Саттерли Том

Все под контролем

ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ

Борьба солдата спецназа за выживание на поле боя и на домашнем фронте

ALL SECURE

A Special Operation Soldier’s Fight to Survive On the Battlefield and the Homefront

ТОМ САТТЕРЛИ

При участии Стива Джексона

TomSutterly

and

SteveJackson

Авторское право © 2019, Том Саттерли

Перевод на русский язык и примечания © 2025 г., Сергей Бокарёв

Моему отцу, Стивену К. Саттерли (25 июня 1943 г. — 17 декабря 2018 г.), который горячо любил меня и дал мне всё, чтобы я стал тем, кем являюсь сегодня. Оставь мне место на этой скамейке; я люблю и скучаю по тебе.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Некоторые имена и обстоятельства, описываемые в этой книге, были изменены по соображениям конфиденциальности и/или секретности. В случае с военнослужащими, служившими в Подразделении[1], используются имена и инициалы; в некоторых случаях, если военнослужащий погиб, приводится его полная фамилия, чтобы отдать дань его самопожертвованию. Каждый солдат видит войну через свою собственную призму, поэтому книга «Все под контролем» — это личное путешествие Тома Саттерли, и оно не отражает опыт или мысли кого-либо другого.

ПРОЛОГ

Октябрь 2013 г.

Сент-Луис, штат Миссури

Они уже несколько часов колесили по округу Клейтон, когда Джен предложила остановиться и выпить в небольшом баре со столиками на тротуаре. Стоял один из тех приятных осенних полдней на Среднем Западе, зажатых между знойными летними месяцами и серыми невзгодами зимы, и ей не хотелось торопиться заканчивать этот прекрасный день.

Через несколько часов им нужно будет готовиться к последней ночи Тома в городе — утром он улетал в Фейетвилл, штат Северная Каролина, на двадцатую ежегодную встречу операторов Подразделения, участвовавших в битве за Могадишо.

Желая побольше узнать о Томе, Джен посмотрела фильм «Падение “Черного ястреба”», чтобы узнать о том бое. Она до сих пор не могла понять, как такое было возможно — восемнадцать часов сражаться с такими маловероятными шансами на успех, в то время как тысячи сомалийцев пытались убить и его, и других американских солдат, попавших в ловушку.

Хотя ей было очень любопытно узнать о его роли в том бою, женщина не решалась об этом спрашивать, опасаясь, что тема может оказаться запретной или, может, вопрос будет неуместным. Она знала только, что у него много шрамов, как на теле, так и в душе, и ей не хотелось вскрывать их, если он не был к этому готов.

Однако в тот приятный день в центре Сент-Луиса Том выглядел расслабленным — настолько, насколько он вообще когда-либо расслаблялся, — и в эти выходные они уже поделились друг с другом историями, которые были самыми сокровенными в их зарождающихся отношениях. Джен чувствовала, что он не прочь поговорить о том, что произошло двадцатью годами ранее, в первую неделю октября 1993 года в Сомали. Женщина чувствовала, что это может пойти ему на пользу. Подходящий момент, решила она, может наступить во время отдыха с напитками за столиком на открытом воздухе, наблюдая за тем, как мимо проплывает мир.

Когда официантка вела их через ресторан к зоне отдыха на открытом воздухе, Джен заметила, что глаза Тома постреливают по сторонам и он то и дело слегка поворачивал голову, чтобы оглянуться через плечо. Женщина знала, что пока она размышляла над тем, какой заказать коктейль, он оценивал поведение других клиентов и персонала. Разглядывая картины на стенах, она заметила, что ее спутник запоминает планировку ресторана и ищет пути отхода на случай, если они понадобятся.

Снаружи Том сел за столик спиной к зданию и лицом к улице, чтобы можно было наблюдать за потенциальной опасностью. Она была уверена, что он уже определил, какое оружие можно использовать в случае необходимости. Вилка… Нож для масла… Стакан или бутылка, которую можно разбить и нанести нападающему удар. Постоянный поиск места, где можно укрыться от выстрелов, например, кирпичная стена или припаркованная машина.

Привычка Тома «подстраховываться» на свиданиях не беспокоила Джен — когда ты встречаешься с отставным сержант-майором из Подразделения, самого элитного и секретного формирования Сил специальных операций в армии США, это в порядке вещей. Решив, что посещение какого-нибудь неблагополучного района Сент-Луиса может спровоцировать более агрессивное поведение, Джен выбрала джентрифицированный[2] район Клейтон, потому, что это был «безопасный» анклав, в котором практически не было преступности и неблаговидных личностей.

Не то, чтобы Том ожидал неминуемой террористической атаки на Бемисон-стрит. Как он ей сказал, разумом ты понимаешь, что для людей, живущих в Штатах, опасность минимальна; однако нельзя прослужить двадцать лет в качестве специалиста в оперативном отряде спецназа, известном как «Подразделение», и не выработать укоренившихся привычек выживания. Чаще всего Том даже не осознавал, что делает это, пока женщина не махала рукой перед его лицом и не требовала, чтобы он действительно смотрел в глаза, пока она говорит.

Джен считала, что повышенная бдительность и постоянная оценка угроз — это своего рода мышечная память. Что-то вроде его прославленной способности двигаться и стрелять со сверхъестественной точностью или действовать спокойно и уверенно, независимо от хаоса ситуации. Эти черты были привиты ему бесчисленными часами неустанных тренировок, которые затем были подкреплены тысячами реальных боевых задач, в которых он принимал участие и, как правило, возглавлял, причем большинство из них было связано с ведением ближнего огневого боя в Ираке и других горячих точках по всему миру. Улица за улицей, дом за домом, комната за комнатой — там, где самые трудные уроки писались кровью, и забывались не скоро.

Джен понимала, что именно эта постоянная настороженность помогла Тому и его людям выжить на переполненных опасностями улицах, начиная с Могадишо и заканчивая Багдадом и многими другими местами в промежутке между ними. Но эти же качества подорвали стабильность трех его предыдущих браков и, к сожалению, сделали его чужим для сына, семьи и слишком многих бывших друзей.

Некоторые из влияний, которые оказала на него его армейская жизнь, были малозаметны. Обученный выполнять задания по ночам, Том не смог вернуться к нормальному режиму сна, а в моменты, когда удавалось уснуть, его мучили кошмары. Днем громкие звуки заставляли его пригибаться. Невинно припаркованная на обочине улицы машина могла показаться ему потенциальной бомбой на дороге, и он избегал ее. Слишком быстрое приближение человека могло заставить его в мгновение ока перейти из расслабленного состояния в состояние повышенной готовности.

В дополнение к душевному багажу, после взрывов и операций по восстановлению у Тома болели шея и спина. Иногда приступы были такие, что их трудно было объяснить или диагностировать, но боль была сильной и неумолимой.

На момент того приятного дня в Сент-Луисе Том уже три года как покинул Подразделение. Он зарабатывал на жизнь, работая на компанию, которая по контракту с Министерством обороны готовила к войне новое поколение спецназовцев, а также выполняя более унизительную работу для фирмы развлечений, обучавшей гражданских «коммандос» убивать «зомби» из пейнтбольного оружия. Но он все еще жил в порочном кругу алкоголя, антидепрессантов, обезболивающих и снотворных препаратов, которые стали неотъемлемой частью его жизни в армии и которые Администрация по делам ветеранов теперь раздавала ему их, как конфеты на Хэллоуин, чтобы притупить физическую боль и затуманить воспоминания о том, что он видел и делал.

Том и Джен познакомились за несколько месяцев до этого, когда кино- и фотокомпания, которой она владела вместе с мужем, была нанята фирмой, на которую работал Том для создания учебных видеороликов для военных, а также рекламного ролика.

В мае этого года Джен приехала из Сент-Луиса в Индиану, чтобы встретиться с владельцем компании и познакомиться с некоторыми людьми, с которыми ей предстояло работать. Одним из них был Том Саттерли, которого ей представили как «легенду спецназа» — не только в Подразделении, но и во всем сообществе Сил специальных операций, где царит конкуренция и эгоизм.

Чего бы она ни ожидала увидеть, но с первого взгляда он ее не впечатлил. Рост Тома составлял пять футов десять дюймов, он был полноват, чуть с брюшком; его широкое румяное лицо раздулось от алкоголя и тяжелой жизни. Он был далеко не тем «суперсолдатом», которого она представляла себе, исходя из того немногого, что знала о Подразделении. Когда они встретились, Том почти не обратил на нее внимания, лишь пробурчал несколько ворчливых слов, после чего покинул встречу, как только появилась такая возможность.

Далеко не сразу после начала работы Джен поняла, что ее первое впечатление о Томе было обманчивым. Хотя он редко с ней разговаривал, она заметила, как он мгновенно завоевывает внимание всех, включая других бывших операторов, работавших с ним на съемочной площадке. Он не повышал голос и не предъявлял никаких требований; просто, когда он что-то говорил, люди слушали, и задания выполнялись немедленно. Если во время обсуждения кто-то отвлекался на посторонний разговор, достаточно было взгляда, чтобы его прекратить.

Сидя в баре в Сент-Луисе, Джен было приятно осознавать, что человек напротив нее, потягивающий водку с содовой, может справиться практически с любой опасной ситуацией. Настоящий Джейсон Борн. Хотя женщина могла понять обстановку и опыт, которые привели к появлению этого необычного человека, она не любила замашки мачо, особенно в окружении других ветеранов спецназа, которые слишком часто вели себя как незрелые мальчишки из студенческого братства, — особенно когда выпивали. Ее раздражали все эти грубые высказывания о женщинах и тревожные упоминания о культуре тех мест, где они воевали, а также случайные ссылки на насилие как на лучший способ разрешения конфликтных ситуаций, даже если эти ссылки были «забавными».

Джен также не чувствовала себя комфортно рядом с Томом, когда он злился. Его гнев могли вызвать какие-то мелочи, по крайней мере с ее точки зрения: тот, кто напортачил, потому что не в точности выполнил его указания; люди, которые опоздали или не позаботились об оборудовании; плохое обслуживание в баре или ресторане; шумные, хамовитые люди. Любой из этих моментов мог привести его в ярость. Или еще что хуже.

В гневе Том выглядел пугающе. Морщины вокруг глаз и на лбу проявлялись глубже и четче; кобальтово-голубые глаза темнели, начинали казаться черными и наполнялись такой злобой, что напоминали глаза акулы. Эти физические изменения помогли ей осознать, на какую страшную жестокость он способен. А главное, это помогло ей понять, какие неизгладимые ужасы похоронены в его психике.

Но если бы это был единственный Том, которого она знала, она бы не сидела сейчас с ним в баре Сент-Луиса. По мере того, как они узнавали друг друга, работая над учебными фильмами, его защита смягчалась. Стоило кому-нибудь рассказать смешную историю, и его глаза разгорались весельем. Шутник по натуре, он затевал какую-нибудь шалость с веселой ухмылкой, а потом смеялся как ребенок.

Иногда, по мере того как крепла их дружба, он открывался и говорил с ней о своих неуверенностях, страхах и сожалениях, особенно о своих испорченных отношениях с сыном Томасом. В такие моменты под его жесткой, напряженной внешностью проявлялась добрая, сердечная и даже милая сторона.

Именно тогда Джен смогла понять, что ей нравится в этом человеке — добродушном пареньке, выросшем в маленьком городке в срединной Америке, где празднование Четвертого июля[3] было бóльшим событием, чем Рождество, а рыбалка с отцом на реке Блю-Ривер являла собой идеальный летний день. В те времена, когда он был достаточно молод, чтобы война была просто игрой, в которую можно было поиграть в лесу с приятелями, а самой большой угрозой для него было получить по яйцам от городского хулигана.

Будучи самопровозглашенной «либеральной хиппи», Джен даже научилась ценить его взгляды на армию. Ей нравилось, как он говорил о Подразделении как о семье, с какой огромной любовью и уважением относился к своим братьям по оружию — своему племени, как он их называл. Он страстно желал стать частью чего-то бóльшего, чем он сам, чего-то, за что он был готов отдать свою жизнь. Он верил, что он и такие же, как он, находятся там, на стенах, защищая американцев от зла, — рыцари в боевых доспехах, противостоящие тьме по ту сторону.

Оглядываясь назад, Джен трудно сказать, когда их профессиональные отношения переросли в дружбу, а затем в нечто бóльшее. Возможно, это произошло в августе после съемок, когда они заехали в гараж отеля в Акроне, штат Огайо, где остановились вместе со съемочной группой. Было необычно, что Том сказал всем в машине, чтобы они шли дальше без него — у него остались кое-какие дела и он встретится с ними позже в баре отеля.

*****

Когда чуть позже он не появился, как ожидалось, Джен забеспокоилась. Она написала Тому сообщение и спросила, где он. Обычно он отвечал сразу, но когда ответа не последовало, она попробовала еще раз. «Ты в порядке?.. Мы ждем тебя». На этот раз он ответил, написав, что уже едет. Джен не могла точно объяснить, почему, но это небольшое взаимодействие показалось ей поворотным моментом. Их отношения стали перерастать в ухаживания, происходившие в основном на дистанции и выражавшиеся в шквалах ежедневных смс и долгих телефонных звонков.

Теперь, отдыхая за коктейлем в Сент-Луисе, Джен почувствовала, что наконец-то можно спросить его о Могадишо. Ей рассказывали, что это сражение стало самой продолжительной перестрелкой в военной истории США со времен войны во Вьетнаме. Кроме того, это была первая боевая операция Тома в составе Подразделения.

— Можешь что-то рассказать мне о «Черном ястребе»?» — спросила она во время паузы в их разговоре.

Том заколебался, но потом, похоже, принял вопрос. Начал рассказывать о видах, запахах и звуках, о ярости и страхе; о том, как погиб его друг, получив пулю в лицо в самом начале боя… А потом его голос стал затихать. Она заметила, как он беспокойно заерзал на стуле; как начал смотреть куда-то вдаль, а его взгляд становился все более отрешенным.

— Все в порядке, — произнесла она. — Мы можем остановиться.

Том покачал головой, и Джен с удивлением заметила, что его глаза стали влажными, когда он попытался пошутить — он всегда так делал, когда разговор становился неловким. Затем он извинился за то, что «проявил слабость».

Она схватила его за руку.

— Плакать — это не слабость.

Том боролся за контроль над своими эмоциями. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как его первая жена спросила его, каково ему было в ту ужасную ночь. Сейчас он отреагировал так же, как и тогда.

Он разрыдался.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лето 1977 года

Эдинбург, штат Индиана

«О, Боже! Как они нашли нас на этот раз?»

В свои десять лет я увидел, как в лесу, где мы играли с моим лучшим другом Робби, только что появились объекты моего ужаса. Двое мальчишек постарше приближались к нам со злобными ухмылками и сжатыми кулаками.

Я чувствовал себя беспомощным. Мы с Робби даже не должны были находиться в «лесу» — круглом, заросшем и огороженном участке размером с футбольное поле. Участок находился в конце моей улицы, недалеко от окраины города. Он зарос густым кустарником, травой и низкорослыми деревьями, его пересекали грунтовые тропинки, и он был местом свалки брошенной техники и автомобилей. Кроме того, там был небольшой пруд, что делало его слишком заманчивым для пары таких авантюрных мальчишек, как мы.

Лес был идеальным местом для игры в войнушку, для воспроизведения боевых действий, которые мы видели в документальных телевизионных фильмах и выпусках новостей о войне во Вьетнаме, для охоты на «гуков» среди подлеска и выброшенной техники, чтобы устроить засаду и «убить» их. До сих пор лес также был хорошим местом, чтобы избегать двух хулиганов, но, видимо, теперь уже это было не так.

— Ну-ка, гляньте-ка, кто тут у нас!? — ухмылялся один из них, толстый фермерский паренек, который всегда ходил в компании своего высокого тощего друга.

Я застонал, понимая, что последует дальше. Начиналось все с нескольких излюбленных ругательств: «Ты маленький педик… Ссыкло… Твой отец настолько тупой, что вынужден работать в продуктовом магазине. Мы воруем все, что хотим, а он слишком глуп, чтобы поймать нас». Потом толстяк бил меня по лицу, смеялся и продолжал обзываться, — а я начинал плакал. Все заканчивалось тем, что худой хулиган бил меня по яйцам. После этого они набрасывались на Робби и издевались над ним, но никогда настолько сильно, как надо мной.

Все всегда происходило одинаково. Оскорбления; удар по лицу; удар по яйцам. Плач — отчасти от боли, но в основном от стыда, от осознания того, что ничего не могу с этим поделать. Мои противники были на два года старше и намного крупнее. Но хуже всего было то, что я их боялся.

По какой-то причине мне казалось, что я притягиваю хулиганов. Я не знал почему, — потому, что я был маленьким для своего возраста, или потому, что у меня была аллергия, от которой у меня слезились глаза и казалось, что я плачу? Даже девчонки задирали меня. Но эти два мальчика постарше были хуже всех.

*****

В свои десять лет я был маленьким, худеньким ребенком, который играл на скрипке, следил за порядком в своей комнате и гулял с Робби в удушающе влажные летние дни в маленьком городке в Индиане. Мы вдвоем играли в бейсбол, сражались друг с другом зелеными пластмассовыми солдатиками или с воображаемыми врагами в лесу. Затем, как правило, мы шли через весь город, чтобы охладиться в общественном бассейне. Единственное, что приводило меня летом в уныние, это попытка держаться подальше от двух моих антагонистов. Но они появлялись повсюду, преследуя нас, как белые акулы, которые кружат над детенышами тюленей, прежде чем наброситься на них, чтобы убить. Оскорбления; нужно стоять и терпеть; удар по лицу; удар по яйцам; слезы.

Я никогда не рассказывал родителям об издевательствах. Они бы просто посоветовали мне подставить другую щеку. «Не опускайся до их уровня. Попытайся их образумить. Будь выше этого». Я рассказал обо всем старшему брату, но он, похоже, не захотел мне помочь, а посоветовал дать отпор. Но я не верил, что способен на это.

Я был самым младшим из трех детей, родившихся у Стива и Марты Саттерли. Мой брат, Стив-младший, был на два года старше. Моей сестре, Шелли, было четыре года, когда в семье Саттерли появился я, — она была не слишком рада этому обстоятельству, и попросила наших родителей вернуть меня туда, где они меня нашли. Когда они отказались, она объявила голодовку, пока семейный врач не вернул ее на место, заверив родителей, что девочка снова начнет есть, «когда проголодается».

Однако со временем чувства Шелли ко мне изменились. Этот милый, добродушный малыш стал ее ребенком. Конечно, я мог быть занудой. К пяти годам я повсюду следовал за сестрой и ее друзьями; они, конечно, бросали меня, а она жаловалась нашим родителям на свою миниатюрную тень, но бог в помощь всем остальным, кто меня дразнил.

Мы были семьей среднего класса, живущей жизнью среднего класса в срединной Америке. Четвертое июля с его флагами и петардами было таким же великим праздником, как и Рождество, и мы, дети, воспитывались, зная, что по сравнению с большинством людей во всем мире у нас все хорошо.

Мой отец работал на самых разных работах — от изготовителя инструментов и штампов в Сеймуре, штат Индиана, где я родился, до управляющего местным продуктовым магазином IGA в Эдинбурге. Однако это не его вина, что ему постоянно приходилось менять работу. Моя мать была медсестрой, и ее навязчивое стремление к получению образования, якобы для того, чтобы получить лучшую работу в другом месте, означало, что нашей семье приходилось чаще, чем другим, собирать вещи и переезжать.

