он бублик в шоколаде? Или модель из «Гандаму»?

Сын вел себя грубо, но однажды, вскоре после похорон его матери, я услышал, как он разговаривает с собакой. Дверь в спальню была закрыта. Я подошел поближе, припал к ней и прислушался.

– У нас все хорошо. Я наконец буду помогать отцу, нашел работу. Поступил в магазинчик на углу, но ему еще не рассказал. Он ужасно готовит. И временами ведет себя, как настоящий козел, но я и сам, наверное, тоже. Я скучаю по тебе. Люблю тебя. Я так жутко по тебе скучаю.

Бип, дзинь, шмяк.

– Скажи же, – громче попросил Аки. – «Я люблю тебя». Скажи: «Люблю тебя».

– Я люблю тебя, – произнес голос Аяно.

– Повтори.

– Я люблю тебя.

Когда Аки уходил в школу, я включал на телефоне Аяно музыку, не попадая в ноты, подпевал битловскому Yesterday и ждал, когда из пасти Голливуда раздастся голос моей жены. Я тоже хотел, чтобы она сказала мне: «Я люблю тебя». Зажмурившись, мог вообразить, что она со мной в одной комнате, но музыка останавливалась, я открывал глаза и понимал, что стою на коленях перед пластмассовым псом на литиевой батарейке.

* * *

В мастерской я заканчиваю готовить сосновые гробы для завтрашней церемонии, на крышку каждого под слоем полиуретана прикрепляю фото питомца. Некоторые владельцы хоронят псов с их зарядными станциями и игрушками, другие используют гроб как своеобразный алтарь – ставят на него свечи и фотографии. Почтальон принес две посылки: в первой были запчасти, которые я нашел на eBay, во-второй – одна из первых моделей пуделя по имени Самсон. Пуделя прислали из Остина, штат Техас, вместе с письмом, объясняющим, что в нем сломалось. Я просил владельца не отправлять мне собаку. Но люди до сих пор верят в чудеса.

Несколько месяцев назад я писал вам про собаку моего сына. Самсон перестал лаять. Теперь он издает только механический звук «вррр-вррр-вррр». Глаза у него загораются, но камеры, похоже, не работают, потому что он натыкается на стены, а когда мы зовем его, идет в противоположную сторону. На прошлой неделе я решил, что он окончательно сломался. Мы несколько часов его заряжали. На всех форумах пишут, что вы лучший. Знаю, вы говорите, что все изменилось, что вы уже не всегда можете помочь, но вдруг есть хотя бы крошечный шанс… Мы заплатим, сколько скажете. Пожалуйста, помогите нам! Моему сыну так мало осталось. Он уже с трудом дышит. Врачи говорят, все закончится в ближайшие месяцы. А ведь Самсон – его часть. Когда он работал, казалось, что сын тоже может прыгать и играть. Мы просто хотим, чтобы наш мальчик был со своей собакой до конца.

В письмо вложена фотография Самсона с мальчиком. Ребенок весь в проводах и трубках. Такой бледный, что вены просвечивают сквозь кожу. Я вытаскиваю пса из коробки, стряхиваю упаковочный материал и слышу, как внутри что-то тарахтит. Скорее всего, пес мертв по прибытии. Бедный мальчик! Вскрываю Самсона, убеждаюсь, что с самого начала был прав, и начинаю писать ответ владельцу: «С прискорбием сообщаю…» Потом представляю себе, как мальчик лежит в постели, ждет, надеется, а может, он уже в коме, в какой-нибудь забитой чумными палате. Думаю о его отце, который готов потратить несколько месячных зарплат на новый гаджет для сына, вот только он никогда не заменит эту собаку. Из сострадания вкладываю в коробку к Самсону подушку и стараюсь привести его в порядок хотя бы внешне. Я как раз готовлю упаковочные материалы, чтобы отправить собаку обратно, когда в комнату входит Аки и видит коробку с пуделем.

– Я просил не присылать мне этого пса, – объясняю я. – Тут уже ничем не поможешь.

– Ты должен обновить сайт и сказать людям правду, – отвечает сын. – В последнее время ты только открываешь посылки, качаешь головой и отправляешь их обратно. Это бессмысленно. Может, пришло время найти нормальную работу?

К щекам приливает кровь, хочется отвесить ему подзатыльник, поставить на место, даже если формально он прав. Я все еще цепляюсь за веру, что могу чем-то помочь собакам и их владельцам. Аки выходит в другую комнату и начинает играть на сямисэне. Вскоре я слышу, как голос моей жены поет песню ее любимого исполнителя Кейко Фуджи. Я уже начал переносить артефакты с голосом жены на цифровой проигрыватель на случай неминуемой кончины Голливуда. Хоть и понимаю, что как прежде уже не будет. Аяно ведь пела Голливуду в ушки. Аки играет, а я сажусь с ним рядом. Он вскакивает, говорит, ему нужно больше личного пространства. Тогда я двигаюсь к краю дивана. Сын наблюдает за мной, а потом снова начинает играть. Временами голос жены заглушают помехи или другие мелодии из памяти Голливуда. Но сын не перестает играть, пока Аяно не находит дорогу обратно. Вот так мы обычно и проводим вечера: я готовлю ужин, Аки вместе с Голливудом устраивают концерт, а остаток вечера я в одиночестве сижу в мастерской и думаю, сколько еще времени должно пройти, прежде чем мы сможем двинуться дальше.

– Я так сильно по ней скучаю, – говорю я.

Даже удивительно, что я позволил себе такое сказать. Порвал шаблон, который мы создали вместе с сыном. Рука Аки замирает. Он смотрит в пол. Я вижу, как капают его слезы, оставляя темные следы на татами. Придвигаюсь к нему ближе. Он отшатывается и убирает сямисэн в футляр. Я никогда особо не любил обниматься. Просто в моей семье у мужчин это было как-то не принято, но сейчас мне хочется обнять сына. Хочется услышать, как его сердце бьется мне в грудь, ощутить его слезу на своем плече. Хочется установить связь с единственной оставшейся у меня частичкой жены.

– Ну хватит, – говорит он. – Я устал.

В день церемонии на улице жарко, но не слишком влажно, мои бывшие клиенты поддерживают друг друга и рассказывают истории про своих любимцев. Я организовал небольшой пикник – купил в магазине сэндвичи и разложил их на пластиковом подносе вместе с фруктами. Как раз собираюсь уйти в дом и дать им побыть наедине друг с другом, но тут они приглашают меня и Аки к ним присоединиться.

– Вы один из нас, – говорят они. – В каком-то смысле это были и ваши собаки.

Один из клиентов указывает на Голливуда, который сидит на коленях у Аки. Сын просит пса поздороваться. Но тот вместе этого начинает задавать математические задачки. Светодиодные глаза мигают. Гости смотрят на нас с жалостью. Наверное, начинают понимать, что раз уж я собственную собаку починить не могу, надежды совсем не осталось.

– Такой забавный малыш, – говорю я.

Аки гладит пса, а тот вдруг заговаривает голосом жены, и мы узнаем, какие надежды она возлагала на сына.

– Учись прилежно. Поступи в колледж. Найди девушку, с которой ты будешь счастлив и которая будет хорошо относиться к твоей семье. Побывай во всех тех местах, куда я так и не успела съездить.

Аки лихорадочно жмет на все сенсоры Голливуда, пытаясь выключить запись. Наконец, пес замолкает, а потом снова начинает задавать вопросы из области алгебры.

– Извините, – Аки встает и уносит Голливуда.

Хочется броситься за ним, но я не представляю, что сказать.

Обычно после церемоний мы едем в Чибу на высотное кладбище, расположенное поблизости от Токио. Аяно покоится там в урне № 25679В. Прибрав за гостями, я иду к Аки. Он лежит в кровати, обнимая Голливуда. А того как раз накрыл очередной припадок – он то начинает танцевать, то играть сразу несколько мелодий вперемешку. В глазах намертво застыл прогноз погоды.

– Давно это с ним? – спрашиваю я.

– Пару минут.

Припадки длятся недолго, зато повторяться стали все чаще и чаще. Аки раскачивается взад-вперед, как будто надеется этим успокоить пса.

– Ты не пытался покопаться в его программе? – спрашиваю я. – Иногда после этого припадки проходят.

Аки качает головой:

– Танцуй, голос, стоп, зарядка.

Голливуд пищит и трясется.

– Танцуй, голос, стоп, зарядка.

Наконец, щенок подгибает лапы и переходит в режим пониженного потребления энергии.

– Не передумал ехать сегодня к маме? – спрашиваю я.

Аки трясет головой, выпрыгивает из постели и начинает рыться в шкафу в поисках рубашки и брюк. Потом хватает Голливуда, и мы идем к станции «Синдзюку», чтобы сесть на скоростной экспресс до погребально-поминального комплекса «Джапан Пост ЛТД».

В поезде мы с Аки молча ждем, когда выйдут еще двое пассажиров, чтобы занять места напротив друг друга. Все одеты в черное, слышен только голос диктора, объявляющего станции на японском и английском.

– Следующая остановка – погребальный молл «Фуджи». Здесь вас ждут благовония, цветы, магазины подарков.

Передо мной стоит пожилая женщина с букетиком желто-белых лилий и хризантем. Рядом с ней женщина помоложе аккуратно утирает слезы, чтобы не размазать макияж. На висящем над нашими головами мониторе появляется реклама кейтеринга, затем компании, которая предлагает положить прах вашего любимого в ракету и запустить в космос, ВИП-урн из нержавеющей стали с голографическими изображениями усопших. Когда пара уходит в магазин при крематории, мы с Аки занимаем их места, сидим рядом и ждем своей остановки в, как выражаются местные, «квартале мертвецов». Мы приближаемся, и Аки поднимает Голливуда к окну. Они вместе смотрят на темнеющие на горизонте погребальные башни, отбрасывающие тени на часовни и сады камней.

– Я думал, мы цветы купим, – не оборачиваясь, говорит Аки.

Мы уже у трехэтажных ворот тории, значит, совсем близко. За воротами в пруду кои плавает радужный голографический Будда размером с автобус.

– В магазинах Ямамото всегда наценка, – объясняю я. – Купим что-нибудь на улице у частного торговца. Получится намного дешевле.

Поезд замедляет ход, Аки, кивнув, направляется к дверям, где уже толпятся пассажиры.

– Добро пожаловать в Погребальный мемориальный комплекс «Джапан Пост ЛТД». Это конечная остановка. При выходе из поезда не забывайте свои вещи.

На улице очередь обвивает башни, как морской угорь, медленно ползет к стойкам, где посетителей регистрируют и продают им билеты в морг на определенное время. Аки и Голливуд стоят в очереди, а я пока покупаю цветы и благовония у уборщика, продающего товары из мусорной тележки. Ждать приходится больше часа, а затем мы платим две тысячи йен за час времени в люксе и вводим код тридцать седьмого этажа. Комната, в которую мы попадаем, поначалу вся белая. Потом на двух стенах появляется изображение часовни, на котором временами возникает баннер, предлагающий более эксклюзивные услуги за дополнительную плату. Мы с Аки ждем на деревянной скамье – не считая алтаря, это единственный предмет мебели в комнате. Механическая рука достает Аяно и с помощью маленького лифта поднимает ее к алтарю. Ниша очень простая: палисандровая шкатулка с вырезанными на крышке цветами вишни, две глиняные вазы, большое фото Аяно над урной, горшок для благовоний, который Аки сделал в начальной школе. Мы убираем завявшие цветы, ставим свежие и по очереди рассказываем ей о нашей жизни: школа, грядущее закрытие моего ремонтного бизнеса, резюме, которые я планирую разослать.

– Жаль, что тебя нет с нами, – говорю я. – Но мы держимся. Я берегу Аки. Ты бы нами гордилась.

Аки взял с собой сямисэн и теперь начинает играть «Дождливые дни и понедельники» группы The Carpenters, Голливуд валяется на траве. Я смотрю на фото Аяно (оно сделано во время нашего медового месяца) и слушаю, как она поет. Но вдруг запись прерывается, сменяется мужским голосом с британским акцентом, а затем начинает играть какой-то техно-бит. Голливуд, спотыкаясь, бегает по кругу. Рекламный баннер на стене призывает нас почтить память Аяно грандиозным обедом на фудкорте в башне номер два.

– Играй, – прошу я Аки.

И зажигаю палочку благовоний. Обнимаю сына за плечи и стираю слезинку с его щеки. Потом поднимаю с пола Голливуда – его лапы болтаются в воздухе.

– Сегодня облачно, – говорит робопес. – Возможен дождь.

А я представляю, как частичка души моей жены парит в пластиковом тельце, хочет соединиться с нами и терпеливо ждет своей очереди.

Песни разложения

Задача врачей в чумных бараках – сохранить пациентов целыми и невредимыми. Я же, наоборот, изучаю их разложение. Работаю на судебно-медицинской ферме, исследую, как арктическая чума изменяет человеческие тела, помещая клетки печени в мозг, а клетки сердца в кишечник. Сравниваю сибирский и детсадовский штаммы с новейшими мутациями, из-за которых люди впадают в кому, а на коже у них расцветают сияющие звезды. По большей части мы исследуем безымянные трупы, которые жертвуют близкие покойных, отдыхающие в похоронных отелях. Однако Лэрд – особый случай. Он сам решил отдать свое тело науке и при этом все еще жив. Я сравниваю вирус, который сидел в его клетках до экспериментального лечения, с тем, что выявляется после. Ночами мы вместе слушаем музыку, и оттого мне отчасти хочется, чтобы лечение помогло. Однако сердцем ученого я знаю, что изучение живого и разлагающегося вируса поможет нам лучше понять, как он функционирует в экосистеме тела (и как умудрился в течение нескольких тысяч лет выживать в сибирской пещере). Под микроскопом мне видно, что Лэрд проигрывает ему, постепенно, клетка за клеткой.

В стоящем рядом металлическом подносе вибрирует телефон, он лежит там вместе с лоскутами кожи и человеческими волосами.

Хочешь пиццу на ужин? – спрашивает муж.

Мы вроде только позавчера ели пиццу? – отвечаю я, сняв перчатки и простерилизовав руки.

Можем заказать что-то другое.

Представив себе, как Татсу пытается найти среди местных сервисов доставки не китайскую кухню и не пиццу, пишу:

Ладно, не напрягайся. Я буду поздно.

Его это вряд ли удивляет. На этой неделе я постоянно приходила поздно. Отчасти дело в работе – правительство нас торопит, да мне и самой хочется поскорее найти ответы и хоть как-то помочь больным. Но еще штука в том, что я вдруг вспомнила прежнюю себя, панкушку, которая планировала музыкой и микроскопом спасти мир. Мы с Татсу поженились семь лет назад. Но до пандемии успели прожить вместе только год. Я почти и не помню уже то время. Вот как-то раз, например, он купил нам билеты на панк-фестиваль, хотя сам слушал Мэрайю Кэри, да и то только когда готовился к экзаменам. Мои друзья считали его ботаном. А я возражала, что именно поэтому его и люблю. Он не был похож на моих прежних парней, уродов в кожаных куртках, которые бросали меня, потому что мечтали стать рок-звездами. Но в 2031-м, когда чума достигла берегов Америки, наши отношения постепенно стали меняться – возможно, все дело в том, что, если не считать работы, мы постоянно торчали вместе, или в том, что все вокруг тряслись от ужаса, или в том, что деваться было некуда.

– Так и будешь весь день сидеть и жалеть себя? – помнится, сказала я ему через год после начала первой волны.

Татсу развалился в кресле все еще в униформе и со стетоскопом на груди. Рядом – стакан виски и рация.

– Ты хоть знаешь, сколько трупов я сегодня вскрыла?

– Обри, но у тебя нет пациентов, – возразил он. – Тебе в лабораторию привозят мешки с телами. Рассказывают, что они светятся, что кожа умерших превращается в желе. А попробуй поставить человеку капельницу, если его вена смахивает на рождественскую гирлянду! И как, по-твоему, я должен себя вести в конце рабочего дня?

Я надолго застыла в оцепенении, смотрела на ключи от машины, лежавшие на столике среди счетов за коммуналку и писем от семьи, сообщающих, что еще кто-то из родственников умер от чумы, и мечтала оказаться где угодно, только не здесь. Мы уже и раньше об этом спорили, я просила не принижать значение моей работы только потому, что я не делаю никому искусственное дыхание в машине скорой и не слушаю ничьи последние слова. Но это было все равно что говорить со стенкой.

– Я ПЫТАЮСЬ СПАСТИ ЛЮДЕЙ, – сказала я, подчеркивая каждое слово. Села напротив Татсу и включила музыку. – Понятно, не тех, что лежат на моем лабораторном столе. Но очень надеюсь, что мои исследования однажды кому-нибудь помогут и докажут, что все, кто попал ко мне на стол, умерли не напрасно.

На следующий день я заканчиваю отчет, а Татсу, перекрикивая доносящийся с улицы шум, перечисляет мне названия ресторанов. Явно выскочил из машины скорой, чтобы мне позвонить. Вначале мы много ссорились и в итоге договорились работать над нашими отношениями. Он все еще старается, и я люблю его за это. Мимо проходит босс, я вообще-то разговариваю по личному вопросу на рабочем месте, еще и по громкой связи, но он меня не ругает.

– Мы вроде договорились проводить больше времени вместе, – говорит Татсу, после того как я отвергаю все его предложения. – Ты на этой неделе почти каждый вечер задерживаешься на работе.

– Верно, мы договорились, – отвечаю я. – Что когда ты сможешь вырваться из машины скорой, а я не буду занята исследованием, мы выкроим время и поужинаем вместе. Но ты же знаешь, что Лэрду нехорошо. А он важная часть моего проекта.

– Да-да-да, понял. Значит, на неделе.

– Обещаю.

– Лэрду привет.

Лэрд в больничной палате смотрит телевизор вместе с сестрой, которая много жертвует на это отделение. Орли не понимает, что за отношения связывают меня и ее брата, все боится, что я его использую. И как ее винить? Я одновременно борюсь за его жизнь и заранее оплакиваю ушедшего друга – и надеюсь, что его смерть поможет мне совершить научный прорыв. В руках у Орли подписанное Лэрдом согласие на использование его тела в лабораторных целях. Лэрд машет мне и демонстрирует свой старый айпод. Там записаны все наши любимые хиты. Если бы мы с ним познакомились подростками, мы бы точно целыми днями вместе танцевали, курили, пили за великих «Нирвана» и «Токинг хэдс», покупали на ибее нашивки «Дед Кеннедис» и пришивали их себе на джинсовки.

– И как же мне с ним попрощаться? – Орли, всхлипывая, оборачивается к своему брату.

Хочет обнять его, но сдерживается. Пациентов трогать нельзя, пусть даже Лэрд почти наверняка не заразен – взрослые в большинстве зарегистрированных случаев заражались через воду, еду или половой контакт.

– Нам так и не удалось попрощаться с мамой.

Лэрд расчесывает сыпь, образовавшуюся вокруг прицепленных к его груди датчиков, и заверяет сестру, что не прекратит принимать лекарства, пока близкие не будут готовы. Будет терпеть боль до последнего. Мне хочется сказать, что Лэрд помогает семьям, которые потеряли больше, чем могли вынести, что он станет частью исследования, благодаря которому ученые найдут лекарство. Однако лучше мне помалкивать.

Мы с Лэрдом познакомились почти год назад, он увидел на канале «Реальные преступления» документалку о нашей ферме, о том, как мы боремся с арктической чумой и расследуем убийства, и заявился в нашу лабораторию. В то время он отчаянно хотел выяснить, что случилось с его матерью. Она поехала на другой конец страны в гости к сестре и пропала. Тогда никто не знал, что она больна. Нашли ее на обочине дороги в Де Мойне, штат Айова, вскрытие показало, что большинство ее органов трансформировались в смутное подобие других или – что еще более странно – в сгустки света. Большая часть экспертов пришла к выводу, что она впала в кому задолго до смерти, а Лэрд, вооруженный лишь степенью бакалавра в области химии и поверхностными знаниями в музыке, решил помочь другим обрести мир, которого сам найти не мог.

– Я не буду мешать вам с братом, – говорит Орли, глядя, как Лэрд роется в своем винтажном айподе. – На какой ты сейчас букве?

– П, – отвечает Лэрд. – Panic! At the Disco, Пол Саймон, Патти Смит, Пэт Бенатар, Pearl Jam, Pixies. Как тебе? – он оборачивается ко мне.

Орли дергает головой, словно явилась на тайную встречу любителей клубной музыки. Потом выходит из комнаты и садится на стул возле двери. Но каждые пару минут оглядывается на нас. Этот ритуал с алфавитом мы придумали в тот день, когда Лэрд впервые пришел в лабораторию. Я тогда как раз смотрела старые записи МТВ, которые взяла в университетской библиотеке. Он показал мне свой институтский диплом, посвященный появлению и развитию малоизвестных рок-групп. Так все и началось. Я сижу у кровати Лэрда, а он листает свою коллекцию записей.

– Думаю, начнем с Pearl Jam, – решаю я наконец. – Но если ты хоть капельку джентльмен, дашь мне немного послушать Патти Смит.

Занеся палец над колесиком, Лэрд делает вид, что всерьез задумался, а потом включает «Танцуя босиком».

– Как сегодня самочувствие? – спрашиваю я.

– Хуже, чем вчера. Но лучше, чем утром. Как обычно. А теперь тсс!

Я провожу в палате около получаса. Орли теряет терпение и принимается мерять шагами коридор. Когда мы слушаем балладу Poison, глаза Лэрда смыкаются.

– Дружище, может, хватит на сегодня? – я забираю у него айпод и выключаю блютус.

– А как же гитарное соло? – возражает он.

– Проснешься под Си Си Девилля, – обещаю я.

Накрываю его одеялом и подавляю желание поцеловать в лоб. Он уже мало похож на того человека, каким было всего пару месяцев назад – под бледной кожей проступили вены. Сестра купила ему больше времени, чем досталось другим больным. Лэрду пересадили три свиных органа, трижды включали его в программу экспериментального лечения.

– Позову твою сестру. Пусть тебе приснится, что ты рок-идол.

Орли снова сидит на стуле и рассеянно листает старый номер «Нэшнл Джеографик». Подняв на меня глаза, она жестом приглашает сесть рядом.

– Он правда хочет это сделать, пожертвовать свое тело. Наверное, я кажусь эгоисткой. Но на самом деле я просто не понимаю. Он сделает все, что ты скажешь. Ты ему очень нравишься.

– Для меня он тоже близкий друг, – отзываюсь я.

– Знаешь, я никогда по-настоящему его не понимала, – признается Орли. – Родители сильно давили на нас – учитесь, будьте идеальными, не уроните честь семьи. Но Лэрд гнул свою линию. То Корпус мира, то автобусные туры по Висконсину, то строительство дамб в бедных островных государствах.

– Вы оба должны принять окончательное решение. Мы с родственниками не воюем, – объясняю я.

И задумываюсь, как бы я могла кратко ей описать, чем мы занимаемся. До пандемии я помогала расследовать убийства. Все шло своим чередом. Мы либо находили доказательства, либо нет. И после всегда начиналось следующее дело. Но с этим вирусом нет никакой логики. Шесть лет прошло, как он появился, а исследования как будто ходят по кругу. Не знаю, смогу ли я спасти мир, но из-за Лэрда мне хочется в это верить.

– Хочешь, приходи завтра в лабораторию. Я тебе покажу, что мы делаем.

– С удовольствием, – отвечает Орли.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Татсу уже чистит зубы и собирается спать. В начале совместной жизни мы много рассуждали о том, что хотим построить наш брак на общей цели – спасти мир с помощью живых и мертвых. По вечерам мы болтали, ходили на корпоративы к нему или ко мне на работу, сюрпризом приглашали друг друга на обед. Но в какой-то момент, может, еще даже до чумы, мы отдалились друг от друга из-за работы и в последние годы во имя спасения брака придумали новое правило: никакой работы дома.

– Как там тот парень? – спрашивает Татсу, когда я переодеваюсь в пижаму.

– Все так же. Хуже.

– Если хочешь есть, в холодильнике спагетти с фрикадельками. Я бы посидел с тобой, но мне вставать уже через пару часов. Снова у одной из наших ребенок заболел. От трансплантации они отказались. Придется выйти на смену вместо нее.

– Оу, как жаль, – отвечаю я.

Спускаюсь на первый этаж и ем спагетти Татсу. Он точно купил их в мини-маркете на заправке на углу. Потом я лежу на диване, укрывшись пледом, смотрю «Сумеречную зону» и жду, когда меня сморит сон.

На следующий день мы с Орли стоим перед увитым колючей проволокой забором. За ним меня ждет штук десять трупов – одних накрыли сетками, чтобы не пожрали койоты, других отдали на растерзание дикой природе. На дне искусственного пруда неподвижно сидит молодая женщина. Удерживает ее привязанный к лодыжкам вес, руки вскинуты вверх, словно в молитве. Вода темная, и Орли ее тела не видно. Я назвала ее Элис, она пробудет в пруду еще месяц, чтобы студенты-криминалисты после могли изучить, как трупы разлагаются в воде. Конечно, мы не только умершими от чумы занимаемся, по-прежнему помогаем расследовать преступления. Но Элис стала одной из первых взрослых жертв второй волны. Я воображаю, как хлопья вируса плавают вокруг нее, словно снежинки в снежном шаре. Орли зажимает рукой нос. Запах здесь проникает тебе в поры. И не смывается, даже если принять душ дважды, трижды… Наверное, я никогда не привыкну.

– Со всеми телами мы обращаемся аккуратно, – рассказываю я. – Каждое из них должно помочь нам найти ответ на определенный вопрос.

– Лэрд придумал, что после его смерти ты начнешь писать ему письма, а отправлять их будешь мне, – говорит Орли. – Получится, как будто он все еще жив и ты рассказываешь ему – а заодно и мне – что сейчас происходит с его телом. Говорит, это поможет мне попрощаться.

– Не уверена, что ты хочешь в подробностях знать, что произойдет с твоим братом.

– Наверное, – отзывается она. – Можешь немного приукрасить. Мне ведь не обязательно иметь полную информацию. Он считает тебя близким другом. А у него не так много друзей.

– Мы правда друзья, – киваю я.

И задумываюсь, что это значит. Заподозрив, что болен, Лэрд сразу же пришел ко мне. Я отвезла его в больницу. И первой узнала диагноз. Лэрд так спокойно расспрашивал врача обо всем, будто всего лишь лодыжку вывихнул, я же представляла себе, как зараженные вирусом паразиты бродят по его телу, превращая кости в пыль.

– Скорее всего, вы заразились, когда промывали нос сырой водой, – сказал врач. – Сейчас мы можем только замедлить распространение инфекции.

Узнав диагноз, Лэрд все равно каждый день приходил на ферму трупов. После смерти матери им с сестрой досталось наследство, и потому работать у него необходимости не было. Лэрд сказал, раз уж ему суждено умереть, он хочет, чтобы его последние дни были наполнены смыслом. Если нам нужно секвенировать ДНК, очистить кости или хотя бы пол помыть, он всегда рад помочь.

– Ты вовсе не обязан, – сказала я ему как-то, заметив, что он уже две недели моет пол минимум раз в три дня.

– Но я хочу, – возразил он. – Хочу чувствовать себя хотя бы крошечной частью того, что вы здесь делаете.

Нам нравилось вместе обедать в комнате отдыха или ближайшей закусочной из тех, где к столикам подкатывают тележку с пирогами. Иногда после работы мы ходили в парк. Играли на траве в «Скрэббл» или в «Тривиал персьют» и слушали музыку, связанную с теми или иными событиями в нашей жизни, – это я любил на первом курсе, эта песня про подростковые накурки, а эта вышла тем летом, когда родители не ладили.

Вот что я узнала про Лэрда за то время, что мы провели вместе.

• Его мечты разбивались в прах гораздо чаще, чем воплощались в жизнь.

• Он утверждает, что не верит в потусторонние силы, но однажды пытался связаться с матерью с помощью спиритической доски; а еще он скупает таро, книги об ангелах и жизни после смерти.

• В детстве он долго копил, чтобы купить замок Хи-Мена. Но самого Хи-Мена для защиты дворца так и не купил.

Вот что Лэрд узнал обо мне.

• Меня зовут Обри Линн Накатани.

• Я зову своего кота Пятачком, Фасолькой или Фасоликус Цезарь.

• Когда я тусуюсь с ним, я после вру Татсу, что писала отчет, разбирала новое криминальное дело или помогала студентам с лабораторными.

• Я обожаю лаймовый пирог и тщательно глажу любую одежду.

• Я пою, когда размещаю тела в поле, – обычно что-то из новой волны восьмидесятых, но зимой – рождественские песни.

Как-то раз Лэрд видел, как я изучаю отрезанные руки, которые вчера сожгла, готовя материалы для выпускных экзаменов, и напеваю «Последний танец Мэри Джейн» Тома Петти.

– Обожаю эту песню, – заметил он. – А ты знаешь, что в начале клипа действие происходит в морге?

Следующий куплет мы пропели вместе.

– Почему все руки согнуты, а одна нет? – спросил он, когда я выложила их на стол.

– Это называется кулачная поза, – объяснила я. – В огне мышцы сокращаются. Если же какая-то рука не согнулась, это может означать, что у человека была травма или какой-то врожденный дефект. Эту руку я привязала к куску дерева.

Между нами возникла даже не близость, а нечто большее.

Оглядывая поле, Орли одной рукой держится за заборчик, а другой зажимает себе нос. Я обнимаю ее рукой за плечи, надеясь заманить внутрь. Взгляд у нее словно лазер – сначала она сверлит им трупы, потом – холмики неглубоких могил.

– Если он это сделает, – начинает Орли, – если я позволю ему это сделать, ты станешь ему писать?

– Стану.

Орли кивает, на мгновение разжимает нос и тут же начинает задыхаться. Опускается на землю. Ее тошнит чем-то вроде салата, а я придерживаю ей волосы.

– Извини, – ее опять выворачивает.

– Многие еще хуже держатся, – заверяю я. Иногда даже страшно, что мне это место кажется совершенно нормальным. – Давай чуть-чуть отойдем.

Я отвожу Орли подальше от забора – от самого неприятного зрелища.

– Пахнет не так уж ужасно, – замечает она.

– Пойдем лучше внутрь? – предлагаю я.

Орли качает головой. Мы долго стоим в поле, солнце заходит, и тени от тел удлиняются. Стоит тишина, только мясные мухи жужжат, не умолкая.

Через две недели Лэрд прекращает пить лекарства, чтобы, как он выражается, «умереть на своих условиях». Времени ему осталось немного, но он хочет нарушить запреты врачей и поехать в путешествие. Говорит, люминесцентные лампы сломят его волю к жизни быстрее, чем вирус. Проходит пара дней без лечения, и я замечаю, что Лэрд стал куда более вялым и заторможенным. Я будто говорю с ним в замедленном режиме, в нем же проигрываются песни, которые мы слушаем.

– Ты уверен? – спрашиваю я.

Орли с медсестрой помогают ему сесть в инвалидное кресло. Он хочет отправиться в город-призрак, до которого ехать несколько часов.

– Можем в музей сходить или в зоопарк.

– Жить я все равно не могу, так зачем оттягивать неизбежное?

Медсестра дает нам телефон ближайшей больницы где-то за пределами Йосемити и напоминает Лэрду, что ему нельзя сильно напрягаться.

На прокатной «субару» мы выезжаем из цивилизации и по дороге продолжаем алфавитный ритуал. Поём «Богемскую рапсодию», в зеркало заднего вида я вижу, что Орли сидит, уткнувшись лбом в стекло. У нее, наверно, в ушах звенит, но все равно она улыбается. Я рада, что смогла подарить ей время с братом. Будет жаль, если наши песни быстро кончатся, и мы включаем радио, однако поймать удается только одну станцию, где в прямом эфире орут проповедники, утверждая, что изменение климата – ложь или наказание за наши грехи. Когда мы едем по бескрайней пустыне, я чувствую, что Лэрд смотрит на меня. Пару раз мне удается его подловить. И он делает вид, будто выглядывает какую-то точку на горизонте.

– Можешь рассказать, что со мной будет? – внезапно спрашивает он.

– Точно хочешь знать?

– Почему бы и нет? К тому же радио все равно накрылось.

– В первые двадцать четыре часа, чуть раньше или чуть позже, в зависимости от температуры, произойдет полное трупное окоченение. Черты лица сгладятся. Кожа тела станет сине-зеленого оттенка.

– Можешь говорить «твоего тела», – разрешает он.

Мы проезжаем мимо старинного сарая, заброшенного вишневого сада, плаката «Последний шанс провести газ», а затем за окном мелькают только выжженные солнцем холмы.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом? – предлагаю я.

– Пожалуйста, я хочу знать.

Я вижу, что Лэрд устал. И хочет, чтобы я ответила на его вопросы.

– Твое тело начнет издавать запах гниющего мяса.

– Давай музыку включим, – предлагает он.

– Снова Queen?

– Может, Queens of the Stone Age? А дальше что?

До Государственного исторического парка Боди мы добираемся к полудню. На земляной парковке против города-призрака, кроме нашей, стоит еще только одна машина. Лэрд выходит из автомобиля и фотографирует пастбище, заваленное грузовиками начала двадцатого века.

– Ты знаешь, что люди жили тут аж до сороковых годов, пока золотые и серебряные рудники не закрыли? – спрашивает он, пока я раскладываю его инвалидное кресло.

Сначала мы отправляемся в главный музей, рассматриваем старинные бутылки от тоника, масляные фонари и мешки, в которых когда-то хранили зерно и муку. Возле кассы лежат коробочки для пуль, стоит манекен в ковбойской шляпе. В стеклянных витринах выставлены фотографии городка в пору его расцвета.

– Воу-воу, Нелли, – приговаривает Лэрд, а я вожу его в каталке от одного стенда к другому. – Давай-ка повнимательнее посмотрим.

Мы останавливаемся перед висящей на стене выгоревшей вырезкой из «Рено Газетт» о последних городских жителях – мужчине, который застрелил свою жену, а потом, в свою очередь, погиб от пуль трех других мужчин. Потом гид учит нас мыть золото, и мы находим в стеклянном флаконе сверкающие крошки. Едим сэндвичи с заправки на скамье старой церкви и гуляем по территории давно не существующего китайского квартала. Я как раз собираюсь осмотреть кладбище, когда, оглянувшись, вижу, что Лэрд спит в своем кресле.

– Хочешь домой?

Вздрогнув, он просыпается и выпрямляет спину.

– Я отлично развлекаюсь, разве не видишь?

Лэрд достает губную гармошку, которую, наверное, купил специально для этой поездки, и начинает неуверенно наигрывать «Я работал на железной дороге».

В тот же вечер мы возвращаемся в цивилизацию. Я подбрасываю Лэрда до больницы. Хочется скорее в душ, смыть с себя пот и Старый Запад. Я разуваюсь в гостиной, и тут звонит Татсу.

– Привет! Мы с ребятами с работы идем в «Экстрим Вингз», – говорит он.

Судя по голосу, он выпил. Пьяный он всегда превращается в малолетнего серфера, пышущего энергией и бравадой.

– Ты тоже должна пойти!

Очень хочется отказаться, но Татсу так редко выходит в люди. Заглянув в календарь в телефоне, вижу все свидания, ужины и походы в кино, которые отменила за последние месяцы.

– Ладно, только не на всю ночь, – говорю я. – Выпьем по стаканчику, закусим и все.

Два Лонг-Айленда спустя я наблюдаю, как Татсу заискивает перед своими более молодыми коллегами. Им всем слегка за двадцать, и они не особенно верят его историям про борьбу с чумой в первые годы пандемии и всех экзотических женщин, с которыми ему довелось встречаться. Один из них косится на меня.

– Тебе нормально это слушать?

– Все о'кей, – отмахиваюсь я. – Он просто болтает.

Народ хохочет.

Татсу притягивает меня к себе, и я, принимая правила игры, целую его, словно у нас отношения мечты.

Ребята заказывают еще кувшин вина. А мне, видимо, пора уходить.

Запускаю в машине автопилот и откидываю сидение. Через окно видно, как Татсу смеется с коллегами. Интересно, он прикидывается или на самом деле счастлив?

– Пожалуйста, введите пункт назначения, – говорит машина женским голосом с британским акцентом.

– Все равно, – отвечаю я. – Просто поезжай.

– Такой пункт назначения отсутствует.

– Блин, ну тогда гони на Хаф Мун Бэй, – ехать туда просто и достаточно долго, чтобы я успела прослушать весь альбом. – Включи Сид Мэттерс «Призрак минувших дней».

Проехав мимо выстроившихся вдоль похоронных отелей больничных фургонов, мы выруливаем на шоссе. Какой-то бездомный с картонным плакатом предупреждает, что конец света близок. Наверное, давно нужно было к нему прислушаться. Пишу Лэрду: «Не спишь? Мы остановились на букве С». Он, наверное, уже отрубился или глючит под морфином. Через час, когда я уже могу расслышать, как бьются о берег волны, приходит ответ: «Ясное дело, Сантана. А кто еще?»

– Вы прибыли к месту назначения, – объявляет машина.

– Класс! А теперь давай назад. К больнице «Сан Хосе».

Я думала, что застану в больнице Орли, но Лэрд один, смотрит старое ночное ток-шоу. Он берет со столика у кровати губную гармошку и начинает вяло наигрывать мелодию. Ужин стоит нетронутый, а сам он сидит на судне, согнув укрытые простыней ноги, будто рожает.

– Позвать кого-нибудь? – спрашиваю я, замерев в дверях.

– Я уже нажимал кнопку. Иногда они не сразу приходят.

– Давай я помогу?

– Не хочу, чтобы ты меня таким видела.

– Когда ты умрешь, я вообще руки в тебя совать буду, – возражаю я.

– Ну если так, – смеется он.

Через минуту мимо меня проносится медсестра. Она помогает Лэрду, а я отворачиваюсь. Слезая с судна, он стонет. Она спрашивает, как он оценивает уровень боли, и Лэрд отвечает – три. Медсестра, не сказав ни слова, выходит.

– Что ж, я терпеливый парень, – замечает Лэрд.

Я сажусь на край его койки, беру со столика салфетку и стираю с его лба капли пота. По телеку рассказывают, что случайный прохожий на Винус-бич снял на телефон, как в океан упал переливающийся сигарообразный объект.

– Ого! Ни фига себе! – Лэрд делает погромче.

– Давай погуляем, – предлагаю я. – На улице не такая уж и жара. Может, от нормальной еды у тебя аппетит разыграется лучше, чем от этих помоев.

Ночью возле кафетерия работает киоск самообслуживания, мы берем резиновых жареных кальмаров, крекеры-рыбки, вчерашний вишневый пирог, а во дворе находим стол для пикника. Лэрд включает «Смэшинг пампкинз». Потом я прошу поставить «Сьюкси энд зе бэншиз». Мы смотрим на звезды.

– Ты пирог не съел, просто по тарелке размазал, – говорю я.

– Глотать трудно. Но вкус еды мне все еще нравится, – объясняет он.

– Боишься? – спрашиваю я.

– Да не особо. Люди боятся боли, боятся, что их смерть ранит родных и близких, а мне давным-давно уже больно. Ну и Орли рано или поздно справится.

– А как насчет всего того, что ты хотел сделать в жизни?

– Тут да, херово, – соглашается он. – Не страну врать, мне хотелось кем-то стать, влюбиться, помочь тебе найти лекарство в память о матери. Но, понимаешь, я же не один такой. Нас много, и от этого мне легче. Я прожил тридцать два года. А многим и этого не досталось.

Я беру Лэрда за руку. Она невероятно мягкая, будто все кости резиновые. Он смотрит на меня, потом снова переводит взгляд на небо.

– В детстве я бредил космосом. Хотел изучать звезды, но с математикой у меня все было сложно, – все так же глядя в небо, Лэрд сжимает мою руку и поглаживает ее большим пальцем. – Вот было бы классно, если бы эта фигня, что упала в океан, оказалась из другого мира. Ты веришь в такое?

– Думаю, это не исключено, – пытаюсь отыскать на небе большой и малый ковши. – Слишком уж космос огромный, чтобы мы были в нем одни.

– А вдруг сейчас на другой планете или на Луне два существа задаются теми же вопросами?

– Я буду скучать по тебе, – наклонившись через стол, я целую его в губы. Для дружеского поцелуй слишком долгий, для страстного слишком нежный и спокойный. – Как жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах.

Пару минут Лэрд молча забрасывает в рот крекеры. Интересно, он когда-нибудь воображал, что у нас будут такие моменты близости? Наконец, он вытаскивает айпод и начинает листать список песен.

– The Strokes?

– Пойдет.

– Я тоже буду по тебе скучать.

Через три дня Орли приходит в лабораторию с коробкой от «Чиа-пэт»[4] и сообщает, что ночью Лэрд умер. А мы вечером собирались встретиться, я заказала столик в моем любимом итальянском ресторане. Орли говорит так, будто репетировала речь все утро и взорвется, если хоть на йоту отклонится от плана. Я представляю, как Лэрд лежит ночью в своей кровати, закрывает глаза и проваливается в сон. Не хочу признавать, что мне больно. Воображаю, каково было бы жить с ним, а не отчаянно пытаться выстроить что-то с Татсу. Последний раз мы с ним до семи утра слушали Talking Heads, Лэрд почти все время молчал. Я несколько раз спросила, может, хватит? И уточнила, оставить ли музыку, когда он уснет? А он сказал, что в последний раз чувствовал вкус еды, когда ел картошку фри, а последним своим относительно здоровым выходом в свет считает поход в магазин комиксов. Мы еще посмеялись, какой он лузер – настоящий эксперт по Magic: The Gathering, «Звездному пути» и «Супермену».

– Мы устраиваем поминки, – Орли пишет мне, где и когда пройдет церемония, а потом вручает коробку. – Он просил передать это тебе.

– Спасибо. Мне так жаль. Может быть, я могу?..

Я не успеваю ни обнять ее, ни предложить кофе, ни рассказать о себе, после чего, возможно, она увидит во мне не только идейного ученого, но человека, которому правда нравился ее брат, – она просто разворачивается и убегает прочь по коридору. Склонившись над столом, нахожу в телефоне плейлист под названием «Самые грустные песни в мире». «Всем бывает больно» R.E.M. начинает играть ровно в тот момент, когда начальник трогает меня за руку.

– Обри, мне сказали про Лэрда, – он сжимает мое плечо. Коллеги делают вид, что заняты своими делами, а сами то и дело косятся на нас. – Возьми сегодня выходной.

– Спасибо.

Умывшись в ванной, я поскорее бегу к выходу, пока никто не попытался неловко высказать мне соболезнования.

Дома в спешке, пока не вернулся Татсу, открываю коробку. У нас сегодня назначено то, что он называет «свидание». На деле же мы просто будем есть паршивую тайскую еду со странной шкалой остроты – в итоге лапша всегда оказывается либо слишком острой, либо слишком пресной. Усевшись на унитаз, на всякий случай запираю дверь в туалет. Не хочу, чтобы Татсу видел, как мое лицо искажает горе, уродливый первобытный крик. Не хочу, чтобы он знал, что в коробке: ключ, фото еще здорового Лэрда, его айпод, пачка запечатанных писем с указанием открывать по одному в день. Если Татсу спросит, скажу, что храню в ней лабораторные образцы – ткани, кровь, мочу. Ничего интересного. Ничего важного.

Дорогая Обри,

Если ты это читаешь, значит, меня уже нет в живых. Впрочем, таков и был план. Наверное, я сейчас внизу, в морге, лежу в контейнере и жду, когда кто-нибудь доставит меня к тебе. А хотелось бы вообразить, что я в фотонной торпедной трубе звездолета «Энтерпрайз» и меня скоро запустят в космос, как Спока в финале «Гнева Хана». Или что я в капсуле из «Космической Одиссеи 2001 года», готовлюсь стать звездным дитя. Никогда ведь не знаешь, верно? Иногда я воображаю свои поминки. Что будут говорить обо мне люди? Что скажешь ты? Может быть, у нас и правда были просто добрые рабочие отношения. Но мне всегда было интересно, что между нами на самом деле. Нравилось представлять, что мы не просто гуляем вместе, что это свидания. Что, если бы я не был для тебя тем парнем из больницы? Если бы моя мать не умерла, и мы с тобой познакомились в музыкальном магазине или еще где-то задолго до того, как мир чокнулся. У тебя в руках был бы LP “The Velvet Underground”, а у меня – “Hüsker Dü”. Хочется верить, что моего невеликого обаяния хватило бы, чтобы тебя зацепить. В общем, вне зависимости от того, кем мы друг другу приходились, ты все еще человек, которому я посылаю эту коробку.

На поминки Лэрда приходит всего человек десять. Возможно, часть из них – работники похоронного бюро. В зале все отделано деревом и выдержано в приглушенных оттенках зеленого, как будто яркие цвета – это неуважение к скорбящим. Повсюду расставлены коробки с бумажными носовыми платками. Впереди у подиума – кусок мрамора с большим портретом Лэрда; судя по тому, что на фото он в брекетах, сделали его еще в школе. Мы ищем, где присесть, Орли жестами показывает, что в первом ряду, рядом с ней, еще осталась пара свободных мест.

– Я думала, придет отец со своей подружкой, – объясняет она. – Правда, он уже много лет толком с нами не общается, хотя поначалу пытался быть хорошим папой. Ну и ладно. А то я еще, не дай бог, врезала бы ему.

– Соболезную вашей утрате, – говорит Татсу.

Кроме нас, в первом ряду сидит только мужчина в кольчуге. Говорит, они с Лэрдом вместе играли в «Мечи безмятежности», и вот он увидел некролог и пришел. По его словам, Лэрд был его онлайн-братом, другом-рыцарем. Слушая сира Годрика с Острова Чести, я вспоминаю письмо Лэрда – как он признался, что думал обо мне, как сунул в рот крекер, когда я его поцеловала. К кафедре приближается распорядитель, а я всеми силами борюсь с подкатывающими слезами.

– Мы собрались здесь, чтобы почтить жизнь, отданную долгу, жизнь, отобранную слишком рано. Знаю, в последние годы многим из вас пришлось с подобным столкнуться, – начинает распорядитель. – Вы не могли бы подняться, чтобы вместе спеть песню?

Кто-то начинает играть на акустической гитаре начало «Удовлетворенный ум» Джеффа Бакли. Я открываю программку с текстом. Со всех сторон от меня родственники Лэрда. Они начинают петь, и мне кажется, будто я парю в невидимой раковине, наполненной статическим электричеством. Вспоминаю, как Лэрд лежал на больничной койке, как мы ездили в город-призрак, как он явился ко мне в лабораторию в футболке Ramones, принес резюме и объявил, что хочет пожертвовать тело науке. Песня заканчивается, все замолкают. Распорядитель вызывает Орли. Я же медленно опускаюсь обратно на свое место. Татсу гладит меня по спине и дает платок.

– До смерти мамы мы с братом не так уж много времени проводили вместе. Чума многое у нас забрала. Забрала Лэрда. С другой стороны, благодаря ей мне выпала возможность узнать брата с новой стороны. В детстве он мечтал стать космонавтом, потом археологом, потом изучать климат. Потом вдруг захотел помогать больным. Каждый год у него появлялась новая мечта. И многие из этих идей он мог бы осуществить, если бы ему хватило времени.

Когда Обри заканчивает говорить, на мрамор проецируется фото, где маленький Лэрд стоит возле капсулы «Аполло» в институте Смитсона. Потом выступают другие родственники, за ними выходит сир Годрик, обнажает пластмассовый меч и напутствует Лэрда смело лететь в зал воинов.

– Кто-нибудь еще хочет сказать пару слов? – спрашивает распорядитель.

Орли трогает меня за руку, наверное, хочет, чтобы я выступила. Но я не знаю, что сказать. Официально я всего лишь сотрудник лаборатории, который собирается разрезать Лэрда на части. Татсу замечает, как я ерзаю. Сжимаю пальцы Орли.

– Тогда давайте перейдем в другую комнату и послушаем музыку, которую Лэрд так любил, – говорит распорядитель.

– Прости, – шепчу я Орли и бегу в туалет.

Из колонок играет «Смотри, не забывай (обо мне)» Simple Minds. Сидя на унитазе, представляю, что бы я сказала, если бы у меня хватило смелости подняться на кафедру. Не в последнюю очередь я промолчала из-за того, что в первом ряду сидел Татсу.

– Привет, я Обри, меня тут мало кто знает, но в последний год я много времени проводила с Лэрдом.

Открыв сумочку, вынимаю из нее письмо номер два.

Дорогая Обри!

После смерти мамы я часто притворялся, что могу придумать, как все исправить. Может, сделаю что-то – и какой-нибудь ребенок не потеряет своих родителей. Орли отправилась в Лос-Анджелес изображать филантропа – открывать новые чумные отделения в больницах, а меня оставила с отцом, который никогда не умел со мной общаться. До встречи с тобой я думал, что, если бы не дерьмовые оценки, я мог бы снова пойти учиться – на этот раз заняться эпидемиологией. Наверное, притворяться – это уже что-то. Именно тогда я стал собирать статьи о чуме. Дважды прочел просочившиеся в прессу исследования Клиффа Мияширо, в которых он с коллегами пытался предупредить мир. Никто не думал, что такое может случиться. Я постоянно смотрел медицинские сериалы, воображая, как надеваю белый халат и помогаю людям. Но ты была настоящая. Ты меня слушала. И дала возможность что-то сделать в память о матери.

Выйдя из туалета, обнаруживаю, что Татсу ждет меня с бокалом вина в руке.

– Спасибо!

Вино пахнет уксусом, у него резкий кислый привкус. Но я все равно осушаю бокал в два глотка. Понимаю, Татсу пытается меня поддержать, но я устала притворяться, что нам нужно всего лишь немного постараться и у нас все станет хорошо. Орли, выбравшись из удушающих объятий дядюшек и тетушек, подходит к нам с Татсу, мы берем кубики сыра с пластиковых тарелок.

– Может, когда все уляжется, зайдешь как-нибудь в гости в дом, где мы выросли? – предлагает Орли. – Чужих не будет. С тех пор, как Лэрда положили в больницу, остались только я и семь тысяч квадратных футов пустого пространства.

Татсу, извинившись, садится в уголок и принимается, уставившись в пол, жевать колбасу с виноградом, как стеснительный школьник на дискотеке.

– С удовольствием, – отвечаю я.

Орли уводит какой-то родственник Лэрда. Я наливаю себе полный бокал шардоне и тоже отхожу к стенке.

– Я очень ценю, что ты пришел, – говорю я Татсу, подцепляя колбаску с его тарелки. – Но, если ты не против, я бы побыла немного с Орли. Увидимся дома.

– Ты вернешься к ужину?

– Не знаю. Я позвоню.

* * *

Сажусь в машину Орли – Лэнд Ровер на солнечной батарее – и прощупываю в сумочке ключ, который оставил мне Лэрд. Мы едем мимо корпусов технических факультетов, временно переоборудованных в похоронное бюро и центры тестирования новых лекарств. Подросток везет по парковке пожилую женщину в инвалидном кресле. Вокруг бывших зданий фирмы, разрабатывавшей приложение для знакомств, вьется очередь – все хотят записать близких в лист ожидания похоронного отеля или погребальной конторы или получить от похоронного банка выплату за утрату – у страховых компаний денег не хватает. С бывшего бизнес-парка «Хьюлит Паккард Энтерпрайз» кран снимает вывеску «ПОХОРОННОЕ БУДУЩЕЕ И ФИНАНСЫ». Мы выезжаем из Сан-Хосе и направляемся в сторону Саратоги, сворачиваем на петляющую дорогу, обсаженную дубами по обочине. Проезжаем мимо высохшего яблоневого сада, выжженного поля, заваленного лошадиными костями. Вдоль дороги виднеются величественные виллы в испанском стиле, вокруг них зеленеют крашеные газоны, а системы полива вместо воды разбрызгивают краску. Я сжимаю в ладони ключ Лэрда, как талисман, гадая, что он мне откроет – коллекцию виниловых пластинок, журналы или капсулу времени из Лэрдова детства.

– Не знаю, что он запер в своем столе, но оно тебя ждет, – Орли смотрит на ключ в моих руках. – Деньги, общество – Лэрд никогда всем этим особенно не интересовался. Были у нас счастливые моменты, но по-настоящему вернулся он только после смерти мамы.

Из угла детской Лэрда на меня смотрит картонный Капитан Кирк. Он стоит в карауле возле двуспальной кровати и пробковой доски, к которой пришпилены статьи о чуме. На полках – коллекция лазерных пистолетов и банок с сушеными цикадами. Я осматриваю комнату – постер Kraftwerk в рамке, старый проигрыватель в наклейках с животными, акустическая гитара, копаюсь в ящиках, и кажется, что Лэрд где-то рядом. Сажусь на его кровать, из-под пледа с картинками из «Звездных войн» выглядывает набитый пластинками пластиковый молочный ящик. Paul’s boutique “Beastie Boys”, Sea Change Бека, Дилановский “Blonde on Blonde”.

– В детстве он подрабатывал – выполнял всякие поручения для соседей. А потом вечно умолял отца отвезти его на блошиный рынок поискать еще пластинки, – говорит Орли, стоя в дверях. – И работать хотел в сфере музыки. Говорил, так будет более значимо. В старших классах он устроился в музыкальный магазин и проводил там больше времени, чем с нами.

Я беру Power, Corruption & Lies “New Order” и вытаскиваю пластинку из обложки.

Ставлю «Возраст согласия», сажусь за стол Лэрда и отпираю ящики. Там куча папок, набитых самыми разными вырезками – от статей из «Атлантик» и «Экономист» до бесплатных газет из продуктовых магазинов. Еще здесь лежит копия заключения о вскрытии его матери и рентгеновский снимок, где видны тени новообразований. Орли, извинившись, выходит из комнаты.

В Канзасе разработали волшебный тоник: благословленное министром зелье дает надежду пожилым

Новых случаев заболевания чумой не выявляли уже несколько месяцев, но успеют ли ученые найти лекарство до того, как все зараженные умрут?

Испытания лекарств в «Городе смеха» закрыты Министерством Здравоохранения из-за неподконтрольного использования стволовых клеток

Генетически модифицированные быстрорастущие свиньи дают надежду тем, кто ждет трансплантации

Когда вы сделали все, что могли: позвольте близким попрощаться достойно

Я просматриваю вырезки и складываю их в пустой ящик для молочных бутылок. Лэрд хотел, чтобы я все это увидела, чтобы поняла, как сильно на него повлияла болезнь матери – это из-за нее он стал тем Лэрдом, которого я знала. Не знаю, что мне делать со всеми этими статьями. Просто оставить их в ящиках будет как-то неправильно. Может, стоит все сжечь? Однажды я была на традиционных китайских похоронах – у подруги семьи умерла бабушка, и на церемонии она сожгла «призрачные деньги», чтобы оплатить старушке богатую загробную жизнь. Если я сожгу статьи Лэрда – это будет знак, что он свободен, что сделал все, что мог, своеобразная космическая печать «Одобрено», посланная сквозь пространство и время.

Дорогой Лэрд!

Это уже третья попытка написать тебе письмо. Этим утром мои интерны выкопали для тебя неглубокую могилу под дубом. Ты был в футболке и джинсах. В носках, но без обуви. Обычно я помогаю им копать, но в этот раз не смогла. Мысленно продолжаю нашу алфавитную традицию. Ю: U-2 «С тобой и без тебя». Ну да, песня слегка сопливая, но мощная. Таким Боно был до того, как нашел свои дурацкие затемненные очки. Для наших студентов-криминалистов ты выполнишь двойную работу, а я использую твой вирус в исследовании для Центра по контролю и профилактике заболеваний. Ты пробудешь в земле минимум две недели, а потом мы переместим тебя в другую могилу. Когда мы опускали тело в яму, в нем с трудом можно было узнать тебя. А когда его найдут аспиранты и служебные собаки, в нем уже и намеков на тебя прежнего не останется. Для них ты домашнее задание без права голоса. Я назову тебя «Объект 27А». Они должны будут определить, что в новую могилу тебя переместили из другого места и что поэтому личинки из нее нельзя использовать для определения времени смерти. Помогут им в этом состав почвы, дубовые щепки, а также микробы и бактерии внутри и снаружи твоего тела.

* * *

С поминок прошло уже две недели, Татсу по всему дому оставляет мне послания – открытки с сердечками, в которых маркером выведено: «Я люблю тебя. Помоги мне понять, что тебе нужно». Сегодня вечером он приготовил ужин. Ничего особенного. Лингвини и разогретые в микроволновке фрикадельки (даже достал ни разу не использованный сервиз, который кто-то подарил нам на свадьбу). Когда мы только начали встречаться, он часто готовил. А после мы играли в «Двенадцать вопросов» и другие странные настольные игры об отношениях, чтобы скоротать вечер. Видимо, у нас всегда были проблемы с неловким молчанием. Наверное, я должна радоваться, что он так старается. Но меня отчего-то все это не трогает. Татсу подкладывает мне фрикаделек, предлагает провести выходные в отеле неподалеку. А я думаю, может, нам завести собаку? Может, тогда мы станем счастливыми?

Письмо номер восемнадцать

Дорогая Обри!

Знаю, с хорошими людьми может безо всяких причин случится нечто ужасное. Иногда мы с мамой ходили в парк и брали с собой деревянные самолетики с пропеллером на резинке. Мы с ней почти не разговаривали. Она просто сидела, слушала музыку и наблюдала, как я запускал самолетики, пока они все не сломаются. Летом, чтобы отдохнуть от рутины, мы вдвоем отправлялись в путешествия – в Йеллоустоун с палаткой или в Большой Каньон. А в год, когда она умерла, собирались поехать в Эверглейдс. И вдруг она ни с того ни с сего объявляет, что слишком устала и не хочет уезжать далеко от дома. Наверное, я должен был догадаться, что что-то не так. Я же надел ей VR-очки, и мы виртуально покоряли остров Пасхи и смотрели на Млечный путь.

* * *

На ферме тел идет подготовка к розыскам пропавшего человека, в которых примут участие аспиранты и местные власти. Я собираю для собак обрывки грязной одежды Лэрда, в деталях расписываю сценарий: заключенный во всем признался, теперь мы разыскиваем его сообщника. Разбрасываю в поле улики, которые мог оставить объект, а еще мусор и другие вещи, чтобы сбить собак с толку, и вдруг вижу, что к забору идет Орли. В руках у нее букет цветов.

– Завтра они его найдут? – спрашивает она.

– Да, если все пойдет по плану. Потом я смогу посмотреть, как сейчас ведет себя вирус у него в теле, нет ли каких-то неожиданных изменений.

– Я думала, ты видела его раньше, – она смотрит на букет. – Наверное, это нельзя будет тут оставить. О чем я только думала?

Я веду Орли к калитке и впускаю внутрь.

– Давай я заберу.

Мы направляемся к могиле Лэрда. Я указываю на холмик, засыпанный ветками и сухими листьями. А сама возвращаюсь в лабораторию, давая Орли время побыть с ним наедине. Обернувшись, вижу, что она стоит на коленях и трогает землю. Кажется, разговаривает с братом. И смеется.

Уходит она, не заглянув ко мне в лабораторию. Цветы я ставлю в пластиковый кувшин и оставляю на столе, прицепив к упаковке букета пару вырезок и фото Лэрда.

Дорогой Лэрд!

Я посмотрела статьи, которые ты оставил. Не знаю, как, по-твоему, мне следовало с ними поступить, но я решила их сохранить. С такой работой, как у меня, иногда проще бывает оградить себя от всего, что происходит в мире. Тело – это объект. Личинки первого поколения означают, что смерть наступила в течение последних двадцати четырех часов – в зависимости от температуры и наличия внешнего воздействия. Люди, которые вскрывали твою мать, тоже не думали о ней как о матери или жене. Твоей сестре я сказала, что со всеми телами мы обращаемся аккуратно. По сути, меня запрограммировали так говорить и думать, чтобы я выжила. Но порой мне так холодно. Будь ты любым другим человеком, я бы относилось к тебе как к очередному объекту. Но все получилось иначе. И сегодня, вернувшись домой, я залезу в ванну. Возьму с собой твой айпод и запру дверь. Буду слушать песни, которые нам обоим нравились, пока с меня не смоется запах лаборатории. Сейчас я слушаю Violent Femmes, пишу тебе и жду, пока кто-нибудь, не представляющий, кем ты для меня был, сообщит, что тебя нашли.

Лай давно утих, все, включая моего начальника, разошлись, а я все еще сижу на работе. Татсу звонил уже трижды. Но я не хочу ни с кем разговаривать. Просто слушаю музыку и смотрю в темное поле, где больше нет его тела. Воображаю, как он встает, будто ничего не случилось (не в виде зомби, конечно, в романтичном смысле).

Встает и говорит:

– Я очнулся в поле.

А я ему:

– Знаю. Пошли внутрь.

Я бы включила очередную песню и стряхнула с него грязь.

– The Cranberries?

Интересно, а Лэрд умел танцевать? Впрочем, даже если и нет, мы бы просто потоптались на месте, как школьники. Представляю себе, как бы все это было.

Телефон все звонит и звонит. Но если я отвечу, голос у меня будет слишком раздраженный. Поэтому просто пишу сообщение: «Это начальник Обри. Она сейчас по локоть в очередном теле. Говорит, скоро поедет домой».

Когда я возвращаюсь, Татсу уже поужинал. На столе – коробки из китайского ресторана и разломанное печенье с предсказанием. Он смотрит «Неделю акул» и не желает со мной разговаривать. Сажусь за стол и начинаю жевать чоу-мейн и цыпленка в апельсинах.

– Ты не брала трубку, – бросает Татсу.

Потом выключает телек и садится напротив.

– Да, – отвечаю я. – Прости.

Даже не знаю, как объяснить, чем я занималась, чтобы это не звучало так, будто я уже перечеркнула наш брак. «Прости, милый, я воображала, что у меня роман с моим умершим другом, который был в меня влюблен. И, кстати, наши с тобой отношения просто дерьмо».

– Я звонил твоему начальнику. Он сказал, все давно разошлись.

– Мне нужно было кое-чем заняться.

– Лэрдом?

– Да. Лэрдом.

– Не понимаю, что происходит, – говорит Татсу. – Я ревную к мертвецу. Ты можешь мне объяснить, что это за хрень?

– Не знаю, – отвечаю я. – Пока нет. Но эта хрень началась еще до Лэрда. Она с нами уже давным-давно.

Я ложусь и жду, что Татсу придет в кровать. Но он не приходит.

Утром, собираясь на работу, вижу на двери записку: «Вечером в “Экстрим Вингз”. Надо поговорить».

Дорогой Лэрд!

В твоем теле скопились газы, и оно начало раздуваться. Это богатая экосистема для насекомых и микробов. Я беру образцы тканей жизненно важных органов, скоро они попадут на воздух. Стервятники уже кружат над полем, вскоре вылезут из своих нор койоты и растащат тебя по округе. Вчера вечером мой муж заговорил о тебе. Спросил, почему мне это так важно, почему я весь вечер одна просидела на работе, думая о тебе. А я и не понимала, как ты был мне необходим, как ценила я все наши общие мелочи, даже просто возможность слушать музыку вместе. Мы и не знали друг друга толком, но теперь я гадаю, что же такое было в тебе, что я чувствовала себя с тобой так легко. А с Татсу мне довольно сложно. Даже в счастливые моменты мы с ним как два кусочка пазла, которые на вид должны совпадать, но не совпадают, как ты на них ни дави.

Татсу звонит, и я не беру трубку. «Ты там? – пишет он. – Мы все еще вместе? Ну же, Обри». Посылает злой смайлик. Рожицу чертика. «Черт, у меня ощущение, что это только мне надо». Я сижу на парковке перед «Экстрим Вингз». Вижу его в окне. Он бьет кулаками по столу. Вытирает глаза. Подходит официантка. Кажется, спрашивает, все ли у него нормально. Наверное, скоро мы поговорим обо всем, о чем должны были поговорить много лет назад. Но сейчас я возвращаюсь в лабораторию, надеваю наушники, нажимаю «плей» на айпаде Лэрда и иду в поле. В ушах у меня звучит музыка для останков его внутренностей, мощная баллада для последних кусочков плоти, электронный напев для вируса, который я сохраню у него внутри, любовная песнь для костей, которые я положу в ящик и запру на замок.

Жизнь вокруг горизонта событий

Все сходились во мнении, что это прорыв, сингулярность. На пресс-конференции даже мне пришлось признать, что человечество добралось до пропасти второго шанса. Хотя произошло все по чистой случайности. Мы по ошибке прорвали дыру в ткани пространственно-временного континуума внутри моего собственного мозга – межзвездное комическое путешествие; окно на альтернативную Землю, где чуму удалось побороть; космический бак для нашего мусора; может быть, даже ответ на вопрос, почему мы здесь. Однако, как ни странно, моя замечательная невеста-физик и бывшая ассистент постдока Тереза не слишком горячо поддержала идею покинуть Землю, а ведь это она внесла в мои уравнения небольшие поправки, позволившие создать стабильную миниатюрную черную дыру.

– Эта планета – наш дом, – сказала она за ужином через несколько дней после случившегося. – Я не оставлю ее только потому, что появилась возможность.

Обеденный стол был завален данными наших исследований и чертежами почти построенного звездолета «Зона 51». Судя по немногим оставшимся в документах сведениям (большую часть вымарало Министерство обороны), корабль разрабатывали уже много лет, используя внеземные технологии, к которым ученые получили доступ в сороковые, после крушения. В свободное от нашей совместной работы время Тереза обставляла дом, покупала мебель (например, этот стол, сделанный из уцелевшей в пожарах древесины), украшала стены произведениями искусства и даже повесила над камином собственную картину, изображавшую фантастическую звездную систему. Называлась картина «Возможность», на холсте была нарисована окруженная сияющим ореолом лиловая планета, вокруг которой вращались три красных карлика.