В основном меня воспитывал отец. Он был музыкантом и играл на гитаре, губной гармошке и банджо, иногда выступая на сцене. Его любимым стилем был блюграсс[4], но на втором месте была музыка кантри: Вилли Бокскар, Уэйлон Дженнингс, Вилли Нельсон и все остальные певцы, кто когда-либо появлялся в телевизионном шоу «Хи-Хоу»[5].

Но для моего отца не было ничего более приятного, чем проводить время со своими детьми. Он научил нас собирать и готовить одуванчики, находить хурму и определять, какая из них вкусная, а какая слишком горькая, чтобы ее есть. Он брал нас с собой на экскурсии по сбору ежевики и смеялся над нашими попытками уберечься от клещей.

Лучше всего было рыбачить с отцом на причале или плыть по Блю-Ривер от Эдинбурга до Коламбуса на нашей плоскодонной лодке, разбивая по ночам палатки и рассказывая у костра истории. С отцом я всегда чувствовал себя в безопасности, и, хотя в детстве я этого не понимал, именно эти воспоминания поддерживали меня, когда все остальное становилось темным, жестоким и полным страха.

Я родился 28-го января 1967 года — знаменательный год, если судить по тому, как сложится моя жизнь. Это был год «долгого жаркого лета 67-го», омраченного более чем 150 беспорядками на расовой почве в городах Востока и Среднего Запада, которые унесли около сотни жизней и превратили в руины имущество на многие миллионы долларов.

Тем временем на другом конце света бушевала война во Вьетнаме. По мере того как росли потери США — только в том году погибло более 9000 человек, — американская общественность начала задаваться вопросом, чего добиваются Соединенные Штаты, поддерживая коррумпированное правительство Южного Вьетнама. Антивоенные демонстрации захлестнули студенческие городки. Шесть лет спустя самая долгая война в истории Америки была закончена — война, которая обошлась стране в 58 200 погибших и более 300 000 раненых, причем шрамы некоторых из них, как поняла нация, снаружи были не видны.

Я знал, что брат моей матери, Терри, служил во Вьетнаме в морской пехоте. За проявленный героизм, когда его подразделение попало в засаду, он был награжден Серебряной звездой. Однако Терри, который после возвращения из Вьетнама стал священником, никогда не рассказывал о своих переживаниях. Только пройдя через свой собственный ад, я узнал, что его тоже преследует то, через что он прошел. Он боролся со своими демонами, как мог, и вел тяжелую борьбу с алкоголизмом.

Но когда я был ребенком, дядя Терри всегда находил время, чтобы поговорить со мной и поощрить любые мои интересы. Он даже стал называть меня «Змеиные глаза» — когда я злился, мои голубые глаза начинали блестеть и суживались в щелочки. Мне это нравилось. С таким опасным прозвищем я чувствовал себя круче.

Воображаемая войнушка — вот игра, в которую я играл со своими друзьями. Мы всегда были «хорошими парнями», которые вели себя героически, побеждая «плохих парней». И даже если я и мои друзья «умирали» на воображаемых полях сражений, мы всегда могли встать и жить дальше — привилегия, которой вы лишены в реальной жизни, которая наступит позже.

*****

— Это же наш маленький педик, — произнес толстый хулиган, а его приятель рассмеялся. — Ты ссыкун.

Я ненадолго задумался о том, чтобы попытаться убежать. Я был быстрым и, возможно, смог бы это сделать. Но большие мальчики поймали бы Робби, который был не так быстр, а я не мог бросить своего друга, — особенно если я знал, что ему придется принять на себя всю жестокость, предназначенную для меня.

Поэтому, уже понимая, что на глаза наворачиваются слезы, я приготовился к удару. Только на этот раз он так и не последовал — как раз перед тем, как мой противник начал нападение, из леса вместе с одним из своих друзей вышел мой брат Стив, и они подошли к нам четверым.

— Что происходит? — спокойно спросил Стив.

Все еще ухмыляясь, толстый хулиган вел себя так, будто ничего не происходит. Он наклонился и сорвал листок с растения.

— Думаешь, это травка? — язвительно спросил он.

— Это амброзия, — ровным голосом ответил мой брат. Ростом он был выше толстяка, но был более худым и невзрачным. Если уж на то пошло, я никогда не знал, чтобы он ввязывался в драки или повышал голос, — ну разве что только как старшие братья, общающиеся со своими младшими родственниками.

Судя по всему, хулиган тоже не был впечатлен. Он сделал полусерьезный выпад в сторону Стива, как бы пытаясь запугать и его.

Быстрая, как змея, правая рука Стива вырвалась и ударила хулигана прямо в челюсть. Тот упал, но Стив с ним еще не закончил. Он набросился на мальчика и начал бить его по лицу, пока тот не заплакал.

— Убирайтесь отсюда, — прорычал Стив, вставая, — и больше не трогайте моего брата!

Оба хулигана разбежались, но Стив и его друг подождали, чтобы убедиться, что они не вернутся. Затем они проводили нас с Робби до улицы.

В тот день мое мнение о брате изменилось. То, что раньше было соперничеством, а порой и неприязнью, превратилось в любовь и уважение за то, как он защищал меня и моего друга. Но в тот день во мне изменилось еще кое-что — то, что, возможно, стало переломным моментом в моей жизни.

Это стало очевидным три недели спустя, когда мы с Робби ехали через весь город в бассейн, и нас снова настигли два наших мучителя.

— Что ты будешь делать без своего брата, который защитит тебя, сосунок? — прошипел толстый хулиган, когда они со своим приятелем подошли ко мне.

До заступничества брата я бы не ответил, а просто стоял бы и терпел оскорбления, неизбежные удары и пинки по яйцам. Но не в этот раз. Я уже видел, как враг лежит на спине, плачет и терпит поражение.

Во мне что-то перемкнуло. Вместо страха я почувствовал лишь ярость и ненависть, когда бросился на своего обидчика. Весь накопившийся стыд и страх вырвались в шквале кулаков, которые застали моего противника врасплох.

Старший мальчик снова упал, и тогда я прыгнул на него сверху и стал бить хулигана по лицу, пока тот не оказался залит кровью и не закричал от ужаса и боли. Охваченный пылом битвы, я, возможно, продолжал бы это делать, но Робби оттащил меня. Хулиган встал и убежал со своим другом.

Позже, в бане бассейна, я отмыл кровь другого мальчика со своих рук в раковине и попытался отстирать красные пятна с футболки и плавок. Увидев, как розовый вихрь крови смешивается с водой, спускаясь в канализацию, я понял, что во мне что-то изменилось, и вместе с этим пришло чувство вины. Я надеялся, что поступил правильно, но это было не то, чему меня всегда учили родители. «Подставь другую щеку. Будь выше этого».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Август 1990 г.

Кэмп-Макколл, Северная Каролина

На грунтовой дороге, по которой я шел, из темноты материализовался высокий светловолосый мужчина. Казалось, он появился из ниоткуда и меня напугал.

— Тебе не кажется, что нам следует сойти с дороги и тактически передвигаться через лес? — прорычал он, падая рядом со мной.

Потребовалось мгновение, чтобы вглядеться в свои очки ночного видения, но я узнал его. Его звали Джон М., суровый на вид, крепкого телосложения человек, который откровенно нервировал меня своим напором. Рядом с ним маячил и его товарищ, Майк Рэмпи. Я как раз проходил квалификационный курс армейского спецназа, или «Q-курс», — крайний этап подготовки перед тем, как в свои двадцать три года стать «зеленым беретом».

Ни один из них не был физически внушительным. Майк тоже был высоким и светловолосым, но, как и его постоянный спутник Джон, выглядел он скорее подтянутым, чем крупным. В свои тридцать с небольшим они были старше всех остальных, были более зрелыми, кроме самых старых инструкторов спецназа. Но даже рядом с инструкторами они, казалось, излучали совершенно другой уровень компетентности и профессионализма.

Держались они в основном особняком, и я почти не общался с ними, хотя и заметил небольшие различия в чертах их характеров. Майк был немногословен и казался дружелюбным. Джон, напротив, почти не разговаривал. В его вопросе о том, как я считаю, должны ли мы идти по дороге или «передвигаться тактически через лес», было больше слов, чем он сказал мне за пять месяцев нашего пребывания в Кэмп-Макколл.

В ту ночь меня поставили во главе других пятидесяти кандидатов на время проведения учебной засады. Мы только что завершили четырехмильный переход через лес по пересеченной и болотистой местности в безлунную ночь, когда один из инструкторов приказал мне направить своих людей по дороге к грузовикам, которые должны были отвезти нас обратно в казармы в Кэмп-Макколл.

Отдав только эти инструкции, мне предоставили самому решать, как их выполнить. Я посчитал, что, поскольку боевая задача уже выполнена, то нет смысла действовать тактически, скрытно приближаясь к грузовикам через лес, поэтому велел своим людям просто отправляться по дороге к ожидающим их машинам.

Теперь Джон, этот странный, суровый человек, только что поставил под сомнение — или, говоря точнее, прокомментировал — мое решение. Я воспринял это не очень хорошо; мне показалось, что он намекает на то, что я делаю что-то не так. Поэтому пришлось объяснить ему, почему мы пошли по дороге.

— Я также придерживаюсь своего плана, — добавил я.

Джон, выпятив нижнюю губу, наклонил голову, стиснул зубы, отчего мышцы его челюсти напряглись, и сказал:

— Ты знаешь, я убил много людей.

И с этими словами он ушел в темноту, оставив меня гадать, что он имел в виду.

Здесь, в Кэмп-Макколл в Северной Каролине, я проходил мучительную подготовку, чтобы стать «зеленым беретом». Но моя служба в качестве военнослужащего началась осенью 1985 года, когда школьный друг, находившийся дома в отпуске после начальной военной подготовки, уговорил меня завербоваться в армию. Это случилось, когда мы ехали на концерт Джона Кугара Мелленкампа в Индианаполисе, катили по шоссе № 65, бросая банки с пивом на заднее сиденье, а в стереосистеме играл сам Мелленкамп.

— Армия — это чертовски здорово! — воскликнул мой приятель, потирая рукой щетину на голове. — Я даже не против армейской стрижки!

В то время я был обычным, ничем не примечательным молодым американцем, носил маллет[6] и жил в Коламбусе, штат Индиана, куда моя семья переехала, когда мне исполнилось двенадцать лет. В старших классах я занимался спортом и, похоже, умел быть тем парнем, вокруг которого сплачивались друзья и товарищи по команде.

Сразу после окончания школы я начал работать на стройке, что мне очень нравилось, и подумывал об открытии собственной компании. Я также курил много травки, пил много пива, тусовался с приятелями и встречался с симпатичной, миниатюрной брюнеткой по имени Дебби.

Но я понимал, что не нахожусь на быстром пути к тому месту, где хочу быть, — и даже не был уверен, где это место находится. Холодное пиво, беготня за девчонками и зажигательные вечеринки — это, конечно, весело, но далеко не заведет. Меня всегда интересовали военные, поэтому я прислушался к тому, что говорил мой друг.

Я с удовольствием смотрел военные фильмы, такие как «Зеленые береты», «Рэмбо» и даже более старые, например, «Пески Иводзимы». Я предпочитал их неприкрытый патриотизм и героизм солдат, которых они изображали, «серьезным» фильмам, показывающим темные стороны войны и кровавые подробности реальных сражений, таким как «Взвод» и «Цельнометаллическая оболочка». Война казалась героической, даже если иногда погибали хорошие парни; она включала в себя парады, обожающих тебя женщин и соседей, которые ждали возвращения воинов с большими табличками «Добро пожаловать домой».

Я не связывал увиденное в кино с бездомными ветеранами Вьетнама, которых я видел, когда приезжал в «большой город» Индианаполис с их длинными патлатыми волосами, налитыми кровью, отчаянными глазами, всклокоченными бородами и грязными полевыми куртками, стоящими на углах улиц и просящими милостыню. Я не мог отделаться от мысли, что они должны делать больше, чтобы помочь себе, вместо того чтобы выглядеть как бомжи, пахнуть алкоголем и опускаться до того, чтобы выпрашивать мелочь. Меня они нервировали, и я не хотел иметь с ними ничего общего.

В феврале 1986 года я поступил на военную службу и был направлен в Форт Леонард-Вуд в штате Миссури для прохождения начальной военной подготовки, или, как ее еще называют, лагеря для новобранцев. Военная подготовка мне понравилась, особенно понравилось учиться стрелять. И у меня это очень хорошо получалось. Мой инструктор по стрельбе сказал, что я был идеальным учеником, потому что никогда не обращался с чем-то бóльшим, чем воздушка. То есть я мог учиться с нуля, без багажа дурных привычек в обращении с огнестрельным оружием.

Я ценил то, что в армии царила атмосфера требовательности и дисциплины. Если ты был не в форме, тебя приводили в порядок. У меня с этим не было никаких проблем, и я легко справлялся с требованиями по физической подготовке. С другой стороны, если ты был умником, как я, то из тебя быстро это все выбивали. Похоже, я тоже получил свою долю этого, включая прозвище «Дерьмо», в смысле: «Ты в мире дерьма, Дерьмо».

Я полагал, что словесные оскорбления должны были психологически закалить новобранцев и породить ощущение «мы против всего остального мира» — в данном случае под словом «мир» подразумевались сержанты. Ни ругани, ни насмешек, ни физического насилия никто не избежал, со всеми обращались одинаково.

Армия хотела разложить нас по полочкам, чтобы потом переделать под свой образ солдата. Речь шла о том, чтобы взять отдельных людей и объединить их в целое подразделение, которое делает то, что ему говорят, и тогда, когда ему говорят это делать. Упор делался на формирование убеждения, что вместе мы сильнее, чем порознь.

Маршировали мы вместе, вместе бегали, вместе мы часами стояли в строю под жарким солнцем, вместе ели, вместе занимались спортом. Мы вместе ходили в туалет к длинному ряду унитазов, открыто стоящих вдоль стены без перегородок и кабинок. Все ложились спать в одно и то же время и одинаково вместе вставали. Нам даже подстригали всем волосы, чтобы мы все выглядели одинаково. И если кто-то лажал, от последствий этого страдали тоже все вместе. Какой из способов может быть лучше для того, чтобы превратить двести незнакомых людей в двести солдат, которые состоят в воинском братстве и называют друг друга «брат», чем подвергнуть их одинаковым испытаниям?

По мере того как продвигалась подготовка в лагере, я чувствовал, что становлюсь частью чего-то бóльшего, чем я сам и мир маленького городка, в котором я вырос, и что путь, по которому я теперь иду, имеет цель. Защитить Америку, защитить свой дом и семью, защитить тех, кто не может защитить себя сам. Спасать невинные жизни. Уничтожать плохих парней.

После прохождения начальной военной подготовки я был направлен для прохождения службы на базу сухопутных войск США в немецком Вильдфлеккене. Нервничая по поводу отъезда за границу и новой жизни в армии, я женился на Дебби, чтобы не ехать туда одному. Не самая лучшая причина для свадьбы, но я был похож на многих других новоиспеченных солдат, впервые отправляющихся посмотреть мир.

По прибытию в Вильдфлеккен, я был приписан к 54-му инженерному батальону в качестве механика-водителя гусеничного бронетранспортера M113. В задачу батальона входила подготовка к отражению наступления советских войск в Фульдском коридоре — основном маршруте вторжения в Западную Европу для советских танков и танков стран Варшавского договора. Если бы началась война, задача моего подразделения заключалась бы в том, чтобы замедлить наступление достаточно долго, чтобы НАТО и американские военные успели отреагировать.

Поначалу моя работа была забавной. Не каждому доводится водить то, что по сути является маленьким танком, за исключением орудийной башни. Другой стороной армейской жизни, особенно для молодой семейной пары, было употребление большого количества пива и шнапса. Отправляешься на службу, тренируешься, напиваешься, ложишься спать и все повторяется на следующий день. Это начинало казаться очень похожим на дом.

*****

Когда я устал от однообразия обычной армейской рутины, я начал прислушиваться к разговорам о «зеленых беретах», почитаемых силах спецназа. С одним из таких спецназовцев я познакомился во время подготовки по специальности после курса молодого бойца, и был впечатлен его профессионализмом и тем, как он себя вел. Он явно был на голову выше других солдат, с которыми я встречался, включая моих сержантов. У моего армейского приятеля Кевина была фотография, на которой его отец, который служил «зеленым беретом» во Вьетнаме, держал его на руках в младенчестве в отцовском зеленом берете. Кевин мечтал пойти по стопам отца. Ему я об этом не сказал, но, глядя на эту фотографию, я принял его мечту как свою собственную. Мысль о том, что я могу стать одним из «лучших в Америке», пришлась по душе той части меня, которая всегда пыталась доказать, что я достаточно силен и хорош, чтобы изменить мир к лучшему.

Еще одно значительное влияние на мой дальнейший жизненный путь оказала пара сержантов моего взвода, которые побудили меня посетить курсы подготовки «коммандос», проводимые подразделениями Сил специальных операций во Франции и Германии. Эти курсы требовали больших физических и психологических усилий, чтобы отсеять слабых.

Один из самых жестких курсов коммандос, «Взводный тренинг уверенности», был организован сержантами «зеленых беретов», у которых был свой девиз: «Боль — это всего лишь слабость, покидающая тело».

Это был тот самый вызов, который меня привлекал. Когда другие солдаты бросали дистанцию, я еще сильнее стремился закончить ее и, если получится, финишировать первым. Я гордился тем, что был одним из немногих, кто продержался до конца.

Я поступил на все специализированные курсы, какие только мог, в том числе на курсы немецких Сил спецопераций, где мне пришлось соревноваться с тысячей других парней из батальона. Я посещал дополнительные занятия, предлагаемые армией, и в 1987 году был признан в батальоне «Солдатом года». Эта награда была всем, что мне было нужно, чтобы разжечь мой аппетит и добиться как можно бóльшего в силах спецназа.

Было и еще одно событие, которое изменило ход моей жизни. Все началось с того, что я посетил информационный брифинг по набору в некое «подразделение специальных задач», — название, за которым на самом деле скрывалось Подразделение.

*****

Я никогда не слышал об Подразделении и задавался вопросом, чем оно может отличаться от других частей Сил специальных операций. Затем на экране вспыхнула карта мира.

— Это наш учебный полигон, — произнес лектор, одетый в дешевый костюм человек с длинными волосами, которого нам представили просто как «мистер Смит».

Стоя в конце аудитории, слушая и глядя на карту всего мира, я размышлял: «Должно быть, так поступают настоящие профессионалы. Никаких границ. Никаких ограничений. Просто делают то, что нужно, где бы это ни происходило. Именно поэтому я записался в армию».

Я знал, что не смогу сразу попасть в Подразделение. У меня не было звания, и, судя по всему, туда брали только лучших из тех, кто уже служил в подразделениях специального назначения, таких как «зеленые береты» или рейнджеры армии США. Это была мечта, до которой было еще очень далеко.

К концу 1988 года, когда до окончания срока службы оставался еще один год, я задумался о том, что делать дальше. Мне не хотелось оставаться в армии, если это означало, что мне придется служить в регулярных войсках, и я решил, что попробую попасть в спецназ. Я знал, что перед «зелеными беретами» стоят пять задач: организация и ведение партизанской войны, внутренняя безопасность иностранных государств, ведение специальной разведки, проведение специальных мероприятий и борьба с терроризмом. Но главной их задачей еще со времен Вьетнама было обучение местных сил обороны, или партизанских отрядов, в оккупированных странах.

Все это звучало захватывающе и содержательно, однако меня особенно привлек именно девиз спецназа — De Oppresso Liber, то есть «освобождай угнетенных». Отчасти из-за того, что в детстве я подвергался издевательствам, я считал, что знаю, каково это — чувствовать себя беспомощным перед более сильным врагом. И наоборот, я также знал, насколько это хорошо, когда мне удается постоять за себя и своего товарища.