– Я думал, тебе интересно будет увидеть, что там, за пределами, – сказал я, кивнув на ее картину. – В конце концов, источник питания для двигателя звездолета изобрели и с твоей помощью.

– Я хочу, чтобы человечество увидело, что там, за пределами, – возразила она. – Очень хочу, даже не представляешь насколько. Но это не значит, что я сама готова улететь с Земли. Тем более жизнь здесь уже стала налаживаться.

– Уровень моря повышается, Калифорния каждый год сгорает дотла, чумные бараки переполнены… И верно, все в полном порядке! Нет, серьезно! Проект очень долго готовили. Тщательно отобрали команду. Со дня на день объявят народную лотерею. Корабль отправится в путь, как только мы завершим испытания, возможно, для начала совершит несколько тестовых полетов за пояс Койпера и обратно. Правительство решило основать там колонию, чтобы нам было куда податься, если дерьмо попадет в вентилятор. А если ты мой намек не поняла, я считаю, что оно уже давно туда попало и разбросано по всему потолку.

– Ты разве не слышал, ученые считают, что, возможно, нашли лекарство, – отозвалась Тереза. – Позавчера в новостях говорили. Неизвестный оставил у дверей одной из крупнейших лабораторий флакон с запиской «Небольшая помощь». Пока еще никто не понял, что делать с этим веществом. Но один из ученых признал, что генетически оно связано с вирусом. Говорят, от него исходит ярко-белый свет.

– А в штатах Библейского пояса люди целыми днями лежат на солнце, веря, что вирус от этого сгорит. Ну и от молитв, конечно. Мы уже сто раз слышали, что ученые нашли лекарство.

В соревнованиях по метанию убийственных взглядов Тереза заняла бы первое место. Глядя на меня, она крутила в пальцах висящий у нее на шее фиолетовый кристалл на серебряной цепочке. С первого дня нашего знакомства он всегда был на ней. Я привык смотреть, как она теребит его, помогая мне с экспериментами в лаборатории, как в нем играет свет, отбрасывая на белую доску радужные блики.

– Я этим занимаюсь из-за всего, что случилось, – сказал я.

Из-за того, что через пару месяцев после того, как моя мать умерла от рака, а первая жена Синтия – от осложнений после экспериментального лечения чумы, мне пришлось кремировать мою дочь Петал, которой не помогли программы испытания новых лекарств. Иногда я задумываюсь, в самом ли деле случайно совершил эту «ошибку?» Что, если однажды я пришел на работу и просто послал на хер сочувственные взгляды, шепотки, осуждающие меня за то, что я так скоро снова женюсь, сокращение финансирования лаборатории и сына, который винит меня за то, что я такой гениальный, а собственную семью спасти не сумел.

– Я и не жду, что ты поймешь, через что я прошел.

– Наверное, не пойму, – согласилась Тереза, обходя стол и убирая за мной посуду. – Разве мне есть дело до того, что в отделе все думают, будто я прыгнула к тебе в постель, чтобы заполучить желанное место в твоей лаборатории? Что я сотню раз видела, как ты плачешь в своем кабинете? И твоих студентов, когда тебе помощь потребовалась, я взвалила на себя просто так.

– Я не хотел…

Питер, мой сын-гот (теперь именующий себя Аксель) чем-то гремел в своей комнате, наверное, хотел спуститься. Однако он знал, что к нам нельзя входить, когда мы работаем над секретными материалами.

– Болит?

Тереза коснулась руками моей головы, словно чувствовала притяжение гравитации, пульсирующую внутри радиацию Хокинга, которую мои коллеги пытались перевести в полезную энергию и тягу.

– Вовсе нет. Оно вроде и не должно болеть. Хотя, конечно, никто точно не знает, что будет дальше.

Мы поняли, что произошло, когда перепроверяли данные. Как физику, мне всегда хотелось разгадать загадки вселенной. Но как человек и какой-никакой отец, я хотел, чтобы мой оставшийся в живых ребенок дожил до взрослых лет здоровым и не сталкивался больше с чумой, наводнениями и небывалыми ураганами. Мне даже Деннису, моему придурковатому брату, одержимому идеей всю жизнь прожить в своем похоронном отеле, хотелось дать второй шанс после смерти нашей матери.

– Она офигенная, Брай, – сказал он, когда мы в последний раз разговаривали. У него как раз начался роман с его единственной подругой, коллегой и соседкой по этажу Вэл. – Я ее совершенно не заслуживаю.

– Даже не сомневаюсь, – ответил я. – Приезжайте как-нибудь вместе к нам в Неваду.

– Ты же знаешь мои обстоятельства. Приходится отрабатывать скидки, которые мне дали на похороны мамы и Петал.

– Я же говорил, что сам могу заплатить. С маминых поминок уже год прошел. Ты что там, крепостной, что ли?

– Да не, все нормально. Просто это моя жизнь, понимаешь? К тому же у меня есть Вэл.

Приятно было знать, что он больше не один и что я могу предложить им кое-что, чтобы начать сначала. Но что вообще означало это «начать сначала»? НАСА хотело добраться до системы Кеплера. Военные – разработать энергетическое оружие на случай, если мы встретим в космосе не самый теплый прием. Стажеры пялились на меня на работе, как будто хотели взглядом просверлить дыру у меня голове. Наверняка думали, там какая-то прореха, сквозь которую видно, как люди носятся по вселенной по космическим туннелям, попадая из одной версии реальности в другую, как показывают в фантастических фильмах. Но я не желал, чтобы кто-то колесил по моему мозгу. Моей задачей было понять, как мы такое сотворили и как теперь повторить то же самое в двигателе космического корабля. А еще, наверное, отчасти мне хотелось знать, что где-то у меня в голове существует реальность, в которой Синтия и Петал живы и зовут меня спуститься к ужину.

Исследовать. Протестировать. Составить вопросы. Повторить.

– Чувствуете что-то необычное? – спросил меня правительственный врач.

Все хорошо, спасибо.

Конечно, я представлял, что случилось бы со мной в параллельной реальности, где я сказал коллегам и начальству правду. За то, что я втайне разрабатывал программу для отключения системы защиты ускорителя, меня бы уволили, лишили допуска к секретной информации и заперли в государственном учреждении. А еще мне часто снилось, будто меня окутывает свет. Я сложил в поясную сумку энергетические батончики и семейные фотографии, будто собирался на долгую прогулку по вселенной.

Пока военные не засекретили мою работу, народ из других лабораторий и университетов постоянно меня торопил. Потом начались протесты: многие боялись, что черная дыра расширится, разорвет меня на куски, а потом поглотит и разорвет на куски весь мир. Джин, парень, отвечающий у нас за связь с общественностью, сказал, что это крайне маловероятно. Затем на площади стали выходить те, кто жаждал избавления, те, чьи близкие стояли в листе ожидания на трансплантацию органов, а денег на экспериментальные лекарства или лечение нового поколения у них не было. А с ними и те, кто все потерял, кого уволили, чей бизнес разрушила пандемия. Они шли, вооружившись транспарантами «НА ЗЕМЛЕ-2 БУДЕТ РАБОТА». В дни особенно сильного задымления от лесных пожаров выходили в масках. Молились, пели и держались за руки. Верили, что моя работа – билет в мир, где всего этого не было.

Прихожу домой, Тереза уговаривает меня отдохнуть. В последние дни она снова решила быть со мной ласковой, так что я не спорю. Она и с Акселем нежна, несмотря на то что он постоянно говорит, будто я трахаю его няньку, и обзывает меня ублюдком за то, что я так скоро решил снова жениться. У нас с Терезой так и не было медового месяца – мы же спасаем мир, с выходными напряженка. Все приходится откладывать на потом. Когда все закончится. Когда жизнь наладится. Когда мы завершим то, над чем работаем. Я, правда, хотел создать с ней семью, а не, как все болтают, жениться на блестящей молодой ученой, чтобы подлечить свою травму. Тереза дает мне таблетки от головных болей, с каждым днем мучающих меня все сильнее. Отвечает за расписание встреч с врачами и репортерами. Смешивает для меня протеиновые коктейли на основе гороха и разогревает мои любимые полуфабрикаты – зеленый чили тамале и ньокки из сладкого картофеля. Она купила их целую кучу, когда в нашем местном супермаркете объявили, что больше не будут их продавать. Если я засиживаюсь за компьютером за полночь, она напоминает, что это вредно. Интересно, что именно вредно, много работать или носить в голове черную дыру? Она же спрашивает, что может быть важнее здоровья и заботы о семье. Когда я бьюсь как рыба об лед, пытаясь впихнуть сингулярность в двигатель космического корабля, она проверяет мои расчеты.

– Ты всегда забываешь менять местами переменные, – говорит Тереза, лежа рядом со мной в постели. – И не учитываешь некоторые квантовые флуктуации на горизонте событий.

– А твоя проблема как продвигается? – спрашиваю я.

– Ты о том, как мы потом будем доставать из твоей головы эту черную дыру?

– Да уж, это будет непросто.

– Я сейчас пытаюсь понять, чем для нас обернется создание крошечной сингулярности антиматерии. Материя и антиматерия должны уничтожить друг друга.

– Я бы попросил обойтись без взрывов в моей голове. Она вроде не такая уж паршивая. По возможности мне хотелось бы ее сохранить.

– Это только один из вариантов, я разрабатываю несколько, – разводит руками она.

– Кстати, по дороге на работу я куплю туалетную бумагу. Если только ты не подбросишь меня на машине.

– Я поработаю из дома, – говорит она. – А тебе правда не стоит так долго торчать в лаборатории. Твои ребята и без тебя отлично справятся с твоими экспериментами. Кстати, клементины тоже купи. Те, что в холодильнике, испортились.

Она стискивает мое бедро и отворачивается к телевизору. Оттуда вещают очередную теорию заговора, якобы звездолет – часть проекта типа современного Ноева ковчега. Разрабатывают его, потому что к Земле движется астероид под названием Нибиру, а правительство решило бросить большую часть человечества на произвол судьбы.

– Может, завтра вместе поужинаем и для разнообразия не будем говорить о работе?

– Конечно.

Целуя ее, я понимаю, что, вероятно, в наших отношениях и правда смешались профессионализм и романтика, квадратный корень из того, что всем от меня нужно. Но Тереза хочет, чтобы за ужином я присутствовал целиком и полностью и вместе с ней ходил на школьные мероприятия Акселя. Хочет, чтобы у меня хватало времени на кино, настольные игры и обнимашки на диване под бубнящий из телевизора документальный фильм о природе. Аксель, недавно выкрасивший волосы в розовый, спрашивает, начал ли я получать сообщения из другого измерения. Ясно, сарказм, терпеть не могу, когда сын его применяет. Раньше он читал Петал на ночь. Защищал, когда дети в школе потешались над ее шепелявостью. Теперь же он думает, что я какой-то чокнутый профессор, шут гороховый.

– Пока нет, – отвечаю я и показываю жест Спока. – Но мы еще многого не знаем.

– Ну и ладно, – бурчит он.

Я столько раз говорил ему, как мне жаль, что и не перечислишь. Объяснял, что привел Терезу не для того, чтобы она заменила ему мать. Твердил, что даже если он меня ненавидит, нам нужно попытаться оставаться семьей, пока еще есть возможность.

Исследовать. Протестировать. Составить вопросы. Повторить.

Мой отец, инженер, однажды сказал: влюбленность и брак во многом дело случая, химии и того, как далеко ты готов зайти. А кем станут твои дети – вообще лотерея. Я считаю, что мои неудачи во взаимоотношениях с людьми – его вина. Но мой сын Питер, с какой стороны ни посмотри, хороший парень. Он не вляпывается в истории, несмотря на средние способности, получает относительно неплохие оценки (хотя в последнее время хватает и двойки), матерится только при мне, волонтерит в чумном отделении больницы – не в рамках общественной работы, которую требует школа, а потому что ему самому нравится. Петал, как мне казалось, собиралась пойти по моим стопам. Вечерами сидела со мной во дворе и смотрела на звезды, спрашивала про энергию, скорость света и параллельные вселенные. Обожала мою подборку выпусков «Загадки и тайны» издательства «Тайм лайф» и мечтала, чтобы ее похитили инопланетяне, пускай всего лишь на одни выходные.

Я делаю для своей новой жены видеожурнал. Лучшего способа сказать ей все то, чего никогда не говорил, мне не придумать.

Расшифровка

00:22

Тереза, ты не представляешь, как меня восхищает твой разум. Твои поправки к моим уравнениям разбирала целая группа ученых. Наверное, я благодарю тебя недостаточно. Отчасти это от зависти к тому, как легко ты визуализировала все тонкости черной дыры.

00:36

Ты в самом деле меня спасла. До того, как ты появилась, я запирался на работе в туалете и плакал, а порой воображал, что это Аксель умер, а не Петал. И жутко злился на себя за такие мысли. Как-то раз даже пробил кулаком гипсокартон. Внутри у меня все пылало, как будто взорвалась сингулярность эмоций.

00:48

В последнее время, включая акселератор в лаборатории, я чувствую себя более живым, любимым и целостным, чем рядом с любым человеком, не считая тебя. Только так мне кажется, что я не потерял свою дочь окончательно. Она верила, что однажды окажется в космосе, что ее энергия будет танцевать в звездной пыли. Может, она сможет добраться до меня через дыру в моей голове?

Журналистам я говорю, что чувствую себя хорошо. Лучше, чем когда-либо. Однако повторять мой опыт никому не рекомендую.

Читаю комментарии на разных сайтах и понимаю, что страхи людей по большей части просто смешны. И все же невольно задумываюсь: что, если конспирологические теории отчасти правы, если обратный отсчет оставшейся мне жизни уже начался? Один человек написал, что меня заберет небесная сущность и так начнется эпоха просветления. Комментарий заканчивался словом Намасте (именно так, курсивом). Другой полагает, что я просто исчезну, засосу сам себя. Почему-то мне представилось, как последние мои клетки лопаются с мультяшным чпоком.

Что нам известно:

Сейчас размер сингулярности стабилен.

Сингулярность находится в моей левой височной доле.

Из сингулярности были выброшены экзотические частицы.

Сингулярность глотает одну мою субатомную частицу за другой.

Тереза уверяет, что со мной все будет хорошо, и мне хочется ей верить.

Мы не знаем, как удалить из моей головы сингулярность (пока), возможно, она исчезнет сама собой.

Лежа в постели и прижимаясь к Терезе, я смотрю в потолок, на пятнышки, пока они не начинают расплываться и кружиться перед глазами. Убеждаю себя, что чувствую внутри тягу сингулярности; может быть, крошечная часть моей личности уже изменилась из-за нее – я стал человеком, который искренне любит жену и сына, который способен на что угодно, чтобы в последний раз поговорить с дочерью, даже просто сказать: «Мне жаль, что я не смог сделать большего». Собираясь на работу, я смотрю на себя в зеркало. На вид я такой же, как самый обычный парень без сингулярности в голове – те же, как говорил мой отец, самурайские брови, тот же плоский широкий нос, который я всегда ненавидел. Когда я был маленький, бабушка щипала меня за него и пела: «Расти-расти, носик!» Тереза уходит, поцеловав меня на прощание. Я съедаю миску овсянки, еду на работу – и все это время воображаю синапс, нить памяти, падающую за горизонт событий, парящую в темном пространстве, чем-то похожем на наше. Воображаю, как Петал плывет ко мне, словно космическая тонкая ткань.

Коллеги каждый день спрашивают, как я себя чувствую, наверное, так и буду отвечать им (и жене), что все хорошо, даже если однажды это перестанет быть правдой. Возможно, через несколько лет я умру в одиночестве, тело мое разложится, а сингулярность останется – крошечная дверь в неизвестное, спрятанная в моем гробу или урне. Прежде чем мое тело погибнет, я повторю все известные мне реальные данные: алгоритмы, имена родственников, клички домашних животных – чтобы отделить то, чего в моем сознании больше нет. Я… Я был… Они были… Это… Полюбит ли кто-нибудь этого потенциального будущего Брайана Ямато? Будут ли его уважать? Или он просто будет?

– Как ты себя чувствуешь? – спросят этого доктора Ямато мои коллеги. Через сколько лет это случится? Через год, пять, десять лет? Воображаю, как мои последние слова плывут в пустоте. Интересно, какие осколки моей жизни продержатся дольше всего? Сингулярность, футбольная команда, квант, время? Смотрю на коллег, жену, сына, сидящего у моей постели. Кто знает, долго ли я проживу в этой тишине, пока угасает память о моей дочери? Кто знает, как долго я еще проживу, не в силах пошевелиться, просто наблюдая за миром вокруг, созерцая пространство и время, которые Брайан Ёшио Иба Ямато занимал во вселенной? Кто знает, как долго я еще проживу, пока клетка за клеткой не превращусь в мускулы, органы, кости, пустоту? Надеюсь, сингулярность либо остановится на мне, либо поглотит весь мир целиком и, возможно, его спасет.

По дороге на работу захожу в магазин купить туалетную бумагу и клементины, которые всегда просит Тереза, хотя они уже через пару дней портятся. Пару фруктов захватываю с собой из машины и бросаю их в корзину в холле. Вхожу в диспетчерскую испытательной камеры и жду, пока из нашего модифицированного аппарата МРТ появится устройство для сканирования сингулярности. Тереза пишет: «Сегодня в классе Акселя видеоконференция для родителей и учителей. Подключишься? Или ты занят?» Позавчера вечером я смотрел видео со школьного спектакля Петал, одного из многих, которые пропустил из-за работы. Она играла Солнце. Всегда больше любила роли не людей, а небесных тел. Играла джазовая мелодия, а она, энергично размахивая руками, двигалась с востока на запад, потом поднимала в небо луну и закрывала глаза.

– Как сегодня себя чувствуешь? – спрашивает одна из коллег.

Ее зовут Сара. Она молодая, умная и амбициозная девушка, коды пишет с той же страстью, что композитор музыку. Лет семь назад на вечеринке мы чуть не переспали. Это было еще до чумы и до Терезы. Она предложила прогуляться. Сказала, живет неподалеку. Но я решил для разнообразия пораньше вернуться домой. Посмотрел с Питером и Петал «Мэри Поппинс», проверил вычисления ассистента, а остаток вечера сидел в подвале, пил вино из пакета и разрабатывал процесс, который однажды поместит мне в голову черную дыру. Пишу Терезе: «Конечно, подключусь. Я люблю тебя». Обернувшись к Саре, отвечаю, что со мной все в порядке. Я хорошо себя чувствую. Давай поищем ответы. Думаю я при этом: «Давай спасем мою семью. Давай спасем всех нас».

А говорю:

– Можем начинать.

Галерея века, плач тысячелетия

Корабль Соединенных Штатов «Ямато» – день запуска 30 декабря 2037 года

Все двести членов экипажа в летных костюмах выстроились в ожидании, когда откроются двери для журналистов, родственников и тех, кто всегда мечтал однажды полететь к звездам.

– Мы – рассвет новой эры, – объявил представитель НАСА под аплодисменты. – Это первый шаг человечества к тому, что лежит за пределами Солнечной системы.

Ангар открылся, и за отгороженной бархатными канатами красной ковровой дорожкой мы увидели зрителей с билетами: мою сестру и племянников, галериста, который пару недель назад устроил выставку моих картин (представлены на ней были портреты тех, кого унесла чума), и одетых в скафандры детей, размахивающих игрушечными моделями «Ямато». А ярдах в пятидесяти от них за забором бушевала толпа:

– Второй шанс! Второй шанс!

– Вы не можете нас бросить! – кричала женщина с мегафоном. – Планета X скоро столкнется с Землей! Мы же видим пожары, видим, как поднимается уровень моря. Это знаки, суд уже близок!

Мужчина в футболке с американским флагом и смешной поясной сумке попытался перелезть через ограду. Один из охранников «Космического центра Кеннеди» сбил его с ног дубинкой.

– Не обращай внимания на эту ерунду, – сказала я Юми.

Внучка стояла рядом со мной и рассматривала выстроившуюся за нами очередь. На плече у нее висела набитая одеждой сумка – я сводила ее на шопинг, чтобы ей не так грустно было покидать дом.

– Подростков не так уж много, – заметила она. – Ты же говорила, здесь будут мои ровесники.

– Но несколько все же есть, – возразила я.

Сестра махала нам рукой, очередь постепенно продвигалась вперед: последние объятия и рукопожатия, прощальные подарки – пакет апельсинов, яблочный пирог, коробка старых любовных романов. Как проститься, когда знаешь, что проживешь на сотни, а то и тысячи лет дольше, чем все твои знакомые? Я слышала, как женщина из медицинской команды корабля сказала своей подруге: «Увидимся!» Вэл, одна из немногих пассажиров, не относящихся ни к ученым, ни к военным, поцеловала своего парня. Он был в черном костюме и галстуке, как гробовщик. Оказалось, это его брат создал двигатель «Ямато».

– Ты тоже должен был полететь, – сказала она ему.

– Может, следующим рейсом, если он, конечно, состоится, – ответил тот. – Ты же знаешь, я долго тяну, прежде чем на что-то решиться.

Подслушивая прощальные слова других, я воображала, каким был бы этот день, будь мои муж и дочь все еще живы. Может быть, Клиф возглавлял бы команду? А я бы, наверное, стояла за бархатным канатом и прощалась с Кларой, отправлявшейся в невиданное приключение.

Юми, отгородившись от происходящего наушниками, стояла за моей спиной и рассматривала «Ямато». Корабль должен был стартовать с площадки 39А, которую раньше использовали для программы «Аполлон». Внучка набирала сообщение своему единственному все еще живому и не запертому родителями в карантине другу. Толпа за оградой гомонила. Кто-то швырнул бутылку, по асфальту разлетелись осколки.

– Сними наушники, – попросила я Юми, постучав пальцем по уху. – Мы уже близко от наших.

Она, не обратив на меня внимания, продолжила набирать сообщение. Я хотела было одернуть ее, но вспомнила, что это ее последний шанс пообщаться с другом.

Вэл и Деннис попрощались, и мы шагнули вперед. Я обняла сестру, племянников и даже Стивена, галериста. В процессе постаралась запомнить, как от Стивена пахнет (его естественный запах всегда перебивался одеколоном с ароматом корицы), как торчат во все стороны от влажного воздуха буйные волосы сестры, как на моем летном костюме отпечатались блестящие звездочки с лица племянницы, которые мне теперь предстояло взять с собой в путешествие.

– Так будет к лучшему для вас обеих, – сказала сестра, растирая руки Юми. – Начнете все сначала.

– В галерее «СоХо» осталась еще пара твоих картин. «Лэрд № 2» и «Мать и дочь в грязи № 3», – сказал Стивен. – Я их пока придержу. Может, Смитсоновский институт захочет купить, все же последние работы одного из пионеров «Ямато».

Племянница вручила нам с Юми сделанный мелками рисунок всей нашей большой семьи, включая Клифа и Клару, – взявшись за руки, мы водили хоровод вокруг планеты. Сестра отдала мне помолвочное кольцо нашей матери. А Стивен подарил уголь и краски, которые мне теперь надо было как-то запихнуть к уже одобренным командиром художественным принадлежностям.

– Убийцы! Все вы убийцы, вся ваша чертова компания! – выкрикнул кто-то из-за баррикады.

Юми пообнималась с младшими кузенами. Сказала им, говорите звездам, и я вас услышу. Я в последний раз прижалась к сестре и сказала:

– Люблю до конца световых лет.

Потом обернулась к Стивену:

– Кто же там будет продавать мои работы?

А сама подумала, еще непонятно, что я там буду писать. Черноту и безмолвие? Или наши воспоминания – все крохотные мгновения, которые мы принимали как должное?

Кавалькада гольф-каров доставила нас к взлетной площадке. Мы с Юми высунулись, пытаясь разглядеть «Ямато». Здесь, на Земле, корабль был похож на шесть связанных вместе ракет «Сатурн V» с гигантской серебряной сферой посередине. В космосе она должна была раскрыться, как цветок, и выбросить жилое кольцо, которое станет вращаться вокруг двигателя. Пока специалисты по стазису вели нас по коридорам со спальными капсулами, Юми воображала иные миры, где у нас будет две тени и светящийся оранжевым океан. А может, мы вообще улетим далеко-далеко и найдем другую Землю, где ее мать и мой муж еще живы.

– Ты не обязана делать это ради меня, – я остановила Юми, когда она начала расстегивать свой летный костюм. – Ты ведь помнишь, что назад дороги нет.

Она посмотрела на свою стальную колыбельку, в которую скоро должен был поступить криогель, чтобы заморозить ее в возрасте семнадцати лет.

– Сколько мы будем лететь?

Специалисты открыли ее капсулу и запустили диагностику систем мониторинга, которые будут поддерживать ее сон и питать тело. Юми выбралась из костюма и передала его одному из техников, а на себя накинула непрозрачное пластиковое пончо.

– Никто точно не знает. У нас же нет пункта назначения, мы должны найти его сами, – объяснила я. – Но тебе и другим детям не придется выходить. Вы все время будете спать, а когда проснетесь, вам покажется, что это была всего лишь одна длинная ночь.

Специалисты помогли Юми забраться в капсулу и разрешили мне попрощаться. Я все думала, сколько же прощаний, сомнений и обещаний испуганным детям и супругам они уже видели.

– Я хочу полететь, – сказала Юми и вытянула руки, чтобы обнять меня. – Ради мамы. Она бы хотела, чтобы мы полетели.

Я пожелала ей снов о невозможном, разноцветном и чудесном. Пожелала, чтобы ей приснились мама и папа. Сжала ее руки. И поцеловала в лоб.

– Когда ты проснешься, я буду рядом. И мы будем дома.

Я кивнула, давая понять специалистам, что можно продолжать, и они подготовили Юми к долгому сну. Дрожа, она свернулась в позе эмбриона под пластиком в серебряной колыбели, такая крошечная. Вскоре успокоительные начали действовать, в капсулу потек криогель, и она словно бы оказалась в куске льда.

Проксима Центавра В – 4,3 световых года от Земли; время в пути – 50 лет

СОЗВЕЗДИЕ: Центавр. Приливно заблокирован и вращается по узкой орбите вокруг красного карлика – вечный день, ночь на обратной стороне планеты. Приблизительный орбитальный период: 11 дней. Неустойчивая солнечная вспышка, вероятно, уничтожила всю присутствовавшую атмосферу.

ПРИМЕЧАНИЯ ХУДОЖНИКА: Мы остановились здесь, чтобы не упустить возможность, хоть и понимали, что мир, вероятнее всего, мертв. В конце концов, было бы слишком удобно, если бы подходящими для жизни оказались наши ближайшие соседи – вселенная не желала облегчать нам задачу. И все же это был наш первый взгляд на другой мир, расположенный не прямо у нас на заднем дворе, – алый, разогретый до 1000 градусов по Фаренгейту, с одной стороны, и ледяной, черный – с другой.

Большая часть взрослых пассажиров много лет провела в стазисе, из своих капсул они выбирались только на несколько недель, когда нам встречалась стоящая изучения планета. Детей мы не собирались будить до самой колонизации, чтобы не расходовать зря ресурсы. Наверняка многие считали, что это слишком жестоко – столько лет держать молодежь в жестянках. Проснувшись и проверив состояние здоровья у корабельных врачей, я не пошла в отведенную мне каюту или столовую, как было велено, несмотря на то что есть очень хотелось. Но я все еще была в больничном халате. Босые ступни понесли меня по пустым стальным коридорам подальше от той части корабля, где кипела жизнь. Я села возле капсулы Юми и стала описывать ей пробуждение корабля – как все бродят по коридорам полуголые, растерянные и скользкие от криогеля, как в окна льется слабый свет от красного карлика. С этого дня я приходила к Юми каждое утро. Приставляла маленькую колонку к стеклянным стенам ее капсулы, включала ее любимую музыку и описывала, что происходит в моей довольно однообразной жизни, состоящей из еды, сна и попыток быть полезной – прибирать в коридорах и разгребать завалы. Общение с другими пассажирами давалось мне с трудом, у них у всех были коллеги, друзья, супруги, цель. Очень важные люди для успешного выполнения нашей миссии. Я все думала, уж не из чувства вины ли Департамент безопасности планеты предложил мне привилегированное место на «Ямато»? Как же, вдова знаменитого Клиффорда Мияширо, который отдал жизнь, пытаясь предотвратить пандемию, мать женщины, которая работала над охлаждением Земли. Но когда примерно через неделю после того, как мы прибыли в систему Центавра, командир корабля нашел меня, свернувшуюся калачиком возле стазис-камеры Юми, моя космическая жизнь изменилась навсегда.

– Конечно, мы не можем использовать всю краску, – объяснил он. Присел возле меня на корточки и взглянул на Юми. – Но учитывая, что у вас есть свои художественные принадлежности плюс те, что мы выделили на образование, думаю, мы могли бы расцветить эти стены. Как считаете, вам по силам взять это на себя?

Я кивнула, чувствуя себя слегка неловко из-за того, что не принимала душ с тех пор, как проснулась. Через минуту вошла какая-то женщина, потопталась рядом с командиром, пока тот не отмахнулся от нее. Из-за нее я еще острее почувствовала себя немытой. На ней были кожаные ботинки, пурпурные колготки и шерстяное пончо длиной до бедер.

– Дорри тоже в какой-то мере художник, – заметил командир

– Конечно, с вами мне не сравниться, – возразила Дорри.

– Она выиграла билет в лотерею. Мы разбудили ее в надежде, что она сможет вам помочь, – продолжил командир. – Как вам такая идея?

– Чудесно.

Вышло тише и не так радостно, как хотелось бы. Я никогда раньше не работала в паре с другим художником. Женщина, которую привел командир, просияла.

– В смысле, спасибо большое.

– Я принесла портфолио, – сказала Дорри, когда я встала пожать ей руку.

Командир постучал в перегородку и, извинившись, вышел.

– Для меня это чуть больше, чем хобби, хотя, назвавшись художницей в анкете лотереи, я почувствовала себя лгуньей.

Дорри открыла висевший на плече тубус и стала раскладывать наброски углем, акварели и каталожные карточки с портретами детей, выполненными акриловыми красками. На обратной стороне каждой значились имя, дата рождения, дата смерти и заголовок «Город смеха». Должно быть, так назывался один из парков эвтаназии, популярных в первую волну.

– Как интересно.

Я стала рассматривать портрет маленькой девочки с золотыми локонами. Прищурившись, можно было различить отражавшийся в ее глазах силуэт американских горок. Интересно, подумала я, что могло бы отразиться в глазах наших путешественников? А что, если мы, художники, превратим стерильные стены корабля в дом, сохраним эпизоды путешествия для пассажиров, что не просыпались до самого конца? Мне выпал шанс сохранить наши воспоминания на тысячелетия вперед. Помочь нам двигаться дальше.

Дорогой Клифф!

Юми в своей капсуле такая умиротворенная – и все остальные тоже. Помнишь, как мы по очереди читали ей, когда Клара уезжала в свои экспедиции? Юми любила мифы, истории о том, как боги отделили небо от земли и повесили на него луну и солнце. Я пишу тебе в дневнике нашей дочери, в том самом, где ты делал записи в последние месяцы. Мне показалось, так будет правильно. Хроника Семьи Исследователей. Книга сожалений и прощаний. Экипаж начал обретать почву под ногами – я, не ученый и не военный, иногда чувствую себя не у дел, но по вечерам играю со всеми в настольные игры и помогаю готовить пайки на завтрак, обед и ужин. Художником я стала, потому что совсем не умела ладить с людьми. Конечно, они знают о моих утратах, но здесь все кого-то потеряли. Жаль, что вас тут нет и вы не видите всего этого – водоворота звездного света за окнами корабля, постоянных споров о зондовых пробах атмосферы, воды и радиации. Я и не представляла себе, как необъятно ничто между звездами, невидимая темная материя, соединяющая все во Вселенной, как ветви нервной системы. Я подружилась или, скорее, установила рабочие отношения, с женщиной, которую капитан разбудил специально для меня. Мы рисуем фрески на стенах корабля, чтобы, когда все проснутся, он не казался таким стерильным, таким холодным – наше ветхое бунгало в Санта-Монике, водонапорную башню в родном городе командира в штате Айова. Моя подруга Дорри даже нарисовала «Город смеха», где умер ее сын. А я населяю воображаемый город лицами всех, кого потеряли члены экипажа, а небо планирую заполнить всеми планетами, которые мы встретим по пути и которые окажутся прекрасными, мертвыми или просто не подходящими для нас. Если долго смотреть на картины, почти забываешь, что все наши воспоминания о Земле вскоре станут древнейшей историей.

Стазис

Термоядерные ракеты и ускорители на антивеществе. Криогенная суспензия. Радиационные щиты магнитосферы и искусственная гравитация. Может, такое возможно в «Звездном пути» или «Звездных войнах», думала я. Немногие по достоинству оценивали звездолет «Ямато», пока фирма не подписала соглашение с правительством и на борт не поднялись члены корпорации «Ямато-Маск». Корабль назвали в честь Брайана Ямато, который решил проблему излучения Хокинга из микроскопических черных дыр, чтобы создать топливо для нашего двигателя и позволить нам разогнаться до скорости, составляющей 10 процентов от скорости света. Как ни странно, сам Брайан и его жена решили остаться на Земле, хотя его сын-подросток полетел с нами под присмотром командира. Они разрабатывают защиту от солнца, чтобы охладить планету – триллионы спутников размером с баскетбольный мяч, оснащенных отражающими линзами толщиной с человеческий волос. Размером «Ямато» с два футбольных поля и может вместить команду из пятидесяти находящихся вне стазиса членов экипажа. Реверс-инжиниринг УФО технологий, Зона 51, теории заговоров, напечатанные в газетах и обсуждаемые в супермаркетах. Лишь несколько членов экипажа имеют допуск к секретной информации и точно знают, что в этих теориях правда. Но мне нравится верить, что нам помогают из другого мира. Что кто-то или что-то в нужный момент подтолкнуло Брайана Ямато – внедрило в его мозг уравнение, схему, озарение – «ага, вот оно!» Может быть, мы как раз к ним и летим – вот какие мысли накатывают под неумолчно, как морской прибой, шумящий двигатель. Как-то раз мы с Дорри работали над фреской, и она начала рисовать своего сына Фитча в небольшом десантном корабле, направляющемся на планету, заселенную зелеными человечками, которые с улыбками машут ему.

– Если бы он дожил до появления «Ямато», с ума бы сошел от счастья, – сказала она. – В последний раз я видела его на аттракционе – он высоко вскинул руки над головой. Наверное, думал, что взлетает. Может, хотел добраться до звезд. У него было столько планов на взрослую жизнь.

– Прямо как моя Клара в детстве. Мне все казалось, что она не совсем из нашего мира.

Не считая того времени, когда мы с Дорри вместе рисуем, общаемся мы мало. Как-то я видела, как она обедала в столовой с какими-то офицерами. Похоже, отлично проводила время. Смеялась над их похабными шуточками, резалась в покер, но, когда никто не острил, не выбрасывал флэш-рояль и не рассказывал, как кто-то кого-то трахнул в подсобке, лицо у нее было отстраненное, будто она смотрела куда-то сквозь переборки. Однажды, застав ее в одиночестве, я спросила, не хочет ли она выпить кофе, а она ответила, что молится. И теснее прижалась к круглому смотровому окну. Снаружи, наверно, она была похожа на рыбу, выглядывающую из миски.

– Не в буквальном смысле обращаюсь к богу или что-то в этом роде, – объяснила она. – Наверное, говорю с чем-то, что объединяет нас с тем местом, где сейчас находится Фитч… или ваша Клара. Лейтенант Джонсон, офицер-навигатор, рассказывал, что существует невидимая сеть, которая соединяет звезды, планеты и галактики. Мы не знаем, что она такое и как работает, но она окружает нас повсюду.

Я тоже впервые с детского возраста начала молиться. Не знаю, о чем молится Дорри, просит ли чего-то конкретного. Я думаю о Юми, которая проспит сотни или тысячи лет, гадаю, осознает ли она, что происходит, волнуюсь, что когда она вместе со мной окажется в новом мире, после того как столько времени провела внутри собственного разума, он ей не понравится. Я подолгу брожу между детскими стазис-капсулами и ячейками случайно выигравших билет в лотерею пассажиров эконом-класса, которых мы разбудим всего пару раз за все путешествие. Говорю себе, что приняла правильное решение. Прибыв в систему Центавра, мы получили давнее послание с Земли, в котором сообщалось, что лекарство от чумы нашли – всех, кто был в коме, разбудили, и люди начали возвращаться к жизни. Похоронные корпорации поменяли профиль деятельности и теперь занимаются климатическими проектами – строят дамбы в приморских городах и спонсируют проект солнцезащитного купола, который планируется построить до конца столетия. В конце послания нам желали удачи. «Здесь всегда будет ваш дом. Однажды мы снова найдем друг друга – в этом мире или в новом, вашем». Вместе с общим письмом прибыли и личные весточки для членов экипажа, и целую неделю корабль гудел, обсуждая новости, принимая соболезнования, удивляясь победам восстановленных спортивных команд и фотографиям жизни на Земле за последние пятьдесят лет. Корабельный врач организовал еженедельные встречи для всех, кто хотел что-то отпраздновать, получить поддержку или сам не мог объяснить, что именно чувствует.

Я стану дядей. Даже не верится. Хорас! Блин, бедный ребенок. Только мой брат мог дать сыну такое дурацкое старомодное имя. Ну то есть сейчас этот ребенок уже, наверное, мой ровесник. Может, даже старше. Черт, может, у него уже и свои дети есть.

Через пару лет после нашего отлета умерла моя мать. Не от чумы, нет, чуму-то вылечили. А рак, возникший в поврежденных чумой легких, не смогли. Письмо написала моя старшая сестра. Наверное, сейчас она тоже уже мертва. По крайней мере, других писем от нее нет. Ей сейчас было бы уже за девяносто.

Мои родители переехали в Огайо еще до того, как в 2080 океан затопил приморскую часть Флориды. Сейчас, видимо, вокруг бывшего Саус-бич построили подводный курорт. «Майами Долфинс» переехали в Литл-рок. Брат успел сходить на их последний домашний матч до того, как город эвакуировали.

В последнем официальном коммюнике НАСА сообщается, что они построили еще три корабля. Моя сестра попала в команду первого, корабля Соединенных штатов «Саган», который отправили к другим потенциально подходящим для колонизации планетам. Так что мы здесь не одни.

Когда пришла моя очередь, я показала остальным портрет моей семьи, который перед стартом подарила мне племянница. И рассказала о письме, которое они отправили через год. Там говорилось, что племянница написала обо мне в школьной газете и заметка в итоге попала в «Сан-Франциско Хроникал». Несмотря на то что ситуация на Земле улучшилась после нашего отъезда, я всегда говорила себе, что нечего ностальгировать о доме. Никаких сожалений. Где-то там есть предназначенная нам судьбой звезда, которую мы еще никогда не видели.

Росс 128В – два световых года от Земли; время в пути – 110 лет

СОЗВЕЗДИЕ: Дева. Орбита длиной в десять дней вокруг необычайно стабильного красного карлика. Прямо внутри обитаемой зоны. Приливы связаны с дневной и ночной сторонами планеты, климат умеренный, температура примерно 70 градусов по Фаренгейту. Есть мелкий океан и три континента. Атмосфера относительно пригодная для дыхания.

ЗАМЕТКИ ХУДОЖНИКА: Когда мы прибыли на планету, всем показалось, что мы вернулись домой. Она чуть больше Земли, здесь есть голубой океан, горы и долины цвета угля. Я хотела отправиться на разведку вместе с командой ученых, но задержалась, чтобы сделать записи. Может, так и лучше для истории, которую я расскажу будущему, – про черные бархатные на ощупь цветы ростом с дом, про красную звезду в вечном восходе или закате – в зависимости от того, с дневной или ночной стороны планеты вы на нее смотрите, про крошечных летающих существ, похожих на кальмаров, которые, словно светлячки, освещают ночную сторону мира. Я смогу рассказать будущему, как планета была прекрасна, и забыть о том, что на самом деле произошло.

Я как раз заканчивала портрет спящих в капсуле девочек-близняшек, как вдруг увидела, что люди бегут к отсеку для шаттла. Кинулась за ними, вдохнула медный запах, а потом заметила мешки для трупов, из-под которых натекла лужа крови. В другом конце зала на полу лежал в позе эмбриона пилот шаттла и рыдал. Гранту было лет двадцать пять, но сейчас, дрожащий и одинокий, он походил на ребенка. Я села рядом и погладила его по спине. Он подполз чуть ближе и проговорил:

– Они вылезли из песка. Я не заметил, как они подобрались.

Медики облили мертвых белой пеной, чтобы не допустить на судно незнакомые бактерии. Раненых по порядку увозили в лаборатории на осмотр – рядовой первого класса Шон Митчелл, доктор Ричард Пичоуз, брат Гранта шеф Лемминк. Я все стояла, рассматривала лагуну и до того, как охрана задраила двери, успела заметить возле входа мертвое существо – насекомое в метр длиной, нечто вроде многоножки со стрекозиными крыльями и головой в виде туннелепроходческой машины. Я снова села рядом с Грантом. Он держал в руках сложенное в несколько раз фото.

– Помочь тебе чем-нибудь? – спросила я, не зная, что еще предложить. – Не хочу оставлять тебя здесь.

– Мы с братом записались на миссию, потому что поняли, что на Земле нас ничто не держит, – рассказал Грант. – Отец и мама умерли во вторую волну.

– Мне жаль, – ответила я. – Я точно ничего не могу для тебя сделать? Может, позвать кого-то из экипажа?

– Нет-нет. – Он медленно поднялся на ноги и оправил униформу. Потом вручил мне фото своей семьи возле Большого Каньона – им с шефом на снимке было не больше десяти. – Но вдруг ты сможешь изобразить это в виде фрески.

– Конечно.

Сжав его руки, я вспомнила, как в начале пандемии, когда люди только начали умирать, рисовала для соседей – они приносили пироги и запеканки и просили запечатлеть своих детей и супругов такими, какими их помнили.

Экспедиция складывалась трагически, и я, конечно, задумывалась, не лучше ли нам было остаться дома. Улетали мы в отчаянии, но в сердцах теплились надежда и любопытство. Мы не желали верить, что встретим так много неподходящих планет – слишком холодных, слишком жарких, слишком влажных, слишком сухих, слишком опасных, тех, где отсутствовали условия, необходимые, чтобы мы смогли выжить и возродиться. Но Росс почти подошел, если не считать гигантских насекомых-убийц. Командир напомнил, что даже если на Земле все наладилось, наша колония может стать для ее жителей планом В на случай, если произойдет еще что-нибудь. И что пути назад все равно нет. На следующий день мы провели панихиду. Все, кто не спал в стазисе, встали кружком на смотровой площадке возле трех серебряных капсул.

– Мы собрались здесь, на орбите чужого мира, чтобы почтить невероятную жертву наших собратьев из экипажа, – начал командир.

Народ уткнулся в планшеты, личные дела погибших изучали как программку мероприятия. Многие из нас ничего о них не знали. Командир все говорил, Грант подошел к капсуле брата, открыл ее и положил ему на грудь плюшевого мишку и фото родителей в рамке. Знакомые погибших последовали его примеру – стали открывать капсулы и класть туда памятные вещицы – письма, медали, Библию, свитера, бейсбольные перчатки. Потом охранники отволокли капсулы к ближайшему шлюзу, и мы стали ждать приказа командира.

– Выпускайте, – скомандовал он.

Зал и коридоры омыл алый свет, завыла сирена, предупреждая, что открывается наружная дверь шлюза. Один астробиолог заиграл на трубе «Тэпс», чтобы заглушить шум. Потом сирены смолкли, труба взвыла в последний раз, и в наступившей тишине три капсулы поплыли в темноту. Глядя, как космос поглощает гробы, я впервые за много лет подумала о том, что так и не увидела тело Клары – русские кремировали ее, не спросив нашего согласия, и отправили в Америку, как посылку. Иногда я думала, а что, если это был не ее прах? Мне нужно было самой увидеть тебя, потрогать руками, чтобы избавиться от фантазии, что моя дочь на самом деле жива. Я заставила себя поверить, что частички костей в самом деле принадлежат ей, чтобы двигаться дальше.

– Это их планета, – сказал командир. – Мы не станем уничтожать внеземную жизнь, не станем подчинять нашей воле этот или любой другой мир. Если для нас не найдется ничего подходящего, возможно, нам придется вернуться.

Дорогая Юми!

Что тебе сегодня снится? Может, как вы с дедушкой пошли в магазин или с мамой и отцом отправились в путешествие, как часто бывало до того, как Клару украла у нас работа? Может, Йеллоустоун или наша последняя семейная поездка на остров Сан-Хуан, где мы смотрели, как кормят последних выживших косаток? На этой неделе мы нашли прекрасную планету, даже чересчур прекрасную. А может, мы слишком наивны, раз ищем идеал там, где нет ничего, – другую Землю, где будем только мы и все условия, чтобы без особых проблем начать все заново. Мне иногда снятся первые часы и дни после запуска. Жаль, ты спала и не видела, как я и другие члены экипажа развеивали в космосе прах любимых. Прах твоей матери и твоего деда. Мы смешали с пеплом крошечные маячки со светодиодными лампочками, создали след предков, который будет светить прямо за кольцами Сатурна, звезду, на которую можно будет смотреть и молиться, чтобы ей понравилось ожерелье, которое носила твоя мать. Но часть праха твоих матери и деда я сохранила, чтобы после, когда мы прилетим, ты могла ссыпать его в ладони и развеять на инопланетном ветру. Я обещала твоей матери, что позабочусь о тебе. А деду обещала, что с нами все будет в порядке. Спи сладко! Ведь если мы не найдем новый дом, ради чего тогда они умерли?

Глизе 832 С – 16 световых лет от Земли, время в пути – 160 лет

СОЗВЕЗДИЕ: Грус. Суперземля, окруженная узкой, в 600 миль шириной, обитаемой полосой. Телеметрия зонда обнаружила признаки наличия крупных диких животных и суровых погодных условий, при этом на большей части территории полосы сохраняются ураганные ветры. Сила гравитации такова, что взлет с планеты невозможен, поэтому любая попытка приземлиться – это билет в один конец.

ЗАМЕТКИ ХУДОЖНИКА: Мы обнаружили сине-зеленый ореол, окружающий мертвую каменную скалу, масса которой в пять раз больше массы Земли. По пробам воссоздали изображения животных, похожих на буйволов с длинной красной шерстью, озер с мелкими островами, населенных светящимися лягушками размером с небольшой автомобиль, и живущих на деревьях приматов с лицами, напоминающими шимпанзе и горилл, и кожей, похожей на рыбью чешую. Я решила изобразить жизнь этой планеты, по орбите которой мы кружили больше месяца, изучая ее на расстоянии, на стенах нескольких коридоров в стиле гобелена из Байе.

Когда я сообщила Юми, что нам дают возможность улететь с Земли, она не захотела об этом думать, хоть и поняла, что я уже приняла решение. Оплакивала друзей, тетушек, дядюшек и кузенов, которых я безуспешно пыталась затащить на борт «Ямато». Оплакивала наш дом.

– Я лучше умру, – сказала она. – Только-только появилась слабая надежда, что все налаживается, а ты хочешь удрать? После всего, что мы пережили?

Я не сомневаюсь, что она говорила серьезно. В конце концов, ее лучшего друга отправили в «Город смеха» всего через год после того, как в Сибири умер ее дедушка, и она несколько месяцев просила меня отвезти ее в парк. Я всегда говорила ей:

– Мы здесь из-за твоей матери, дедушки и их веры. Мы по-прежнему семья. Все, что мы делаем, мы делаем ради них.

Последние видеосообщения от Клиффа я загрузила в цифровую рамку и повесила возле ее кровати. Мы слушали их в ночь перед запуском. И сейчас, глядя на другой мир, я всякий раз слушаю его последние слова.

Мои прекрасные девочки!

Я рад, что вы по-прежнему здоровы и в безопасности. Возможно, сейчас не похоже, что наша жизнь вот-вот изменится, но поверьте, опасность очень близко. Здесь, у края мира, я много думал о льдах и землях, обрушивающихся в океаны, обо всех тайнах, которые скрывает от нас мир. Так странно, то, что мы нашли в Сибири древнюю девочку и обнаружили ранее неизвестные вирусы, с одной стороны, может расширить наши знания о человечестве, а с другой – стать человечеству угрозой. Будь я философом, наверное, смог бы еще что-то на эту тему придумать. Возможно, вы лучше поймете, что это значит, вы ведь творческие натуры. Знаю, недавно я обещал, что вернусь домой, что коллеги с заставы либо найдут лекарство, либо убедят мир серьезнее отнестись к нашим предупреждениям. Больше всего мне хотелось бы обнять вас и присоединиться к прекрасным семейным мероприятиям, о которых я так много слышал. Но мне все еще нужно разобраться здесь. Все еще остается надежда.

Система Траппист 1 – 40 световых лет от Земли; время в пути – 400 лет

СОЗВЕЗДИЕ: Водолей. На орбите Траппист 1е, одной из плотных семипланетных систем, окружающих ультрахолодный красный карлик. Водный мир практически без суши. Слишком влажно, слишком много химических испарений, чтобы тут могла зародиться жизнь.

ЗАМЕТКИ ХУДОЖНИКА: С поверхности любой планеты системы Траппист можно увидеть другие небесные тела, которые больше нашей Луны, и межпланетную линию Конго, отражающуюся в бесконечном океане.

Перед тем как в очередной раз заснуть, многие пассажиры уверенно обсуждали, что система Траппист 1 окажется именно тем, что нам нужно. Много воды. Целых семь шансов. В столовой фантазировали, как мы начнем жизнь заново, каким должен быть клочок земли, чтобы построить на нем хижину, купол, все, что нам нужно, чтобы снова стать счастливыми. Командир планировал уйти на пенсию, первый офицер должен был принять на себя командование «Ямато» и продолжить исследовать вселенную, астрофизик со своим мужем-инженером собирались открыть школу К-12, а со временем, может быть, и университет. Ботаники мечтали о почве Трапписта, гадали, приживутся ли на ней наши семена, даст ли нам тамошняя флора пищу и лекарства. Астробиологи обсуждали, что в глубоких океанах могут водиться существа невероятных размеров, воображали гигантских кальмаров и китов. Но, добравшись до системы, мы не увидели ни континентов, ни островов, ни признаков животной жизни. Люди стояли на смотровой площадке и молча плакали. Плакала и Дорри. Мне и самой хотелось зарыдать. Но я решила не барахтаться в бездне отчаяния из-за негодных семи миров, а написать вместо этого картину. Издалека мы не выглядели грустными и сдавшимися. Мы казались первопроходцами, встретившими на своем пути еще одно прекрасное место.

Дорогая Клара!

Ты бы так гордилась Юми. Когда люди начали болеть, она в первую очередь думала о близких и друзьях. Хотела помочь. Жаль, что ты так давно перестала поддерживать с нами связь. Надеюсь, ты понимала, что мы просто не хотим, чтобы ты пропускала важные моменты из жизни дочери. Я всегда гордилась тобой – твоей работой, книгами, лекциями и документальными фильмами. Отец вклеивал вырезки о тебе в альбом. Я всегда буду говорить людям, что ты пыталась охладить планету, убедить мир, что мы должны начать жить по-другому. В итоге они все же послушались, правда, к сожалению, слишком поздно для тебя и для нас. Но все же послушались мою странную чудесную дочь. Юми однажды тебе писала. Может, ты уже откуда-нибудь об этом знаешь. Во внешней солнечной системе летает не только твой пепел, но и свернутое в виде журавлика письмо. Юми написала текст и несколько раз складывала листок, пока не добилась идеального результата. Я же воссоздала наши семейные поездки в виде фресок тут, на корабле, – вы с Юми устанавливаете тент в национальном парке «Денали», мы все вместе в Музее естественной истории в Нью-Йорке, где вы с отцом выступали вскоре после того, как ты защитила докторскую. Может быть, к тому моменту, как мы долетим, у нас с Дорри уже не останется места для творчества, ведь каждый дюйм корабля будет наполнен жизнью.

Изгой

Автопилот «Ямато» остановился, почувствовав объект. Звезд вокруг не было, и планета-изгой, освещенная лишь ближайшими туманностями и покрывалом космоса, казалась одинокой и холодной. Безжизненный камень – так можно было бы ее описать. По данным предварительных исследований, возраст изгоя с тонкой атмосферой практически равнялся возрасту вселенной. А первый внимательный осмотр с поискового зонда «Ямато» показал руины – развалины огромных современных, чем-то похожих на земные, городов, замороженных в вечности. Возможно, вскоре после рождения этот мир выбросило из его звездной системы, и жизнь он порождал с помощью тепла, которое удерживал в себе миллиарды лет. А может быть, у этого изгоя когда-то был дом и цивилизация получала тепло от какой-то звезды, которую после унесла свернувшаяся галактика. У нас появилось множество вопросов, кто-нибудь обязательно должен был вернуться и найти на них ответы. Обитатели, скорее всего, заблаговременно поняли, что их мир умирает. Подобное напоминание, что мы все еще во вселенной, что мы не одни, одновременно успокаивало и повергало в отчаяние.

Земля Ii

Как ни странно, кладбищу размером с планету удалось вселить в нас надежду, дать понять, что наш корабль – это не просто корабль и что дом, который мы найдем, станет домом не только благодаря кислороду, воде и химии почвы, но и благодаря нам самим. Мы останавливались еще на двух планетах, а затем погрузились в большой сон системы Кеплера, который должен был состарить нас не на десятки и сотни, а на тысячи лет по меркам Земли. В глубоком космосе мы пробыли более пятисот лет, а вне камер при этом провели чуть больше года. Некоторые члены экипажа решили в этот раз бодрствовать дольше, чтобы теснее сдружиться, – командиром стал Фрэнк, главным ботаником – Шерил, главным инженером – Хиро. Медсестра Пратчетт влюбилась в лейтенанта Санчеса. Вэл, подружка брата Брайана Ямато, решила двигаться дальше, ее видели на смотровой площадке рука об руку с механиком зонда. Вне стазис-камер мы отпраздновали дни рождения наших детей – С пятисотсемилетием! Ты уже такой большой мальчик! Даже не представляешь! Стоило нам с Дорри найти еще не тронутый коридор, как появлялся кто-нибудь из экипажа и рассказывал свою историю – как он сюда попал, кого из близких оставил на Земле, что последнее запомнил из той жизни, когда мир еще не перевернул вирус, пожар или ураган. Как-то раз мы с Дорри лежали на спине и рисовали фреску, которую решили назвать нашим вариантом Сикстинской капеллы.

– На левой панели я буду рисовать выпускные и свадьбы, – сказала Дорри.

– А я закончу игру лиги на правом борту и займусь уличным фестивалем, – ответила я. – Кстати, я принесла нам сэндвичи.

– С укропом?

– Конечно.

– А что нарисуем на потолке? – спросила Дорри.

Мы уже с головы до ног вымазались в краске, от испарений кружилась голова, мощности маленького вентилятора, который мы поставили в коридоре, едва хватало, чтобы гонять воздух.

– Не знаю.

После мы несколько дней обдумывали сюжет для потолочной фрески, разговаривали с командой и постепенно стали понимать, что еще не изобразили огромную часть нашей жизни – людей, от которых у нас не осталось ни фотографий, ни каких-либо других свидетельств их жизни, только давние воспоминания: бывшие возлюбленные, коллеги, почтальоны, соседи, с которыми мы просто здоровались, но не дружили, бармены, иногда наливавшие нам бесплатно как постоянным клиентам, знакомства, которые на Земле казались нам проходными, а теперь вдруг стали важны. К тому моменту, как меня заставили вернуться в стазис-капсулу, на «Ямато» почти не осталось белых стен, только небольшая панель напротив отсека Юми и еще одна возле командного поста, где мы должны были зафиксировать конечный пункт назначения.

Дорогой Клифф!

Оглядываясь назад, можно сказать, что все мы – ты, Клара, а теперь я и Юми – хватались за возможность, потому что не видели другого выхода. Просто чудо, что, несмотря на всю эту беготню, мы нашли друг друга. Трудно поверить, что все это действительно произошло – наша семья, наше путешествие. После того как в СМИ попала новость об открытии Клары, появилось множество конспирологических теорий о татуировках девочки из ледникового периода и рисунках на мегалите древней пещеры. Теперь, когда мы в космосе, я и сама невольно представляю себе звездную систему, вытатуированную выцветшими чернилами на мумифицированной коже. Возможно, в дальних уголках космоса безумные идеи уже не кажутся такими безумными. Возможно, если во всем этом есть хоть доля правды, мы с Юми продолжим цепляться за возможность после того, как создадим новую жизнь, – найдем мир, который, по словам Клары, она всегда носила у себя на шее. Но сейчас мы отдыхаем. Сейчас я хочу спать и видеть сны, как прилетаю домой к тебе и Кларе. Хочу проснуться в месте, где мы сможем в деталях вспомнить тебя и каждого, кто когда-либо существовал.

Кеплер-186f – 582 световых года от Земли, время в пути – 6000 лет

СОЗВЕЗДИЕ: Сигнус. Дом.

ЗАМЕТКИ ХУДОЖНИКА: Здесь есть два больших континента с красными травянистыми равнинами, разделенных мелким океаном. Когда я оторвалась от группы исследователей, чтобы изучить холмистый ландшафт, за мной пошли крошечные рогатые грызуны – в малиновых ивах играл ветерок, темная почва липла к ботинкам, как пена. Издалека было видно, как у оранжевого озера собираются дикие животные: какой-то тюлень с похожим на пропеллер выступом на голове, стайки рогатых грызунов, группки похожих на дирижабли мелких существ, паривших над водой, будто животы у них наполнены гелием. Первый сорванный на лугу цветок. Первый неуверенный вдох без шлема. Я не сомневалась, что со временем нам станет легче дышать здесь. Первый написанный мной пейзаж нашего нового дома.

Я и члены команды проснулись раньше остальных. Меня попросили помочь дезориентированным после долгого сна пассажирам прийти в себя, организовать для них приветственную вечеринку. Я бродила по пустым коридорам, смотрела на написанные мной и Дорри картины из прошлого, на все планеты, которые не смогли нас принять. И остановилась перед последним полотном, которое закончила за минуту до того, как техники потащили меня в стазис-капсулу. Я отправилась спать одной из последних. Картина заняла всю стену моей каюты, на ней я, Юми, Клифф и Клара, взявшись за руки, смотрели со смотровой площадки на то, что я считала системой Кеплера. Внимательно рассмотрев изображение, я пробовала представить себе этот момент. Наверное, Клара сказала бы что-нибудь возвышенное, прочла стихотворение о втором шансе, которое написала, сжимая в руке кристалл, всегда висевший у нее на шее. А Клифф, должно быть, всплакнул бы, начав чуть лучше понимать нашу дочь. Я бы поцеловала его, Клару и Юми. Обняла крепко и сказала, что у нас получилось. Провела бы их по коридорам «Ямато», чтобы они запомнили их, поблагодарили и воздали им честь, а потом мы подписались бы под манифестом шаттла и впервые за несколько тысяч лет вдохнули свежий воздух.

Дорогая Юми!

С нетерпением жду, когда смогу показать тебе, как далеко мы забрались. Конечно, мы могли бы сделать и больше – все мы, и твоя мать, и весь мир. Я долго боялась, что подвела тебя. Мне хотелось, чтобы ты прожила долгую жизнь, страдала от несчастной любви, влюблялась в однокурсников, работала на дурацких работах, в общем, делала все, что мы принимали как должное. Но после стольких столетий я понимаю, что больше этого не хочу. Конечно, было бы здорово, если бы ты помнила прежний мир, но ты молода и сможешь сделать этот новый мир своей жизнью. Начать сначала без сожалений и ошибок. Так будет лучше, ведь ты знаешь, как много мы прежде страдали. Глядя на тебя через стекло капсулы, я вижу в тебе мать и деда. Ты возьмешь в путешествие лучшее от них – их драйв, любопытство, страсть разгадывать загадки, делать то, что правильно. Поначалу ты будешь плакать и сомневаться. Это нормально. Но тебя ждет целая вселенная. До сих пор я помогала тебе, малышка. Мы помогли друг другу оказаться здесь. Но теперь пришло твое время. Время вести меня по красной траве и рассказывать, как мы будем жить. Время просыпаться.

Вечеринка как раньше

Время: суббота, 10 апреля 2039, 17:00

Место: 1227, Оранж Гроу Луп (вход через калитку)

Детали: Бургеры и хот-доги (в том числе веганские) плюс закуски. Просьба принести любой вид гарнира или легкое основное блюдо (например, киш или запеканку). На себя беру пиво и вино (а также собираюсь открыть бутылку «Рейр Каск Маккалан», которую берег много лет), однако кто хочет, может взять свой алкоголь. Если вы только недавно очнулись, ничего не нужно, просто приходите. Знаю, что многие еще страдают от долгосрочных последствий вируса, а кое-кто все еще не встал на ноги и питается тем, что сотрудники программы перехода положили в холодильник. Я сам, когда очнулся, больше месяца не ходил за продуктами, от самой мысли, что надо будет одеться и выйти из дома, появлялось ощущение, будто дверь снаружи приперли огромным валуном. Если вам что-то нужно, дайте знать, хорошо? Я с радостью свожу вас в магазин, в больницу или просто погулять. Может быть, вместе получится не так сложно.

Салаты, закуски, выпечка, чипсы с соусом, основные блюда.

Дорогие соседи!

Такое приглашение прежний я не прислал бы никогда. Вы, конечно же, знаете небесно-голубой «Кейп-код» в тупичке, заставленном цветочными ящиками, в которых моя жена Шелли выращивала тюльпаны. Мою дочь Нину вы помните, потому что она часто оставалась на ночь у ваших дочерей и разносила печенья в форме герл-скаута. Я был мужем Шелли и отцом Нины, мистером Полом (не Дэном), адвокатом, который еле-еле успевает вечером домой, чтобы почитать дочке на ночь и отпустить жену в кабинет написать новое приложение для телефона. Но сейчас моих близких, как и большинства ваших, уже нет. Мой дом, как и ваши, превратился в музей. И я понял, что мы можем и дальше смотреть друг на друга в окно и стараться не встречаться или вы можете прийти ко мне на вечеринку, пока мы окончательно не потеряли себя, погрязнув в иллюзии тех, кем были раньше.

Я очнулся в пригороде Сиэтла в самолетном ангаре, куда помещали больных чумой коматозников. В больничном халате обошел рядов двадцать коек в поисках Шелли и Нины и кругом видел только горе и растерянность. Некоторые пациенты тянули ко мне руки, словно я мог им помочь, – совсем незнакомые люди или те, с кем я мельком пересекался в кафе и фитнес-клубе. Другие смотрели на пустые койки, откуда в мешках для трупов унесли тех, кого не спасла вакцина. Прождав несколько часов в отделении санитарной обработки, я получил обручальное кольцо жены, браслет-оберег, который подарил Нине на шестнадцатилетие, и две маленькие коробочки с пеплом. Пепел я развеял на пирсе, где Нина любила кормить чаек чипсами, а сам я однажды сунул помолвочное кольцо в ведерко рыбы с картошкой. Кстати, чаек сейчас почти нет, туристы, которые их кормили, больше не приезжают на Пик-Плейс-Маркет, а падаль с прибрежной полосы либо испортилась от жары, либо утонула в волнах. После выписки из больницы я каждое утро просыпался на своей половине кровати и представлял, что мои жена и дочь дома. Готовил им оладьи, как много лет назад, закрывал глаза и целовал воздух над кухонными стульями. Включал фоном мультики, когда мыл посуду, или любимые детективы Шелли, когда медленно разбирал почту – счета за коммунальные услуги, страховки, письма от родственников с сообщением, что у них все в порядке. Моих двоюродных сестер Кендейс и Сири не стало. Тетя Сильви и дядя Джей все еще лечатся. Я написал им. Рассказал, что выжил. Знаю, читая письмо, они невольно думали, что лучше бы умер я.

Но ночами я устаю притворяться. Смотрю ролики про прежние похоронные отели, которые теперь превратили в кондоминиумы с названием типа «Башня жизни». Кажется, каждый второй бывший спортсмен с телеэкрана советует мне вернуть себе жизнь с помощью лечения, спонсируемого похоронным банком. А я, глядя на всю эту фигню, заказываю пиццу по купону для недавно очнувшихся.

Стартовала государственная климатическая кампания по отказу от бензиновых автомобилей. И теперь я на новом трамвае езжу в мой бывший школьный спортзал в местный Центр реассимиляции. Так странно видеть пустые дороги, негромко гудящие от утренней суеты улицы. Японский ресторан, где я раньше каждый день обедал, стоит заколоченный, магазинчик, где продавали сигареты, переделан в информационный киоск, куда обращаются в поисках работы или пропавших близких. На рекламных щитах на крышах зданий публикуют новые данные о выздоровевших. Временами люди останавливаются и смотрят вверх, как будто чувствуют, что мир снова начал дышать.

Прошло два месяца с того момента, как первых переболевших чумой выписали из больниц и временных госпиталей, и моя жизнь более-менее вошла в колею. В Центре реассимиляции я рассказываю куратору про новую работу – теперь я разбираю просьбы присвоить профилю в соцсетях статус мемориального, отвечаю на письма умершим в WeFuture (до покупки похоронными банками известном как BitPalPrime). Работа очень выматывает эмоционально, хоть я по-прежнему горжусь, что помогаю людям пережить боль. Моего начальника зовут Деннис, он занимается сложным делом – управляет теневыми профилями. Представляется умершим и продолжает переписку с его друзьями и родственниками.