Идея учить других защищаться от тиранов и террористов меня сильно привлекала. Я не был на войне и не представлял, что она может сделать с человеком. Это все еще походило на большое приключение, о котором рассказывали в фильмах, по телевизору и на парадах, где солдаты были героями.

Решив стать «зеленым беретом», я сразу же столкнулся с препятствиями. Одним из основных требований, предъявляемых к военнослужащим армейского спецназа, было прохождение курса, который будет проводиться только через шесть месяцев. Чтобы не ждать, я решил добровольно поступить в школу парашютно-десантной подготовки в Форт-Беннинге, штат Джорджия, которая для спецназа требовалась в любом случае. Если бы мне удалось туда поступить, меня бы направили на службу в воздушно-десантное подразделение в Форт-Брэгг, огромную армейскую базу в Северной Каролине, которая также являлась домом для Сил специальных операций. Таким образом, я окажусь еще ближе к своей мечте, а Дебби — ближе к дому, что, как я надеялся, сделает ее счастливее.

Работа над продвижением моей армейской карьеры означала много времени, проводимого в полевых условиях, часто по несколько дней в неделю, не попадая домой, а также посещение специализированных курсов, которые могли длиться неделями. Тем временем Дебби было нечем заняться, кроме как ждать меня. Иногда казалось, что мы даже не живем вместе, и когда я возвращался, нам приходилось преодолевать эмоциональную дистанцию.

В результате мы часто ссорились. Из-за денег; из-за количества времени, которое я проводил на полигоне; ни из-за чего, кроме как того, что мы все больше отдалялись друг от друга. Я надеялся, что возвращение в Штаты поможет справиться с этим, но сначала мне нужно было пройти школу парашютистов, а это означало еще больше времени вдали от дома.

В августе 1989 года, имея за плечами парашютную подготовку, я был зачислен на курс отбора и оценки сил спецназа в Форт-Брэгге. В отличие от парашютной школы и даже других курсов коммандос, двадцативосьмидневный процесс отбора в армейский спецназ был сущим кошмаром. Он начинался с того, что новобранцы должны были пройти тесты на физическую подготовку, выполнив или превысив минимальные требования.

Я гордился тем, что всегда превышал минимальные требования, поэтому явился на экзамен и продавил его, сделав столько приседаний и отжиманий, сколько смог, а затем пробежал две мили так, как будто участвовал в забеге.

Сдача нормативов по физподготовке была нужна только для того, чтобы убедиться, что новобранец находится в достаточно хорошей форме, чтобы выдержать изнурительные физические нагрузки на отборочном курсе. Как и в европейских школах коммандос, здесь проводились длительные марш-броски с тяжелым грузом и оружием, а также тесты на ориентирование на местности. Однако в спецназе особое внимание уделялось командной работе — ведь их главная задача заключалась в том, чтобы заставить местных жителей сформировать свои собственные отряды обороны, — поэтому в групповые упражнения входило преодоление полосы препятствий, а также переноска длинных телеграфных столбов или поиск способов, как совместными усилиями протолкать старый пикап с отсутствующим колесом на расстояние в восемь миль, неся при этом все свое личное снаряжение и оружие.

Во время групповых упражнений кандидаты не могли подбадривать или давить на своих товарищей. Они должны были бороться сами, а значит, должна была бороться и вся группа. Однако было вполне нормально, если лидеры выходили вперед и, не говоря ни слова, брали на себя ответственность.

Я стал одним из таких лидеров. Когда другие падали духом, я гордился тем, что становлюсь сильнее. Я помогал всем, чем мог, даже если это означало положить дополнительный мешок с песком на рюкзак и нести еще два или три мешка в руках, чтобы облегчить ношу других членов моей группы. Что бы это ни значило.

Упражнения позволял выявить лучшие и худшие качества кандидатов, иногда приводили к спорам и ссорам, когда люди ломались. Личности менялись, как в реалити-шоу, где участники начинают как друзья, но, когда дело доходит до драки, вцепляются друг другу в глотки. Но я старался сохранять хладнокровие, и большинство персональных конфликтов обошло меня стороной, поскольку я сосредоточился на завершении процесса отбора.

Шли дни, и кандидаты начали выбывать. Это было похоже на вирус: один парень увольнялся, а потом это распространялось на других. Стоило кому-то добровольно отказаться от продолжения курса, как слухи об этом быстро распространялись, и вот уже другие парни садились в грузовик, чтобы их отвезли обратно в казарму, где они собирали свое снаряжение и отправлялись обратно к месту своей службы.

Такой уход лишал кандидата шансов стать «зеленым беретом», а это не входило в мои планы. Я никогда не сдавался, даже в конце, когда мне предстояло совершить финальный тридцатидвухмильный марш-бросок на время, который нужно было пройти, неся груз весом в сорок пять фунтов.

После завершения программы отбора и оценки моей следующей остановкой должен был стать «Q-курс», на котором я должен был получить свою воинскую специальность в спецназе — специалиста по инженерному делу. Тем временем я вернулся в свое парашютно-десантное подразделение в Форт-Брэгг.

Хотя я был рад, что прошел через отборочный процесс в спецназ, оставался один недочет — я пропустил операцию «Правое дело», вторжение США в Панаму 20-го декабря 1989 года с целью свержения диктатора Мануэля Норьеги, которого Соединенные Штаты обвиняли в торговле наркотиками, а также в том, что он подвергал опасности американских граждан в стране.

Во время этой боевой операции мы с Дебби находились дома в Индиане, навещали свои семьи на рождественские каникулы. Мое парашютно-десантное подразделение не входило в состав сил вторжения, однако наблюдать за происходящим по телевизору все равно было неприятно.

Неучастие в боевом развертывании меня сильно тяготило. Мне хотелось узнать, что такое бой. Я должен был узнать, на что это похоже. Маленьким мальчиком я играл в солдатиков, а подростком смотрел военные фильмы, сидя на краешке кресла и восторгаясь тем, как героические американские воины преодолевают невозможные трудности и побеждают злых людей.

А теперь, когда я был подготовлен к боевым действиям, я сидел дома, украшал рождественские елки, навещал старых школьных друзей и заливал свое горе. Мне было интересно, чем занимаются мои друзья в Панаме и даже кого они там убивают. В общем, настроение у меня было далеко не рождественское.

Через несколько месяцев я снова был в полном порядке и усердно выполнял все требования по подготовке специалиста сил спецназа. Затем, в сентябре 1990 года, была достигнута моя первая большая цель — завершение подготовки и выпуск.

*****

Пришли Дебби и моя семья. Моя сестра Шелли, в частности, гордилась мной; она видела разительную разницу между обычным солдатом, который слишком много пил и ссорился с женой, и молодым «зеленым беретом», который сейчас стоял перед ней. Я светился от гордости, и она была рада за меня.

Дебби тоже была счастлива. Я сказал ей, что, когда стану «зеленым беретом», покончу со всеми школами и буду реже уезжать. Особую гордость испытывал мой отец. Он хотел знать все, через что я прошел, и что ждет меня впереди.

После выпуска, как и все новоиспечённые «зеленые береты», я начал четырехмесячный курс обучения в языковой школе в Форт-Брэгге.

Примерно через месяц после начала языковой подготовки ко мне подошли двое людей, Майк и Джон, — тот самый парень, который подверг сомнению мою тактику и закончил разговор словами «я убил много людей». Они спросили, знаю ли я о Подразделении и не хотел бы я пройти туда отбор, добавив, что заприметили меня еще во время подготовки и решили, что у меня есть все необходимое, чтобы хотя бы попробовать.

— Конечно… эм… звучит здорово, — ответил я. — Да, я бы хотел попробовать. Когда начинать?

На самом деле я мало что знал о Подразделении, как его называли на базе. Только то, что эти люди были скрытными, одевались по гражданке, носили длинные волосы и бороды, надевали солнцезащитные очки «Окли» и носили пейджеры. Несмотря на обычную ревность к другим группам специального назначения, большинство, похоже, относилось к Подразделению с большим уважением, поскольку большинство его сотрудников были рейнджерами, армейскими спецназовцами и даже иногда «морскими котиками» или морскими пехотинцами.

Я знал, что Подразделение работает по всему миру в составе небольших групп, спасая заложников, убивая террористов и даже уничтожая наркокартели. Ходили слухи, что у них был «неограниченный бюджет» для проведения операций — неслыханная экстравагантность для американских военных, — но они избегали любой публичности. Их операции редко попадали в новости, а если и попадали, то армия обычно приписывала их какой-нибудь другой части.

Мне нравилась вся эта мистика и секретность, окружавшая Подразделение, и я был счастлив, что меня заметили и пригласили пройти испытание. Предполагалось, что это лучшие из лучших, и меня это привлекало. Я получу лучшее снаряжение, буду работать с лучшими из лучших, путешествовать по миру, уничтожать плохих парней и защищать свою страну. О том, что это может означать для меня, моей семьи и друзей на личном уровне я не задумывался.

*****

Один из людей, Майк, объяснил мне процесс отбора в Подразделение и сунул мне карточку с номером.

— Позвони им сейчас, — сказал он.

В том, как Майк сделал ударение на слове «сейчас», было нечто такое, что я понял: это значит сделать звонок прямо сейчас, а не ждать до конца дня. После того как двое парней ушли, я так и поступил. Меня удивило, что человек, ответивший на вызов, похоже, уже знал обо мне и просто ждал моего звонка. У них были готовы все необходимые документы, чтобы отправить их мне. Впервые я почувствовал, насколько эффективно работает Подразделение.

Из-за телефонного звонка я опоздал на занятия по иностранному языку. Но это не имело значения. Теперь я стремился к более высокой цели, и это было все, о чем я мог думать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Март 1991 г.

Западная Вирджиния

Промокший до костей, покрытый грязью и растительностью, с красными от недосыпа глазами, я вышел из леса на грунтовую дорогу и, пошатываясь, направился к перекрестку, надеясь увидеть там армейский грузовик. Если так, то я садился в него и убирался к чертовой матери.

Я шел уже восемнадцать часов, постоянно передвигаясь по самой труднопроходимой местности во всей гористой Западной Вирджинии, неся на спине рюкзак весом более восьмидесяти фунтов и массогабаритный макет винтовки, который весил еще семь фунтов. Добавьте сюда обезвоживание после нескольких часов поноса, а затем голод, и вы поймете, что я был истощен до предела.

Более того, я был морально сломлен и готов бросить все. Был готов отказаться от того, чтобы стать специальным оператором первого уровня в Подразделении, самом элитном и секретном антитеррористическом формировании Вооруженных сил США. Я просто вернулся бы в базовый лагерь, собрал свое снаряжение, а затем сел бы в автобус в аэропорт, чтобы улететь обратно в Форт-Кэмпбелл, поджав хвост. И я не собирался возвращаться, чтобы что-то переделать. Со мной было покончено.

Для меня уже не имело значения, что изнурительный форсированный марш-бросок через всю страну, известный под благозвучным названием «Долгая прогулка», был крайним физическим испытанием в требовательном процессе отбора в Подразделение, который, как известно, был длиннее, чем любой другой отборочный курс на планете. Я должен был находиться уже близко к его окончанию, но насколько близко, я не знал, и меня это уже не волновало. Впервые после победы над детским хулиганом в Индиане я сдался.

«Наверное, я все равно бы не справился», — подумал я.

*****

Я с самого начала знал, что велика вероятность того, что пройти отбор, который печально известен тем, что ломает даже лучших солдат, мне не удастся, и я вновь окажусь в 5-й группе Сил спецназа. Тем не менее, столкнуться с такой реальностью было жестоко.

Самым большим разочарованием стало то, что всего шесть месяцев назад я был на вершине мира из-за того, что мне предложили пройти отбор в Подразделение. В ходе подготовки к отбору мне сообщили, когда и где меня заберут, а также что можно и что нельзя брать с собой — никаких GPS-устройств, мобильных телефонов или раций. Уточнили даже, какой тип ботинок разрешен. Кадровый сотрудник Подразделения, он же инструктор, должен был встретить меня в аэропорту в Западной Вирджинии, где будет проходить процесс отбора. Меня также уведомили, что мне расскажут то, что я должен знать и когда я должен это знать — ни больше, ни меньше. Как я понял позже, это было мантрой на протяжении всего отборочного процесса.

По прибытии в Западную Вирджинию мы с другими кандидатами бродили по небольшому аэропорту в поисках инструкций о том, что делать и куда идти. Вскоре появился микроавтобус, снаряжение было погружено, и мы отправились на место отбора в близлежащие горы.

Там нас проводили в казарму и велели выбрать койку. В одном конце помещения висела доска, на которой, как нам сообщили, каждое утро будет написано все, что нам нужно знать. Никаких устных указаний о том, что нам делать, никто отдавать не будет.

*****

Процесс отбора состоял из нескольких этапов: административного, обучающего, и этапа стресса. Все это не имело никакого отношения к оружию или боевым навыкам — для тех, кто пройдет отбор, это будет позже, на курсе боевой подготовки операторов.

Как я понял, процесс вступления в ряды Подразделения означал, что меня будут оценивать постоянно: начиная с того самого дня, как я позвонил вербовщику, и до того дня, когда я выйду на пенсию или погибну. Подразделение требовало совершенства. Действуя в составе небольших групп — вплоть до команд из двух человек, — каждый оператор Подразделения должен был рассчитывать не только на выполнение своей работы, но и на выполнение задач, которые в обычном армейском подразделении были бы возложены на нескольких человек.

Командование было предано Подразделению как единому целому, а не только тем, кто входил в его состав. Если кто-то оступится — физически или психологически, — он вылетит. Единственный способ избежать этого — постоянно тренироваться, не переставая при этом задаваться вопросом, достаточно ли он хорош.

*****

Однако цель Подразделения заключалась не в том, чтобы отсеять кандидатов во время отбора. Инструкторы учили тому, что было необходимо каждому кандидату, а затем предоставляли им все возможности для достижения успеха.

Однако я быстро понял, что единственный человек, которого волновало, попаду ли я туда, — это я сам. Подразделению было все равно — кандидат либо обладал всем необходимым, либо нет. Никто не собирался меня подбадривать, и никто меня не вдохновлял. Также никто не пытался меня отговаривать. Я должен был делать это сам или не делать вовсе.

Административный этап начался в первое утро и представлял собой частично тест на уровень физической подготовки и частично психологическое обследование. Тест на физическую подготовку начинался с отжиманий и приседаний на время, упражнения «бег, уклонение и прыжки», отползания назад и кросса на две мили в ботинках и камуфлированной боевой униформе. После того, через что мне пришлось пройти перед этим испытанием, я справился.

Затем нас погрузили в грузовики и отвезли в бассейн, где мы должны были пройти тест на «защиту от утопления». Кандидаты должны были несколько минут продержаться в воде, надев форму, а затем проплыть сто метров, не касаясь дна и бортиков. Тест на «защиту от утопления» был нужен для того, чтобы убедиться, что каждый сможет справиться с переправой через ручьи во время этапа стресса.

После тестов на физическую подготовку и плавание мы с другими кандидатами провели день, заполняя бумаги и проходя психологическое обследование. Все эти тесты были призваны определить, можно ли кандидатам продолжать отбор.

Тех, кто уходил или выбывал из процесса отбора, остальные кандидаты больше не видели. Их сумки таинственно исчезали, они ели в разное время, и их отправляли в другую казарму, чтобы дождаться процедуры отчисления и как можно скорее вернуть на родную базу. Те, кто отвечал за отбор, хотели, чтобы уход или травмы не повлияли на тех, кто еще пытался пройти отборочный курс, — синдром «плохого яблока». В Подразделении хотели быть уверенными, что если кандидат увольняется, ему некого будет в этом винить, кроме себя.

При всем при этом к кандидатам не обращались по имени или званию. Любые знаки различия на нашей униформе были сняты. Это означало, что никто не был главным, если только кандидат сам не брал на себя ответственность в той или иной ситуации. Хотя для того, чтобы понять это, потребуется время, основное различие между отбором в армейский спецназ, где особое внимание уделялось командной работе, и отбором в Подразделение заключалось в том, что в последнем случае основное внимание уделялось индивидуальной инициативе и эффективности.

Вместо имен и званий каждый день кандидатам присваивали различную комбинацию цвета и номера, например, «Голубой-2». Каждый из нас должен был запоминать свой цвет и номер, что, по мере того, как отборочный курс продолжался, а мы становились все более измотанными, превращалось в неприятную, но необходимую обязанность. Некоторые писали свой цвет и номер на руке; я же предпочитал записывать его на листке бумаги и класть в планшет с картой для быстрого запоминания.

После инструктажа в классе кандидаты проходили настоящие физические испытания. В рюкзаки укладывали груз и нас отвозили на место, где мы начинали карабкаться вверх и вниз по гористой местности. С каждым днем вес переносимого груза увеличивался. Чтобы убедиться в том, что наши рюкзаки весят правильно, имелись весы, которые учитывали, что потребление пищи и воды уменьшает вес рюкзака. Обмана быть не могло — рюкзаки взвешивали перед каждым выходом и после него, а также случайным образом на контрольных пунктах вдоль тропы, и горе тому кандидату, который явился с облегченным рюкзаком. Это означало, что инструктор запишет это в личное дело, а камень, весящий больше недостающего количества килограммов, будет добавлен в рюкзак до дальнейших распоряжений.

Нам показывали, как повышать свою эффективность в качестве солдат, например, как пить во время движения. Инструктор останавливал группу, чтобы мы могли попить, а тем временем другой инструктор продолжал идти, употребляя воду на ходу. Через две минуты инструктор, оставшийся с кандидатами, указывал на своего коллегу, который продолжил идти дальше, отмечая расстояние, которое он преодолел, пока мы стояли.

Другой пример — как сохранить энергию, но при этом преодолеть бóльший отрезок пути. Бежать по склону, энергично идти по ровной местности, экономить силы на подъемах, но никогда не прекращать движение к цели.

Касательно всего, что должны были делать кандидаты, то нам сначала объясняли, как это делать, затем показывали и давали возможность попрактиковаться, прежде чем инструктор начинал за нами следить. До меня дошел смысл уроков и показов — на счету каждая секунда; продолжайте двигаться, пока не дойдете до конца, и важность этого становилась все более очевидной по мере продолжения отборочного процесса.

После трех дней пеших маршей с инструкторами мы провели еще восемь дней, таская рюкзаки милю за милей по горам самостоятельно. Нам указывали место назначения, но не говорили, сколько времени у нас есть, чтобы добраться до него. Для меня это означало, что нужно идти как можно дольше и стараться изо всех сил, или же рисковать не уложиться в срок. Я боялся, что меня посадят в грузовик, который стоял у «другой» казармы — той, из которой никто не возвращался.

Шли дни, и обычные армейские правила и распорядки дня стали уступать место более свободному образу несения службы в Подразделении, который первоначально меня и привлек. Однако от кандидатов все больше и больше требовалось быть там, где нужно, и делать то, что нужно, без дополнительных указаний.

Медосмотр проводился каждое утро. От процесса отбора никого не отрывали, если только его недомогание не становилось опасным для жизни. Однако кандидатам сообщали об их физическом состоянии, а затем позволяли выбрать, стóит ли продолжать или нет.

Если у кого-то явно имелась серьезная травма, его спрашивали, не нужно ли ему обратиться к медику. Но если кандидат отвечал: «Мне это зачтется как время?», то единственным ответом было повторение вопроса: «Хотите ли вы видеть медика?». За кулисами разрабатывались планы по обеспечению безопасности кандидата, но начать разговор должен был он сам.