– Когда притворяешься другим человеком, узнаешь просто безумные вещи, – как-то рассказал он за обедом. – Кто был влюблен в солиста K-pop группы, кто изменял супругу.

Раньше Деннис работал координатором по работе с утратой в похоронном отеле, что вообще-то неудивительно – он явно умеет взаимодействовать с людьми в кризисе, с теми, по кому с первого взгляда видно, что они на пределе.

– Разговаривать нужно очень медленно, – рассказал он однажды, когда я стрельнул у него зажигалку. – Я, наверно, кажусь ублюдком, но мне, правда, не плевать. И все же это работа, и, если позволишь себе каждый раз принимать все близко к сердцу, однажды просто свалишься.

Не хочу, конечно, чтобы письмо превратилось в роман, но вы должны понять, кто я такой. Я несколько недель не решался его написать. Очень боялся стучаться к вам, был уверен, что мы слишком мало знакомы, чтобы вам было до меня дело. Для интроверта, ненавидящего социальные поглаживания, всегда отказывавшегося от приглашений, я вдруг стал на удивление сильно желать человеческого общения. Хочу спросить, мерещится ли вам тоже, что по коридору дома идет кто-то из близких? И что помогает вам держаться – еда, алкоголь, фотографии, запах ношеной одежды из корзины для белья? Помните ли вы что-нибудь из того времени, когда мы были в отключке? Может, вам, как и мне, кажется, что в коме мы видели не совсем сны? Помните то темное место, где мы как будто знали друг друга и нам показывали моменты из прошлого? Глядя в окно, я чувствую себя так, будто мы все вместе прожили долгую жизнь в темном чреве: длящийся вечно первый поцелуй, давно умершие бабушка и дедушка возвращаются с войны – наши тайные воспоминания стали нашим общим прошлым.

Смотрю на дом Фланнери, маленький коттедж в испанском стиле, стоящий через два дома от моего, и вспоминаю двух сестер, которые вместе бегали и играли в софтбол в парке. Пенни, как мне известно, больше нет. Я видел ее имя на стене памяти на почте. А вас, Кейт, я заметил вчера вечером, вы вышли на пробежку и плакали. Хотел было выскочить и предложить поддержку, но другой человек, очевидно, знавший вас лучше, успел первым. Если те воспоминания, которые мы видели, правдивы, я знаю, что вы с Пенни любили смотреть черно-белые ужастики, чтобы на время забыть о проблемах с деньгами. А однажды написали и продали сценарий о двух сестрах-мошенницах, обладающих демоническими способностями, и ваши родители, казалось, впервые начали вами гордиться. Но студии, которая купила у вас сценарий, больше не существует.

Центром общения в нашем тупичке раньше был дом Алекса и Амалии, знаю, многие из вас собирались там по вечерам, делали барбекю и выпивали. А я почти никогда не заглядывал, верно? Будь Алекс все еще жив, он бы каждый день жарил шашлык, чтобы поддержать наш моральный дух. Амалия, я не пришел на вашу свадьбу на заднем дворе, но во тьме видел, как вы рассказывали моей жене, что беременны, и показывали фото с УЗИ. А Алекс тайно копил на запоздалый медовый месяц и прятал деньги в коробку из-под обуви на верхней полке шкафа в гостевой комнате (посмотрите, она, наверное, все еще там). Из рассылки я знаю, что вы каким-то чудом до сих пор беременны, несмотря на то что провели одиннадцать месяцев в коме, будто бы ваш ребенок все это время находился в стазисе. Знаю, я давно должен был зайти к вам и занести детские вещи, как делали другие соседи. Должен был стать еще одним человеком, который скажет вам, что вы не одна.

Бенни из дома со стороны нашего заднего забора, я знаю, там теперь остался только ты. Но прежде каждый вечер перед сном вы с Филлипом и вашим сыном Зики устраивали виртуальные соревнования по минигольфу. Я и не знал, что Шелли помогала вам создать иммерсивное VR-приложение, чтобы пожилые люди видели мир, не выходя из дома. А еще не знал, как часто она перелезала через забор, чтобы выпить с вами вина и пожаловаться на семейные проблемы, на то, что я почти не бываю дома. Я бы тоже хотел зайти к тебе, выпить вина и, может быть, узнать наконец, каким человеком в итоге стала моя жена. У меня есть бутылка «Пино», которую я купил специально для тебя.

Мейбл из дома напротив. К тому моменту, как началась чума, мы давно уже тебя не видели, ты много лет жила в Японии. Знаю, ты мечтала стать на исторической родине тату-мастером. Мы с женой часто видели, как твоя мама сидела на крыльце, будто ждала, что ты с минуту на минуту появишься.

– Надеюсь, с ней все в порядке, – сказала твоя мама моей жене, когда та зашла к ней на чай.

Мы уже слышали о первых вспышках чумы в России и Азии, но нам все еще казалось, что это где-то очень далеко.

Две недели назад, когда ты вернулась, я видел через окно, как твоя мама тебя обняла. Ты была вся в татуировках. Я вообще-то не должен знать (но знаю), что каждая из них рассказывает какую-то историю: большая медведица на лодыжке – дань уважения ушедшему школьному другу, переливающиеся перья на икрах – память о том, как твой отец в зоопарке Гонолулу гонялся за павлином, чтобы привезти тебе сувенир, вирус на шее – в честь чумы, которой ты заразилась, когда плавала в океане в Таиланде.

Я больше не могу притворяться, что моя жена и дочь не исчезли навсегда, поэтому ныряю в профили WeFuture в поисках работы. Разглядываю жизнь незнакомцев, смотрю фото, видео, обновления статуса – новая работа, помолвка, переезд на другой конец страны. Лишь у немногих остались родственники, которые могли бы оценить эти моменты. Например, сорокасемилетняя Брианна Истес, страховой агент из Пенасколы, штат Флорида, бросила медицинский институт, чтобы ухаживать за страдающей деменцией матерью и до поздней ночи публиковала стихи. Иногда я звоню по указанным в профиле телефонам. Чаще всего номера отключены. Иногда трубку снимает родственник и отвечает что-то вроде:

– Это телефон Шеннон. Говорит ее мать.

Будь я похрабрее, я бы поболтал. Рассказал матери Шеннон, кто я такой, кого потерял, заверил бы, что она может звонить мне в любое время, что я рад буду услышать голос в ночи.

Несколько дней назад около полуночи я заметил вашу компанию в продуктовом. Думаю, у всех нас был один план: выбраться в мир в безопасном одиночестве и тишине. На секунду мы встретились взглядами. И быстро покатили наши тележки в противоположных направлениях, на автопилоте лавируя между стеллажами. Мейбл я видел в аптеке, Бенни заказывал в закусочной салат Орзо. И в тот момент я, неизвестно почему, вдруг начал бросать в тележку булочки для бургеров, котлеты, чипсы и газировку. Купил бумажные тарелки и пластиковые стаканчики, жидкость для розжига с цитрусовым ароматом и пакеты со льдом. На кассе мне будто бы Шелли нашептывала в ухо: нам нужна вечеринка, чтобы разрушить тишину, чтобы начать выздоравливать. Будь она жива, наверняка каждую неделю устраивала бы какое-нибудь мероприятие – вечеринку, чтобы забыть, вечеринку, чтобы запомнить, вечеринку, чтобы танцевать ночь напролет. Она бы сказала: постапокалипсис – не оправдание для занудства.

Я понимаю, нас осталось немного, и вечеринка, наверное, получится не слишком шумная, но есть еще и дальняя часть улицы, и бассейн. Его как раз открыли незадолго до пандемии. Как вы знаете, в те времена я в нем не бывал. Никогда ни с кем не общался. Всю свою жизнь прожил так. Ходил на работу с опущенной головой и так же возвращался домой. Не поддерживал отношений со старыми друзьями. Кружил возле семьи и вас, словно по орбите отдаленной планеты – вроде близко, но не дотянешься. Но теперь я понимаю, что одному мне не выжить. Возможно, мое послание затеряется в куче других нераспечатанных писем, а может, вы прочтете его и выбросите, скажете, слишком поздно. Но вдруг вы выглянете в окно, решите подойти и заговорить: «Эй, со мной та же история. Я тоже раздавлен, опустошен и вот-вот развалюсь на куски». Одно я знаю точно: я продолжу просыпаться и говорить своим, что люблю их, ведь, пока они были живы, я делал это слишком редко. Я буду ходить за продуктами в полночь. Буду выражать соболезнования чужим людям из Интернета, а однажды постираю постельное белье и одежду жены и дочери и привыкну жить в умолкшем доме. Возможно, с небольшой помощью я смогу помахать вам, увидев вас на другой стороне улицы. И начну накрывать стол на одного.

Ваш сосед

Дэн Пол

Меланхоличные ночи в токийском виртуальном кафе

По вечерам Акира идет по оживленным улицам виртуального Токио к освещенному неоновыми огнями рынку «Амеюко», сунув руки в карманы, рассматривает там поддельные VR-очки и уцененные ланчбоксы. Прожекторы маскируют старые здания, каждый вечер предлагая посетителям иную реальность – Париж девятнадцатого века, галереи Лувра, чудо-страну аниме, где живут существа из японского фольклора. К половине десятого толпа начинает редеть. Продавцы закрывают магазины, опускают ставни, грузят товар в грузовички или прицепленные к велосипедам тележки. Акира подозревает, что некоторые из них – бездомные, как и он сам. Те, кто торгует дольше других, уже после того как выключатся прожекторы, скорее всего, делают это потому, что идти им некуда. Иногда его так и подмывает заговорить с ними в темноте, правда, они, наверное, предпочитают притворяться благополучными, как и сам Акира, который делает вид, что просто отправляется за покупками, как все. У него тоже ничего не осталось, однако он из везунчиков – не заразился, выжил.

Почти все вечера Акира проводит так: в свои тридцать пять он угодил в постоянно ширящийся класс безработных, тех, кто не смог окончить образование в годы чумы и теперь не согласен ни на одну из немногих должностей, что предлагают программы перехода. До того как его имущество сократилось до двух спортивных сумок, которые он повсюду носит с собой, до того как он начал постоянно пересчитывать йены в карманах, кстати, дырявых, из-за чего их постоянно приходится зашивать или заклеивать, Акира работал дизайнером-стажером в типографии, которая закрылась, когда мир заполонила виртуальная реклама. Его отец был рыбаком и умер больше десяти лет назад. Стал одним из первых взрослых, кто умер от чумы в Японии после того, как вирус добрался до сибирских прибрежных городов, – лежал в городской больнице «Акита», органы его постепенно отказывали, наконец, вирус трансформировал клетки отцовского сердца в ткань легких, а врачам осталось только стоять рядом и смотреть на все это. Акира не хотел быть бременем для матери. Она переехала в горную деревню, чтобы уберечься от болезни, и он не рассказывает ей правду о своей жизни.

Акира живет во «Множественных мирах Такахаши» – виртуальном кафе, где есть капсулы для сна с удобными футонами, душ и небольшая кухонька. Бронирование обычно не разрешается. Открыла кафе госпожа Эйко Такахаши. Она сочувствует Акире и другим молодым людям, которые после смерти родных, несмотря на помощь правительства, оказались практически за бортом. До того как Акира распродал свое имущество, он целыми днями просиживал за компом, убивал зомби и под громкие аплодисменты грабил дома для банды Хоккайдо Ниппон-Хэм. После чумы многие ушли в виртуальную реальность – чтобы найти людей и чтобы сбежать от людей. Там они пытались заменить умерших друзей и партнеров новыми, бродили по дочумному Токио, ходили на переполненные бейсбольные стадионы и ежегодные фестивали со своими все еще полными семьями. Акира любит тусоваться в лобби кафе, болтать с госпожой Такахаши и случайными туристами.

– Люди снова стали выходить на улицы, но обрати внимание, как они держат дистанцию. Никто никому не улыбается. Все смотрят в телефоны или прячутся за очками дополненной реальности, – говорит госпожа Такахаши.

– Странно слышать такое от хозяйки VR-кафе, – замечает Акира.

Госпожа Такахаши смеется и шлепает его по спине. Из стоящих вокруг кафе киосков несутся вопли зомби и звуки стрельбы. За общественными компьютерами мужчины по сотне йен за минуту болтают со своими интернет-подружками, нарисованными моделями из Америки и России. Бедняга Рю, завсегдатай кафе, долго верил, что Наталья из Москвы однажды выйдет за него замуж.

– Заплати еще немного, – говорила она.

А он спрашивал:

– Когда ты приедешь?

– Пока не все могут себе позволить собственную VR-систему, – объясняет госпожа Такахаши. – По-настоящему иммерсивную уж точно, – она кивает на постеры за стойкой ресепшен, рекламирующие VR-приложения с видами тропических островов и партнеров для одиноких. – Каждый заслужил хоть на пару мгновений почувствовать себя нормальным. Может быть, кто-то еще не готов выйти в реальный мир, понимаешь? К тому же, судя по логам, ты и сам немало времени проводишь в этих приложениях.

– Что верно, то верно, – признает Акира.

– Стрелялки? Или любовные фантазии? – госпожа Такахаши, смеясь, тычет Акиру в бок. – Какие девушки тебе нравятся? Ты на вид очень милый.

– Это секрет, – отвечает Акира.

Словно по воле госпожи Такахаши, в тот же вечер, погрузившись в виртуальную реальность, Акира получает приватное сообщение от Yoshiko 2376: «Мы едим рис из одной плошки». Сообщение висит в воздухе, как дым, а потом рассеивается. В отличие от других пользователей, выбравших для аватаров более реалистичные образы и добавивших к ним заостренные уши, хвост или крылья, Йошико парит над виртуальным океаном в виде Пегаса с серебряной гривой. Акира сразу заметил ее аватар. Она проскакала вокруг греческого амфитеатра, где собирались те, кто пережил чуму, но оказался не способен справиться со вторым шансом на жизнь. Многие ходили на эти собрания в поисках партнера по суициду – человека, который из милосердия пришел бы к ним домой или помог приладить веревку в лесу Окигаара у подножия Фудзи. Акира понимает, как они одиноки, сколько надежд и воспоминаний потеряли во время пандемии. Но сам ходит на встречи по иной причине – чтобы иметь возможность стать кем-то другим, например рок-звездой в кожаной куртке, классным, уверенным в себе мужиком. Он приходит сюда, чтобы исчезнуть и напомнить себе, каково это – быть среди других людей, которые, так же как он сам, никуда больше не вписываются. На горизонте появляются эллипсы, и Акира понимает, что Ёсико набирает новое сообщение – виртуальный адрес ее частного острова. С помощью VR-перчатки он смахивает сообщение влево, чтобы открыть меню навигации и переместиться в магазин хендмейда, где продаются безделушки, старинные лампы и винтажные плюшевые мишки. Ёсико в образе Пегаса весело поет за прилавком: «Ирашаймасе![5]»

– Мне понравилось, как ты на встрече группы сказал, что мир, похоже, волнуют только традиционные семьи, а о людях, которым не на кого опереться, он забывает, – говорит Ёсико.

Кивнув, Акира осматривает ее магазин и думает, что ответить. Он не умеет разговаривать с женщинами даже в виртуальном чате, посвященном обсуждению способов самоубийства. Он бывал лишь на псевдосвиданиях, таких, где ты просто идешь в кино или торговый центр с компанией друзей. Единственная за всю взрослую жизнь заинтересовавшая его в романтическом ключе девушка умерла в пандемию, а он всего лишь успел улыбнуться ей, когда она принимала у него заказ в кафе. В магазине повсюду расставлены фото пары и маленькой девочки, еще тут есть приглашения на свадьбу, розовое кимоно, фарфоровый чайный сервиз. Под потолком болтаются карманные часы размером с колесо. Каждый товар – сувенир либо памятная вещица.

– Эти старые часы подарил мне отец, – объясняет Ёсико. – Конечно, в жизни они были меньше. В детстве я их случайно разбила. Но до сих пор помню все в деталях – как отец давал мне подержать их, когда читал на ночь, как следил по ним за временем, когда я пыталась побить собственный рекорд по бегу в школе. У меня так мало осталось воспоминаний о нем.

– Ты почти никогда не говоришь на встречах, – замечает Акира.

Рассмотрев женщину на фото, он понимает, что видел ее за прилавком на рынке «Амеюко».

– Я люблю разговаривать с человеком один на один, – отвечает она. – Мне в последнее время редко удается пообщаться со взрослыми. Только с дочерью.

Взяв одну из семейных фотографий, Акиро указывает на лысеющего мужчину в очках в проволочной оправе.

– Я не собиралась влюбляться в сукиного сына, – объясняет Ёсико. – Когда началась пандемия, я думала, он мне нужен. Поначалу он вел себя чудесно. Но стоило нам сделать прививку, как он попросил о переводе. Денег не дает. Дочь видел лишь раз с тех пор, как она заболела. Лучше расскажи побольше о себе.

Акира не знает, с чего начать. Нужно ли вести себя, как те члены группы, которые считают, что их жизнь идет к неминуемому завершению? Считать ли их встречу началом дружбы? Он продолжает вещь за вещью изучать магазин Ёсико, будто копошится в ее мозгах палочками для еды. Хоть она и старше, его странным образом к ней влечет, от сознания, что они оба страдали, он влюбляется мгновенно. И признается:

– У меня вообще-то нет дома.

После пары встреч Акира начинает надеяться, что теперь они будут видеться каждый день, после того как Ёсико вернется с работы и уложит дочь. До сих пор в виртуальной реальности он в основном общался с мужчинами, которые обсуждали только то, как их надуло государство. Но с Ёсико можно поговорить о жизни, пускай беседа и выходит обычно грустная. Она вспоминает счастливые моменты из прошлого, рассказывает, что даже сейчас получает удовольствие от общения с покупателями. Акира говорит, что раньше считал этот этап своей жизни просто небольшой заминкой, ступенькой к чему-то лучшему, но с каждым днем ему все труднее в это верить.

Ёсико показывает ему свой виртуальный остров, из магазинчика ведет в окружающий его сад камней. Крылья ее аватара-Пегаса скользят сквозь встречающиеся им предметы.

– Дело даже не в том, что я очень хочу получить настоящую работу, – Акира садится на поросший мхом валун. – Просто с людьми стало невозможно общаться.

– Все стараются забыть, каким печальным сделался город, – отвечает Ёсико. – Идут себе и идут. Никто не останавливается. Как будто мы все еще заразные. Мы не хотим видеть страдания друг друга. Может, так правда легче, но наши сердца от этого остывают.

Ёсико в одиночку приходится справляться с болезнью десятилетней дочери. Вакцина лишь немного смягчила симптомы. Девочка часами лежит в кровати, думая о чем-то своем, была ведь такая энергичная, но последний штамм ее доконал. Чтобы прокормить ребенка и расплатиться за электричество, Ёсико продает каллиграфические принты и безделушки.

– Кроме дочери, у меня никого не осталось. Мать умерла. Отец старый идиот, мы с ним много лет не разговариваем. Друзья из реального мира – недоступная роскошь. Мы с тобой почти незнакомы, но ты единственный, кто у меня есть. Какая я жалкая.

Акира понимает, что она права, но не хочет быть для Ёсико просто незнакомцем. Каждый раз перед тем, как отключиться, он обещает, что всегда ее поддержит. Что она не одна.

С прогулки по рынку Амеюко Акира всегда возвращается одной дорогой – через толпу у железной дороги Уено. В расположенных вдоль мраморной стены станции нишах высечены имена первых жертв чумы. Когда-то к ним несли цветы и свечи в память умерших. Теперь тротуары засыпаны мусором и изрисованы граффити, люди спешат мимо не глядя. Но сегодня Акира кое-что замечает. К старой доске объявлений, выглядывающей из-за ряда киосков интерактивной рекламы, пришпилен флайер – простой листок бумаги среди безумных огней.

Требуется оператор печатного станка на неполный рабочий день.

На объявлении нет ни телефона, ни е-мейла, только адрес, нарисованная от руки карта и указания: всем заинтересовавшимся приходить в рабочее время в белой одежде. Акира срывает флайер, аккуратно складывает и убирает в задний карман.

Бумага колется сквозь тонкую ткань брюк, Акира представляет, сколько мог бы заработать, как вышел бы из виртуального кафе и хоть раз встретился с Ёсико лично. Он боится слишком сильно упиваться надеждами, но не может не думать об открывающихся возможностях. Поглядывая в карту, Акира идет по городу и вскоре оказывается в узком переулке перед полуразрушенным деревянным зданием с традиционной черепичной крышей и рваными окнами-шодзи. По обеим сторонам от дома высятся модные бутик-отели с фасадами из хрома и стекла. Стоя на крыльце возле выцветшей статуи тануки, Акира смотрит на мерцающие огни верхних этажей и мечтает о другой жизни.

Следующим утром он стоит на том же месте весь в белом, как было сказано в объявлении, и сжимает в руках мятое резюме. При свете домик кажется тут еще более неуместным. Вчера Акира не заметил, что он весь зарос виноградом. Он вспоминает, что вчера не нашел Ёсико ни в магазине, ни в других ее излюбленных местах – за алмазным водопадом или в стеклянном иглу на комете, пролетающей мимо Сатурна. Она говорила, что временами с трудом вылезает из кровати, чтобы надеть VR-очки, что закрывается в комнате, а дочь кричит всю ночь, не в силах объяснить матери, чего она хочет и чего боится. А однажды она сбросила на пол миску с супом – еинственное, что было у них на ужин, и стала слизывать с половиц лапшу и бульон.

– Что мне было делать? – спрашивала Ёсико. – Я не могу на нее орать. Она ведь не понимает, что творит. Пришлось есть с пола вместе с ней. Когда я пытаюсь с ней поговорить, она просто смотрит.

– Ты делаешь все что можешь, – заверил Акира.

– Иногда так хочется закричать, – призналась Ёсико. – Тряхнуть ее, чтобы она проснулась и снова стала девочкой, которую я помню. Хочу, чтобы она смотрела на меня, как будто я что-то значу.

– Ты значишь, – говорит Акира. – В глубине души она это знает. Может, я мог бы помочь?

Однако Ёсико никогда не реагирует на предложения помощи, сразу меняет тему.

– Давай сыграем в теннис в виртуальном Париже, – предлагает она. – Поговорим о старом кино. Даже не помню, когда в последний раз ходила в кинотеатр.

Подойдя к двери, Акира звонит в звонок. Проходит несколько минут, он уже собирается уходить, но вдруг слышит, как кто-то внутри возится с ключами. Из-за двери высовывается пожилой мужчина, смотрит на Акиру с подозрением, а может, со страхом, и молчит, только громко откашливается. Акира уже думает, что ошибся адресом, но тут старик открывает дверь и жестом предлагает ему войти. Он невысокого роста, лысая голова едва достает Акире до плеча. Говорит, что его зовут Сейдзи Кобаяши и сразу отворачивается, ведет Акиру по пыльному, заваленному мусором коридору, к стенам которого прислонены куски дерева. Когда они начинают спускаться в подвал, Акире почему-то кажется, что он ускользает из реального мира.

Он ничего не видит, пока Сейдзи не дергает за шнур единственной висящей посреди комнаты лампочки. Помещение с пола до потолка выкрашено в белый, в центре стоит старинный чугунный печатный станок, больше вещей тут нет. Сейдзи подходит к прессу, берет букву с лотка и начинает стучать ею о металлический угол. Звон эхом отдается от стен.

– Понимаю, вы не этого ожидали, – говорит он, глядя в пространство. Из-за того, что старик облачен в белый балахон, кажется, будто он обращается к богу.

Акира делает шаг назад.

– Да, если честно.

– Вы молоды. Когда-нибудь работали на таком станке?

– Ну…

Акира вспоминает, как в детстве они с мамой делали новогодние открытки с помощью резиновых штампов. Конечно, он работал в типографии, но там все станки были компьютеризированы. Вводишь цвет, размер – и готово.

– У меня был сходный опыт много лет назад.

Сейдзи переводит взгляд на Акиру, в глазах бликует свет лампочки.

– Что думаете об арктической чуме? – очень серьезно спрашивает он.

Акира смотрит на него, не зная, что ответить.

– Дело в том, что Аум Синрикё и другие секты судного дня, как их называют, все неправильно поняли. Помните газовые атаки в девяносто пятом?

Акира кивает. Это записано в культурном коде. Коллега отца в том теракте потерял брата.

– Настоящие трагедии, – продолжает Сейдзи. – Но это не значит, что сама философия так называемого культа была ошибочна. Наш глава Общества солнечных волн сказал, что мир погибнет из-за солнечной вспышки, но этого не произошло. Однако это не значит, что такого не случится в будущем. Чума оказалась не так уж плоха – жесткая перезагрузка, очищение, шанс сделать все правильно. Но люди никогда не слушают.

Акира смотрит, как Сейдзи кладет установщик страниц на металлическую пластину пресса, стараясь не думать, что он только что оправдал смерти почти пяти миллионов человек. Старик всем весом наваливается на рычаг, а левой ногой нажимает на большую лопасть внизу. Наверное, лучше броситься прочь, пока этот псих не решил его связать или что похуже. Сейдзи снова начинает рассуждать о естественном порядке вещей, о том, что мы оказались в зоне боевых действий: люди против планеты. Говорит, что хочет спасти народ, открыть ему глаза, сохранить камень, на котором мы живем. Вынимает из песка стопку листков и передает Акире.

– Теперь ты более-менее понял, как это делается. После работы можешь распространять их в городе.

Акира смотрит на листки – это листовки. Заголовок гласит: «РАЗЛИТУЮ ВОДУ НЕ ВЕРНЕШЬ В МИСКУ». Сейдзи вручает ему связку ключей, говорит, что часы работы не имеют значения, что платить он может только пять тысяч йен в неделю, но если нужно, пускай Акира ночует прямо здесь.

– В конце концов, – продолжает он, – красть тут нечего, если только вы пресс на спине не утащите.

Акира идет за ним обратно вверх по лестнице и вдруг останавливается возле висящей на стене фотографии, которую раньше не заметил.

– Это мои жена и дочь, – объясняет старик, не сводя глаз со снимка. – Снято за две недели до газовой атаки в девяносто пятом. Дочь выжила. Но решила забыть, что у нее есть отец. Только так я могу ее защитить.

От Сейдзи Акира уходит с сумкой, полной листовок. Направляется к ближайшему оживленному перекрестку возле фонтана в бизнес-парке. Начинает размахивать листовками и выкрикивать: «Проснитесь и прочтите настоящие новости! Разлитую воду не вернешь в миску. Очнитесь от корпоративных снов и взгляните на мир!» Люди так и кишат вокруг, бегут мимо, но никто не останавливается и не обращает на него внимания.

– Слушайте, вы на вид разумный человек, – Акира сует листовку молодому клерку.

Когда он приближается, тот отпрыгивает, но все же берет листок и спешит прочь.

– Мисс, позвольте вас побеспокоить на минутку? Сэр, вы слышали о загрязнении электромагнитными волнами? Извините. Извините, – повторяет Акира.

На другой стороны улицы еще одна агитаторша рекламирует приложение для планирования своих похорон. Рядом с женщиной танцует человек в костюме розового гроба, раздавая прохожим бумажные пакеты, веера и козырьки. Люди останавливаются, фотографируются с гробом, болтают с женщиной, и Акира понимает, что без подарков ему не привлечь их внимания.

– Разлитую воду не вернешь в миску, – повторяет он. – Чума указала нам путь. Скажите нет капитализму и да – сообществу. Скажите да своим ближним, – Акира как раз собирается вручить очередную листовку, когда чья-то рука грубо сталкивает его с тротуара.

– Немедленно уходите, – говорит ему полицейский, пожилой мужчина в затемненных пластиковых очках и с выпирающей, как бочка, грудью. – Мы не потерпим экстремистской пропаганды на нашей территории. Вы мешаете. Покажите ваше удостоверение.

– У меня его нет, – отвечает Акира.

– Как вас зовут? – офицер достает из кармана планшет и стилус.

– Кента О, – Акира гордится тем, как ловко это сочинил. – Из Саитамы.

Офицер берет листовку и подталкивает Акиру к ближайшей железнодорожной станции.

Безуспешно попытав счастья в центре, Акира выбирает новую точку – возле станции Хараюко. Возможно, его теплее примет местный более молодой и хипстерский народ. Поначалу ему неловко было раздавать листовки своим ровесникам, он говорил едва слышно, стыдился своих потертых джинсов и грязной футболки, в которых вышел на улицу одной из признанных мировых столиц моды. Люди на ходу брали листовки и шагали дальше, словно это были лишь скидочные купоны или билет на концерт. Однако Акира заметил, что часть жующих бургеры и запивающих их газировкой деток читала, что написано на листках. А молодая женщина, заметив, что ее муж или парень бросил листовку в мусор, сказала: «Может, они не такие уж психи».

В тот вечер, прежде чем вернуться в виртуальное кафе, Акира заглянул на рынок «Амеюко», видел, как Ёсико закрывала на ночь магазинчик, и мечтал набраться смелости и подойти к ней, как герой-любовник из голливудского фильма. В капсуле кафе он с нетерпением ждет, когда Ёсико появится онлайн, чтобы рассказать ей, как у него прошел день. Интересно, гадает Акира, какое соотношение счастливых и несчастливых моментов требуется человеку, чтобы искренне хотеть жить? Хочется надеяться, что они с Ёсико выяснят это вместе. Чтобы убить время, он вынимает листовку Общества солнечных волн, которую сохранил для себя. К своему удивлению, он обнаруживает, что согласен с большей частью написанного. Возможно, не с тем, что конец света близок, и не с тем, что из-за загадочной десятой планеты магнитные поля сдвинутся, спровоцировав мировую катастрофу, но в целом с духом того, что там говорится. Он тоже считает, что люди должны взять на себя ответственность за планету, за наш дом, за будущее следующих поколений. Акира представляет, как люди на улицах отрываются от телефонов и заглядывают друг другу в глаза: Здравствуйте! Как дела? Почему вы такой печальный? Чем вам помочь?

Раздается мелодичный звонок, значит, Ёсико появилась в виртуальном мире. Акира направляется к ее магазину, Ёсико сидит в собственноручно созданном английском саду с бабочками. Акира слушает шелест ее крыльев, смотрит, как ее копыта вздымают в воздух комья земли, мерцающие, как облака светлячков. В воздухе появляется овал – Ёсико что-то печатает. Но вскоре исчезает, а словно «отправлено», так и не высвечивается.

– У тебя что, микрофон выключен? – спрашивает Акира.

Подойдя поближе, он гладит Ёсико гриву.

– Извини, – отзывается она. – Нужно минутку побыть в тишине. Мне нравится, что здесь у меня все под контролем. Эти бабочки, рыбка в пруду, облака в небе, которые могут принимать невероятные формы – лица моей матери, Эйфелевой башни, огромного пианино.

– Красивые, – соглашается Акира.

Вытянув руку, он ждет, когда на ладонь сядет переливающаяся бабочка. Вдалеке, на причале у озера, стоит крошечная фигурка – маленькая девочка.

– Кто это?

– Моя дочь, – почти шепотом отвечает Ёсико. Потом поднимается, идет к ограде сада и оттуда смотрит на озеро. – Я потратила десять тысяч виртуальных бриллиантов, чтобы превратить видеоролик из телефона в виртуальную модель. Если нажать «плей», она начнет танцевать, как мы с ней делали раньше, когда она приходила из школы. Будет смеяться и кричать: «Еще, еще! Быстрее, быстрее!» Не знаю, чего я ожидала. Но это не она. Если сейчас нажать «плей», она упадет в озеро. Однажды я это уже сделала и держала ее за руку, пока мы опускались на дно.

– Я думал, ты передумала насчет всего этого, – говорит Акира.

– Пара хороших дней ничего не меняет, – отвечает Ёсико. – Дочке по-прежнему больно, она не может со мной общаться. И никто не в силах нам помочь.

Склонив голову, она хлопает крыльями, вздымая в воздух комья земли и блесток. Акире хочется расспросить ее про реальную жизнь, признаться, что он видел ее на рынке, но время, похоже, неподходящее.

– Что мне сделать? – спрашивает он. – Я на все готов.

– Просто побудь со мной, только не говори ничего, – отвечает Ёсико.

На следующий день Акира яростно управляется с печатным станком, переключает рычаги, а затем связывает стопки листовок шпагатом. Чем быстрее он будет работать, тем скорее пройдет время, он сможет вернуться в свою капсулу в виртуальном кафе и проверить, как там Ёсико. Может быть, он неверно понял их отношения? Да нет, наверняка у нее просто выдался неудачный день. Сейдзи дал ему на распечатку новые листки, сказал, что эти гораздо важнее, чем все остальное, что придется распечатывать Акире. В них речь идет не о чем-то далеком вроде уничтожения планеты или изменения форм миграции морских обитателей, а о более простых вещах – семье и обществе. «Люди разучились заботиться о себе и друг о друге. Как они могут заботиться о мире, если им дела нет до тех, кто рядом?» – объяснял Сейдзи. Теперь он все чаще уходит, оставляя Акиру одного в типографии, но регулярно возвращается и проверяет, как идут дела. Может, старику просто нравится проводить с ним время, думает Акира.