Каждый день на этапе обучения кандидатов становилось меньше, чем накануне. Некоторых снимали из-за травм, но большинство просто уходило, подойдя к инструктору и объявив:

— Я хочу уйти добровольно.

В Подразделении был свой способ сигнализировать о постоянно уменьшающемся количестве кандидатов. Начиная с первого дня в классе было столько стульев, сколько было кандидатов. Не больше и не меньше. Если кто-то уходил добровольно или отстранялся от отбора из-за травмы или из-за того, что не успевал завершить марш-бросок за требуемое время, он уходил, а на следующее утро его стул убирали из комнаты. О проценте отсева ходили только слухи, однако командиры Подразделения никогда не говорили об этом и не стремились к определенной величине. Кандидат в Подразделение либо попадал, либо не попадал, основываясь на своей физической выносливости и психологической устойчивости, способности достигать целей, используя минимальный объем информации, а также при условии своевременного и профессионального выполнения задач в сложных и суровых условиях.

Оглядывая других парней, которые шли вместе со мной, я заметил, что все они были на целую ступень выше тех, кого я видел в других армейских частях, даже в спецназе. Некоторые из них выглядели как суперсолдаты — внушительные грубияны, но многие были похожи на меня — не особо впечатляющие физически, но крепкие.

На самом деле, казалось, что наибольшие трудности испытывали и быстрее всего уходили люди с двумя типами телосложения, — это крупные культуристы и самые маленькие кандидаты. Им приходилось либо таскать вместе с рюкзаками вверх и вниз по горам большой вес своего собственного тела, либо бороться со слишком большим весом по сравнению со своими размерами.

Я видел, как одни из самых выносливых людей на планете добровольно уходили и со слезами на глазах возвращались на свои родные базы. Я знал, что они вернутся в свои подразделения все такими же превосходными солдатами, но боль от неудачи в чем-то столь важном для сердца воина оставалась глубокой. Утром в классе не будет хватать их стула. Я же твердо решил, что, когда отбор закончится, мой стул останется.

*****

Как только закончился этап обучения, начались физические испытания. Этот этап был призван проверить все, чему нас научили, а также наши физические возможности. Нам снова предстояло пробиваться вверх и вниз по горам Западной Вирджинии с увесистыми рюкзаками, но на этот раз с дополнительной нагрузкой — нести семифунтовую, окрашенную в оранжевый цвет винтовку без ремня, используя при этом свои навыки ориентирования на местности, чтобы добраться до нескольких контрольных пунктов.

Разница между этими маршами и теми, которые мы совершали на этапе обучения, заключалась в том, что здесь больше не будет взаимодействия, советов или помощи со стороны инструкторов. Мы также не возвращались в казармы каждую ночь, чтобы принять душ и поспать на койках.

Вместо этого кандидаты ночевали на горе с тем, что принесли с собой для обустройства лагеря и сна. Единственным признаком цивилизации была колея грунтовой дороги, которая шла по склонам. Каждый вечер после марша нужно было принести, распаковать и разложить все вещи — от палаток до спальных мешков. А утром кандидаты должны были собрать все обратно и погрузить в грузовик, чтобы отвезти в новую точку старта. Вечером грузовик снова прибывал в базовый лагерь с сумками оставшихся кандидатов.

Я справился с физическим испытанием на этапе стресса так же, как и на этапе обучения, объяснив это тем, что предусмотрительно постоянно тренировался перед отбором. Мне казалось, что главное — это остаться здоровым. Любая болезнь, растяжение мышц, вывих лодыжки или даже мозоли могли лишить кандидата шансов. Никакая сила духа не позволит кандидату изо дня в день преодолевать горную местность с ободранными пятками и кровоточащими мозолями.

Однажды вечером в базовом лагере мой приятель по квалификационному курсу армейского спецназа попросил меня помочь ему справиться с огромными мозолями на пятках. Мы знали, что приближаемся к концу фазы стресса, но это означало, что впереди нас ждет так называемая «Долгая прогулка». А из того, что нам было известно о физической подготовке и способности организма продолжать, мы все знали, что на этом этапе отсеивается больше людей, чем на всех остальных этапах процесса отбора в Подразделение, вместе взятых.

Хотя он глотал «Мотрин»[7] как конфеты — обезболивающее в армии считается практически витамином — до такой степени, что гноил свой желудок, мой друг больше не мог ходить, когда его ботинки касались его кровоточащих язв. Поэтому чтобы дать ему шанс выкарабкаться, я отрезал у его обуви каблуки.

Как и все остальные, я был измотан и проводил много времени, размышляя о горячем душе, пицце и мягкой постели. Что я знал с абсолютной уверенностью, так это то, что никогда не уйду добровольно; мне никогда и ничего в своей жизни не хотелось так сильно, как стать частью Подразделения.

Однако это было еще до начала «Долгой прогулки» по самой труднопроходимой местности Западной Вирджинии. Начиная прямо с ночи.

Никто из кандидатов не знал, когда именно начнется «Долгая прогулка», но после недели жизни под открытым небом в горах нас отвезли обратно в казарму и сказали, что у нас есть час, чтобы принять душ, собрать карты, сложить их в соответствии с инструкциями и вернуться к грузовикам.

Затем нас отвезли на два часа в неизвестное место, находившееся в Национальном парке дикой природы, где не было дорог для спасательных машин. Там нам велели как можно лучше отдохнуть и ждать старта около полуночи. Я растянулся в своем укрытии, размышляя о том, что ждет меня впереди. Мне и раньше доводилось ходить на далёко, но я никогда не был так измотан, как в этот раз, и не переносил такого большого веса. Я попытался немного поспать, но решил, что мне нужно запастись как можно большим количеством калорий для предстоящего испытания. У кандидатов были энергетические батончики, но многим людям они не понравились, поэтому я съел и их. Только после этого мне удалось заснуть.

*****

Когда я проснулся около полуночи, было темно и холодно. От всех этих маршей и переходов я окоченел. Но хуже всего было то, что из-за чрезмерного потребления энергетических батончиков у меня начался сильный понос. Каждые несколько минут мне приходилось бежать в лес, чтобы облегчиться. Кишечные расстройства продолжались до тех пор, пока нас не доставили на грузовике к месту старта.

Больше никакой помощи друг другу, никаких разговоров. Передвигаться по пересеченной местности, не приближаясь ближе чем на двести метров к дороге или тропе, если на то нет дополнительных указаний. Кандидатов отправляли в темноту по одному с интервалом примерно в тридцать минут.

Когда подошла моя очередь, я получил инструкции, после чего меня спросили, есть ли у меня вопросы.

— Вопросов нет, — ответил я, хотя у меня их было миллион. Я почти ничего не знал о «Долгой прогулке», кроме ее продолжительности и того, что один кандидат утонул, пытаясь перебраться через разлившийся ручей. Под мелким моросящим дождем меня отправили в путь.

Я прошел около пятисот метров, чтобы убедиться, что нахожусь вне поля зрения инструкторов на исходной точке, и сел. Меня все еще мучила диарея, и я чувствовал, что из-за этого слишком быстро устаю. Кроме того, из-за головокружения мне с трудом удавалось вспоминать, что мне сказали. Я понял, что это не самое лучшее начало, и начал паниковать. Демоны сомнений начали задавать свои вопросы: «Что сержант-майор сказал делать в этот момент? Какие были инструкции?»… — но я заставил себя собраться и отмахнулся от своих сомнений. К черту все, буду идти, пока не перестану.

Вскоре я обнаружил, что запутался на пересечении троп. По тропе, ведущей в гору, виднелась цепочка огоньков ChemLights, а слева от них виднелся еще один ряд фонарей. Я не мог вспомнить, что мне говорили о химических источниках света. Следовать ли мне за ними? Игнорировать их? Почему я не могу вспомнить?

Я решил, что если бы инструкторы не хотели, чтобы я следовал за огоньками, они бы не поставили их на тропе, и поэтому пошел за ними в гору.

Потом, сидя на корточках у тропы, все еще пытаясь справиться с диареей, я увидел полдюжины огоньков внизу у подножия. Быстро натянув штаны, я побежал обратно к тропе.

После быстрого и несанкционированного обсуждения с другими кандидатами я убедил их, что они движутся в неправильном направлении, и если они будут туда идти, то вернуться в исходную точку. Они последовали за мной, однако через некоторое время решили, что все-таки шли по верному пути, и после еще одного несанкционированного обсуждения вернулись на ту дорогу, по которой шли изначально.

Подумав об этом, я решил, что если столько людей убеждены в своей правоте, то я, должно быть, ошибаюсь и пришел к выводу, что меня, должно быть, занесло, когда я сошел с тропы, поэтому решил последовать за остальными кандидатами, — однако пройдя всего пятьсот ярдов, остановился, сказал остальным, что уверен в правильности своего решения, и снова повернул назад. В одиночку.

Через несколько километров я вышел к перекрестку на тропе. Я мог либо свернуть влево, либо продолжить движение в том же направлении. Пошарившись в кустах, я нашел знак, указывающий направление, в котором шел. Остальные, видимо, пропустили его и повернули обратно к исходной точке — именно так я и подумал, увидев их в первый раз. Я раздвинул кустарник, чтобы знак видели другие, и продолжил свой путь.

Это был ценный урок: доверяйте своим суждениям, даже если все остальные считают, что вы ошибаетесь. Но в тот вечер мне оставалось только надеяться, что ворчливый голос в моей голове, обративший меня в нужное русло, действительно прав.

После долгих мысленных споров и замешательства я решил, что наконец-то близок к финишу. Я направился к следующей контрольной точке, расположенной на вершине горы передо мной. На карте была обозначена лесовозная тропа, которая зигзагом вела к вершине, но был и другой вариант — идти прямо в гору.

Обеспокоенный тем, что я потерял много времени из-за своего фальстарта, я выбрал последний вариант — прямо в гору, но вскоре пожалел о своем выборе, продираясь сквозь заросли горного лавра с перепутанной паутиной гибких ветвей, которые слишком толстые, чтобы их резать, и слишком упругие, чтобы сквозь них ходить. Это был сущий кошмар — продираться сквозь них, пока они цеплялись за ноги и снаряжение.

Не имея возможности идти, я, в конце концов, начал бросать рюкзак впереди себя, а затем ползти за ним, неся винтовку. Эта стратегия не сработала, когда я попытался воспользоваться компасом, который был привязан к поясу — он пропал, оторванный от шнурка проклятым горным лавром.

— Твою мать! — выругался я. Без него я заблужусь и, возможно, даже буду вынужден сойти с дистанции; я никогда не дойду от одной контрольной точки до другой. Глядя вниз по темному склону со всеми этими лианами, осыпями и камнями, через которые я перелезал, чтобы добраться до этого места, мне захотелось плакать. «Мне никогда не удастся найти его здесь», — подумал я.

Несколько минут я сидел и раздумывать о том, чтобы все бросить. Но я никогда ничего не бросал и не хотел начинать, не попытавшись хотя бы найти компас. Оскальзываясь, я начал спускаться обратно, и, к счастью, далеко идти не пришлось. Компас оказался всего в нескольких ярдах ниже по склону, затерявшийся под листьями. Это было чистой удачей, что я его нашел.

Наконец я добрался до контрольной точки и нашел инструктора, который дал мне воды и, впервые с начала отбора, произнес несколько простых слов ободрения. Однако новости были не очень хорошими: мне предстояло пройти еще несколько миль — по крайней мере, до вершины другой горы.

Мокрый, покрытый грязью и остатками растений, я отправился вперед, но был истощен. Я чувствовал запах аммиака, запах разрушающихся мышц. Мои ботинки промокли насквозь, и на ногах появилась траншейная стопа — крайне болезненное состояние, вызванное мокрыми ботинками. Понос по большей части прошел, но у меня оставалось мало энергии и нарастало ощущение все бóльшего головокружения.

Начали закрадываться сомнения, смогу ли я дойти до конца. Действительно, какое мне вообще было до этого дело? Я заставлял себя думать о том, что мне тепло, сухо и я могу вернуться домой, в казарму или в грузовик — куда угодно, только не туда, где я находился. Но я шел вперед, заставляя себя ставить одну ногу перед другой.

Пройдя еще несколько миль, я подошел к перекрестку на дороге. Я был готов — побежден физически, раздавлен психологически и морально. Мне больше не хотелось находиться в Подразделении. Просто отвезите меня на грузовике на базу, дайте душ, немного сна и обратный билет в Форт-Кэмпбелл.

«Наверное, я все равно бы не дошел», — подумал я.

В голове пронеслись слова, которые перед началом «Долгой прогулки» сказал мне друг, что даже если я дойду до конца, меня все равно могут отвергнуть. «Ты молод, — объяснил он, — возможно, слишком молод для того типа людей, которых ищет Подразделение». В отличие от других формирований специального назначения, таких как «морские котики» или армейские рейнджеры, куда набирали молодых и энергичных, в Подразделении предпочитали более взрослых и зрелых солдат.

Мой друг также заверил меня, что отказ по причине возраста не станет концом моей мечты попасть в Подразделение, отметив, что процесс отбора предусматривает две попытки. Но я не мог себе представить, что не попаду. Унижение от попытки стать «лучшим из лучших» и быть при этом отвергнутым, а затем вернуться в 5-ю группу армейского спецназа, пусть даже в прославленные «зеленые береты», было бы слишком сильным. Но это было до того, как несчастные ночь и день, во время которых я довел свое тело и разум до предела выносливости, сломили мой дух.

Как бы то ни было, грузовика, который, как я надеялся, будет простаивать на перекрестке, там не оказалось. Я был один.

После того, как я потратил несколько минут на то, чтобы собраться с мыслями, разочарование сменилось благодарностью. Если бы меня ждал грузовик, той уйти было бы проще. Теперь же у меня не оставалось иного выбора, кроме как продолжать путь. Я опустил голову и отправился дальше.

Наконец, поздно вечером, я добрался до крайнего, как мне показалось, контрольного пункта, но узнал, что есть еще один. Это было уже чересчур. У меня во рту уже начали формироваться слова «я хочу уйти добровольно», но усилием воли их удалось проглотить. Просто продолжай идти, пока не закончишь.

Ненавидя саму жизнь, я поплелся вверх по тропе, которая на самом деле из-за дождя, который шел всю ночь и весь день, была больше похожа на ручей. Я прошел всего около восьмисот ярдов и как раз проходил мимо большого валуна, жалея себя и разглядывая свои изуродованные, залитые водой ботинки, когда оттуда послышался чей-то голос. Я остановился и снова услышал, как голос четко и твердо произнес мое имя:

— Сержант Саттерли.

С самого начала отбора ко мне не обращались ни по какому имени, кроме цвета и номера. В начале «Долгой прогулки» мне присвоили обозначение «Красный-2», поэтому я на мгновение растерялся, услышав свое имя и подняв голову, чтобы увидеть двух человек, сидящих на валуне. Первый, крупный, но не особо высокий мужчина с темными волосами и глубоким голосом, просто сказал:

— Этап стресса закончился.

Я нахмурил брови.

— Что вы имеете в виду? — спросил я в оцепенении.

Второй человек, более высокого роста, сжимающий во рту сигару, перефразировал слова своего собеседника.

— Ваш отбор закончился.

— Почему? Что вы имеете в виду? — пролепетал я. Меня вдруг охватил ужас от того, что эти двое говорят мне, что я провалился и что я не стану сотрудником Подразделения.

Первый из них спрыгнул со скалы и попытался помочь мне снять рюкзак, но я ему не позволил — не для того я зашел так далеко, не для того столько страдал, чтобы мне сказали, что моя мечта закончилась.

После недолгой борьбы я наконец понял, что меня не выгоняют. Они сообщили мне, что я завершил «Долгую прогулку», и с физическим испытанием отбора покончено.

Испытав облегчение, я позволил двум людям — как я узнал позже, это были Дик Д., главный сержант-майор Подразделения, и генерал Билл Г., его легендарный командир, — отвести меня к костру. Там я оказался единственным кандидатом.

Остаток дня и вечер прошли как в тумане. Я сидел у костра, уплетал бутерброды и запивал их немецким глинтвейном — горячим вином с пряностями, который подогревали на огне. Когда подъехал микроавтобус, я забрался в него, лег на пол и отключился.

Сколько часов я проспал, я не знаю. Из-за плохой погоды вертолет, который должен был нас забрать, не смог вылететь, и нам пришлось еще несколько часов ехать обратно в микроавтобусе. Наконец нас с еще одним кандидатом, прошедшим курс, высадили в «хорошей» казарме. Я нашел пластиковый стул и затащил его в душ, где просидел несколько часов, позволяя теплой воде себя омывать.

Из примерно семидесяти человек, начавших «Долгую прогулку» вместе со мной, до конца дошли только около двадцати. Мой друг, чьи каблуки я снял, не дошел; он потерял сознание на одной из последних гор, когда остановился, чтобы отдохнуть. Его нашли на следующий день, когда он не отметился на контрольном пункте. Как бы он ни хотел попасть в Подразделение, тело его подвело.

Однако завершение марша еще не означало, что кого-то из нас приняли в Подразделение. Никто еще не знал, уложился ли он в установленный срок, да к тому же еще предстояло пройти психологическую оценку и отборочную комиссию.

Оставшаяся часть недели прошла в беседах с психологом Подразделения и заполнении анкет. Подразделение не оставляло попыток выбрать тех, кто войдет в его элитные ряды. Один из вопросов, заданных мне во время этого процесса, и который останется со мной на долгие годы, касался сценария, в котором я являлся руководителем операции. Если бы эта операция провалилась, война была бы проиграна; однако, высадившись на вражеской территории, один из моих людей был тяжело ранен и не мог действовать.

— Каковы были бы ваши действия в такой ситуации? — спросил психолог.

Я задумался о том, существует ли правильный или неправильный ответ на такой вопрос. Как можно выбрать между жизнью солдата и судьбой многих других людей?

— Я бы оставил с ним охранение, — ответил я. — Затем взял бы с собой минимальное количество людей, необходимое для выполнения боевого задания.

Другие кандидаты отвечали, что застрелят солдата и похоронят его, потому что операция важнее; кое-кто говорил, что отменят задание, чтобы спасти солдата.

Я сомневался, готов ли я психологически к таким решениям, но единственное, что умел делать, — это отвечать как можно лучше и не беспокоиться о том, правильно ли я ответил.

Наконец меня вызвали на отборочную комиссию: командир Подразделения полковник Питер Ш. и его главный сержант-майор Дик Д., командиры и главные сержант-майоры каждого из трех эскадронов, командир и старший сержант-майор отборочной группы, психологи Подразделения и другие незнакомые мне люди.

Нет нужды говорить, что внушающая трепет экспертная группа должна была задавать вопросы и оценивать ответы от двадцатичетырехлетнего человека. Вспоминая то, что мне говорили другие, я понял, что многие их вопросы были направлены на то, чтобы определить, достаточно ли у меня зрелости для службы в Подразделении. Я начал беспокоиться, когда они отметили, что у меня не так уж много опыта: ни одного боевого выхода, и ни единого участия в специальных операциях.

После шквала вопросов и криков в ответ я находился на грани нервного срыва, когда меня попросили выйти из комнаты. Я сидел в холле и размышлял над своими дальнейшими действиями, придя к выводу, что с Подразделением покончено. Но я только что повторно поступил на службу, так что уйти с нее я не мог. В голове пронеслись видéния, как лысый сержант-майор издевается надо мной и заставляет следующие четыре года рисовать значки и расставлять камни вместе с саперами. Я оказался в полной заднице.

После того как прошла, казалось бы, целая вечность, — хотя, вероятно, это было не более десяти минут, — мне велели вернуться в комнату. Когда я уселся, Питер Ш., командир, начал.