– Люди нас не понимают, – говорит Сейдзи, заметив, что Акира разглядывает семейные фотографии. – Большая их часть и не хочет понимать. Моя дочь говорит, я убил ее мать, считает меня одним из тех террористов только потому, что я разделяю часть их убеждений.

– Вы скучаете по ней? – спрашивает Акира.

И, пожалев, что открыл рот, на минуту прекращает работать в ожидании ответа.

– Где вы были во время газовых атак? – спрашивает Сейдзи.

– Я еще не родился.

– А я – в магазине игрушек. А когда пошел к метро, вход оказался закрыт. Я не знал, что случилось, – он кладет руку Акире на плечо. – Мы все виновны в преступлениях «Аум Синрикё». Но я не террорист. Я люблю свою семью. И каждый день думаю о Ёсико. В страхе легко потеряться. Он объединяет людей и часто по ложным причинам.

Взглянув на семейные фотографии Сейдзи на стене, Акира замечает сходство между маленькой девочкой и его Ёсико. Она говорила, что не разговаривает с отцом. Но мало ли кто еще не разговаривает со своим отцом, а имя у нее распространенное. Как спросить человека, с которым познакомился на форуме для потенциальных суицидников, не погибла ли его мать в теракте? Стоит Акире хоть косвенно заговорить о реальной жизни Ёсико, как она улетает.

Заглянув в потускневшие глаза Сейдзи, Акира замечает знакомую пустоту.

– Знаю, – говорит он. – В смысле, верю, что вы не террорист.

В следующие дни он ищет информацию, которая могла бы подтвердить то, что подсказывает ему интуиция: Ёсико – дочь Сейдзи.

– Я знаю, что она была замужем, – как-то раз рассказывает Сейдзи во время обеденного перерыва. – Знаю, что у меня есть внучка. Однажды она написала мне, года за два до пандемии. Может, хотела наказать: «У меня все хорошо. У тебя родилась внучка, которую ты никогда не увидишь».

– Расскажите мне о ней, – просит Акира.

Сейдзи рассказывает о том, как в детстве дочь занималась балетом и мечтала стать ветеринаром, и подозрения Акиры подтверждаются. Но спасет ли Ёсико осознание, что она дорога отцу? Освободится ли Сейдзи от своей мании, узнав, что дочь жива?

Следующей ночью Акира парит над серными грозами Венеры на воздушном шаре. Ёсико летает вокруг него.

– Может, мы могли бы встретиться в реальном мире? – предлагает Акира, думая, что так ему проще будет решить, рассказать ли ей правду об отце.

Ёсико случайно толкает его шар в облако.

– У меня появилось немного карманных денег, так что мне будет в радость. Я хочу помочь.

– Что все это значит для тебя? – спрашивает она. – Во что, по-твоему, это выльется?

Акира понимает, что ни «родственная душа», ни «подружка» не прозвучат правильно.

– Не знаю, – отвечает он.

– Боюсь, что ни одна реальная встреча не сравнится с этим. Только посмотри, где мы находимся. Разве не поразительно? Ты ничего мне не должен. Все, что у нас есть, прямо здесь.

– Но оно нереальное, – возражает Акира.

– Ничего подобного.

Утром Акира отправляется на Амеюко, твердо решив выйти из тени, он уверен, стоит им встретиться, как мнение Ёсико изменится. Он представляет, как она перекладывает в магазине свои каллиграфические принты и футболки, как они впервые машут друг другу. Когда они встретятся, все предубеждения Ёсико по поводу их отношений испарятся. Может быть, они обнимутся. А может, возьмутся за руки и пойдут гулять. Акира прикидывает, как им перенести виртуальные игры в реальный мир. Как научиться летать?

– Я рада, что ты пришел, – скажет Ёсико. – Так рада, что ты наконец-то здесь.

Но, подойдя к воротам рынка, на которые спроецировано голографическое изображение Венеции, он сразу видит, что Ёсико нет на обычном месте возле Гранд-канале. У продавца за соседним прилавком он покупает маленькую игрушку для ее дочери – брелок с некогда популярным робопсом, а для самой Ёсико берет коробку шоколадных моти.

Потом долго бродит по парку Уено, возвращается в виртуальное кафе, госпожа Такахаши сидит за столиком, прихлебывает чай и читает газету. Поздоровавшись с Акирой, она зовет его вместе перекусить – приготовила легкий ланч. Ему хочется вернуться в свою капсулу, но он голоден, а если поест с госпожой Такахаши, сэкономит еще пару сотен йен. Акира садится к столу, госпожа Такахаши ставит перед ним миску риса и пластиковый контейнер с кусочками лосося и угря. Он рассматривает фиолетовый кристалл, который госпожа Такахаши всегда носит на шее, – небывалая смелость, учитывая, что одевается она всегда в самые простые кимоно. Акира поклясться готов, что под определенным углом кристалл излучает свет, словно внутри у него маленькие звезды.

– Все в порядке? – госпожа Такахаши садится к столу.

Акира кивает, криво улыбаясь.

– Почти замечательно.

– В последнее время ты как-то приобрдрился. Может, однажды, уйдешь отсюда, – замечает госпожа Такахаши. – Поздно вечером я слышала, как ты смеялся. Познакомился с кем-то особенным?

Пожав плечами, Акира отпивает из плошки мисо-суп из торгового автомата и медленно берет кусочек угря.

– Все сложно, – отвечает он.

– Хватайся за возможность, но не давай ей утянуть тебя на дно.

– Мне кажется, у нас все идеально. Но…

– В начале отношений всегда так.

– Я хочу заботиться о ней и ее дочери.

– Иногда полностью отдать себя кому-то – это правильно. Но мне кажется, тебе сначала неплохо бы позаботиться о себе, подумать о своем будущем. Много лет назад я потеряла мать, довольно внезапно. Она дала мне на память этот кулон. Наверное, я все еще ищу ее. Она здесь, со мной, и моя работа – помогать людям вроде тебя, весь день тихо сидеть в лобби и смотреть, как идет жизнь, – как раз то, что мне нужно. Каждый выздоравливает по-своему.

– Извините, – говорит Акира. – Я не знал.

– Давняя история, – госпожа Такахаши крутит кристалл в пальцах. – Просто окажи мне услугу и постарайся не застрять здесь еще и на следующий год.

Акира благодарит госпожу Такахаши за еду и уходит в свою капсулу.

Ёсико оставила ему сообщение в виртуальном мире: «Между нами возникло молчаливое взаимопонимание. Спасибо, друг!» На стене магазина пришпилен средневековый свиток, приглашающий Акиру прийти на озеро. Он толкает калитку, заходит в английский сад и спускается по полю, заросшему красными и желтыми тюльпанами. У причала над водой висит кнопка «плей», рядом еще одно сообщение: «Прости. За все, чего я никогда не говорила, за все, чем мы так и не стали друг для друга. Спрашивай о чем угодно». Акира нажимает кнопку, и Пегас, аватар Ёсико, выскакивает из воды, прыгает на причал и опускается, чтобы Акира смог взобраться ему на спину. Пегас взмахивает крыльями, Акира вцепляется в него покрепче. Они кружат над королевством Ёсико, над магазином и садом, облетают вокруг озера, мчатся через долину водопадов, лавируют между обломками затонувших кораблей, и все это время рядом звучит запись голоса Ёсико. Акира понимает, что у Ёсико интеллектуальный аватар, тот, что может отвечать на заданные вопросы, говорить и вести себя, как она.

– Можем просто полетать или спросишь меня о чем-нибудь? – предлагает аватар Ёсико. – Красиво здесь, правда?

– Сейдзю твой отец?

– Я убежала из дома. Винила его в смерти матери и так и не поняла, как все вернуть. Думала, меня спасет мой муж, но ничего не вышло. Потом надеялась, что меня спасет дочь, какое-то время так и было, но она заболела и я ее подвела.

– Какой твой любимый десерт?

– Кофейное мороженое.

– А музыка?

– Queen.

– Ты видела меня в реале? Заметила, что я за тобой наблюдаю?

– Я никогда никого не замечаю. За прилавком я погружаюсь в свой мир. Шум города окутывает меня. Иногда мне стыдно за то, что мне так хорошо вдали от дочери. В такие моменты кажется, что все стало почти как раньше. Возможно, отчасти я бы хотела встретиться, но я приняла решение давным-давно.

– Я думал, мы поняли друг друга.

– Ты знаешь только малую часть меня, но я ценю, что ты пришел. Мне пришлось поступить так, как было лучше для меня и дочери.

– Лучше?

– Я в это верю. Для меня это правда.

– Я хоть немного был тебе дорог?

– Конечно. Как близкий знакомый. Человек, про которого с первой встречи понимаешь, что у него похожий жизненный опыт. Мой бедный наивный мальчик. Помни меня, если должен, если это поможет тебе двигаться дальше. Желаю тебе всего-всего.

Акира несколько раз проигрывает запись, надеясь найти скрытое послание среди фактов из биографии. Он засыпает в VR-очках и вылезает из капсулы в туалет, только когда больше не может терпеть. Отчасти он надеется, что, несмотря на прощальное письмо, Ёсико снова залогинится в виртуальном мире. И в то же время понимает, что она ушла навсегда.

Ранним утром Акира понимает, что пора остановиться, решение это продиктовано скорее усталостью, чем логикой. Он слишком долго пробыл в VR-очках, глазам нужно время, чтобы привыкнуть к реальному миру. В лобби лежит газета, с первой полосы на него смотрят Ёсико и ее дочь. Акира закрывает глаза, убеждая себя, что они ему мерещатся, но, когда снова открывает, они по-прежнему на месте. По телу прокатывается жгучая волна, которую, кажется, ничто не может загасить. «Мой бедный наивный мальчик. Помни меня, если должен, если это поможет тебе двигаться дальше. Желаю тебе всего-всего».

Вернувшись в капсулу, он смотрит новости в Интернете, еще надеясь, что произошла ошибка. Но пролистывая ленту, натыкается на фото: из здания выносят два тела в мешках для трупов, одно побольше, другое поменьше. Заголовок гласит: «НЕСПОСОБНОСТЬ ВЛАСТЕЙ ОРГАНИЗОВАТЬ АДЕКВАТНУЮ МЕДИЦИНСКУЮ И СОЦИАЛЬНУЮ ПОМОЩЬ ПЕРЕЖИВШИМ ПАНДЕМИЮ ПРИВОДИТ К ТРАГЕДИЯМ. ГРУППЫ ДЛЯ СУИЦИДНИКОВ ПОМОГАЮТ ТАМ, ГДЕ НЕ СПРАВЛЯЮТСЯ СОЦРАБОТНИКИ». В одной статье говорится, что на месте трагедии нашли барбитураты. В другой – что на пузырьке был логотип подпольной службы эвтаназии «Гармоничный коллектив». Акира прикасается к экрану, не убирает руку, пока она не затекает, потом надевает очки и идет по адресу, указанному в статье, шагает по бесплодному Токио и, наконец, находит дом, где жили Ёсико с дочерью. Он тянется к двери, но виртуальная карта не позволяет заходить в частное жилье, приходится просто смотреть на окно и представлять, что она оттуда смотрит на него в ответ.

Вскоре после смерти Ёсико и ее дочери Сейдзи замечает, что Акира молчит на работе, больше не расспрашивает о его жизни и Обществе солнечных волн. Как-то вечером он кладет руку Акире на плечо и велит сделать перерыв, выпить с ним чашку чая. Приносит чайник, два бумажных стаканчика, ставит их на пол и зовет Акиру присесть.

– В последнее время ты сам на себя не похож, – говорит Сейдзи.

Пожав плечами, Акира прихлебывает чай. Сначала хочет признаться, что потерял дорогого человека, но понимает, что Сейдзи неизбежно начнет задавать вопросы и тогда ему придется рассказать о его дочери.

– Знаешь, я довольно долго писал дневники о прежней жизни, хотел зафиксировать воспоминания о моей семье, пока они не померкли, – говорит Сейдзи. – Писал письма с извинениями покойной жене, дочери, год за годом переделывал одно и то же письмо, обвинял себя. Мне было плохо. Но если я назову это концом жизни…

– Не беспокойтесь, я не стану этого делать, – перебивает Акира.

– Если бы я покончил с жизнью, я стал бы человеком, которого моя дочь ненавидела. Доказал бы, что она была права, – заканчивает Сейдзи.

– Уверен, она вас любила, – Акира решает наконец, что сказать что-то другое будет жестоко. – Наверное, мне придется уехать на пару дней. Не знаю, вернусь ли. В Фукуоку будут похороны старого друга.

– Мне очень жаль. Кем бы он ни был. Работа подождет. Я все равно слишком мало тебе плачу.

В виртуальном кафе Акира собирает вещи, оставляет записку с благодарностью госпоже Такахаши и отправляется на железнодорожную станцию. По пути сворачивает к дому Ёсико и оставляет на крыльце букет цветов. На тротуаре возле здания сидит еще один бездомный, Акира ставит сумки рядом с ним, вынимает только куртку, подарки, которые купил Ёсико и ее дочери, и все, что можно запихать в один мешок.

– Это вам, – говорит он.

Мужчина поначалу смущается, а потом начинает рыться в подаренных вещах. Достает пару носков и натягивает на босые ноги.

Билет на поезд в один конец и пара дней в отеле съедают половину накопленных Акирой денег. Он находит свое место, прислоняется головой к окну, отмахивается от девочки, что продает закуски и напитки. Можно съесть шоколадное моти, которое он купил для Ёсико, но он не станет. Лучше съест их, сидя у могилы на сельском кладбище, жевать будет медленно-медленно. Попрощавшись и рассказав, как представлял себе день, который они теперь никогда не проведут вместе, он оставит у надгробия брелок с робо-псом и букет полевых цветов, которые нарвал у дороги.

– А теперь я позвоню матери, – скажет он. – И все наладится.

Ему представляется, что дух Ёсико витает над ним, когда он идет по дороге, тень крылатого коня указывает ему путь домой.

Пока ты не растворилась в море

Вот камера, куда я помещу твое тело. Ты будешь плавать в смеси воды и гидроксида калия при температуре 350 градусов. Твоя кожа будет отшелушиваться, как пепел, а сухожилия в руках, которыми ты много лет набирала мне сообщения, истончатся до паутинок и в итоге исчезнут. Впервые ты пришла в «Райский лед» до того, как по-настоящему заболела, до того, как из-за рака мозга, спровоцированного чумой, врачам пришлось погрузить тебя в сон. Компания, где я работаю, предлагает более изящные виды погребения, чем земля и кремация. Она одна из множества компаний «новой смерти», ставших популярными после пандемии, когда люди начали умирать из-за хронических заболеваний.

Во время приветственного видеочата ты попросила показать тебе весь процесс, сказала, что узнала о нем из рекламы WeFuture и отзывы очень тебя впечатлили.

– Мы по праву гордимся нашим сервисом, – начал я. – Ассоциация лучших бизнес-проектов поставила нам пять с плюсом, а в 2040-м мы получили Золотой гроб как самый многообещающий похоронный стартап.

– Выглядит очень убедительно, – сказала ты.

На тебе был короткий топ, описывая тебе нашу суперсовременную камеру для ресомации, которую ты назвала человеческой мультиваркой, я рассматривал татуировки у тебя на руках. Потом устроил тебе видеоэкскурсию по объекту по телефону, все пытался отыскать в трагедии частицу красоты – диснеевские принцессы для двух маленьких девочек, лебеди для пожилой пары из дома престарелых, которая так и умерла в обнимку.

– Я просто хочу убедиться, что чернила сохранятся, пока вы меня не растворите, – сказала ты. – Вы получили мою записку?

– Получили. ООО «Бессмертные чернила» сохранят ваши татуировки, пока вы не поступите к нам. Мы проследим, чтобы все ваши пожелания были выполнены.

– Татуировки – моя история, моя жизнь, – поделилась ты.

Мы обменялись чертежами и фотографиями шхун для проекта твоей ледяной скульптуры. Ты хотела перевоплотиться в старинный мачтовый корабль, на котором однажды провела ночь во время поездки и мечтала путешествовать вокруг света. В один месяц ты хотела, чтобы паруса были красными, в другой – синими. Поначалу это была просто работа. Я замечал, что в комнате у тебя играет джаз, что над детской кроватью, в которой ты спала в доме у родителей, висит карта Японии. Ты сказала, тебе было плевать на происхождение, пока в старших классах ты не узнала, что до конца века большинство крупнейших японских городов, скорее всего, уйдут под воду.

– Что-то, наверное, придумают, – заметила ты, выводя на экран описания проектов защиты климата. – Ливневку, дамбы… Но все равно велика вероятность, что им кранты.

– То есть вы хотите увидеть историческую родину, пока ее не смыло, – подытожил я.

– Именно, – отозвалась ты, будто разговаривала с идиотом. – Но еще я хочу уехать из дома к тому татуировщику, Ватару, который предложил мне стать его ученицей. Я много лет отсылала ему свои рисунки, в основном, конечно, аниме фан-арт, но еще и футуристические пейзажи, и американские криптиды вроде снежного человека, чупакабры и снолигостера.

– Как-как? Сноли?..

– Это аллигатор с гигантским шипом на спине и хвостом-пропеллером. Из болотных сказок Флориды.

В свободное время я изучал джаз, чтобы произвести на тебя впечатление, а однажды, когда вид у тебя стал такой, будто ты вот-вот свалишься, включил фоном Эллу Фицджеральд с Диззи Гиллеспи. Ты улыбнулась, сказала, что мои хитрости раскалываются на раз-два, а потом мы несколько часов вместе слушали музыку.

В другой раз, почитав об истории татуировок, я рассказал тебе о буддийском священнике, который все тело раскрасил сутрами.

– Для того чтобы защитить себя от дьявольских духов, – объяснил я. – А про уши забыл, и дух их оторвал!

– Сказка о Миминаси Хоити? Ты что, прежде чем открыть чат со мной, Википедию читаешь? – поддела ты, а потом попросила рассказать, что еще я выучил, чтобы тебе понравиться.

Например, тот факт, что Дюк Эллингтон официально так и не записал свою первую композицию Soda Fountain Rag; или что к 2100 году, даже если мы будем хорошо себя вести, уровень моря может подняться на три фута из-за таяния ледников и примерно семистам миллионов человек придется переселяться; или что сила каппы, японского водяного черта, хранится в его горшкообразной наполненной водой голове, и на вежливое обращение ему приходится отвечать вежливо, например кланяться.

– В школе ты, наверно, был настоящий Ромео, – заметила ты.

– Я носил брекеты и ходил в аудиовизуальный клуб.

Когда я создал лицо, похожее на твое, ты написала: «Уход из мира должен быть окутан мистикой». Тогда я переделал рисунок и превратил тебя в кирина – гибрид дракона с головой оленя, твоим лицом и русалочьим хвостом. Мы смотрели онлайн фильм «Всплеск», и ты сказала, как жаль, что ты не родилась раньше и не повеселилась как следует в эти забавные восьмидесятые. Я так радовался нашим ночным видеочатам, что теперь, стоя над твоим телом, я забываю, что, возможно, никогда тебя и не знал по-настоящему.

* * *

Когда родители прислали нам твое тело, оно уже начало раздуваться, будто в вены забрались микроскопические иглобрюхи. Вся кровь прилила к спине, и задница стала оттенка забытой на прилавке подгнившей сливы. Патологоанатом из ООО «Бессмертные чернила» уже срезал крупные куски кожи, где помещались татуировки, и ты теперь стала похожа на экспонат «Что внутри человеческого тела». У тебя было странное выражение лица, я решил, что, вероятно, тебе грустно. Услышь ты это, наверняка спросила бы: «Разве мертвые бывают не грустные?» Но, возможно, на последнем вздохе тебя одолело разочарование, что ты не закончила какое-то дело, не разгадала тайну. Во всех твоих соцсетях приключения следуют одно за другим: ты катаешься на верблюде в Египте, плывешь на байдарке, а за спиной маячит плавник дельфина, делаешь татуировку якудзы в горячем источнике, позируешь с теми, кто подвозил тебя на дороге. В твой день рождения куча людей писали, что скучают по тебе. Куда же все они делись теперь? Неужели поголовно умерли от чумы? Ты их бросила или они тебя? Я рассматриваю фото и представляю, что был с тобой во всех этих местах, пытаюсь понять, убегала ты от чего-то или просто так жила.

Что бы произошло, будь у нас больше времени? Больше тысячи часов в видеочате и двухсот тысяч сообщений? Подписав последние документы, ты неожиданно позвонила, а я улыбался радостнее, чем требовал профессионализм. Спросил, как ты себя чувствуешь, а ты ответила, что лекарства, которые должны обеспечить тебе больше времени, в то же время сами тебя разрушают. Как бы мне хотелось ощущать вкус! И не быть постоянно такой уставшей. А когда у меня хватает сил выйти, я начинаю злиться на всех людей, кто не заболел чумой или перенес ее без последствий. Ужасно бесит, что мир все же решил объединиться и спасти планету, как раз когда мне пришел конец. Ты говорила, что не хочешь грузить меня своими проблемами, но я сказал, все в порядке. Я вовсе не против тебя выслушать. Для нас, работников «Райского льда», клиенты как родные.

– Не глупи, – добавил я. – Мне так-то тоже не с кем тусоваться. В Кодиаке не слишком захватывающая ночная жизнь.

После того как тебя растворили, я собрал и раздробил для твоей матери остатки костей. Большинство клиентов выбирали Evergreen Slumber – простой ящик из крашеной сосны или Shooting Star – урну из позолоченного алюминия. Но в тот последний месяц, когда еще была в сознании, ты попросила, чтобы вместо этого мы использовали бутылки с корабликами внутри, и на каждом пусть стоит название какого-нибудь памятного места – Мальдивы, Ки Уэст, Новый Орлеан, Венеция. Ты объяснила, что все это – города, в которых ты мечтала побывать. Потому что, возможно, скоро их смоет с лица земли.

Я перекрещиваю твои руки и кладу ладони на интимное место. Ты сказала, что хотела бы прилично выглядеть, когда будешь переходить из твердого в жидкое состояние. Перед тем как затолкать тебя в камеру, я представляю, какой ты была раньше, когда кожа покрывала тебя целиком и рассказывала истории, о которых язык предпочитал молчать. Вокруг твоего пупка, как на картинках Джексона Поллока, танцуют родинки и веснушки, так и хочется схватить маркер и соединить их, чтобы получилась тибетская мандала. Кажется, будто так я смогу понять, кем ты была и что я на самом деле для тебя значил. Весь последний год коллеги спрашивали о тебе – как там азиатка, на фото которой ты постоянно смотришь? Я никогда ничего не рассказывал – потому что нечего было рассказывать. А они обзывали меня героем-любовником, и я сильно расстраивался. Как-то в разговоре с мамой, которая после папиной смерти переехала в домик в Ситке, я спросил, как людям удается найти своего человека, если жизнь такая короткая, мир такой огромный и дотянуться до другого кажется невозможным. Она ответила, уж как-то справляются. Алкоголь помогает, ну и в крайнем случае всегда можно сойтись с тем, кто рядом, если он не совсем уж дерьмо собачье. А если не пьешь и не любишь ночную жизнь? Если живешь в таком месте, куда люди обычно приезжают, когда решают все бросить?

Перед тем как тебя положили в больницу, мы утвердили окончательный дизайн ледяного корабля и памятника. Под твоей тонкой, как бумага, кожей молниями проступили вены, я заменил твои волосы, чтобы тебе больше не приходилось носить шляпу. Потом показал тебе модель скульптуры, чтобы ты рассмотрела все детали – корпус, паруса и, конечно, фигуру кирина на носу, в которую тебя вольют. После того как ты отдала последние распоряжения, я спросил, можно ли мне навестить тебя в больнице. Мы ведь в итоге стали друзьями, разве нет? Ты долго молчала, а потом ответила: наверное, лучше не стоит. Я солгу, если скажу, что это не было больно. Иногда люди и места, – продолжила ты, – нужны нам в определенный период, чтобы помочь думать, расти и любить, а потом мы идем дальше. Потом ты отключилась и прислала сообщение: Спасибо за все. Люблю, Мейбл чмоки. Хотелось бы мне точно знать, чем я помог тебе и чем ты помогла мне. Возможно, я просто хорошо делал свою работу. Мне хочется поцеловать тебя перед тем, как запихнуть в камеру, но, наверное, тоже лучше не стоит.

Уналяска, Аляска, ворота в Алеутскую гряду – вот где мы решили пообедать, отчасти из-за названия, отчасти из-за того, что эти острова касались Сибири. Близко, но не совсем, – сказала ты. – Возвращаюсь к истокам вируса, к фигне, которая так меня перепахала.

Сегодня я гуляю по острову в поисках места для твоего мемориала и представляю, что ты рядом, указываешь, где хотела бы обрести свободу. Все такое заряженное, связанное. Здесь кажется, что дьявольские руки человечества еще не коснулись мира. На траве пасутся дикие лошади, в заливе калан разбивает панцирь краба о камень, на узкой полосе скалы из яиц начинают вылупляться орлята. Я отчего-то чувствую все это. И в то же время знаю, что рыбачьи лодки почти всегда возвращаются без улова, а киты по-прежнему выбрасываются на берег. Мы идем вдоль ручья и выходим к мелкой бухте, окруженной поросшими травой холмами. Заброшенный причал одной стороной выходит к каменистой косе, образуя узкий коридор к Берингову морю. Ты вдруг бросаешься бежать, да так быстро, что мне тебя не догнать, и начинаешь скользить по воде. Кружишься, раскинув руки, закинув голову и открыв рот, чтобы глотать соленый воздух. Вот оно, говорю я. Здесь мы его устроим. Ты улыбаешься и исчезаешь в черных волнах.

Вернувшись в мастерскую, я начинаю вылепливать паруса, затем смораживаю все детали в одно целое. Судно выходит почти пятнадцать футов в длину и девять в высоту. Твои части вморожены в палубу и носовую часть, отчего кажется, что судно сделано из дуба, способного выстоять в открытом море. Ты даешь жизнь фигуре на носу, лишь тонкий слой льда отделяет тебя от бездны. Я смотрю тебе в глаза и гадаю, видишь ли ты все вокруг.

На твои поминки приходит несколько десятков людей – родственники, друзья из Сиэтла, даже тату-мастер Ватару с компанией пожилых японцев с рыжими взъерошенными волосами. Дэн Пол, сосед твоей матери, вызвался все организовать, он провожает гостей к их местам, раздает программки, разговаривает с представителями местного телеканала, которые собираются включить съемки поминок в интернет-сериал о том, как чума изменила представление о смерти. Мне хочется спросить у твоей матери, кем ты была на самом деле, значил ли я для тебя хоть что-то, но сегодня не мой день. В туманном воздухе пахнет марихуаной и благовониями. Монах-кришнаит зовет всех петь вместе с ним. Твоя мать сидит в шезлонге со стаканчиком кофе в руках, пить который, кажется, не собирается. Шхуна пришвартована у причала, ты смотришь на залив. Рядом стоит подиум. Люди один за другим выходят на него и говорят: Мы уже скучаем. Она была особенной. У нее хватало смелости жить по-своему. Мне тоже хочется что-нибудь сказать, хотя я, наверное, не удержусь и начну рассказывать этим незнакомцам нечто личное, что было только между нами, а возможно (даже, скорее всего), только для меня. «Мы смотрели кино, слушали музыку, разговаривали о снежном человеке, о том, что прибрежные города могут превратиться в острова или подводные курорты. Кажется, я был в нее влюблен». Только это и приходит мне на ум. Может, это мелочь, но большего у меня никогда не было. Люди восхищаются шхуной, деталями корпуса и тем очевидным фактом, что она в самом деле может плавать. Все фотографируются с ней, гладят носовую часть – тебя. Кто-то пожимает мне руку. Просит визитку. Твоя мать и Ватару долго стоят возле корабля, трогают палубу, и, разумеется, какая-то часть тебя тает и впитывается им в кожу. Когда все возвращаются на свои места, я на надувном плоту выталкиваю шхуну в залив. Поначалу народ молчит, потом начинает аплодировать. Все кричат: «Я люблю тебя». Развернувшись к берегу, я вижу, что на ветру развевается огромный плакат: BON VOYAGE.

Отъехав подальше, я глушу двигатель. Кладу цифровой диктофон в водонепроницаемый чехол, ведь ты хотела, чтобы каждая секунда твоих последних дней была записана, точно как жизнь была вытатуирована на твоей коже. В офисе меня ждет сверток, твоя мать наказала мне открыть его только после окончания церемонии. Я знаю, это часть тебя – кусочек кожи, нарисованные чернилами воспоминания. Не знаю, сколько времени уйдет, прежде чем ты растаешь и растворишься в море, но я собираюсь остаться здесь до конца. Вдалеке сигналят грузовые корабли. Тюлени, заметив необычное место для отдыха, кружат вокруг шхуны, подталкивая ее носами. Я отпугиваю их тарабарским боевым кличем.

Через пару часов волны уже омывают все сильнее проседающую палубу. Две мачты переломились пополам, парус растворяется быстро, как сахарная вата. Носовую фигуру почти не затронуло, но по твоему лицу стекают капли, падая на драконью чешую. Оленьи рога превратились в демонические. Солнце стоит высоко в небе, и шов, где я приморозил тебя к шхуне, расходится. Скоро у тебя не останется выбора, придется проявить русалочью и драконью натуру. Я надеваю ласты и спасательный жилет, чтобы присоединиться к тебе. Гидрокостюм плотный и надежный, маска и трубка наготове. Шхуна трескается, и каждый звук надлома кажется ударом крошечного хлыста. Не успеваю я подготовиться, как ты уже падаешь в воду, скачешь туда-сюда и ударяешься об остатки корпуса корабля. Я спрыгиваю в воду и оттаскиваю тебя подальше от опасности.

Мы остались только вдвоем. Твои глаза превратились в тонкие провалы, нос – маленькая шишка на круглом куске льда. Ты лежишь на спине, глядя в небо. Я обнимаю тебя за талию, чтобы волны не закружили, как хрустальное бревно. Батарейка в диктофоне почти разрядилась. Боюсь, скоро в него просочится вода. Итак, пока у меня хоть что-то осталось, хочу сказать тебе то, чего никогда не говорил, а признался бы только в том случае, если бы играл более значимую роль в последних днях твоей жизни. Я мог бы полюбить тебя, и я полюбил (и может, если бы все сложилось иначе, ты бы тоже меня полюбила). Я говорю тебе всякие глупости, пока от кирина-русалки не остается лишь кусочек размером с небольшую градину, который я сжимаю в руке. Вскоре тает и он.

Друзья до могилы

Пока мы ехали по Гипертрубе от острова токийского аэропорта Нарита до архипелага Ниигата-сити, сестра ни разу не напомнила мне, как я пять лет назад бросила семью. Сначала все просто думали, что моя поездка в Америку затянулась. Но прошел месяц, за ним другой, и я, наконец набравшись храбрости, отправила домой письмо со своим фото в свадебном платье на фоне озера Мичиган. Написала: «Простите». Простите, что заставила думать, будто меня украли или что похуже. Простите, что не хочу всю жизнь прожить в тонущем городе, не хочу, чтобы мой прах ссыпали в ту же урну, что и прах всех остальных жителей нашей улицы.

Сидя рядом со мной, Тамами пересказывала мне последние новости нашего старого района: как поживают «друзья до могилы» – пять тесно переплетенных семей, которые еще два поколения назад договорились смешивать прах всех умерших родственников. В начале чумы, когда никто еще не знал, что делать с мертвыми, общие урны придумали ради экономии денег и пространства. Но более тридцати лет назад, во время Великого Перехода 2070, когда город стал архипелагом, наша община нашла в этой идее новые преимущества.

Сейчас сеть друзей до могилы состояла из пяти семей, когда-то их было больше. Патриархом и главным связующим звеном была моя бабушка, Баба, любившая по вечерам ходить из одного дома в другой, пить дешевое вино и рассказывать байки. Дядя Мисихиро, старый извращенец, приходил к отцу выпить, поиграть в дартс и поглазеть на меня, когда я приду из школы в форме а-ля Сейлор-мун. Были еще сестры Фуджита, которые работали в гостинице и носили черные викторианские платья – этакие готические Лолиты. В соседнем доме жила миссис Кисимото, которая после школы учила меня играть на кото. Мистер Таката, после того как ушел на пенсию с солнечной фермы «Мицубиси», взял на себя заботу о наших садах, мы же платили ему за работу овощами и фруктами. Завтра на глазах у всех этих людей мне придется вытащить из высыпанного на поднос пепла кости Бабы. А потом признаться матери, что мой пепел никогда не смешают с ее, отцовским и пеплом других родных и близких.

Вагончик замедлил движение по Гипертрубе, и я увидела окраины Ниигаты – застрявшие в прошлом деревни с рисовыми полями. Городишко, который когда-то славился сакэ, тюльпанами и золотой лихорадкой, позднее приобрел известность благодаря разбросанным по крошечным островам погребальным небоскребам, обслуживавшим весь север Японии. Уходящие в облака темные монолитные башни были увешаны рекламными щитами 3D, напоминавшими, что однажды мы все умрем, а значит, нужно не упустить их специальное похоронное предложение. А в их тени по-прежнему жил город – ветшающие практичные многоквартирные здания, магазины секонд-хенд и отели для свиданий, увенчанные яркими неоновыми вывесками. Возле моей бывшей школы все еще виднелись наполовину ушедшие под воду огромные каменные ворота тории с высеченными именами всех, кого унесла чума; до того как до парка добрались морские волны, тут устраивали пикники и назначали свидания. Беспилотные такси ждали пассажиров за железнодорожным вокзалом, а после радостно летели по знакомым артериям квартала Бандаи – настоящему лабиринту из баров, годами не менявшихся семейных магазинов и старых щербатых улочек, ведущих к плавучим мостам, которые, словно паутина, соединяли город. Из воды торчала Радужная башня – бывший торговый комплекс, ныне отреставрированный и превращенный в подводный отель. В детстве я смотрела фейерверк из ее крутящегося обзорного лифта – каждая вспышка освещала силуэт постепенно погружающегося в воду торгового комплекса. По тротуарам по-прежнему сновали студенты, бабушки на велосипедах неслись мимо дамб и мостов. Не то чтобы мне вспоминалось только хорошее, но почему-то остро вдруг захотелось пиццы с майонезом, креветочного бургера из Макдональдса и лапши удон с овощами. А еще позвонить школьным друзьям и, может, сходить с ними поорать в караоке. Мой тонущий мир… Конечно, я понимала, что ничего из этого не случится.

– Итак… – Мне хотелось узнать, будут ли родители, так же как и сестра, делать вид, что все нормально. Кто знает, вдруг из уважения к памяти Бабы мама решила дать мне испытательный срок и позволить вернуться в семью без выноса мозга. – Как там мама с папой?

– Хочешь узнать, собираются ли они оторвать тебе голову?

Из нас двоих Тамами была хорошей дочерью, покладистой, безропотно выполняющей чужие желания, но она уж точно не была идиоткой.

– Ну да.

– Папа просто рад, что ты приезжаешь. Насчет мамы не уверена. Но она спросила, как ты долетела.

– То есть шансы пятьдесят на пятьдесят, либо меня пристрелят, либо привяжут к стулу.

– Сегодня слишком много народу придет отдать дань уважения. Она не станет скандалить.

На Тамами гнев нашей матери никогда не обрушивался, мне же вечно доставалось. Например, однажды мать застукала меня обнимающейся с хулиганом Косуке возле магазина и поволокла домой, да так, что у меня еще неделю синяки с рук не сходили. В другой раз нашла мой табель и месяц со мной не разговаривала, потому что я «безнадежна и ничего не добьюсь в жизни». Интересно, чего я, по ее мнению, могла добиться? Куда могла бы отправиться, чтобы не предать семью и ее нездоровую привязанность к друзьям до могилы? В город, куда всех переселят из этого, после того как его полностью затопит? К моим восемнадцати соблазна большого города уже не существовало – даже Токио и Осака стали островами, и новые жители туда бы просто не поместились. «Здесь твое место. Здесь наша семья жила всегда. Здесь все, что тебе нужно в жизни. Наша улица – блестящий пример того, как следует жить людям в Японии». Не так-то просто было объяснить моим американским друзьям, что мы не сектанты, по крайней мере не совсем.

Когда мы наконец добрались до дома, отец бросился к двери и крепко меня обнял. Я скучала по его запаху – странной смеси сигаретного дыма и тропического дезодоранта. Он запахнул халат, чтобы не видна была древняя пожелтевшая майка, которую он отказывался выбросить. Мама в саду отчаянно пыталась делать вид, что очень занята. Я заметила, что дамбы против цунами на нашей улице еще надстроили, дом теперь стоял в тени, а из окна вместо голубого неба видна была бетонная стена.

– Все нормально, все нормально, – шептал папа. – Мы по тебе скучали.

Он потащил мой чемодан в бывшую комнату Бабы, на ходу убеждая меня успокоиться, присесть и расслабиться. На первом этаже родители сделали ремонт, теперь тут была открытая планировка. Но отчего-то теперь казалось, что дом загроможден мебелью, словно моя родня живет в комиссионном магазине.

– Я остановлюсь в комнате Бабы?

– В моей комнате ты жить точно не будешь, – вставила Тамами. – Никогда больше!

Я, как чужая, присела на краешек кухонного стула – не расслабляться, в любую минуту быть готовой вскочить. Чувствовала на себе взгляд матери. И гадала, какими словами она будет меня винить. Как попытается вернуть в лоно семьи? Может, станет уговаривать переехать сюда вместе с мужем, начать новую жизнь там, где все и всё меня ждут? На центре развлечений стоял в окружении цветов и фруктов маленький голографический портрет Бабы. В мое и без того влажное от липкой жары лицо бросилась кровь, стало стыдно, что я за все время отсутствия не прислала даже открытки. И это после всего, что Баба для меня сделала – была моим союзником во всех скандалах, кормила в утешение свежими пельменями, единственная знала, что я планирую побег. Много лет назад, в Америке, распаковывая сумки, я нашла конверт. В нем лежала почти тысяча долларов в пересчете на йены и короткая записка: «Ищи свое счастье, где хочешь, но не забывай о семье». Она до сих пор где-то у меня хранилась.

Записка до сих пор где-то у меня хранилась. Я старалась не зацикливаться на ней, знала ведь, как сильно Баба любила нашу улицу и когда все собирались вместе.

– Голодная? – мама ополоснула руки от земли и полезла в холодильник. – В самолете, наверно, кормили плохо.

– Все нормально.

Она не обратила внимания на мои слова, достала рисовые шарики, фаршированные соленым лососем, видно, оставшиеся со вчерашнего ужина. С моего места виден был холл, а в нем мемориал с фотографиями всех умерших жителей нашей улицы. Перед каждой стояли благовония и какая-нибудь памятная вещь: пуговица, губная гармошка, прядь волос, сережка, очки. В стеклянном ящике за алтарем сидел поломанный робопес Голливуд, принадлежавший одной из моих пра-пра-теть, которая умерла от чумы. В детстве нас заставляли, проходя мимо, кланяться каждой фотографии. Мама постоянно требовала, чтобы я вернулась и поклонилась, как следует, пока я не убедила ее, что даже если не буду кланяться низко, ничего страшного не случится.

– Поужинаем после соседской прогулки, – объявила мама. – Надеюсь, окономияки тебе подойдет. Это новое любимое блюдо твоего отца.

– Что еще за соседская прогулка?

– Перед ужином мы гуляем с теми, кто живет по соседству. Ты тоже должна присоединиться. Или можешь остаться в своей комнате и отдохнуть. Мы сделаем для тебя VR-съемку, чтобы ты ничего не пропустила.

– Хорошо, – сказала я.

Прогулка, похоже, была добровольно-принудительная. Под пристальным взглядом мамы я старалась жевать как можно быстрее, мы обе сейчас составляли план действий, придумывали, как нам друг с другом сладить.

– У вас с мужем все в порядке? – спросил отец, заглянув на кухню. – Его ведь Шон зовут?

– Да, у нас все хорошо.

– Не знаю, можно ли в Чикаго прожить на зарплату учителя английского, – вставила мать.

– Он не учитель английского. Он работал учителем всего год, здесь, после колледжа. А недавно сдал экзамен на адвоката.

– Да? – родители переглянулись, не понимая, что это значит.

– Будет юристом в области экологии. Очень хорошим.

Я не могла винить родителей в том, что они не знали деталей. Про моего мужа им было известно только, что Шон в Японии учил меня деловому английскому, а потом я наврала им, сказав, что еду в Америку по работе. Но относились здесь ко мне согласно моему прошлому поведению. В этом доме я была не молодой женой, студенткой, будущим стоматологом и даже женщиной, которая макает пельмени в шрирачу. Здесь я была блудной дочерью.

– Мне нужно разобрать вещи.

Поднявшись в комнату, я обнаружила на своем чемодане Чиби – рыжего полосатого кота Тамами, и пару старых VR-очков с двумя чипами. В ящиках шкафа по-прежнему лежали вещи Бабы. Пришлось переложить кое-что на стул, чтобы освободить место. Почти все здесь осталось таким, как я помнила, – на стене все так же висел древний календарь с видами Лондона, который Бабе подарила подруга, на комоде лежала пачка путеводителей по всем городам, в которых она мечтала побывать. Имелся тут и большой кривобокий розовый зонтик для соседских прогулок. Все как прежде, только множество пузырьков с лекарствами на столе. На дне ящика я нашла пластиковый пакет с крошечными конвертами размером не больше ногтя на большом пальце, в каждом лежала пара зернышек риса. В детстве я думала, что они волшебные. Баба говорила, их благословил священник и теперь они исцеляют болезни и дают людям ощутить дух Божий. Никто из родни не верил в ту религию, в которой воспитали Бабу, но мы с Тамами иногда стаскивали у нее зернышко-другое. Думали, вдруг оно даст нам суперсилу и мы сможем становиться невидимыми, когда у нас неприятности. Накануне отъезда в Америку я на цыпочках вошла в Бабину комнату, взяла последнее зернышко и стала представлять, как оно прорастает во мне, а потом разрушит мою старую оболочку и явит миру новую меня.

– Иногда я будто чувствую, что она здесь. Это я не для того, чтобы тебя напугать, – сказала Тамами, остановившись в дверях. – Рано или поздно тебе придется это надеть, – она указала на очки. – Не думай, что каждая вещь тут для того, чтобы внушать тебе чувство вины и пропагандировать друзей до могилы.

– Я до сих пор чувствую запах Бабы, – сказала я.

Представила, как она, лежа утром в постели, делает упражнение «велосипед». Как рассказывает, будто ей приснилось, что она младенец, и кто-то поднимает ее высоко-высоко и отправляет в космос. Как во сне она ползала между тысячами ног в постоянно меняющемся лабиринте. Сколько все мы помнили Бабу, она боялась темноты и всегда держала на тумбочке ночник на случай, если придется ночью идти в туалет.

Тамами села на кровать, скрестила ноги и затащила на колени Чиби.

– Слушай, я больше не сержусь. Я понимаю, почему ты уехала. Но ты не знаешь, как здесь после твоего отъезда. Мама боялась, что я тоже удеру, и практически под замок меня посадила. Стоило мне слегка нахмуриться, как она принималась орать, что я неблагодарная. Папе надоело ее унимать. Короче меня, можно сказать, из дома не выпускали.

– Могла бы приехать повидаться, – сказала я.

– Да ладно? Серьезно, могла бы? И вообще, я не такая как ты, Рина.

Интересно, что она имела в виду. Лучше бы прямо сказала: я не искательница приключений, не пропащая, не предательница.

– Да даже если бы захотела…

Тамами рассказала, что Бабе давали транквилизаторы не только для того, чтобы она могла выспаться и отдохнуть от боли. Оказалось, в последние месяцы наша бабушка стала агрессивной – запустила в Чиби стаканом, била об пол пластинки, укусила отца за руку так сильно, что пришлось накладывать швы, вытворяла все более и более жестокие вещи, которые уже не удавалось списать на чудачества больной.

Я взяла Тамами за руки и заметила, что среди пузырьков с лекарствами не лежало ни одного конвертика с рисинками. Неужели Баба забыла про них, когда разум начал ее подводить? Я думала, что этот ежедневный ритуал был частью ее веры, но, возможно, она просто старалась собрать себя из обломков, пережить все те болезненные моменты, о которых мы никогда не говорили, например гибель сестры моей матери в детстве. «Здесь все, что мне нужно», – говорила она. Мать искренне в это верила, но Баба, засыпая, разглядывала фотографию Лондонского моста, листала старые статьи с описаниями парижских ресторанов, которые, наверно, давно закрылись, смотрела на фото сафари в Кении (половина изображенных там животных уже вымерла). Я погладила Чиби на коленях у Тамами и задумалась, стоит ли рассказать сестре все.

– Что теперь будешь делать, раз ты вернулась?

– Ну я не то чтобы вернулась.

Я порылась в сумочке и достала фото УЗИ – сердце в груди билось все звонче.

Сестра изучила фотографию и притянула меня в объятия.

– Рина, это же замечательно.

Но по слезам на ее глазах, по напряженному выражению лица я поняла, что эта новость для нее значила.

Зернышко риса, которое я взяла перед отъездом, дало мне силы уйти и стать кем-то. А ребенок дал мотивацию.

– Не говори им, – попросила я. – Мне нужно подумать, как им сообщить.

Она снова меня обняла.

– Похоже, я стану тетей.

Когда Тамами ушла, я легла на кровать, надела старый головизор и вдруг оказалась рядом с Бабой. Ее прерывистое дыхание звучало в такт с мелодией кото миссис Кисимото и гремевших в комнате аплодисментов родных и друзей. Ведущий в черной мантии просунул зернышко риса между бабушкиных потрескавшихся губ, помог ей приподняться и поднес стакан воды. Потом все ушли во двор перекусить, а я осталась возле Бабы. Слышала, как обо мне говорили, удивлялись, почему меня нет. Я просмотрела запись до конца, потом включила сначала, с той минуты, когда все были в комнате. Если целью этого виртуального путешествия было внушить мне чувство вины, матери это отлично удалось.

Вечером, когда я разобрала вещи, мать позвала нас во двор, чтобы сделать соседскую разминку перед ужином. Вся семья и парочка друзей до могилы встретились во дворе и отправились на прогулку вокруг восемнадцатого погребального небоскреба – два километра с остановками на передохнуть. Все шли по тротуару строго по порядку – старшие держались впереди и энергично размахивали руками при ходьбе. Владельцы магазинов и полицейские махали нам руками, словно знаменитостям.

– Все бабушки и дедушки с нашей улицы думают, что нас любят, потому что мы особенные. Но бо́льшая часть наших друзей и их родителей просто считает нас странными, – сказала одна из сестер Фуджита, заметив, что я открыла рот от неожиданности.

– Сектантами, – добавила вторая сестра.

– Но ведь мы далеко не единственные, кто пользуется общей урной, – заметила я.

– Но единственные, кто тычет этим другим в лицо, – объяснила одна из сестер. И сунула в рот пальцы, словно вызывая рвоту. – У нас нет денег, не то мы бы давно сбежали, как ты.

Мать шла впереди и обсуждала с мистером Таката план похорон Бабы.

– Сейчас таких женщин уже не делают. Она всех знала в нашем приходе, – объясняла мама. – На ней держалась вся наша компания. Она всех объединяла.

– Если бы не она, я был сейчас сидел дома один, – вторил ей мистер Таката. – И умер бы в одиночестве.

Я не удивилась, что дядя Таката пришел к нам ужинать. Тамами сказала, он приходит как минимум два-три раза в неделю и всегда приносит пару бутылок вина в качестве извинения за беспокойство. Как обычно, взрослые, выпив, заговорили громче. Я старалась держаться в тени и набивала рот спагетти, чтобы не участвовать в разговоре.

– Город ветров, – сказал мистер Таката и стал ждать, когда я проглочу. После каждой фразы он улыбался – выработал эту привычку, когда работал менеджером. Как-то раз поделился с отцом, что, когда улыбаешься, люди с большей охотой выполняют твои задания, даже неприятные. – Ши-ка-го. Сир-тауэр. Видела ее?

– Конечно. Ее не пропустишь, – ответила я. – Небоскребы они и есть небоскребы, верно?

Я покосилась на Тамами в надежде, что сестра спасет меня от самого нудного допроса на свете, но та уже вызвалась помыть посуду. Обернувшись ко мне, она вскинула брови и круговыми движениями погладила живот.

– И чем ты занимаешься? – спросил мистер Таката.

Я терпеть не могла, когда люди парой вопросов пытались определить, кто ты такая. Кем была Баба? Кто-то скажет, деревенской девчонкой, простой женщиной. Порядочным человеком. Но ее коллекция туристических брошюр намекала на большее. Она была мечтателем. Разумеется, дядя Таката хотел услышать не это.

– Учусь на ассистента стоматолога, – сказала я.

И снова эта улыбка – желтые зубы человека, выкуривающего пачку в день, симптомы запущенного гингивита. Зубной нитью он явно не пользовался.

Мама заговорила о бейсбольном матче «Ниппон-хэм файтерс» и открыла для мистера Таката еще одну банку газировки. Явно не хотела, чтобы я смущала ее своей болтовней. Потом добавила:

– Она отлично проводит время за границей. Голливуд, торговый центр «Америка». Даже не понимает, как ей повезло, что у нее есть на все это время.

После ужина к нам заглянули и другие соседи, и, пока мои родители развлекали их, я выскользнула во двор и направилась к калитке. Обернувшись, увидела в окне гостиной мать – та смотрела на меня и качала головой. Будь я подростком, она бы, наверное, за ухо затащила меня обратно и усадила на место. А теперь, похоже, не знала, что делать. Я помахала и отправила ей сообщение: «Вернусь не поздно».

Шагая по тускло освещенным улицам к торговому кварталу, я написала старой подруге Мацуэ, которая работала официанткой в местном кафе-баре для иностранцев. Там, как обычно, полно было американцев, канадцев и австралийцев, а с ними их японские друзья, надеющиеся улучшить английский. Мужчина с русским акцентом пел песню Синди Лаупер под музыку старого караоке-автомата, пара японок танцевали, размахивая руками в воздухе. Я села за барную стойку, огляделась и увидела Мацуэ. Та шла ко мне с подносом в руках.

– Привет-привет-привет! Ужасно рада тебя видеть! – рявкнула она, пытаясь перекричать русского певца. Потом расцеловала меня по-французски в обе щеки и запрыгнула на соседний барный стул. – Ты вся такая американка.

– Это хорошо? – спросила я.

Окинула взглядом свои джинсы, просторную шелковую блузу и потертые кеды, которые купила в первые дни в Америке. Мацуэ была в миленьком берете, платье с бабочками и на каблуках.

– Да, хорошо! – извинившись, она отошла отнести кому-то выпивку, а потом вернулась ко мне. – Надолго ты? Все по тебе очень скучают.

– Неделя с небольшим.

Я знала, что в детали можно не вдаваться, она ведь читала мой дневник на своем наручном проекторе «ЯматоВижн». Временами отлучаясь обслужить посетителей, Мацуэ рассказывала новости о старых друзьях: работают все там же, у Майко и Джунпей скоро свадьба, большинство по-прежнему живут дома. Косуке, парень с растрепанными волосами, когда-то думавший, что я самая прекрасная девушка на свете, все еще работает на почте, а после смен по-прежнему разбивает женские сердца на задворках круглосуточного магазина Лоусона.

– Ничего особо не меняется, – подытожила она. – Скучаешь по дому?

Мацуэ пошла обслуживать компанию офисных работников, пытавшихся перепить своего босса – Канпай! Канпай! Канпай! Я же задумалась над ее вопросом и решила наслаждаться каждым мгновением, побыть немного девушкой, которая каждую неделю ходила с ней в кино, а вечерами бегала вдоль реки. Раньше мы жаловались друг другу на родителей и Ниигата, твердили, что в этой стране практически невозможно осуществить свои мечты. Однако с виду казалось, что Мацуэ здесь счастлива. Кто знает, может, и я была бы.

– И да и нет, – ответила я, когда она вернулась к бару. – В смысле, и скучаю по дому, и нет.

Я заказала еще одну безалкогольную «маргариту» и стала рассказывать про свою жизнь. В Чикаго у меня все в порядке. Есть Шон, его родители, однокурсники, друзья из сообщества недавно перебравшихся в Америку японцев. Я веду размеренный образ жизни – каждое утро хожу в одно и то же кафе, после занятий пью смузи, по субботам занимаюсь пилатесом, в среду вечером в ирландском пабе играю в настольные игры со студентами по обмену из Японии. Однако, распрощавшись с Мацукэ, я шла по темным улицам, совершенно не чувствуя опасности. Мне не хотелось спешить и оглядываться, проверяя, не следит ли за мной кто-нибудь. В сумочке не было ничего ценного. Я забыла, каково это – здороваться с незнакомцами, знать половину города, просто быть. Наверное, вот по чему я скучала.

Домой я вернулась за полночь. Мама на кухне готовила закуски для поминок Бабы. И молча вручила мне тарелку с образцами. Усевшись к кухонной стойке, я поняла, что к ужину почти не притронулась.

– Вот эти маленькие пирожные очень вкусные. Манго? – спросила я.

– Рецепт миссис Кисимото, – ответила мама. – У нее в холодильнике еще несколько подносов. Скорее всего, народу придет много.

– Тебе помочь?

– Помогла бы, если бы пришла раньше. Теперь уже не надо. Почти все готово.

Хотелось убежать в свою комнату, но я знала, что должна остаться с матерью. Наверно, чувствовала, что обязана ее поддержать. Пускай прошло уже много лет, но это выражение отвращения и разочарования на ее лице все еще имело надо мной власть. Она налила нам по стакану воды и села напротив.

– Я скучаю по ней, – сказала я. – Прости, что меня не было рядом.

Потом нашарила в сумке фото УЗИ и задумалась, не сказать ли маме сейчас и покончить со всем разом.

– Ты разбила Бабе сердце, – объявила мама. – Ты всем нам разбила сердце.

Я хотела было рассказать ей про конверт с деньгами и записку от Бабы, но решила, пусть лучше продолжает танцевать старый танец, на котором держатся наши отношения. Вместо этого я снова шепотом пробормотала «прости» и признала, что извинения немногого стоят. И что, наверное, кое-чего ей никогда не понять. Когда по моей щеке скатилась слезинка, мать сходила в ванную и принесла коробку бумажных носовых платков. Вручила мне один, а я в ответ положила на стойку фото УЗИ.

– Хватит с нас… – начала она и вдруг заметила фото.

Разглядывая растущую внутри меня жизнь, плеснула себе еще воды. Невозможно было понять, злится она, огорчается или просто удивлена. Но что-то определенно изменилось, некая сила гравитации придавила ее к кухонному стулу, не давая обнять свою беременную дочь.

– Что ж. Мальчик, девочка?

– Неизвестно, – ответила я. – Мы хотим, чтобы это был сюрприз.

– Мы ждали, что ты родишься мальчиком. Вот почему отец в детстве постоянно таскал тебя на футбол. Наверное, он до сих пор невольно думает, что если бы еще немного постарался, ты бы стала ему сыном. Мальчикам на свете проще живется.

– Мы будем рады и мальчику, и девочке.

Мама кивнула, встала, помедлила, проходя мимо меня. Взглянула на освещенный мигающими фонариками мемориал в холле. Я подумала было, что она сейчас меня поздравит, обнимет или сделает еще что-то, отдаленно напоминающее выражение материнских чувств.

– Завтра будем вспоминать бабушку. Праздновать все, что она создала. Надеюсь, ты встанешь пораньше. Не забудь помолиться перед сном.

У себя я забралась в постель, вставила в VR-очки второй чип, и вокруг меня раскинулось ночное небо, озаренное взрывающимися разноцветными звездами – летний фестиваль фейерверков на берегу реки Синано. Баба, Тамами и мама сидели на одеяле, смотрели в небо и ели якитори, а папа снимал. На Бабе было ее любимое синее полиэстеровое платье с белыми цветочками, она вскинула руки в воздух и хлопала после каждого залпа. Другие семьи, проходя мимо, кланялись Бабе и говорили, как жаль, что ее больше не встретишь на улицах города. Подошел даже Мики с семьей, попросил передать мне привет в Америку.

– У нее все хорошо, – солгала мать.

В тот момент они со мной практически не общались.

Баба промолчала, просто улыбнулась. Ее изборожденное морщинами лицо было грустным и правдивым. Неужели она думала, что я забыла дом? Следующему залпу Баба не аплодировала. Смотрела на темную воду, в которой отражались взвевающиеся в небо суперновые. Интересно, что я делала в тот момент? Что мешало мне взять телефон, позвонить родным и сказать: «Я люблю вас. Простите. Я должна была так поступить». Думаю, никто в нашем квартале не умел вести важные разговоры с молодым поколением. Старшие начали что-то понимать, только приходя в себя после пандемии, поднявшей над нашим городом погребальные небоскребы. Нас никто не спрашивал, чего мы хотим. Никто не ставил под сомнение необходимость традиций. Мы были друзьями до могилы и точка.

Утром я проснулась от голоса бабушкиной любимой певицы Мисоры Хибари, певшей душевную балладу. Слышно было, как во дворе гомонит толпа и пищит привезший столы и стулья грузовик, давая задний ход. Родители половину улицы отгородили оранжевыми конусами, выпросив их у физрука местной школы. Сестры Фуджита хмуро курили, держась в стороне от суеты. Кроме дяди Мисихиро, одетого в застиранную футболку и не подходящую по размеру спортивную куртку, все пришли в разноцветных юкатах – розовых, сиреневых, оранжевых с цветочным узором. Мама командовала водителями доставки, дядюшки ставили раскладные тенты. Миссис Кисимото и приехавший из самой Осаки священник располагали на столах вазы с цветами. В центре стоял большой портрет Бабы в окружении белых хризантем (традиция) и подсолнухов (ее любимые), а рядом на длинном металлическом подносе лежало то, что еще недавно было Бабой. Будто бы ее прах подали гостям на шведском столе. Рядом лежали палочки, чтобы родственники могли выудить себе кусочек кости. Огромная урна – хромированное яйцо высотой под три метра – стояла в деревянной колыбели, которую вырезал мой прадедушка. На ее поверхности были выгравированы имена всех соседей, чьи останки уже покоились внутри. Я представила как в урне слоями лежит пепел тетушек, дядюшек, дедушки, Джиджи. Пласты нашей семьи.

Отца я нашла внизу, он гладил мою старую серо-розовую юкату. На завтрак вместо привычных мисо и рисовых шариков он сделал мне вафли и яичницу с беконом. Папа крепко обнял меня и сказал, как он счастлив.

– Дождаться не могу, когда стану дедушкой. Когда все это закончится, мама сможет отпраздновать твое будущее. Не переживай!

Позавтракав, я вышла на улицу. Обычно тихая, она преобразилась в праздник жизни Бабы. Теперь я понимала сестер Фуджита, которые всегда держались в сторонке, как неудачники на вечеринке. Хотела было вернуться в дом, пока церемония не начнется, но стоявший на противоположной стороне улицы дядя Миш поднял брови и, сложив руки «пистолетом», направился ко мне.

– А вот и моя девочка, – провозгласил он. – Как давно мы не виделись. Слишком давно!

– Дядя Миш, – скорее констатировала, чем поздоровалась я.

Он стал расспрашивать про Америку и прекрасных американских девушек. Я же на ходу бросила, что должна найти мать.

Народ все прибывал. Я пробиралась сквозь толпу, а встречные постоянно втягивали меня в ненавистные светские беседы, повторяли одни и те же банальности. Наконец, священник зазвонил в колокол, объявил, что церемония начинается, и начал рассказывать, как много поколений назад мировая трагедия объединила нашу страну. «В страданиях, – говорил он, – мы нашли наше сердце. В страданиях мы обрели новые традиции, способ жить дальше». Мама, папа, Тамами и я стояли перед останками Бабы, остальные же заняли свои места. Под навесом было тенисто, на столбах развесили бумажные веера, чтобы можно было обмахнуться от летней жары. Сверху висел баннер с фотографией Бабы, полным именем и годами жизни: КИМИКО ТАДАШИ 2034–2105. Первой должна была выступить мама. Однако она жестом велела начинать папе. Он стал медленно выбирать из пепла остатки костей и складывать их в деревянную коробочку, одну из тех, что планировали раздать соседям. Кусочек большого пальца или лодыжки? Кто знает? Мне все казалось, что Баба наблюдает за нами из толпы зрителей. Настала очередь Тамами. Ребра, позвоночник, все, что когда-то было жизнью моей бабушки, в том числе и болезнь, которую доктора обнаружили слишком поздно. Все двигались медленно и сосредоточенно, словно Баба могла чувствовать, как мы собираем ее по кусочкам, как подхватываем палочками фрагменты костей. Папа жестом подозвал меня. Мне хотелось думать, что я беру кусочек бабушкиной улыбки, ее щеки, головы, в которой хранилось столько любви, тайн и мудрости – она позволила мне уехать, но хотела бы, чтобы я помнила такие моменты, помнила, как за спиной рыдала моя мать. Наконец, настала и ее очередь. Прах сразу же потемнел от слез, дрожащими пальцами она едва удерживала палочки. Я встала рядом, одной рукой обняла ее за талию, другой же поддержала под локоть.

– Никаких слез, – сказала я. Она посмотрела на меня, кивнула и вытерла щеки. – Мы вместе.

– Вместе, – повторила она.

Мы прочесывали прах, доставая последние кусочки костей. Словно брали у Бабы ее последний подарок.

* * *

После церемонии мама переменилась. Смеялась вместе с соседями, рассказывала байки – как Баба вшивала дядюшкам в куртки голографические булавки, когда те увлекались виртуальными поп-концертами, как, пока еще жива была Джиджи, бабушка увлекалась бальными и сельскими танцами и победила на соревнованиях. Как в юности, радуясь, что пережила чуму, Баба пошла работать волонтером в больницу. Один полицейский рассказал то ли выдуманную, то ли правдивую историю о том, как жителям затопленной зоны приказали переехать и Баба помогала друзьям перевезти пожитки.

– Сама пристегнула к спине комод и велела каждому внести свою лепту, – объяснял полицейский. – А после хранила коробки с вещами во дворе, пока люди не нашли себе новые дома.

– Говорят, еще до того, как построили дамбы, она после тайфуна плавала по городу на надувном плоту, – сказал молодой парень. – Спасла двух кошек, трех собак, кролика и как минимум пять семей.

До самого вечера улица кишела людьми. Наконец, началась уборка, увезли урну, куда уже ссыпали прах Бабы. Маме похороны как будто бы даже придали энергии, тот утренний приступ горя стал скорее исключением. Она предложила нам вместе прогуляться до похоронной башни и посмотреть, готова ли урна.

– Конечно, они сказали, что на это может уйти целый день, но мне нужно ненадолго уйти с улицы, – объяснила мать. – Мы это заслужили. Прогулка пойдет нам на пользу.

Тамами осталась, чтобы помочь подвыпившим дядюшкам и тетушкам добраться до дома, так что за быстро шагавшей впереди матерью шли только мы с отцом. Ближайшие небоскребы были видны даже из нашего квартала. В Чикаго и любом другом крупном городе наблюдалось то же самое – в бывших небоскребах сохраняли и чествовали мертвецов. Все встречные шли либо на похороны, либо с похорон. Смерть стала способом жизни.

– Как тебе сегодня? – спросил папа.

– Приятно, что столько людей пришли проводить Бабу.

Папа, как старомодный человек, говорил мало. Растила нас по большей части мама, он вмешивался только, когда мы до того расходились, что мама не могла с нами справиться. И все же я видела, что он обрадовался новостям о ребенке. Все смотрел на мой живот со странной ухмылкой. Мы молча прошли еще несколько кварталов.

– Думаю, сегодняшний день, правда, помог твоей матери. Она всегда была больна – конечно, не как Баба – но последние годы совсем расхворалась. И из-за этого еще теснее срослась с сообществом. Ей нужно на что-то полагаться.

– Ты будто пытаешься оправдаться, – заметила я.

– Я никогда на тебя не злился. И очень рад за вас с Шоном. Знаю, для твоего поколения все иначе, а для тебя тем более. Вам нужно двигаться вперед. Но ты хоть немного скучаешь? Могла бы когда-нибудь вернуться?

Я смотрела, как мама вскидывает руки в воздух, чтобы помахать знакомым, подросткам, отирающимся возле магазина манги, который я когда-то звала своей церковью, старичку за стойкой сакэ-бара, которого я помнила там с детства. Такси-беспилотники выехали на ночную смену и стали забирать с улиц служащих, которым пришлось провести вечер с начальником в городе. Где-то позади Тамами провожала до дома дядюшек и тетушек. Я вообразила, что ращу здесь, в квартале любви, своего ребенка. И сказала:

– Да. Да, скучаю.

Мы дошли до погребального небоскреба, пора было догонять мать, но папа вдруг остановился.

– Мама любит тебя. Думаю, она тебя простила, даже если никогда в этом не признается. Она хочет общаться с тобой и твоей семьей, даже если вы будете жить за океаном.

На двадцать втором этаже в номере 38В мама постучала телефоном по сенсору, встроенному в деревянную панель в центре комнаты. Из холодного линолеума выросло голографическое изображение цветущей вишни, на каменной скамейке под ней сидела Баба и смотрела на пляшущие по комнате лепестки. Вскоре из люка появилась урна и замерла на постаменте. Мама нажала еще какую-то кнопку посмертного телефонного приложения, рядом с Бабой заиграла на скрипке Джиджи. А потом комната наполнилась двоюродными бабушками и дедушками, словно все они вошли сюда через стены. Маленький пудель моей кузины подбежал к Джиджи и свернулся у ее ног. Бесплодный пол превратился в сад с каменными фонарями и тщательно прочесанным песком. Я представила, какой бы запечатлели меня, если бы я осталась среди друзей до могилы. Пожилой женщиной, маленькой девочкой, матерью? Смогла бы увидеть рядом с бабушкой и дедушкой Шона и нашего ребенка? Мы с мамой замахали руками сквозь изображение Бабы.