— Что ж, сержант Саттерли, вы молоды…

— Вообще-то, очень молод, — добавил Дик.

«Отлично, они собираются сказать мне, что мне недостает зрелости, но что я могу вернуться и попробовать еще раз, — подумал я. Мне захотелось заплакать, и я прикусил губу. — Я больше никогда не буду заниматься этим дерьмом, я…»

— Но мы считаем, что у вас есть все, что нам нужно, — закончил Питер. — Добро пожаловать в Подразделение.

В тот же миг мой мир изменился. Я не знал, на что только что подписался, и как это отразится на всей моей жизни и на людях, которых я любил, но точно знал, что оказался там, где мне самое место.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Август 1991 г.

Форт-Брэгг, Северная Каролина

ВОИНЫ ВСЕГО МИРА

Штаб и учебные площадки Подразделения располагались в отдаленном районе огромного комплекса Форт-Брэгга, где также дислоцируется 82-я воздушно-десантная дивизия и Группа специальных операций Армии США. Само расположение окружено лесом, поэтому во время первого посещения я был удивлен, когда, пройдя сквозь деревья, увидел массивную группу зданий, появившихся, казалось, из ниоткуда.

В главном корпусе Подразделения, расположенном на территории бывшей армейской базы, когда-то размещались заключенные, а теперь здесь находились учебные классы и административные помещения. По обе стороны от центрального корпуса, достаточно большого для того, чтобы в нем можно было загружать машины перед боевыми операциями, располагались жилые помещения для бойцов.

На территории находились современные стрелковые тиры и арсенал с боеприпасами, а также «стрелковые дома» — без крыши или с мостиками сверху, чтобы за действиями штурмовиков можно было наблюдать сверху. Там были здания из бетона с дверями, коридорами и комнатами, где операторы отрабатывали ближний огневой бой. На другом полигоне располагался небольшой городок для отработки навыков ведения городского боя.

В ходе тренировок нам поручали спасать заложников, захватывать или уничтожать «особо важные цели» — террористов, повстанцев или наркобаронов. Умение сотрудников Подразделения вести ближний бой в помещении — перебегать из комнаты в комнату, атакуя защитников с расстояния всего в несколько футов — стало их отличительной чертой, ключевым боевым навыком.

1-й оперативный отряд специальных операций, широко известный просто как «Подразделение», был сформирован в 1977 году после нескольких, ставших широко известными, террористических событий, произошедших ранее в том же десятилетии. Создатель отряда, полковник Чарльз Беквит по прозвищу «Атакующий Чарли», офицер спецназа и ветеран боевых действий во Вьетнаме, был отправлен по обмену в Специальную Авиадесантную Службу — известное британское подразделение спецназа, которое специализировалось на борьбе с терроризмом, освобождении заложников и преследовании особо важных целей.

Впечатленный методами подготовки и отбора британцев, Беквит считал, что в армии США необходимо создать аналогичное «подразделение специальных задач». Получив, наконец, разрешение от Министерства обороны, он вместе с полковником Томасом Генри сформировали Подразделение по образцу и подобию британского. В его «устав» вошли, прежде всего, спасение заложников и борьба с терроризмом, а также проведение разведки и специальных мероприятий против особо важных целей.

Подразделение подчинялось вышестоящему штабу командования Сил специальных операций, а по сути отчитывалось только перед президентом США. Для выполнения своих сверхсекретных задач в любой точке мира, ему также был предоставлен практически неограниченный бюджет, включая право на пиратское использование вооружения, боевой техники и снаряжения других воинских частей.

Потребовалось два года, чтобы первая группа Подразделения стала боеспособной, как раз ко времени кризиса с заложниками в Иране. Четвертого ноября 1979 года группа из пятидесяти трех американских дипломатов и граждан США была захвачена в заложники иранскими боевиками и удерживалась в американском посольстве в Тегеране. Подразделение получило разрешение на планирование и проведение операции «Орлиный коготь» по спасению и эвакуации заложников в апреле 1980 года. Однако выполнение этой задачи с самого начала было затруднено тем, что Подразделению пришлось работать с другими формированиями Вооруженных сил, включая летчиков морской пехоты, летавших на вертолетах ВМС и не имевших опыта ночных полетов, что требовалось по условиям операции.

С самого начала казалось, что миссию кто-то сглазил: сначала из-за шторма несколько вертолетов, доставленных на авианосце, были вынуждены повернуть назад. Затем, после посадки с опозданием на несколько часов, еще один вертолет вышел из строя, и их осталось слишком мало для выполнения задания. Беквит, который находился на земле в Иране, решил, что это слишком рискованно, и прервал выполнение операции. Затем в результате столкновения одного из вертолетов с самолетом-заправщиком на земле погибло восемь человек, в том числе несколько операторов Подразделения.

Провал этой операции стал огромным конфузом для Соединенных Штатов. Исламское правительство Ирана поспешило воспользоваться этой неудачей, дискредитируя программу создания нового контртеррористического подразделения в целом, и лично Беквита. Однако усилия по исправлению ситуации привели к появлению 160-го авиационного полка специальных операций с целью авиационного обеспечения действий подразделений специальных задач, укомплектованного элитными летчиками и экипажами, которые прошли собственный тщательный отбор, чтобы выявить «лучших из лучших» в своей области. В то же время для проведения морских контртеррористических операций была сформирована 6-я команда «морских котиков», которая, впрочем, в дальнейшем будет заниматься и наземными операциями.

Черная гранитная стелла, стоящая в тихом внутреннем дворике в пункте постоянной дислокации, расположенном в глубине леса в Форт-Брэгге, служит напоминанием о том, насколько смертоносными могут быть операции. Подобно мемориалу в память о войне во Вьетнаме в Вашингтоне, на блестящем темном камне высечены имена бойцов Подразделения, погибших при выполнении своих задач, в том числе и при попытке освобождения заложников в Иране. Имена погибших из других подразделений Сил специальных операций, работавших вместе с Подразделением, таких как рейнджеры и армейский спецназ, высечены на других близлежащих мемориалах. Внутренний дворик спроектирован таким образом, чтобы звуки отдавались эхом, что заставляет посетителей говорить тише в знак почтения к павшим.

Я знал, что публика никогда не узнает большинство имен на мемориале Подразделения, как и о тех «маленьких войнах», которые оно постоянно вело по всему миру против террористов и преступников. Операторы Подразделения гордились тем, что были «тихими профессионалами», которые занимались своим делом, не стремясь к публичности или общественной благодарности.

Большинство операций были строго засекречены и никогда не попадали в газеты или на телевидение. Если все же что-то попадало в новости, Пентагон, публично не признававший существование Подразделения, приписывал ее другим армейским подразделениям или даже военнослужащим других стран. Секретность и аура неуязвимости были важной частью культуры Подразделения, которая прививалась с самого первого дня обучения на курсе боевой подготовки операторов (КБПО). Нас учили, что мы можем достичь всего, и мы тренировались визуализировать победу и никогда не терпеть поражение. Если по какой-то причине существовала вероятность неудачи, мы представляли, как преодолеть эту проблему. Мы были непобедимы. Никто не мог нас тронуть.

*****

Большинству оперативных сотрудников было за тридцать. Подразделение искало зрелых воинов, способных принимать молниеносные решения, не имея всего объема информации, и в самой динамичной и опасной обстановке в мире. Кроме того, — и это уникально даже среди других частей Сил специальных операций, — мы должны были уметь делать это самостоятельно, не нуждаясь в указаниях вышестоящих чинов.

Подразделению также требовались отличные воины на поле боя — физически сильные и исключительно хорошо обученные убийцы, а также сильные лидеры и инструкторы, объединенные в единое целое.

Хотя в эскадроне могло быть до шестидесяти человек, включая специалистов по проникновению на высокозащищенные объекты, медиков и других специалистов, Подразделение обычно действовало небольшими группами. В зависимости от задачи это могло означать, что на вражеской территории работали всего один-два оператора, практически не имея резерва или местной оперативной поддержки. Поэтому каждый оператор должен был уметь планировать и выполнять задачи, которые в других частях могли поручаться нескольким людям — концепция, известная как «умножение сил»[8].

В ходе психологического тестирования кандидатов также оценивали на предмет их моральных и этических качеств. Война, как никакой иной опыт, проверяет характер человека. Действуя самостоятельно, без надзора и даже без свидетелей, Подразделение должно было полагаться на то, что его бойцы будут вести себя так, словно находятся под микроскопом, будь то соблюдение правил ведения боевых действий или международного права.

Психологическая экспертиза проводилась не только для того, чтобы определить моральный компас потенциального оператора. Она также была призвана определить, кто, будучи выходцем даже из элитных солдат, способен выполнять обязанности, требуемые от воина Подразделения.

Одной из таких задач была способность убивать без колебаний. Различные исследования показали, что даже в условиях напряженной борьбы подавляющее большинство бойцов не будут стрелять в противника[9]. В сражениях, где большая численность солдат противостоит другому большому количеству военнослужащих, этот феномен не так важен с военной точки зрения: солдат, готовых убивать, все равно достаточно.

Однако если небольшая группа, скажем, из четырех человек, входит в дом, где в комнатах, за дверями скрываются несколько террористов, возможно даже в присутствии заложников, каждый человек должен быть уверен, что он, не дрогнув, сделает выстрел на поражение. Невыполнение этого требования может привести к гибели не только застывшего оператора, но и его товарищей, а также заложников.

Иногда эту проблему можно было преодолеть с помощью тренировок, однако не каждый боец спецназа был психологически готов к убийству, особенно во время ближнего боя в помещениях — отличительной черты операций Подразделения. А поскольку на оценку, оснащение, обучение и поддержку оператора уходило много ресурсов, Подразделению и его психологам имело смысл пытаться выявить, кто сможет справиться со стрессом и ответственностью за принятие столь важного решения.

Одним из основных навыков, необходимых для выполнения служебно-боевых задач, была инстинктивная точная стрельба. Операторы Подразделения славились своей смертоносной меткостью при стрельбе как из винтовок, так и из пистолетов. Умение правильно распознавать и уничтожать вражеского бойца с близкого расстояния, не причинив при этом вреда ни в чем не повинным людям, находившимся поблизости, делало его критически важным.

Однако в том, как операторы Подразделения научились вести огонь так хорошо, как они это делали, не было никакого волшебства. Отчасти это была практика, но в основном все заключалось во внимании к тому, чтобы раз за разом правильно выполнять базовые навыки.

Об этом свидетельствовал плексигласовый ящик, стоявший в главном корпусе: имевший размеры примерно два на два фута в длину и ширину, и четыре фута в высоту, он был на одну половину заполнен латунными гильзами от автоматического пистолета.45-го калибра, который предпочитали операторы Подразделения, а в другой его половине лежали гильзы от винтовки калибра 5,56-мм. В ящике были тысячи гильз, которые, как мне сказали, представляли собой среднее количество боеприпасов, которые кандидат должен был расстрелять за время своей подготовки.

В первый же день мы начали с основ меткой стрельбы из винтовки, заново научившись держать и стрелять из оружия, отрабатывая выстрелы «всухую» без боевых патронов тысячи раз из различных положений — стоя; стоя на коленях; сидя; лежа… Мы учились каждый раз класть руки на оружие абсолютно одинаково, держать руки и ставить локти без отклонений. Мы отрабатывали правильное дыхание — нажимать на спусковой крючок на выдохе. Снова и снова мы концентрировались на выравнивании прицела и контроле за спусковым крючком, нажимая на него, а не дергая. И наконец, отрабатывали, как восстанавливать прикладку после каждого выстрела, чтобы быть готовым стрелять снова.

Только отточив основы стрельбы, мы отправились на стрельбище и начали использовать боевые патроны. Начав с медленной прицельной стрельбы, мы перешли к «контролируемым парам» — производству двух последовательных выстрелов с использованием переднего и заднего прицелов. Затем мы перешли к т. н. «двойным касаниям» — производству двух выстрелов подряд, но только с использованием переднего прицельного приспособления, что делать было быстрее, но контролировать сложнее.

Отточив технику стрельбы из винтовки, кандидаты затем повторяли тот же процесс с пистолетами. Мы заново изучали или, в некоторых случаях, заново осваивали базовые навыки стрельбы, а затем производили тысячи выстрелов из всех положений, пока не доводили их до совершенства. Только после этого мы переходили на стрельбище — медленная прицельная стрельба, «контролируемые пары», «двойные касания»…

Однако достижение цели в Подразделении не означало, что кандидат мог расслабиться. Это означало переход к следующему испытанию. Опираясь на стабильную платформу, освоенную в ходе стрельбы «всухую», сотрудник затем переходил к отработке следующего приема и продолжал совершенствовать этот процесс — вот что делало операторов Подразделения такими смертоносными. И все это основывалось на базовых принципах ведения огня.

Конечно, стрельба — это нечто бóльшее, чем просто неподвижное стояние на стрельбище и стрельба по мишени. После того как стрельба из винтовки и пистолета была доведена до совершенства, начинали воспроизводиться физиологические препятствия, связанные с боевой ситуацией, которые могли бы повлиять на мастерство стрелка.

Во время боевого стресса у солдата учащается сердцебиение и дыхание. Чтобы имитировать это, тренирующимся нужно было бежать со шлакоблоками в руках к цели, бросать шлакоблоки, извлекать оружие и стрелять, затем поднимать шлакоблоки и бежать к следующей цели. И делать все это на время.

Смысл повторения и следования основам заключался в том, чтобы вбить в мышечную память сам акт стрельбы из оружия и попадания в цель. В этот момент не нужно думать, просто наводишь и стреляешь — без труда убиваешь «плохих парней», позволяя оператору думать о других задачах, например, о том, чтобы мгновенно оценить, что человек не представляет угрозы и в него не нужно стрелять.

После выполнения требований на полигоне, кандидаты во время курса боевой подготовки изучали ближний бой: способность войти в любое неизвестное строение, не зная ни плана этажа, ни обстановки внутри — например, количества вражеских боевиков и возможных заложников, — и планомерно «зачистить» строение, комнату за комнатой, в сценарии захвата заложников или борьбы с терроризмом. Идея заключалась в том, чтобы плавно, быстро и эффективно «протекать» сквозь здание. Каждый человек в группе контролировал разные сектора помещения, поражая угрожающие цели и избегая при этом нанесения ранений тем, кто не представлял угрозы, или важной цели, которую нужно заполучить живой.

«Внезапность, скорость и жестокость действий» — вот характеристики ближнего боя, но не все подразделения Сил специальных операций действуют одинаково. «Морские котики», группа специального назначения ВМС, используют так называемый метод «крепкой стены»: они входят в одной точке, будь то через дверь или пробив дыру в стене, и образуют стенку из штурмовиков с оружием, направленным в одну и ту же сторону.

Напротив, операторы Подразделения окружают строение и атакуют его со всех сторон через двери, окна, крышу, двигаясь к центру. Поскольку по мере продвижения к центру, где могут находиться заложники, мы, по сути, стреляем друг в друга, то ошибок быть не может. Как своего рода смертельный балет, ближний бой требует изысканной синхронизации, почти мгновенного принятия решений, касающийся жизни или смерти, и идеального попадания пули. Все это, как и обучение стрельбе, требует тысяч часов практики.

Кандидаты в Подразделение начинали с отработки движений ближнего боя на стрельбище, где имитировалось плавное, текучее проникновение в здание. Однако после короткого занятия по ближнему бою, включавшего в себя изучение обязанностей каждого оператора, мы отправлялись в «стрелковые дома». После проведения пробных стрельб в «стрелковом доме» без мишеней внутри, наша группа прошла через сценарий, в котором внутри помещений располагались несколько мишеней, представляющие собой реалистичные человеческие «манекены» различных размеров, полов, повадок и одежды.

Поначалу инструкторы расставляли мишени в комнатах — сначала один злодей, потом два, потом три и, наконец, четыре. Когда мы продемонстрировали достаточное мастерство, к ним добавились «заложники». Ключевым моментом были руки. Вместо того чтобы фокусироваться на лице или теле цели, нас учили смотреть в первую очередь на руки — именно там должна была таиться угроза. Если в руках было оружие, стреляйте, если нет — не стреляйте.

Потом к этому добавился «прорыв» путем подрыва дверей с помощью небольших кумулятивных зарядов. Как только взрывчатка открывала путь внутрь, группа вливалась в дом, переходя из комнаты в комнату, убивая плохих парней и спасая заложников.

Затем, когда все было чисто, группа подавала команду: «Все под контролем!» — сигнал о том, что задание выполнено и что на данный момент все могут расслабиться, зная, что мы выполнили свою работу и находимся в безопасности. На поле боя сигнал «Все под контролем!» передается по командной цепочке от штурмовой группы к непосредственному командиру и далее к руководителю операцией, пока все начальники не будут знать, что цель в безопасности, а люди на данный момент находятся вне опасности.

Огневая подготовка не ограничивалась «стрелковыми домами». Для того, чтобы кандидаты учились маневрировать в городских условиях, где плохой парень или невинный ребенок может внезапно появиться из любой двери, окна, крыши или другого укрытия, также были созданы небольшие городки. Мы также практиковали ночное патрулирование в лесу, стреляя боевыми патронами по мишеням, которые появлялись из скрытых бункеров в лесу в темноте.

Но даже тогда это не было простым наведением на цель и ведением огня по ней. Прежде чем стрелять, оператор должен был увидеть, что находится за мишенью, на случай, если за «террористом» стоит заложник. Именно тогда на курсе боевой подготовки я впервые услышал наставление о том, что я несу ответственность за пулю с того момента, как она покинула ствол моего оружия, и до того, как она перестала двигаться.

Иногда, когда мы были операторами Подразделения, начальство приказывало нам продемонстрировать свои способности членам Конгресса и другим важным гостям, имитируя действия при захвате самолета. Однажды ВИП-персон рассадили в салоне пассажирского самолета, подвешенном в одном из объектов Подразделения; «угонщики» — бумажные мишени, прикрывающие стальные «пулеуловители», — сидели или стояли рядом с гостями, которым сказали, что перед началом демонстрации будет проведен инструктаж.

Однако на середине инструктажа в самолет ворвались операторы Подразделения и в считанные секунды уничтожили «угонщиков». До посетителей так и не дошло, что это была не шутка, пока один из конгрессменов не засунул палец в пулевое отверстие в голове стоящего рядом с ним манекена.

— Вы использовали настоящие патроны? — недоверчиво спросил он. — А если бы вы промахнулись?

— Мы не промахиваемся, — последовал ответ. Разумеется, все стрелки Подразделения во время демонстрации были опытными операторами; стажеры в подобной стрельбе не участвовали.

Тренировки на стрельбище и в «стрелковых домах» продолжались ежедневно, и по мере того, как мы продолжали обучение, появлялись новые препятствия и трудности. Эти постоянные тренировки, когда мы видели цели настолько хорошо, что уже не задумывались о том, во что стреляем, были одним из способов преодоления проблемы солдат, которые не хотели стрелять, чтобы убить врага.

Психологическая экспертиза помогала выявлять новобранцев, которые будут тренироваться так усердно, что стрельба по мишени станет для них второй натурой. Но превосходная подготовка также исключала из уравнения эмоциональный аспект стрельбы по другому человеку. То были мишени — угрозы, которые нужно было выявлять и устранять без раздумий, а затем быстро двигаться дальше.

От кандидатов также ожидали ежедневных физических упражнений, чтобы оставаться в отличной физической форме, будь то бег, плавание или поднятие тяжестей. При весе в сто пятьдесят фунтов, без единой унции жира, я с легкостью справлялся с этим требованием.