– Она так хотела увидеть мир, все города, в которых ей не удалось побывать до того, как началась чума, – сказала мама. – До того, как океаны вышли из берегов. В те времена, когда они еще стояли там же, где сотни лет назад, когда не было ни дамб, ни погребальных небоскребов.

Я ходила по комнате, останавливалась перед каждым предком, молилась ему и позволяла свету от его изображения пройти сквозь меня.

Нам еще многое нужно будет обсудить, многое сделать. Устроить, чтобы родители приехали в Чикаго, чтобы я снова побывала в Японии, когда ребенок подрастет. Но сейчас мы с матерью и отцом сидели на сотворенных светом песочных волнах, слушали музыку Джиджи и любовались лепестками вишни, которые сплетали всех нас в одно целое.

Сфера возможностей

Когда моей дочери исполнилось семьсот лет – по меркам строителей мира еще ребенок – я отвела ее на семенное поле, где создавала Землю. Обычно детей не пускали на поле до второго тысячелетия, пока не окончат обучение, но мне очень нужно было показать ей, чтобы она поняла меня. Мы шли между рядами гигантских сфер, часть из которых была размером с луну и излучала свет, и я рассказывала ей про каждую. В таких полях зарождается большинство развитых цивилизаций в галактике. Насколько нам известно, в каждой из них есть планета – строитель мира, она вращается в темноте, в полном одиночестве. В тот момент наш мир был для моей дочери всего лишь огромной игровой площадкой. Я остановилась перед крошечным голубым семечком, протянула ей сферу вероятностей и объяснила:

– Этим я и занимаюсь бо́льшую часть своей жизни. И именно туда я довольно скоро улечу. Буду наблюдать за новым миром и направлять его, если потребуется. Я стану одной из них, малыш. Буду среди первых и среди последних. Но я навсегда останусь твоей матерью.

* * *

Когда я уходила, у Нури, моей бедной девочки, был такой вид, будто ее предали. Она поняла, что я не вернусь, и свет внутри нее на мгновение померк. Не будет больше прогулок, дурацких шуток для дерева смеха, мы не станем больше вместе смотреть в сферу возможностей на животных, которые то ли появятся когда-нибудь на Земле, то ли нет. Запертая в колыбели (или космической капсуле, называйте, как хотите) на долгие века, я только об этом и думала. Когда меня оставила моя мать, я была намного старше. Уже окончила обучение. Моя же дочь, как видишь, была еще слишком мала, чтобы меня понять. Конечно, я могла бы намного быстрее добраться из точки А в точку Б – за день, неделю, максимум, месяц. Но, возможно, старейшины именно этого и хотели: чтобы у строителей мира было время понять, с чем они прощаются, чтобы они привыкли забывать. Но как я могла забыть?

Я приземлилась в воду, на берег меня выбросило в виде крошечного морского существа, предка морской звезды. Колыбель, насколько мне известно, застряла в толще льда на глубине в несколько сот футов. Поначалу я не могла говорить – у меня для этого просто не было биологически необходимых элементов, не могла писать в журналы и транслировать слова, как делаю сейчас. Время от времени я рассказывала другим, кто я. Но нужно было проявлять осторожность. Не стоило кое о чем забывать, например о методах убийства, которые довольно долго пользовались у людей большой популярностью, – сожжении и обезглавливании. В те первые несколько эонов здесь не существовало ничего, кроме воды, пепла, простейших и зернышка, которое я запустила в сердце планеты. Я влюбилась в кубомедузу, потом в трилобита, но они на мои чувства не ответили.

* * *

Дочка не понимала. Просила взять ее с собой. «Мамочка, пожалуйста, я буду хорошо себя вести». Старейшины, определившие порядок запуска семян задолго до нашего рождения, решили, что мой муж и Нури станут последними строителями мира. Так мы и росли, привыкая прощаться с теми, кто нам дорог – соседями, лучшими друзьям, с парнем, который сказал, что будет любить меня вечно, а потом улетел заботиться о планете, населенной двуногими ракообразными.

Помню, как помогала Нури удерживать над семечком сферу вероятностей, показывая, что может произойти с Землей. Сферы вероятностей – важная часть технологии, они чем-то напоминают телескопы, но линзы в них сделаны из желеобразных останков наших предков. С их помощью мы видим вероятное будущее, основанное на том, что заложено в каждом семени. Мой отец говорил, наша планета и все ее жители состоят из возможностей, вот почему мы особенные, вот почему способны творить и становиться теми, кем хотим.

Но что происходит с нами, когда мы покидаем наш мир? Когда мы летим сквозь звезды? Детей учат отвечать: «Мы становится всем, мимо чего пролетаем, а в конце – тем, что сотворили». Пока мы летим сквозь звездные системы, которые сами же создли – Кхилиан, Парсу, Тарлиан Морк, Куиали, Диметродон Пангеи, – наши тела меняются.

* * *

Прошло несколько миллионов лет, и я решила завести первую земную семью, чтобы снова почувствовать себя целой. Хотя для строителей мира действовало строгое правило – наблюдать, но не вмешиваться. В облике женщины-неандертальца я помогала племени пережить миграцию, зиму и войны с первобытными людьми. Влюбилась в мужчину, который убил саблезубого кота одними лишь голыми мускулистыми руками и маленьким каменным кинжалом. Мы занимались любовью в пещерах и возле туш шерстистых мамонтов. И когда у меня начал расти живот, я решила, что наконец-то смогу стать счастливой в иллюзии смертной жизни. Но когда на свет появилась моя дочь, имя которой представляло собой серию трелей, я поняла, что не идеально перевоплотилась в человеческий облик. Добавила то ли какой-то лишний ген, то ли хромосому, но в итоге моя дочь, делая первые вздохи, светилась, как туманность. От отца она унаследовала надбровные дуги, глаза и упрямство. От меня – нос и осколки моего мира, которые, проплывая по ее венам, сияли, как звезды. Поначалу я думала, что мое одиночество и желание творить только любовью и надеждой произвели на свет самую прекрасную жизнь во вселенной.

Но когда дочери пошел восьмой год, в хрупких телах моих пещерных товарищей расцвел вирус, и я поняла, что за мой эгоизм придется платить. Сначала мы думали, что нас просто продуло в холодной тундре в ночь, когда погас костер. Но вскоре охотников стала бить лихорадка, а матери начали жаловаться, что дети не могут дышать. Я видела, как части меня ярко светятся под их прозрачной кожей. Вскоре слегли все, и только я могла поддерживать огонь, бродить по равнинам в поисках дичи, баюкать безжизненные тела тех, кто уже не проснется. Что бы я ни вкладывала своей дочери в рот, все выходило обратно. Я надеялась, раз она моя, чума, которую я ненароком передала другим, ее пощадит. Но ее живот все больше проваливался, а на губах пузырилась кровь. Я прижимала ее к груди, впитывала ее последние вздохи, последние звуки, которые ей удавалось издать – сдавленное болезненное кр-р-р-р-р. Потом положила девочку на ложе из листьев и травы рядом с вырезанным на стене изображением моей звездной системы (хотела, чтобы именно она снилась ей, когда она покинет мир) и накрыла ее шкурой, расшитой ракушками, которые собрала, когда впервые гуляла в человеческом облике. Я рассказала ей, что далеко-далеко отсюда у нее есть сестра. Что она всегда будет частью меня. Вырезала на полу пещеры воспоминания, песни и формулы моего мира, которые не хотела потерять во времени. Развела костер, спела дочери последнюю колыбельную и на восходе солнца ушла. Пересекла пласты льда, приняла человеческий облик и много столетий жила одна, стараясь простить себя за эгоизм и беспечность и убедиться, что больше никогда не повторю подобной ошибки.

* * *

Другие строители мира, возможно, сумели бы оставить своих на произвол судьбы, но я, видя, что мои люди ползут к бездне жутких возможностей, не смогла. Шумеры называли меня Тиамат. И пускай у меня тогда было другое лицо, могу тебя заверить, я вовсе не была многоголовым драконом, как говорят мифы. Я учила их рыбачить, плести сети и строить небольшие суда. Учила орошать поля силами Тигра и Евфрата. Как ты понимаешь, скучать было некогда. Я с головой ушла в преподавание, даже запустила побочные проекты вроде строительства зиккуратов. Долго бездельничать я не могла, сразу начинала скучать по Нури и моей пещерной дочери – каждый раз, как видела обнимающуюся пару или слышала плач ребенка. Во время правления Навуходоносора у меня была кошка по имени Нури. Со временем я даже стала как-то успокаиваться, когда звала ее по имени. Можно было притвориться, что дочка со мной. Нури, ужин готов. Нури, пора спать. Нури, я люблю тебя. Нури, ты не встречала среди звезд свою сестру? Где ты, Нури? Где ты?

* * *

«Ты их видишь?» – спросила я ее.

В сфере вероятностей люди со странными длинными палками охотились на животных. Они были куда меньше нас ростом, и кожа у них была непрозрачная и не светилась, как туманность. Они, как и многие другие виды, имели волосы, могли группами передвигаться на большие расстояния, переносить огонь. Трава у них росла зеленая, а не фиолетовая, как на наших холмах. Некоторые семьи заводили четвероногих питомцев, вроде Жиран Жаби моей Нури (только без рогов и чешуи). Я видела, как воевали крупные племена, а после бились люди в металлических одеждах. Видела, как с планеты улетают маленькие корабли, как над ней в стеклянных кольцах плывут огромные города. Видела цивилизацию, которая могла себя уничтожить, не долетев даже до ближайшей звезды. Но также видела мир, который первым станет свидетелем тишины межгалактического пространства и пройдет по руинам того, что останется от нас.

* * *

Думая о своем мире, я представляю, как мой муж в полях ухаживает за последним выращенным нашим народом семенем. Реки больше не сверкают, русла их высохли и потускнели; пещеры давно погрузились во тьму. Бо́льшая часть наших уже покинула свой мир, нашла другие дома, влилась в новую жизнь и старается как можно проще прожить вечность. Поля пусты, осталось только одно зерно, а поверхность планеты усеяна кратерами, в которых покоятся останки некогда существовавших миров – голоса, фрагменты истории, крики животных, запахи экзотических фруктов. Хочется верить, что у моих дочери и мужа все хорошо, что в мое отсутствие они научились поддерживать друг друга. Интересно, ходят ли они к кратеру Земли, направляют ли сферу вероятностей на пятна света в почве, чтобы увидеть мой новый дом? Снится ли им жизнь, которую я прожила? Может, они, так же как я, перед сном смотрят в небо, на миллиарды световых лет, которые нас разделяют?

* * *

Признаю, отчасти я виновата в гибели первой продвинутой земной цивилизации. Я дала атлантам слишком много и слишком рано. Они оказались не готовы к знанию. Мне было жаль детей – когда Атлантида зашаталась, они метались по городу и звали родителей. А шаталась она очень сильно! Их ученые выстрелили над землей тремя маленькими звездочками, надеялись, они впитают энергию планеты и остановят извержение вулкана. Мои слова они переврали, использовали как оружие, и в итоге я сама уже не понимала, что случится. Звезды росли, наконец, земля треснула и засветилась красным. Грянуло землетрясение, море захлестнуло окружающие город стены и, насколько я видела, поглотило землю. Каменные стражи и древние цари высотой с небоскребы обрушились и ушли под воду. Я наблюдала за происходящим, сидя в одной из немногих уцелевших лодок и прижимая к себе девочку, у которой никого не осталось. Пела ей колыбельную из семи миров, ту самую, которую так любила Нури. Когда мы пришвартовались к будущей Греции, я тайком ушла, оставив девочку среди пожитков молодой пары. Но перед этим прошептала ей: «Твоя семья всегда будет с тобой. Не забывай их. Будь сильной». Я шла и шла и следующие несколько эпох провела одна. Просто оставила человечество в покое.

* * *

Незадолго до того, как я покинула свой мир, я как-то встретила мужа в поле. Он показывал Нури, как строители мира вкладывают возможности в каждое семя, тщательно добавляя химические вещества и минералы, о которых мы спорим уже несколько тысяч лет.

– Не все на свете зависит от тебя, – объяснял он Нури. – Мы сажаем потенциальные реальности. То, что показывает нам сфера, может случиться, а может, и нет – по крайней мере, в этой вселенной.

– Кто же решает? – спросила Нури.

– Отчасти все происходит случайно, – объяснила я. – Многое зависит от силы надежды, любви, изобретательности. Возможность важнее даже жидкости, что струится по нашим жилам, малыш.

Нури подошла к предназначенному ей семечеку и поднесла сферу возможностей к его мерцающей мембране.

– Я хочу, чтобы эти летающие существа жили, – сказала она.

Хотела, чтобы ее мир мог бороться за жизнь, чтобы в нем вывелся вид шерстистых животных, которые однажды смогут летать. Если верить сфере, этот мир с семидесятипроцентной вероятностью должен был получить имя Вара и закончиться, когда последний населяющий его разумный вид издаст серию из трех длинных пронзительных свистков, а звезда выжжет его историю. Я разглядывала возможности выживания последней цивилизации, крохотный шанс избежать звездного уничтожения. Понимаешь, отчасти вот почему на Земле не получали сообщений из других миров. Большая их часть уже погибла к тому времени, как их свет достиг неба. Иногда даже простейшие формы жизни разделены сотнями световых лет.

* * *

Если ты думаешь, что человек из космоса не будет так восприимчив к астрономическим линиям связи, ты ошибаешься. В шестнадцатом веке, когда я жила в Венеции под именем Марина Гамба, меня захватила страсть к ученому, который совершенно справедливо полагал, что Земля вращается вокруг Солнца. Он говорил, что родинки у меня на спине похожи на Плеяды. Что еще рассказать тебе о Галилее? Прежде чем заняться любовью, мы рисовали карту звездного неба, впрочем, и после тоже. Но даже нам не удавалось увидеть другие миры в его телескоп. Я указывала на темное небо и говорила: «Смотри, там так много света, которого ты не видишь. А за ним, еще дальше, место, откуда я пришла». Он расспрашивал меня о космосе, о том, почему цивилизации отделяет друг от друга такое огромное расстояние. А я объясняла, что большей части миров соседства не выдержать. Они уничтожат друг друга, неважно, из страха или невежества. Так что расстояние – это сдерживающий фактор, но в то же время и вызов. Сможет ли один из миров преодолеть предрассудки, процветать вместе с соседним, а возможно, даже найти нас или то, что они нас осталось?

В семнадцатом веке, лет через пятьдесят после того, как я умерла в облике Марины, моим соседом по комнате в Кембридже стал Исаак Ньютон. Он считал меня чокнутым, но, когда я поправляла его расчеты, начинал отчасти верить в мои истории. Когда мы напивались, он просил рассказать про мой родной мир. Я рассказывала про семя Земли, про Нури, про то, что мой муж обещал прислать ее ко мне и самому позаботиться о Варе.

– Но ты больше никогда его не увидишь, – сказал мой дорогой Исаак однажды, когда я очередной раз правила его вычисления.

– Мы провели вместе больше времени, чем ты можешь себе представить, – ответила я. – Все детство своей дочери я создавала эту планету. Я скучаю по тем временам. Мне нужно увидеть, кем она стала.

* * *

Когда люди решили переплыть океан в поисках свободы и бо́льших возможностей, я оказалась на борту судна, отправлявшегося в Америку. В 1820 мы пришвартовались в Виргинии. Много десятилетий я жила тихо, принимала ту личность, которой легче было бы исследовать эту молодую страну. В 1848 я поехала в Сенека-фоллз на конвенцию по правам женщин, представилась модисткой из Делавера, вдыхала дух возможностей и слушала Мотта и Стэнтона. Все думала, сколько же возможностей получило человечество только потому, что я решилась нарушить правила, осмелилась мечтать.

Вскоре после конференции я неожиданно снова влюбилась и, вместо того чтобы поддаться золотой лихорадке, как планировала, отправилась на юг.

– Большая семья. Трое сыновей. Нет, четверо, – как-то вечером размечтался мой Элиот, когда мы строили наш дом возле Роли.

– Понятно. А я-то во всем этом где? – засмеялась я.

Я говорила ему, что тоже хочу семью. Потребовалось несколько тысяч лет, чтобы я снова решилась попробовать. Твердила себе, что на этот раз буду осторожна, что уже научилась понимать человеческую форму жизни. Мир трясло из-за войны, но наша ферма будто существовала в царстве надежды. И какое-то время казалось, что отдаленное эхо мушкетных выстрелов никогда до нас не доберется.

Не буду подробно рассказывать о том, что солдаты сделали со мной, моим мужем и нашим маленьким мальчиком. Но после того как меня бросили умирать, у меня ничего не осталось. Я похоронила семью под кизилом и сожгла дом. А потом привычно стала перебираться из одной человеческой жизни в другую. И, несмотря на саму природу своего существа, возможность видеть свое творение, понимание, что я могу помочь другим, уверенность, что я пересоберу себя, я продолжала видеть во сне своих детей. По-прежнему шептала их имена в темноте.

В Японию я приехала в период Мэйдзи, когда она открывала себя заново – сначала в конце 1800-х была американским солдатом, помогавшим обучать японцев обращению с тяжелой артиллерией, потом стала женой рыбака. Наши трое детей, все мальчики, погибли в сражениях. Через год убили и мужа за то, что распространял ложь про императора. По крайней мере, так мне сказали. Мы скучали по нашим сыновьям. Хотели, чтобы война закончилась. Соседи думали, что я от горя спрыгнула со скалы, на самом же деле я просто переехала в другой округ, села на корабль и отправилась искать новую жизнь, помахав в никуда на прощание.

В Сан-Франциско я из Аюми стала Кийо, потом, во время Второй мировой войны – Вайолет. Это случилось, когда мой муж Томо сказал, что мы должны помнить, кто мы такие, но играть по их правилам, чтобы выжить. Когда мы собирали вещи, за дверями ждали солдаты. Я уложила сумку своей дочери Мишико, надела на нее пальто и шапку. Оглянулась на дом, на город, который мы полюбили. Из окон на нас смотрели соседи – О'Салливаны, Вайберги и Коэны. Мишико помахала им с улицы. Никто не сказал ни слова. Не заступился за нас. Мы ночевали в конюшне ипподрома Санта-Анита в Аркадии, я обнимала Томо и Мишико и плакала от сознания, во что превратился мир. Пела дочери инопланетные колыбельные, о которых не вспоминала веками, в надежде, что песня успокоит ее, когда она поймет, что мы не вернемся домой.

– У нас все будет в порядке, – шептала я на ушко Мишико. – Пока мы вместе.

Я говорила ей это во дворе лагеря, отсылая играть с другими детьми. И когда на ее подушке уже несколько дней появлялись пятна крови, а муж умолял охранников отпустить его в лазарет. У меня сохранилась кукла, которую я сделала из старого платья, кукла, которую дочь обнимала в последнюю ночь. Сохранились и ее туфельки. Я до сих пор помню ее смех. Когда мы с Томо наконец вернулись в наши края, у нас не осталось ничего, кроме коробки с книгами и одежды, которую смогли спрятать Коэны.

После стольких лет мне бывает трудно вспомнить подробности, восстановить в памяти все, что случилось (хотя эмоции остаются, как пятна на ткани). Хотелось бы мне сказать, что я хорошо обращалась с Томо, но он был слишком похож на нашу дочь. Хотелось бы сказать, что мы поговорили, что я поцеловала его на прощание, и он видел, как я исчезла за холмом в тумане. Несмотря на особенности своего разума, ночами я играю в рулетку с этими моментами. Порой кажется, что я вообразила себе целую жизнь. Я убеждаю себя, что некоторая растерянность – это нормально и забывать не страшно, пока я помню основное – откуда я пришла, кого любила, как можно сделать мир (и меня саму) лучше, пока я еще надеюсь, что вновь обниму Нури.

* * *

На запуск семени Земли собралось полпланеты, пришло несколько тысяч человек, кое-кто приехал даже с полярных континентов. В центре внимания находился мой папа. По разговорам гостей было ясно, что они считают его героем, строителем мира из уважаемой семьи, оказавшим легендарную помощь многим, в том числе и мне с моим семенем. Помните, как вы?.. О, это был невероятный вид… Как славно вы с дочерью потрудились над Рилией, проклятым астероидом, который все разрушал. Мой муж играл с Нури где-то за толпой гостей.

Семена не взлетали в небо и не оставляли шлейф дыма, как ракета. Колыбели, в которых они зрели, разрывали ткань пространства, открывая коридор в нужную звездную систему. Я взялась за колыбель и ввела координаты терранского пространства. Вскоре семя начало трясти, а затем оно медленно погрузилось в водоворот ночного неба, оставив за собой лишь несколько полос света.

После запуска мы держались за руки и светились как одно целое. Муж обернулся ко мне и сказал – пора. Без банкетов, фуршетов и без задержек. Мы решили, что все должно произойти быстро. Я думала, будет лучше, если это просто случится. Нури опасливо подошла, я крепко обняла ее. Сказала:

– Я люблю тебя. Я буду любить тебя вечно.

Потом дала ей одну из сделанных мной подвесок, содержащих возможности из ядра нашей планеты. Вне нашего мира кристаллы, оказавшись рядом друг с другом, должны были начать светиться, как маленькие звезды, маяками указывая владельцам путь.

– Найди меня, – попросила я, вытирая наши слезы. Залезла в колыбель, где когда-то лежала Земля, и она сомкнулась вокруг меня, как скорлупа.

* * *

Я не всегда позволяла себе состариться и пережить то, что большинство из людей приняли бы за естественную смерть, но жизнь, которую ты видишь сейчас, скорее всего, закончится именно так – болезнь, падение, мирный уход во сне или борьба за последний вздох (а затем, как обычно, ловкий трюк перед захоронением или сожжением). Я временно перестала искать Нури, предположив, что чем сильнее хочу это будущее, тем дольше оно не наступит. Я снова впервые за несколько тысячелетий стала ребенком, дитя цветов, росла среди митингов за свободу и вскинутых в воздух кулаков. Я верила, что перемены возможны, что мое творение наконец идет верным путем. В шестидесятые Кейко Иракава стала Новой Мун и ходила на демонстрации против войны во Вьетнаме. В роли Клары Мияширо я пыталась остановить глобальное потепление, из-за которого таяла вечная мерзлота и ледники, понимая, что это может вернуть к жизни мою самую первую ошибку – чуму, которая унесла мою первую земную дочь, человеческую семью и друзей. Да, как видишь, это была моя вина (но и лекарство нашла тоже я). Я так боялась, что потеряю все, если скажу тебе правду после всех пережитых тобой потерь. Да, как видишь, это была ошибка. Я не жалею, что нашла любовь и всегда думала о возможностях – может быть, это та самая часть меня, благодаря которой я способна сотворить мир. Вот что я полюбила в тебе, когда впервые услышала, как ты говоришь о звездах.

Кеплер 62-е, Тау Сети е, Глис 667 Cf – так их называли мои коллеги, но я знала эти миры под другими именами. С помощью радиотелескопов по всему миру мы слушали сообщения от нашего корабля и наконец получили весть, что путешествие продолжается. Для многих он стал уже древней историей, все отправленные в космос люди считаются пропавшими без вести. Но я все еще верю, что с «Ямато» (на борту которого находится твой сын) однажды в далеком будущем придет сообщение о том, что они нашли дом.

Однажды, когда я помогала вынуть сингулярность из твоей головы, ты спросил, почему меня так завораживает космос. Сказал, ни один астороном не смотрит в небо, как я. Я ответила, что люблю думать о возможностях. И не солгала. Но теперь ты знаешь все и, наверное, думаешь, что я сумасшедшая, а если хоть отчасти поверил в мой рассказ, возможно, немного меня ненавидишь или больше не воспринимаешь как свою жену. Я не рассказываю свою историю всем подряд. Бо́льшая часть людей с ней не справится, правда разрушит память обо мне. Но это то, кто я есть, женщина, которую ты полюбил. Ты был моей жизнью больше семнадцати лет – всего лишь недолгий, но очень запоминающийся эпизод. Закрой на секунду глаза. Теперь открой. Да, это я. Вот так я на самом деле выгляжу. Свет. Сияющий? Ангельский? Наверное. Иногда я забываю, как меня могут воспринимать люди. Можешь потрогать меня. Все нормально. Это я, но при этом я также твоя Тереза. Мое настоящее имя на человеческом языке звучит как Квели. Хочу, чтобы ты увидел всю меня в твои последние мгновения.

* * *

Обнаженная, темноволосая, очень холодная. Такой я впервые проснулась в человеческом облике, до этого прожив несколько жизней в телах животных и первобытных людей. Я слышала океан, ощущала под собой волны. Я часто представляю, как здесь проснется моя первая дочь. Может быть, в небе будут парить на ветру огромные разноцветные воздушные змеи – драконы, бабочки и бипланы. Ее заметят люди, играющие в баскетбол неподалеку. Эй, вы в порядке, мисс? Леди, эй! Она встанет, не стыдясь своего тела, а они бросятся к ней. Она захочет изучить округлые линии своей фигуры, прилипшие к коже крошки Земли. Возможно, какой-нибудь мужчина прикроет ее своей курткой.

– Все нормально? – спросит он. – Давай помогу!

Люди не поверят, что эта женщина просто вышла из моря. Захотят узнать ее имя, родной город, номер телефона. Джон, Джейн, Зоуи, Себастьян…

Может быть, она, как в сказке, влюбится в того, кто ее нашел. Или бросится бежать, чтобы ей не причинили вреда. Может быть, она окажется вся в песке или во льду и не сразу поймет, на правильную ли планету приземлилась. Кто знает? Вдруг она уже здесь? И ее появление обсуждают на форумах конспирологических теорий – «инопланетяне следили за нами, произошла аварийная посадка, правительство скрывает». Может быть, когда кристалл начал светиться, я спала.

Конечно, я понимаю, насколько мала вероятность, что мы встретимся. Планета маленькая, а мир большой. Но ведь мы с тобой нашли друг друга? Я не знаю точно, прилетела ли она и прилетит ли когда-нибудь. У меня есть только кристалл на шее, крохотная возможность, позволяющая продолжать двигаться, жить и искать, как и все люди. Это надежда, что однажды в этой жизни или в следующей, или в той, что наступит после нее, кристалл засверкает так ярко, что все остановятся на него поглазеть. Нури, это ты? Нури, мне столько всего надо тебе рассказать! И я начну искать в толпе, окнах небоскребов, предгорьях и отдаленных домах крохотную звезду, которая укажет мне путь домой.

Тому, кто может это услышать, тому, кто все еще живет на Земле. Говорит американский космический корабль «Ямато», межпланетная исследовательская миссия 1. Года запуска 2037. Мы прибыли домой. Здесь невероятно красиво. Я отправляю сообщение с нашей временной полевой базы, пока мы обследуем регионы, где могли бы обосноваться. Если я скажу, что впервые пытаюсь отправить весточку, это будет неправдой. Для нас прошло только несколько лет, для Земли – больше шести тысяч. Наши историки начали анализировать сообщения, поступавшие на корабль, пока мы спали. Несколько тысяч лет истории… Потребуется несколько поколений, чтобы прочесть ее, а чтобы понять – еще больше. Последнее сообщение мы получили более тысячи лет назад, когда человечество построило вокруг Солнца сферу Дайсон, чтобы давать энергию метрополисам на Марсе, Луне и Титане. Вы послали нам фотографии первых родов на другой планете, испытаний, которые дали искусственному интеллекту права человека, тех, кто загрузил свое сознание в облако. Нелегко осмыслить, как далеко вы продвинулись, и я гадаю, осталось ли у нас хоть что-то общее, кроме нашей маленькой голубой планеты. Вы забыли нас? Вы нас отпустили? Погибли в искре войны? Или, как и мы, пробуете начать все сначала? Дайте знать, что с вами все в порядке. Помните, мы будем ждать вашего приезда. А пока «Ямато» завершает работу. Завтра мне нужно рано вставать, чтобы встретить восход.

Франклин Баррет,

полковник ВВС США в отставке

Благодарности

Трудно перечислить всех, кто помог этой книге увидеть свет за те десять лет, что прошли с момента появления первых набросков, сделанных мной в интернет-кафе в Токио. Однако я как писатель не состоялся бы без размышлений о человеческих отношениях в прошлом и того, какими они станут в будущем межгалактическом пространстве. Эта книга не была бы написана, если бы не «Загадки неведомого» в моей школьной библиотеке, если бы не Карл Саган, направлявший мое воображение к звездам, если бы я не смотрел часами «Звездный путь», ценя его как за приключения, так и за эмоции. Также я в неоплатном долгу перед следующими книгами, которые помогали мне разобраться в тонкостях ощущения утраты и горя, когда я переживал собственные потери: «Как мы умираем и как мы живем» Шервина Нуланда, «Смерть по-американски» Джессики Митфорд, «Ступор» Мэри Роач и «Сознание за пределами жизни» Пима Ван Ломмеля.

Помимо вышесказанного, в первую очередь я должен поблагодарить своего агента Энни Хванг, верившую во все версии «Как высоко мы поднимемся в темноте» и помогавшую мне пройти все стадии переговоров с издательством в самом начале пандемии COVID-19 своей эмпатией, энтузиазмом и скрупулезностью. Я не мог бы и мечтать о более преданном редакторе, чем Джессика Вильямс, которая помогла наполнить жизнью мой мир и его персонажей, сделав их даже более яркими, чем я ожидал. Очень благодарен орлиному глазу редактора Лоры Черкас, пронзившей пространство и время, чтобы помочь мне с композицией книги. Спасибо всем в команде «Уильям Моро», включая публициста Эльзу Розенберри, маркетолога Райана Шеппарда, издателей Лиата Штелика и Дженнифер Харт за то, что помогли донести эту значительную часть моей жизни до читателей. А также всем в команде «Блумсбери ЮК», включая Джоэля Арканджо, Рейчел Уилки, Рос Эллис и персонально моего редактора Пола Бэггали за первые видеоотклики на «Как высоко мы поднимемся в темноте», которые практически довели меня до слез.

Сердечное спасибо всем писателям и редакторам, которые читали первые отрывки книги или просто обеспечивали мне столь необходимую компанию. Персонально хотел бы поблагодарить Дэна Пола, Энди Херниша, Джессику Исто, Эшли Сигмон, Пинкни Бенедикт, Скотта Блэквуда и Бет Лордан за отклики на первые наброски, которые позже стали материалом для книги. Спасибо Александру Вайнштейну за беседы о литературе на острове Мартас-Винъярд, где я допоздна писал в своей комнате эту книгу. А также всем моим старым друзьям, в особенности Ово Адаге, чье предложение внести вклад в международную антологию в начале карьеры дало мне необходимый толчок для осуществления моих литературных мечтаний. Спасибо всем моим бывшим и настоящим студентам – писателем я стал только благодаря вам. Вы держите меня в тонусе. И напоминаете, какое это удовольствие – рассказывать истории. Мне слишком многих нужно поблагодарить, но вы сами все знаете. Я вижу вас. Ценю вас. Хочу с крыши кричать о ваших успехах.

Спасибо моим родителям, которые водили меня в магазин комиксов и тем открыли мне мир, а также никогда не ругали меня за странные увлечения. И самая глубокая благодарность моей жене Коул, которая слушала недозрелые идеи, устраивала со мной мозговой штурм и соглашалась поужинать чуть позже в дни, когда я был занят работой над книгой. Иногда мне даже не верится, что я делю свою писательскую жизнь с тобой. Обещаю, уже через минуту сядем за стол.

Примечания

1

«Шесть флагов» – один из самых крупных в мире парков развлечений.

2

Доктор Сьюз (Теодор Сьюз Гайзель) – американский детский писатель и мультипликатор, автор сказок «Гринч – похититель Рождества», «На Тутовой улице», Хроника бутербродной войны» и др.

3

«Молодец, свинья!» – заключительная фраза из кинофильма «Бэйб, четвероногий малыш».

4

Чиа-пэт – терракотовая фигурка в виде человечка или животного. Содержащиеся внутри семена чиа через несколько дней прорастают, становясь похожими на волосы или мех.

5

Добро пожаловать! (яп.).

Content

Секвойя Нагамацу
Как высоко мы поднимемся в темноте

Тридцать тысяч лет под надгробной речью

Город смеха

Сквозь сад воспоминаний

Свиносын

Похоронный отель

Фетч, голос! Скажи: «Я люблю тебя!»

Песни разложения

Жизнь вокруг горизонта событий

Галерея века, плач тысячелетия

Вечеринка как раньше

Меланхоличные ночи в токийском виртуальном кафе

Пока ты не растворилась в море

Друзья до могилы

Сфера возможностей

Благодарности

Примечания