Мы занимались боевыми искусствами и рукопашным боем, включая работу ножом и пистолетом, учились изготавливать взрывчатку, а также проделывать проходы в двери или стене, устанавливая подрывные заряды. Нас учили, как правильно загружаться в вертолеты, высунув ноги из дверей, и как быстро спускаться по тросовой системе на девяносто футов ниже, на землю или крышу.

Хотя для перевода в снайперский отряд Подразделения обычно требовалось два года, все кандидаты учились стрелять из снайперских винтовок и занимать позиции вокруг дома, пока штурмовики заходят внутрь. Мы также практиковались в стрельбе из всех видов тяжелого вооружения, имеющегося в арсенале США, включая пулеметы.50-го калибра и винтовочные гранаты, а также в обращении с иностранным оружием, таким как вездесущий автомат АК-47.

Нас обучали, и мы отрабатывали «личную охрану» — мероприятия по физической защите, предпринимаемые для обеспечения безопасности военных и гражданских ВИП-персон, особенно в иностранных государствах, где, как считалось, существует повышенный риск. По совету представителей других правительственных учреждений, обеспечивающих безопасность на высшем уровне и обладающих огромным опытом в этой области, в курс боевой подготовки Подразделения входили углубленные навыки контраварийного вождения и уклонения, а также обучение тому, как использовать транспортные средства в качестве оружия, будь то таран другого автомобиля или сбивание нападающих с дороги. Нас также учили, как одеваться и вести себя так, чтобы сливаться с местным населением.

Когда мы с другими новыми кандидатами проходили первую неделю занятий на КБПО, нам вручили книгу под названием «Одежда для успеха» Джона Т. Моллоя[10]. В качестве операторов Подразделения, от нас может потребоваться вписаться в обстановку в любой точке мира в качестве бизнесменов, спортсменов, туристов или даже местных жителей. Поэтому, если на нас не было боевого снаряжения, то даже на базе мы работали в гражданской одежде. Идея заключалась в том, чтобы вписаться в обстановку, где бы мы ни находились — в Южной Америке, на Ближнем Востоке, в Азии или Европе.

*****

Следует сказать, что стандарты внешнего вида зависели от командиров эскадронов, но в целом в Подразделении они были более свободными, чем в регулярной армии или даже в спецназе. Это еще были времена до появления вездесущей «тактической бороды», но многие операторы Подразделения носили аккуратно подстриженные усы а-ля «порнозвезда» и отращивали волосы.

Я не мог отрастить усы, поскольку они выглядели как пух, но, благодаря своим генам, у меня была густая грива темно-каштановых волос, разделенных на пробор, которые я отращивал над ушами. С чисто выбритым лицом мой облик напоминал образ парня из студенческого братства.

Когда дело дошло до обучения кандидатов тому, как вливаться в окружающую обстановку, инструкторы Подразделения не просто обсуждали нашу внешность. Они должны были отучить своих протеже от привычек, которые, по крайней мере, для опытного глаза, определяли нас как «военных».

Даже одетые в гражданскую одежду, с длинными волосами и усами, мы все равно выдавали себя. Например, идя вместе по тротуару, солдаты, как правило, стараются идти в ногу, как нас научили еще во времена начальной военной подготовки. Мы также используем военный жаргон, например, говорим: «Вас понял» вместо «Я понял»; «встречаемся в 17:00» вместо «встречаемся в пять часов», — или используем фонетический алфавит или аббревиатуры, которые для военнослужащих являются практически вторым языком.

Кандидаты практиковались везде, где бы не находились. На базе, если нас спрашивали, что мы тут делаем, разгуливая в гражданской одежде, можно было ответить, что являемся гражданскими подрядчиками Министерства обороны или приехали починить водопровод. Отчасти это было связано с секретностью, в рамках которой работало Подразделение, в том числе и в окружении других военнослужащих, но также и с тем, чтобы потренироваться выдавать себя не за тех, кем мы были на самом деле.

Когда мы передвигались вместе, будучи группой чрезвычайно уверенных в себе и физически крепких молодых людей, нас часто спрашивали, особенно женщины, не спортсмены ли мы. Мы очень весело проводили время, выдавая себя за иностранную спортивную команду или даже за мужскую танцевально-эстрадную группу.

Наименее популярным аспектом КБПО было обучение тому, как вести себя в плену у врага. Сюда входили избиения, допросы, которые могли продолжаться часами, изо дня в день, и даже пытки — например, нас заставляли сидеть на корточках в коробке площадью четыре квадратных фута на протяжении двух дней, лишая сна. Занятия также включали уроки о том, как сбежать, используя такие способы, как взлом замков и запуск автомобилей без ключей.

Несмотря на такие мучения и стресс от необходимости быть идеальным во всем, что я делал, я любил каждую минуту, проводимую на курсе боевой подготовки. Несмотря на то, что большинство вечеров, когда я не находился на полевой практике, я возвращался домой к Дебби, я не мог дождаться следующего дня, чтобы вернуться на базу. Я наслаждался не только военной подготовкой, физическими и умственными нагрузками, но и товариществом, когда вместе с другими новичками становился элитным воином. Мне даже дали новое прозвище — «Ползущий в ночи», по одноименной песне хэви-метал группы Judas Priest[11].

Остерегайся зверя в черном,

Ползущий в ночи.

Ты знаешь, что он вернется,

Ползущий в ночи.

Новобранцы на КБПО были физически крепкими парнями в самом расцвете сил, с общим менталитетом, которых объединял жестокий процесс отбора. Мы все были открыто патриотичны и придерживались принципа «Америка превыше всего», и я не мог не гордиться тем, что являлся одним из них.

Я закончил курс КБПО в сентябре 1991 года. Как и в случае с отборочным процессом, оттуда вышел не каждый кандидат. Некоторые просто не были достаточно хороши на стрельбище или в ближнем бою, не справляясь с заданиями, например, слишком часто «стреляли по заложникам». Недостаточные навыки угрожали безопасности их товарищей, заложников и успеху операции. Другие просто не выдерживали напряжения и уходили добровольно.

Однако за то, что он не справился с заданием, никого не критиковали. Всех отправляли обратно в свои подразделения, высоко оценив их способности. Просто они не были достаточно хороши для Подразделения.

*****

Кандидаты, успешно прошедшие курс боевой подготовки операторов, предстали перед комиссией, которая должна была распределить их по эскадронам. Меня распределили в эскадрон «C», группу C-2-G. Я гордился собой и думал, что стал воином элитного подразделения, представляя, с каким энтузиазмом меня примут, когда я доложусь своему новому командиру группы.

Однако, когда меня представили моему командиру, я был несколько ошарашен. Он был занят подготовкой к очередной операции, однако нашел время для быстрого рукопожатия.

— Отлично, — сказал он. — Тебе предстоит еще многому научиться.

И убыл. Вот такое было мое приветствие в Подразделении.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Февраль 1993 г.

Богота, Колумбия

Возле одного из номеров отеля в колумбийской Боготе на страже стоял одетый в костюм здоровяк с бычьей шеей и смуглым лицом. Он хмуро смотрел на трех явно выпивших молодых гринго, которые, пошатываясь, приближались к нему. Тому, кто шел посередине, поддерживаемый двумя другими, было явно плохо до тошноты — пока троица тащилась по коридору отеля, он стонал и вытирал рот полотенцем.

— А ну, пошли отсюда! — крикнул человек, прорычав затем что-то по-испански.

Мы втроем, одетые в обычные шорты и разноцветные футболки, подняли глаза, словно удивляясь тому, что там кто-то стоит.

— Borracho, muy borracho,[12] — взмолился я, указывая на своего сгорбленного друга.

— Идите отсюда! — снова крикнул мужчина и направился в нашу сторону, расстегивая пиджак — универсальный знак, означающий: «У меня есть пистолет, и вам пора уходить».

Мы повернулись и, спотыкаясь, пошли обратно по коридору. Свернув за угол, и оказавшись вне поля зрения, мы выпрямились и улыбнулись друг другу, трезвые как стёклышки. Нам удалось увести этого здоровяка настолько далеко, насколько возможно. Наша подготовка в качестве операторов Подразделения научила нас никогда не устраивать сцен, которые могли бы привлечь нежелательное внимание.

— Черт возьми, это было немного страшновато, — заявил я двум своим старшим товарищам, один из которых рассмеялся и уронил полотенце, которым он прикрывал видеокамеру в своей руке.

Мы находились в Боготе в качестве региональной группы по оценке безопасности, проверяя отели, рестораны и бары — везде, где американцы могли оказаться в плену у наркоторговцев, обычных преступников или боевиков Революционных вооруженных сил Колумбии (ФАРК), партизанской группировки, которая воюет с колумбийским правительством с 1964 года[13]. Задача состояла в том, чтобы ознакомиться с городом и подготовить фото- и видеоматериалы на случай, если они когда-нибудь понадобятся в ситуации освобождения заложников.

Снимая коридоры, выходы и входы в этом отеле, мы наткнулись на hombre muy malo[14],который, вероятно, был телохранителем какого-нибудь босса из наркокартеля, и решили вернуться и снять, как он отреагирует на наше приближение. План «три пьяницы и полотенце» был сымпровизирован на ходу.

Как и в этом случае, Подразделение регулярно отправляло группы по оценке безопасности в рискованные места, где американцы могли оказаться в беде. В настоящее время Соединенные Штаты не находятся в состоянии войны, но это не означает, что мир является безопасным местом.

В дополнение к этим тренировкам и наблюдениям по всему миру мы постоянно готовились и осваивали новые навыки.

Одним из моих первых учебных заданий была отправка в Аризону на подготовку к выполнению затяжных прыжков. Под термином «высотный прыжок с раскрытием парашюта на низкой высоте» (HALO) подразумевалось обучение прыжкам с самолета с высоты от 15 000 до 35 000 футов и падение на землю со скоростью около 125 миль в час до момента раскрытия парашюта на высоте 3 000 футов. Из-за высоты, на которой мы прыгаем, приходится носить с собой кислородное оборудование.

После парашютной подготовки меня и других сотрудников моего отборочного курса отправили на курсы по подготовке к проникновению в здания и сооружения. Хотя сотрудники, специализировавшиеся на т. н. «прорыве» — то есть открывании дверей или проделывании проходов в стенах с помощью кумулятивных зарядов, — были в составе каждой группы, каждый оператор все равно должен был освоить этот навык и знать, как делать это эффективно.

По мере развития моей карьеры стресс от необходимости постоянно доказывать, что я достаточно хорош, в будущем начал сказываться на моем психическом здоровье, а также на жизни моей семьи и друзей. Но в то же время он выполнил свою задачу — побудил меня и моих товарищей по Подразделению отточить свои способности до бритвенной остроты.

Сразу стало ясно, что от нас, операторов Подразделения, ожидают более жестких тренировок, чем от кого-либо, кого я встречал ранее, и я с головой окунулся в работу. Я постоянно занимался в тренажерном зале, бегал, плавал или лазал. Также я часами пропадал на стрельбище, отрабатывая навыки ближнего боя пять дней в неделю.

Иногда я тренировался один или с напарником. Но операторы Подразделения также проходили подготовку на уровне группы, отряда и эскадрона, что означало совместную работу всех трех штурмовых отрядов и отряда боевого обеспечения.

После прибытия в эскадрон «C» и назначения в группу C-2-G я вскоре подружился с заместителем командира группы Риком Л. и другим опытным ее сотрудником, Биллом Т. Они назначили меня группным «проделывателем проходов» и принялись наставлять меня в повседневной жизни Подразделения.

Хотя подготовка была делом серьезным, бывали моменты, когда она напоминала летний лагерь для великовозрастных мальчиков. В январе 1992 года мы отправились в Вайоминг, в городок Джексон Хоул, чтобы научиться кататься на лыжах, использовать снегоступы и снегоходы, а также выполнять задачи в зимних условиях. По прибытии нас передали лыжным инструкторам, чтобы они обучили нас определенному уровню владения беговыми лыжами, но после этого мы оказались предоставлены сами себе.

Один из сценариев наших учебных задач заключался в том, что мы несколько дней и ночей шли на лыжах через горный перевал, чтобы добраться до сбитого вертолета и «спасти» летчиков. После испытаний, связанных с ночевкой в палатках при минусовой температуре, командир эскадрона устроил нам ночь в отеле, где мы ели пиццу и смотрели Супербоул между командами «Вашингтон Редскинс» и «Баффало Биллз».

Все новые операторы должны были пройти специальную подготовку в зависимости от того, в какую группу мы попадали. Некоторые проходили дополнительные занятия по мобильности, учась управлять различными видами транспортных средств на разнообразной местности. Другие выполняли задания, связанные с затяжными прыжками с парашютом.

Моя группа специализировалась на альпинизме. В число наших занятий входило восхождение на 14259-футовый пик Лонгс-Пик в Колорадо, что требовало технических навыков по использованию веревок и обеспечения того, чтобы все сотрудники группы могли ориентироваться на такой коварной местности.

Осваивая свою работу, я понял, откуда у операторов Подразделения такая уверенность в себе. Они были лучшими и знали это, потому что тренировались, чтобы быть лучшими. Ни одна другая часть Сил специального назначения не тренировалось так много и так усердно, как Подразделение.

С нашим практически неограниченным бюджетом времени для тренировок было много, гораздо больше, чем у регулярной армии и других групп специального назначения. Даже самым подготовленным рейнджерам и спецназовцам не удавалось потратить на свои тренировки и доли того времени, которое тратили операторы Подразделения.

*****

Ближе всех к Подразделению стояла 6-я команда «морских котиков», единственное в стране подразделение первого эшелона, которое тренировалось столько же. Но в 6-ю команду входили лучшие из спецназовцев ВМС, ее сотрудники набирались из других команд «котиков», а вот личный состав трех штурмовых эскадронов Подразделения проходил единый отбор и был одинаково подготовлен, одинаково мотивирован и одинаково смертоносен.

Еще одно важное отличие от других групп специального назначения заключалось в том, что Подразделение являлось организацией, выстроенной «снизу вверх». Большинство сотрудников были военнослужащими старшего сержантского состава — очень опытными и исключительно хорошо подготовленными, способными принимать решения на ходу. Отсутствие необходимости ждать одобрения офицеров для принятия решений позволяло выполнять работу быстрее, не теряя времени.

Основная задача Подразделения требовала постоянных тренировок для подготовки к проведению точных и краткосрочных операций, которые не требовали от нас находиться длительное время в полевых условиях. Каждые три месяца наши штурмовые эскадроны сменяли друг друга, находясь на разных стадиях боевой готовности. Мы либо находились в состоянии постоянной боевой готовности к применению по основному предназначению, либо готовились к несению службы, в том числе и к выполнению конкретных служебно-боевых задач, когда наступала наша очередь.

Если эскадрон был дежурным, его могли задействовать в любой момент, и он должен был реагировать немедленно. Наши пейджеры были настроены на секретную систему связи, предназначенную только для Подразделения. Если мой эскадрон был дежурным, и мой пейджер срабатывал, у меня был один час, чтобы явиться на базу. Через три часа все уже было готово, и мы со своим вооружением и снаряжением, включая транспортные средства, отправлялись в любую точку мира. Но для того, чтобы уложиться в столь сжатые сроки, требовалась огромная предварительная подготовка и работа.

Некоторые операции планировались на месяцы вперед, и, хотя точный день и время, когда нас должны были задействовать, могли быть неизвестными, мы, по крайней мере, могли подготовиться. Однако внезапно возникающая кризисная ситуация, например, захват заложников, могла возникнуть в любой час любого дня и потребовать немедленной реакции. Это означало, что каждый человек должен был поддерживать свое личное снаряжение и вооружение в полном порядке, чтобы быть в состоянии выехать, как только пейджер подаст сигнал. Мы не могли знать, будет ли этот кризис в джунглях Центральной Америки в знойную жару или в европейской столице зимой, поэтому в наших «тревожных ранцах» должна была быть гражданская одежда на любой случай, а также наша боевая униформа. В сумках также хранилось личное оружие — обычно это была винтовка M4, пистолет.45-го калибра и любой «ствол» на свой выбор, например, дробовик, — а также кевларовые жилеты, медицинское снаряжение и очки ночного видения.

Операторы Подразделения предпочитали шлемы для скейтбордистов из-за их малого веса. Кевларовые шлемы были безопаснее и обеспечивали защиту от пуль и осколков, но они были тяжелыми и громоздкими. Кроме того, Подразделение не вступало в длительные бои с противником; наша тактика заключалась в том, чтобы войти, устранить любую угрозу до того, как противник сможет организовать противодействие, и выйти.

После ответа на пейджер и прибытия в Форт-Брэгг личное снаряжение каждого оператора загружалось в машины. Если требовалось специальное оборудование, его также нужно было найти и погрузить. Затем автомобили взвешивались, чтобы убедиться, что общий тоннаж соответствует требованиям безопасности для транспортных самолетов C-5, которые должны были доставить их в пункт назначения за границей. При погрузке в ожидающий самолет все должно было быть взвешено борттехниками и закреплено ремнями, чтобы грузы были распределены равномерно, что является самостоятельным навыком. Также должны были быть загружены и закреплены боеприпасы и заряды взрывчатых веществ. Затем, через четыре часа после того, как сработали пейджеры, самолет поднимался в небо, направляясь навстречу опасности.

Как и во всем остальном, что делало Подразделение, мы снова и снова тренировались, чтобы пройти через этот процесс оповещения по тревоге и взлета. Обычно это была просто учебная тревога, но никто не знал об этом, пока мы не оказывались в воздухе и не получали информацию от командира.

За первые полтора года моей службы в Подразделении не было ни одной реальной боевой командировки. Нас вызывали во время пары попыток захвата самолетов внутренних авиалиний, но поскольку мы находились на территории США, где военным запрещено проводить операции, ими занималась группа ФБР по спасению заложников, а наши операторы стояли наготове, чтобы помочь им в случае необходимости.

От операторов Подразделения ожидали инициативы. Иногда группы получали боевую задачу, но в других случаях операторы сами придумывали себе задание — как правило, анализируя донесения разведки и выявляя потенциальные проблемы. Например, я вместе со своими товарищами по группе отправлялся в Южную Америку, как, например, в тот отель в Боготе, в целях обучения, а также для оценки безопасности мест, посещаемых американцами. Затем мы составляли отчеты о результатах нашей рекогносцировки, которые каталогизировались на случай будущей необходимости и предоставлялись в Государственный департамент США.

Иногда наши визиты носили «официальный» характер. После прибытия и регистрации у местных чиновников Госдепартамента США нас информировали о подрывной деятельности в регионе, в том числе и о том, каких районов следует избегать, если мы не хотим быть ограбленными или застреленными наркоторговцами, которым наши намерения могли показаться подозрительными. Иногда мы также давали понять местным властям, что приехали оценить уровень безопасности американских гостей. Конечно, мы не упоминали, что являемся специалистами Подразделения, и обычно говорили, что работаем на Государственный департамент.

Иногда мы просто играли роль туристов, выпивали, бегали за девушками и осматривали достопримечательности. Однако абсолютно неважно, прибывали ли мы по официальному делу или просто как turistas, главное было оставаться в образе и помнить, что рассказывать полиции и всем другим людям, которые встретятся нам на пути.

В большинстве случаев, даже в том инциденте со здоровяком в отеле, опасность — то, что мы со смехом называли «фактором мордобоя», — была невелика. Однако все изменилось ближе к концу командировки, когда мы решили отправиться в Барранкилью, оживленный морской порт на реке Магдалена в Колумбии.

Еще на подъезде к городу из аэропорта стало понятно, что здесь не место для шуток. Здесь явно царила нищета, и повсюду ходили суровые мужчины, открыто демонстрируя огнестрельное оружие.

Сотрудник посольства без особого преувеличения сообщил нам, что в Барранкилье живут только люди, которые работают либо на наркокартели, либо на американское Управление по борьбе с наркотиками. По его словам, обе стороны могли запросто заподозрить нас в работе на своих оппонентов, а это может быть опасно.

Пока мы гуляли по улицам, стало очевидно, что нас заметили сурового вида мужики, которые недоумевали, почему здесь оказались три молодых белых Americanos. Город Барранкилья не является обычным туристическим местом. Несколько раз к нам подходили и задавали вопросы симпатичные молодые девушки, которым явно за это заплатили. Мы с товарищами по группе придерживались своей легенды и продолжали вести себя так, как будто проводим здесь лучшее время в своей жизни.

Однажды вечером моя группа решила отправиться на пляж. Нам было скучно, и решив, что именно так поступают туристы, мы сели в арендованную машину и отправились в путь.

Я сидел на переднем пассажирском сиденье, мы ехали по темной дороге и уже приблизились к пляжу, когда наткнулись на блокпост, занимаемый нервно выглядящими солдатами, которые приказали нам остановиться. Пока водитель нащупывал свой бейджик сотрудника посольства США — то, что мы называли «карточкой освобождения из тюрьмы», — я опустил окно.

Вооруженный автоматической винтовкой солдат подошел к машине с моей стороны и приставил ствол к моей голове.

Тем временем водитель никак не мог найти посольский бейджик, нервничал и все более лихорадочно искал его, что приводило колумбийских часовых в еще большее волнение.

— Просто сбавь обороты и не делай резких движений, — как можно спокойнее сказал я водителю, пока солдат переводил оружие с моего виска на щеку и обратно. Затем, словно желая дать мне понять, что не хочет, чтобы я больше разговаривал, он засунул ствол мне в рот и оставил его там.

Наконец водитель нашел посольский документ. Как можно осторожнее и бесконфликтнее я поднял руку и вынул ствол изо рта, вспотев больше, чем требовала даже душная ночь на знойном экваторе. Позже, вернувшись в отель и устроившись в баре, я заказал большую порцию водки с содовой, чтобы избавиться от металлического привкуса во рту, и решил, что вероятность отложить кирпичи в этой командировке из едва регистрируемой превратилась в зашкаливающую.

Но на самом деле я еще ничего не познал. На самом деле я еще ничего не видел.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Июнь 1993 г.

Форт-Брэгг, Северная Каролина

ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ ДО МОГАДИШО

Сидя между двумя другими операторами в дверях «Черного ястреба», зависшего над соснами, видневшимися внизу, я не мог разобрать, что кричал стоявший позади меня командир экипажа. Но звучало это очень похоже на: «Мы сейчас навернёмся!».

Мы ждали, пока несколько вертолетов AH-6 «Маленькая птичка» остановят колонну машин, которая приближалась к месту засады, после чего на тросовых системах быстро спускались на землю с «Черного ястреба», штурмовали колонну и захватывали всех «плохих парней» в машинах.

Такая подготовка имела особую цель. Эскадрон «С», в состав которого я входил, тренировался с элитной вертолетной эскадрильей специальных операций, известной как «Ночные сталкеры» и рейнджерами, для возможной отправки в некое место в Африке под названием Сомали. По всей видимости, один из полевых командиров напал на миротворцев ООН, которые охраняли грузы с продовольствием, предназначенные для голодающих людей.

Это еще не было боевой операцией, но мы готовились так, будто находились в боевых условиях, с большим количеством тренировок по ближнему бою и городским боям. Хотя большинству операторов не нравилась даже сама идея работы в городской местности.

Боевые действия в городских условиях имеют множество осложняющих факторов, включая присутствие большого количества гражданских лиц. Городские бои сводили на нет преимущества одной из сторон в бронетехнике, тяжелой артиллерии и авиационной поддержке, особенно если эта сторона беспокоилась о жертвах среди мирного населения. В таком месте, как Могадишо, было бы трудно отличить ополченцев от мирных жителей, поскольку одеты все были одинаково. Плохие парни также не стеснялись использовать мирных жителей в качестве живого щита, зная, что Соединенные Штаты не захотят атаковать, если гражданские лица окажутся под угрозой, как с моральной точки зрения, так и с точки зрения паблисити.

В тесных городских кварталах небольшие группы бойцов уничтожали целые бронированные колонны из противотанкового и другого тяжелого оружия, скрываясь до последней минуты, а затем устраивая засаду на врага с близкого расстояния. Здания ограничивали поле зрения и обстрела, а противник мог затаиться внутри, стреляя из окон, дверных проемов и с крыш. Улицы можно забаррикадировать, чтобы ограничить преимущество мобильных сил.

Из-за того, что звук отражается от сооружений, определить, откуда стреляют, было сложно. Пули рикошетили от стен, так что даже если огонь противника был неточным, он все равно мог быть смертельным.

Подразделения сухопутных войск регулярной американской армии хорошо подходят для ведения городских боев, потому что они обладают достаточной численностью, чтобы продвигаться от дома к дому. Они могут захватывать участки местности или городские кварталы, выставлять там охранение и продвигаться дальше. С другой стороны, подразделение, выполняющее специализированную задачу и действующее для этого небольшими группами, не создано для того, чтобы прокладывать себе путь через город сквозь большое количество вражеских бойцов. Вся его стратегия заключается в том, чтобы войти и выйти как можно быстрее, пока у противника нет возможности провести контратаку.

Развитие подобного сценария означало, что что-то пошло не так в первоначальном плане. Если существовала вероятность того, что это может произойти, Подразделению нужно было готовиться к этому. Поэтому мы извлекли старые армейские учебники по ведению войны в городе и стали тренироваться.

В тот конкретный день мы отрабатывали перехват автомобилей, и уничтожение или захват их пассажиров. И в тот момент меня больше волновало то, что говорил командир экипажа, чем то, что происходило в Африке, и от спокойного ожидания, чтобы сделать свое дело вместе с другими пятью операторами, находившимися в «Черном ястребе», я быстро перешел к охреневанию!

— Что? — крикнул я, перекрикивая рев вертолетного двигателя.

И снова командир экипажа произнес что-то нечленораздельное, в котором звучало слово «авария». Я схватил трос и стал ждать, что скажут: спускаться или свернуться клубком на полу вертолета и надеяться на лучшее.

Когда летчик завис на вертолете, чтобы остановить его движение вперед, командир экипажа крикнул мне, чтобы я бросил трос. Именно тогда я почувствовал запах: отчетливый запах горящей хвои, знакомый каждому, кто хоть раз побывал летом в окрестностях Форт-Брэгга. Но было и что-то еще… вонь горящего топлива.

Соскользнув по тросу на землю, я повернулся, чтобы посмотреть наверх. Командир экипажа указывал на лес, и посмотрев в ту сторону, я увидел шлейф темного дыма — источник запаха. Тогда до меня дошло, что это разбился другой вертолет.

Я бросился бежать к источнику дыма, за мной последовали остальные сотрудники группы. Пробежав через лес, мы вырвались на небольшую поляну, где два летчика пытались отползти от того, что осталось от «Маленькой птички».

Еще свистели реактивные двигатели ударного «борта», но пламя из них уже вырывалось на сухую хвою с яростью газовой горелки. Пожар продолжал распространяться, пока мы подбегали и пытались остановить двигатели, забрасывая их землей. Рик С., заместитель командира группы и бывший командир экипажа вертолета, знал, что делать. Он бросился вперед, нашел на борту огнетушитель и выстрелил им в воздухозаборник двигателей, погасив их.

Пока Рик работал, я переключился на то, чтобы оттащить летчиков от горящих сосновых иголок и двигателей в безопасное место. Прибывшие медики вскоре стабилизировали состояние экипажа и подготовили летчиков к транспортировке.

После того как пожар был потушен, и все оказались в безопасности, для охраны объекта ночью был переброшен взвод рейнджеров. Командованию было передано сообщение: «Все под контролем» — и операторы Подразделения вернулись на базу, чтобы «перемыть» то, что только что произошло — подобный разбор проведенной операции проводится после каждого выполненного задания, пока все подробности, хорошие и плохие, еще свежи в наших головах[15]. Хотя «разбор полетов» проводился в большинстве подразделений специального назначения, ни один из них, насколько мне известно, не был таким тщательным, как у нас; с анализом того, что было сделано правильно, а что — нет, и поиском путей улучшения, а также недопущения совершения одной и той же ошибки дважды.

По словам летчиков, они ждали под линией деревьев, чтобы преградить путь приближающейся колонне, но зацепились за одно из деревьев. Времени на исправление ошибки не было, и они упали. Но если не считать двух пострадавших летчиков и одну списанную «Маленькую птичку», это был еще один тренировочный день. Никто из нас не знал, что этот инцидент предвещает то, что ожидает нас впереди.

На следующий день мы вернулись к тренировкам для возможного боевого развертывания в Могадишо, — городе, который все больше и больше выглядел как реальное место нашей следующей служебно-боевой командировки.

Могадишо, известный сомалийцам как Ксамар или Хамар, расположен между пустыней и Аравийским морем на Африканском Роге, который, вытянувшись на сотни километров в океан, вот уже более тысячи лет является пересечением важных морских торговых путей.

В Средние века регион находился под властью различных мусульманских султанатов. Но, как и бóльшая часть Африки, территория, которая сейчас называется Сомали, подверглась европейской колонизации — сначала Португалией, а затем, в конце 1800-х годов, она стала Итальянским Сомалилендом со столицей в Могадишо. Большое количество итальянского населения переехало сюда, создав несколько промышленных предприятий, которые и помогли отстроить процветающий город.

После Второй мировой войны и поражения Италии страна перешла под контроль британцев и находилась под их протекторатом до 1960 года, когда была создана Сомалийская Республика. Известный своими элегантными колониальными виллами, а также более скромными, но аккуратными саманными домами, улицами, обсаженными деревьями, и общественными парками на фоне зелено-голубого моря, город рекламировался как «Белая жемчужина Индийского океана». Хотя большинство улиц города представляло собой твердый грунт цвета охры, в целом они были опрятными, а жители, прогуливавшиеся по ним, счастливыми и обеспеченными, — по крайней мере, по африканским стандартам.

Однако к 1970 году политическая и экономическая ситуация скатилась к кровавому хаосу и жестокости. Движения сопротивления, спонсируемые и поощряемые Эфиопией, начали воевать с правительством и друг с другом, и к 1991 году страна оказалась полностью втянута в гражданскую войну, во время которой за контроль над Сомали, в частности над Могадишо, стали бороться различные клановые ополчения. Почти за два года в гражданской войне в Сомали погибло пятьдесят тысяч человек.

В борьбу за власть, главным призом которой стал Могадишо, вместе со своими ополченцами вступили два полевых командира, Мохамед Фаррах Айдид и Али Махди Мухаммад. Столица быстро превратилась из вполне современного, хотя и сонного морского порта в кровавое поле боя, где группировки и кланы вели жестокие уличные бои за право обладания различными районами города, причем их владения зачастую были отделены лишь шириной проезжей части.

Многоквартирные дома, предприятия, гостиницы и даже больницы подвергались нападениям, многие здания от взрывов бомб и гранат РПГ превратились в руины. Большинство домов были изрешечены пулеметными и автоматными пулями; улицы были испещрены воронками от снарядов и завалены обломками. В конце концов, силы Айдида одержали верх не только над войсками, но и над бóльшей частью южной половины Могадишо. Популярный и обширный рынок Бакара стал местом, где за небольшие деньги любой мог купить АК-47 или даже РПГ. По улицам безнаказанно разгуливали вооруженные люди.

В то же время, когда бушевала гражданская война, Африканский Рог переживал засуху, которая привела к массовому голоду, усугубленному распадом правительства и системы правопорядка. Начиная с 1991 года более трехсот тысяч человек, многие из которых были детьми, умерли от голода. Жестокие полевые командиры, особенно Айдид, стремились сорвать доставку гуманитарной помощи, используя продовольствие как оружие для контроля над населением.

Совет Безопасности ООН объявил Сомали «несостоявшимся государством» и в декабре 1991 года принял резолюцию об отправке туда контингента миротворцев ООН во главе с США для обеспечения гуманитарных усилий. Девятого декабря 1991 года морские пехотинцы США «высадились на берег» в Могадишо в ходе хорошо срежиссированного, снятого для телевидения мероприятия под названием «Операция “Возрождение надежды”». Средства массовой информации, которые были уведомлены о времени и месте, записали это событие, чтобы показать его всему миру.

С восемнадцатью сотнями морских пехотинцев, стоящих на страже, гуманитарные усилия начали приносить результаты. Однако ополченцы, особенно Айдид, рассматривали усилия ООН как угрозу своему господству. Он побуждал своих людей — большинство из них находились под воздействием ката, растительного стимулятора родом с Африканского Рога, который они жевали весь день, — вступать в перестрелки с силами ООН на протяжении всего 1992 года.

Затем, 5-го июня 1993 года, силы ООН, состоящие из пакистанских солдат, попали в засаду, устроенную людьми Айдида. Когда все закончилось, двадцать четыре пакистанских солдата были убиты. На следующий день Совет Безопасности ООН принял резолюцию о «задержании ответственных» за нападение, а 17-го июня командующий силами ООН в Сомали отдал приказ об аресте Айдида. Объявление приказа было ошибкой, так как заставило полевого командира перейти на нелегальное положение.

В Соединенных Штатах приказ был передан генерал-майору Уильяму Ф. Гаррисону, тому самому человеку, чей голос с валуна возвестил мне, что я успешно завершил «Долгую прогулку». Теперь он был командиром вышестоящего штаба Сил специальных операций, который курировал Подразделение.

В июле, в связи с плановой ротацией на службу, моему эскадрону «С» была поставлена задача захватить Айдида и подчиненных ему полевых командиров. Мы немедленно начали подготовку к выполнению этой задачи.

Согласно первоначальному плану, получившему кодовое название «Каустическая сера», предусматривалась отправка небольшой группы из пятидесяти операторов. Но по мере того как продолжалось лето, а ополченцы Сомалийского национального альянса Айдида (СНА) продолжали нападать на миротворцев ООН и препятствовать гуманитарным усилиям по доставке продовольствия и товаров населению, план Подразделения изменился в сторону увеличения задействованных сил.

Теперь в состав сил и средств для проведения операции под кодовым названием «Готический змей» входил весь эскадрон «С», насчитывающий около ста тридцати операторов, и все необходимые вспомогательные подразделения, включая роту 75-го полка рейнджеров и шестнадцать вертолетов 160-го авиационного полка специальных операций «Ночные сталкеры».

Подразделение часто сотрудничало с 75-м полком рейнджеров — воинским формированием, история которого восходит к временам Французской и Индейской войн. Военнослужащие Подразделения и рейнджеры вместе сражались в Гренаде и Панаме, а затем во время войны в Персидском заливе 1991 года, когда их небольшими группами перебросили в Ирак, поручив охоту за ракетными установками «Скад», терроризировавшими Израиль.

Легко вооруженные, очень мобильные, но хорошо подготовленные и агрессивные в бою, рейнджеры, работая с Подразделением в городских условиях, таких как Могадишо, имели перед собой главную задачу — выставить охранение, создав периметр, пока операторы Подразделения штурмуют здание-объект. Они должны были перекрыть все наземные подходы и блокировать любые попытки помешать операциям Подразделения.

«Ночные сталкеры» были способны летать на высоких скоростях и низких высотах в условиях плотной городской застройки, а также действовать в темноте, как и предпочитало работать Подразделение. При работе с нами «Ночные сталкеры» в основном использовали два типа вертолетов: «рабочую лошадку» — многоцелевой вертолет UH-60 «Черный ястреб», названный в честь вождя американских индейцев, и ударный вертолет AH-6 «Маленькая птичка»[16].

Вертолет «Черный ястреб» поступил на вооружение армии США в 1979 году в качестве средства тактической поддержки. Четырехлопастный вертолет имел длинный низкий профиль, что позволяло перевозить его на борту транспортного самолета C-130 «Геркулес», и мог быть вооружен 7,62-мм миниганами, устанавливаемыми в боковых дверях, способными непрерывно извергать тысячи пуль в минуту, а также неуправляемыми авиационными ракетами.

В качестве боевого транспортного средства, этот «борт» мог перевозить дюжину солдат и все их снаряжение; операторы Подразделения и рейнджеры обычно ехали, сидя в дверях с обеих сторон лицом наружу, свесив ноги через борта.

Если «Черный ястреб» был рабочей лошадкой, то «Маленькие птички» были сердитыми шершнями. Маленькие, легкие и очень маневренные, они могли действовать в ограниченном пространстве, например, в городах. В случае, когда спецназовцы усаживались на выдвигающихся из вертолета капсулах — полностью снаружи — «Маленькие птички» можно было использовать для вывода и эвакуации групп. Но они также использовались для разведки, а их НУРСы и 7,62-мм миниганы были смертельно опасны в атаке.

По мере того, как становилось все более очевидным, что нас направят в Африку, для выполнения этой задачи на борт были приняты несколько новых парней. Одним из них был Тим «Гриз» Мартин, крупный мужчина из Индианы, который, казалось, всегда улыбался. Он был опытным оператором, который также стал верным другом. Обычно Гриз был в эскадроне «мастером проникновения», следившим за тем, чтобы все группы прошли обучение новейшим технологиям и способам проделывания проходов и проникновения. Он был женат, и у них с женой Линдой было три дочери. Спустя почти двадцать лет службы он подумывал о том, чтобы уйти на пенсию и открыть свой небольшой бизнес. Но на время операции в Сомали он остался в Подразделении и был назначен в нашу группу.

Моим лучшим другом и товарищем по команде в то время был Джейк Л., очень высокий светловолосый парень, преданный работе, как никто другой в Подразделении. Он прибыл в эскадрон через шесть месяцев после меня, и мы сразу же нашли общий язык. Шутка заключалась в том, что мы были настолько неразлучны, что для всех остальных были одним целым — «Том и Джейк»[17].

Еще одним товарищем был Мэтт Риерсон. Он был крупным парнем из Айовы, не являвшемся частью культуры жестких вечеринок, доминировавшей в остальном Подразделении. Вместо этого он был преданным семьянином, который не мог дождаться, когда вернется домой после тренировочного дня к своей жене Трише и двум маленьким мальчикам. Один из лучших стрелков из пистолета в эскадроне, Мэтт часто приглашал меня сопровождать его на соревнования по стрельбе.

Другие наши друзья — Эрл Филлмор, Джон Хейл и Робин Рапп — находились в другой группе. Мы встречались, играя в водное поло, а после работы вместе проводили время в барах.

Помимо людей, которые стали моими друзьями, в Подразделении были и эксцентричные личности. Одним из них был Дэн Буш, который присоединился к группе через шесть месяцев после меня, но затем перешел в снайперский отряд. Тихий, религиозный человек из глубинки Аппалачей, он был «креационистом», не верил в эволюцию и считал, что миру всего несколько тысяч лет. За его убеждения его часто поддразнивали, в том числе и я, но он хорошо переносил насмешки.

По мере того как длилось лето, росло ощущение, что приближается день, когда нас отправят в Сомали. Все смотрели новости и читали донесения разведки о том, что происходит, и ничего хорошего в этом не было.

Двенадцатого июля 1993 года под руководством американцев был проведен налёт на комплекс в Могадишо, где, как считалось, скрывался Айдид. Американские боевые вертолеты «Кобра» выпустили по комплексу шестнадцать ракет и тысячи снарядов из 20-миллиметровых пушек.

Нападение стало пиар-катастрофой. Айдид отсутствовал во время атаки, но его министр внутренних дел утверждал, что погибли семьдесят три человека, включая женщин и детей. Соединенные Штаты назвали цифру в двадцать человек, все мужчины, а Международный комитет Красного Креста насчитал пятьдесят четыре погибших. Четыре журналиста, прибывшие освещать инцидент, были разорваны разъяренной толпой. Гибель мирных жителей в конечном итоге объединит сомалийцев против присутствия ООН и США в Сомали.

Восьмого августа боевиками Айдида с помощью самодельного взрывного устройства (СВУ), подорванного с помощью пульта дистанционного управления, были убиты четверо американских солдат, патрулировавших Могадишо. Две недели спустя вторая бомба ранила еще семерых военнослужащих.

В ответ на это президент Билл Клинтон в первый же год своего правления приказал воинскому формированию из четырехсот человек под кодовым названием «Тактическая группа “Рейнджер”» прибыть в Могадишо, чтобы найти, захватить или убить Айдида и его командиров.

*****

Вернувшись домой в Форт-Брэгг, бойцы Подразделения сосредоточились на подготовке и внимательно слушали указания наших командиров. В тот день, когда сработали наши пейджеры и мы явились на базу на инструктаж, нам сообщили, что через пять дней мы отправимся в Могадишо. Перед отъездом нам дали список дел, которые нужно было выполнить, в том числе обновить завещания, договориться с семьями и попрощаться.

«И подстригитесь», — сказали нам. Пентагон до сих пор официально не признал существование Подразделения, и начальство не хотело, чтобы СМИ или кто-то еще, включая Айдида, интересовался, что это за парни с длинными волосами и усами сопровождают рейнджеров.

Вернувшись домой, я сказал Дебби, что мне нужно будет уехать через несколько дней, и рассказал ей, куда отправляюсь, но не стал рассказывать о задаче. Да она и не спрашивала.

Ее занимала работа в военторге, а я сосредоточился на своей карьере. Я любил свою работу, и это делало меня счастливее дома. Мы редко ссорились или спорили, но мы и не проводили много времени вместе, а интимная близость стала редкостью.

У нее были свои друзья, и она часто ездила домой в Индиану. Я же тусовался с другими друзьями Подразделения — крепкой, сильно пьющей командой, которая гонялась за женщинами и жила на широкую ногу. Дебби я не изменял, по крайней мере тогда, но выпивал и гулял в свое удовольствие.

В назначенный день она отвезла меня в Форт-Брэгг. По дороге мы молчали. Было видно, что я взволнован; наконец-то мне предстояло испытать себя в бою. Я готовился и мечтал об этом моменте годами. То, что мы отправились за полевым командиром, который морил людей голодом и нападал на миротворцев ООН, делало этот момент еще лучше. Ребенок, который в конце концов противостоял хулиганам, теперь, став мужчиной, был счастлив преследовать одного из них.

Подъехав к стоянке у работы, я вышел из машины. Наступил тот неловкий момент, когда я понял, что, возможно, и не вернусь.

Наклонившись, чтобы взять сумку, я поцеловал Дебби в щеку.

— Увидимся, когда увидимся, — вот и все, что я смог сказать.

Она слегка улыбнулась.

— Отсутствие новостей — это уже хорошие новости.

Когда я повернулся, чтобы присоединиться к своим спутникам, Дебби отъехала, чтобы отправиться домой. В тот момент никто из нас этого не знал, что наша совместная жизнь изменилась навсегда.

Три часа спустя, погрузившись на шесть тяжелых транспортных самолетов C-5, мы отправились в тактическую группу «Рейнджер». Более опытные операторы, те, кто побывал на войне, восприняли все спокойно. Они были готовы к вылету, но не ожидали его с нетерпением. Они знали, что убийство — это дорога в оба конца.

Молодые парни вроде меня были воодушевлены. Это не было «оценкой безопасности» в Южной Америке, или даже преследованием террориста в составе небольшой группы в каком-нибудь далеком уголке Азии. Мы отправлялись на войну, где нам предстояло столкнуться с большим количеством вражеских бойцов, помогая беззащитным людям добывать еду и мирно жить, не находясь под сенью жестокого полевого командира.

У нас было самое лучшее снаряжение и самые подготовленные воины в мире. Мы могли противостоять всему, что могли бросить в бой отряды сомалийских ополченцев.

*****

Когда мы только вылетели в Африку, было много волнений, но потом все стихло. Некоторые ребята коротали часы за продолжительными карточными играми или «Риском» — настольной игрой под названием «Завоевание мира». Но большинство, казалось, замкнулись в себе и либо пытались уснуть, либо просто сидели, погрузившись в свои мысли.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Август 1993 г.

Могадишо, Сомали

Перелет длился целых семнадцать часов, и к тому моменту, когда мы приземлились в аэропорту Могадишо, я был измотан, но воодушевлен предстоящим событием. Выйдя из самолета, я почувствовал, как меня, словно теплая мокрая губка, обволакивают гнетущая жара и влажность, и я едва не задохнулся от вони гниющего мусора, доносящейся с близлежащего пляжа.

Аэропорт, который был закрыт для всех коммерческих рейсов из-за мер предосторожности, находился в южной части Могадишо. С восточной стороны он примыкал к побережью с прекрасным участком пляжа с белым песком и лазурным морем — по крайней мере, в той его части, которая не использовалась для свалки мусора. На западе находилась пустыня — негостеприимные нагромождения песка и скал.

Военнослужащие тактической группы «Рейнджер» разместились в старом ангаре размером с футбольное поле. Внутри на бетонном полу уже были рядами расставлены раскладушки, и каждая группа была направлена в отведенное ей место. «Рейнджеры сюда; Подразделение вон там; снайперы сзади».

В августе в Сомали был сезон дождей, и крыша ангара протекала как решето. Днем температура также достигала девяноста градусов[18], превращая ангар в огромную сауну.

Дождь — не единственное, что обрушилось на тактическую группу «Рейнджер». Вскоре после нашего прибытия местные жители начали постреливать по аэропорту из минометов, мины со звуком «вууумп» взрывались, падая на землю. Противник не отличался особой точностью, но 29-го августа пятеро военнослужащих были ранены, когда рядом с ними упала одна из мин.

Почти ежедневные звуки минометных мин, прилетающих по всему аэропорту, стали надоедать, особенно после того, как рейнджеры нашли способ превратить их в игру. Они взяли с собой морозильник для мороженого, который при захлопывании издавал звук, похожий на звук падения минометных мин. Это, конечно, означало, что они ждали, пока все устроятся, а потом какой-нибудь умник захлопывал дверцу, чтобы заставить нас всех подпрыгнуть. В конце концов кому-то эта игра надоела, морозильник был изъят, после чего его больше никто и никогда не видел.

Но мы приехали в Африку не для того, чтобы есть мороженое или сидеть на койках под протекающей крышей и с грохочущими минометами. Генерал-майор Г., который тайно покинул Форт-Брэгг на несколько дней раньше тактической группы «Рейнджер», чтобы подготовиться к ее прибытию и выполнению задач, разработал план захвата Айдида, состоящий из трех этапов. Первый этап должен был продлиться четыре дня, чтобы тактическая группа «Рейнджер» смогла организовать боевую службу и наладить взаимодействие с другими американскими силами, уже находящимися в Могадишо под командованием генерал-майора Томаса Монтгомери, включая морскую пехоту и подразделения 10-й горно-пехотной дивизии сухопутных войск.

На втором этапе мы должны были полностью сосредоточиться на попытках захвата Айдида, опираясь на «текущие оперативные данные», которые должны были поступать от агентурной разведки, которую вели информаторы ЦРУ, разбросанные по всему городу. Если один из информаторов обнаружит Айдида, он должен был сделать вызов, и тактическая группа «Рейнджер» прибудет на место в течение часа либо на вертолетах, либо на наземном транспорте. Прибыв на место, рейнджеры организовывали охранение, а Подразделение захватывало целевое здание; вертолеты зависали над головой, чтобы при необходимости обеспечить огневую мощь и вывезти спецназовцев с пленниками.

Если Айдид, которого не видели с середины июля, не вылезет из укрытия, то на третьем этапе список целей расширится и в него войдут шесть его помощников. Идея заключалась в том, что их захват или убийство заставит Айдида раскрыть себя, чтобы сохранить контроль над своим ополчением и территорией.

Чтобы начать реализацию второго этапа, генерал-майор Гаррисон позвонил в штаб-квартиру ООН в Могадишо и попросил указать наиболее известное и вероятное место, которое часто посещал Айдид до того, как скрылся. Вооружившись этой информацией, в три часа ночи 30-го августа тактическая группа «Рейнджер» поднялась в воздух.

Я стал первым оператором Подразделения, который быстро спустился по тросу на крышу целевого здания, но почти сразу же запутался в проводах от антенн — привычном элементе крыш в Могадишо, — сорванных винтами «Черного ястреба». Выходя к дверному проему, ведущему вниз, в двухэтажное строение, я словно продирался сквозь гигантскую паутину. Тем временем остальные сотрудники группы от меня отстали.

В эту ночь я решил взять с собой длинноствольный дробовик «Ремингтон 1100», заряженный патронами, которыми можно не только вынести закрытую дверь, но и убить. Я как раз выпутался из проводов, когда из двери в правой части коридора высунулся человек и посмотрел на меня.

— Замри, ублюдок, или умри!

Но мой приказ не подействовал, сомалиец заскочил обратно в свою комнату.

Я крикнул в рацию своей группе, что «не подчиняющийся» мужчина вернулся в комнату. Следовать за ним я не мог, потому что должен был охранять дверь в другом конце коридора на случай, если оттуда появится кто-то из атакующих, поэтому моя группа прошла мимо меня в помещение, где исчез первый человек.

Разочарованный тем, что мне не довелось поучаствовать в «зачистке» комнаты, и не желая снова остаться в стороне, я взял на себя обязанность зачистить следующие три комнаты в одиночку. Это полностью противоречило моей подготовке. Я уж было собирался «зачистить» следующую, когда меня схватил командир моей группы и приказал остановиться.

— Мне нравится твоя мотивация, — произнес он. — Но тактика у тебя хреновая.

В итоге в ходе рейда были задержаны восемь человек, которые спали в здании. Среди них не оказалось ни Айдида, ни кого-либо из тех, кого мы искали. Зато были обнаружены наличные, большой запас ката и украденное спутниковое оборудование — все это были свидетельство работы черного рынка.

Оказалось, что дом и его обитатели являются частью программы развития ООН, и эта история попала в заголовки газет в Соединенных Штатах. Несмотря на доказательства преступной деятельности, с точки зрения взаимоотношений с общественностью это оказалось кошиаром просто потому, что мы не смогли взять нашу цель.

Американцы в аэропорту знали, что за нами наблюдают из города и с холмов к северу, и что о каждом нашем движении сообщают по разветвленной сети портативных радиостанций. Если мы взлетали на вертолетах ночью, операторы видели, как шпионы мигали фарами своих машин, подавая сигнал своим товарищам в городе.

Чтобы усыпить бдительность врага и убаюкать его, мы совершали «демонстрационные полеты» над городом. Дважды в день мы облачались в боевое снаряжение и проходили через тот же порядок действий, что и при выполнении реальных заданий. Таким образом, наблюдатели не могли понять, где учебная тренировка, а где реальный вылет. Затем мы поднимались на борт и снова взлетали.

Иногда мы отправлялись на восток, пролетая над морем, а затем возвращались обратно, чтобы пронестись над городом. Или же направлялись прямо в южную часть города, где обстановку контролировали ополченцы Айдида, как будто мы точно знали, куда летим. Или кружили вокруг и заходили с другого направления. Но никогда мы не шли одним и тем же путем два раза подряд.

Глядя с воздуха на Могадишо, я мог бы сказать, что когда-то это был красивый, пусть и причудливый город с парками, аккуратными рядами домов, высотными отелями и стадионами. Даже грунтовые улицы цвета охры выглядели с высоты очень красиво. Подобно гигантской паутине, они тянулись то в одну, то в другую сторону, меняя направление или петляя, так что дорога, начинавшаяся с северного направления, могла повернуть на восток, потом на север, потом на запад, без особой причины или смысла. Во время этих демонстрационных полетов я еще не понимал, как эта паутина может превратиться в ловушку.

Но даже с воздуха последствия гражданской войны можно было разглядеть в зданиях и домах, превратившихся в руины, бóльшая часть которых была навалена на улицах. Многие крупные здания, такие как отели, стояли заброшенными и представляли собой лишь отголоски того, чем они были раньше.

Океан тоже был красив, но опасен. Плавать было рискованно. Я слышал истории о том, как на солдат нападали акулы на мелководье у берега. Судя по всему, морских животных привлекал не только мусор, но и тела и части тел жертв голода и войны, которые выбрасывали в воду.

Время от времени операторы Подразделения и их товарищи-рейнджеры практиковались в захвате дома, спускались с неба, чтобы высадиться, а затем их встречали «Хаммеры», чтобы эвакуировать обратно на базу. Или же мы высаживались на «Хаммерах» и эвакуировались по воздуху.

С улиц Могадишо выглядел еще хуже, и это было и тревожнее, и опаснее. В дополнение к выбоинам на большинстве зданий в стенах появились зияющие дыры — очевидно, последствия обстрела из РПГ и тяжелого оружия. На улицах стояли сгоревшие остовы автомобилей. Я отметил, что на перекрестках и у тротуаров валяется огромное количество шин, но причина этого была мне неизвестна.

Проезжая по извилистым улицам, операторы не знали, чего ожидать. Разные районы города были заняты кланами, некоторые из них дружелюбно относились к Соединенным Штатам, а некоторые — нет. Некоторые люди махали руками и улыбались, проезжая мимо, другие хмуро и даже враждебно смотрели на американцев, жуя кат и наблюдая за ними.

Повсюду нам встречались свидетельства массового голода. Люди были настолько худы, что казалось, на их костях совсем нет мяса; ходили дети со вздутыми животами и большими глазами на исхудавших лицах. Для молодого человека, выросшего в американской глубинке, где еды было в изобилии, это было шокирующее зрелище. Даже в своих путешествиях по Южной Америке я не видел такой нищеты и разрухи, такой жестокости по отношению к мирным жителям, особенно к детям. Для всех это стало хорошим напоминанием о том, почему мы там находимся.

Когда Подразделение впервые начало проводить демонстрационные полеты, наблюдатели подавали бешеные сигналы, и местные жители в городе разбегались и прятались. Операторы были уверены, что Айдид и его командиры, вероятно, вели себя так же, гадая, не наступил ли их черед. Но по мере того как сомалийцы привыкали к полетам, особенно когда казалось, что ничего особенного не происходит, они стали игнорировать вертолеты.

Изредка кто-нибудь стрелял по «птичкам». Чаще всего, если только в вертолет не попадали (а так было не всегда), ребята, по которым стреляли, не знали об этом из-за рева вертолетов. Ночью они иногда видели трассирующие пули, безвредно летящие в них. Но стрелять по вертолетам было опасно для стрелка. Они летали группами, и если вертолет-мишень мог даже не заметить того, кто стрелял, то один из других мог увидеть, и это вызывало быструю и жестокую ответную реакцию.

Когда мы не отправлялись на демонстрационные полеты, мы старались поддерживать себя в отличной физической форме: бегали по пляжу, играли в волейбол на песке и поднимали тяжести. Или выходили на пляж и тренировались стрелять по крабам. Мы даже нашли заброшенный квартал для тренировок по ближнему бою и действиям в городских условиях.

В остальное время мы проводили свободное время за чтением разведывательных сводок, просмотром новостей из дома по телевизору или игрой в карты и настольные игры. Наша группа сыграла тысячи партий в «Риск», завоевывая мир по одному броску костей за раз.

Седьмого сентября 1993 года, когда Айдид все еще скрывался, генерал-майор Г. приступил к реализации третьего этапа операции, расширив круг поисков до командиров сомалийского лидера. Информаторы ЦРУ оказались не слишком хорошими. Во-первых, они работали только днем. Ночью город был слишком опасен, и когда наступал период, во время которого Подразделение любило проводить операции, все информаторы были уже дома, в постели. Не помогло нам и то, что один из главных информаторов случайно покончил с собой, играя в русскую рулетку.

Следующая операция с участием Подразделения прошла не лучше первой из-за случая ошибочного опознавания. Американские солдаты с трудом отличали одного сомалийца от другого. «Скинни», как мы их называли, были высокими, стройными темнокожими людьми, известными своими высокими скулами и широким лбом. Как правило, они еще и одевались одинаково.

Зная о колониальной истории Италии в этом регионе и о большом количестве этнических итальянцев, все еще проживавших в городе, американское командование подозревало их в симпатиях к клану Айдида и даже в оказании ему тайной помощи. В результате генерал-майор Г. направил офицера разведки в итальянское посольство, чтобы сгладить ситуацию.

Пока мы ждали, пятеро рейнджеров, отправленных в качестве охраны офицера разведки, увидели коричневый «Лендровер», подъехавший к территории посольства. Из машины вышел сомалийский мужчина, но, увидев американцев, запрыгнул обратно и умчался.

Взволнованные рейнджеры решили, что этот человек похож на Айдида, и сообщили об этом на базу. За автомобилем был отправлен разведывательный вертолет, которого вывели к одному из домов на севере Могадишо. Это должно было стать первой подсказкой: Айдид контролировал южную часть города.

Тем не менее, мы поднялись в воздух и в час дня высадились на это здание — бывший полицейский участок. На этот раз в штурме я не участвовал, а оставался со своей группой, зависнув над головой в «Черном ястребе» на случай, если понадобится помощь.

Внизу наши операторы арестовали подозреваемого, сбежавшего из итальянского посольства, вместе с тридцатью восемью другими людьми. Подозреваемым оказался Ахмед Джилао, бывший начальник службы безопасности свергнутого диктатора Сиада Барре, которого ООН считала своим союзником.

И снова налёт Подразделения, проведенный не по вине операторов, обернулся конфузом. И это, конечно же, попало в Соединенных Штатах в ленты новостей.

Всегда готовый к шутке, я совершенно случайно добавил толику веселья во время следующего рейда — ночного нападения на старинный русский жилой комплекс. Мы уже находились в одном из зданий, ходили от двери к двери и взламывали замки, прежде чем вытащить из постелей удивленных жильцов, когда решили проверить здание на другой стороне улицы. Но, сойдя с тротуара, я упал, сорвав со шлема очки ночного видения и свалившись в кучу человеческих экскрементов вперемешку с мочой.

В голове промелькнуло воспоминание о том, как мой сержант-инструктор прозвал меня «Дерьмом», и я надеялся, что теперь это прозвище не повторится. Но после захода в другое здание, где я встал на колено вместе с товарищами по группе, кто-то спросил:

— Кто обосрался?

Я промолчал. Вопрос был задан снова, но я по-прежнему хранил молчание. Тогда сердитый голос потребовал:

— Кто, сука, обосрался???

— Возможно, это я упал в кучу дерьма, — признался я.

Наступила минута молчания. Потом кто-то захихикал, за ним еще кто-то, и вскоре все в комнате уже смеялись за мой счет.

До сих пор казалось, что задача по поимке Айдида или его командиров не продвинулась ни на шаг. Не было и перестрелок с сомалийскими ополченцами. Кроме случайных выстрелов по вертолетам во время демонстрационных полетов, никто даже не пытался по нам стрелять. Рейды были захватывающими — если только мне не приходилось падать в кучу дерьма, — но я уже начал сомневаться, удастся ли мне когда-нибудь познать, каково это — быть в бою. И тут нас отправили на задание по уничтожению «Радио Мог».

Радио Могадишо существовало еще со времен итальянского Сомалиленда, первоначально передавая новости на итальянском и сомалийском языках. Русские обновили станцию после обретения независимости от британцев в 1960 году, и она продолжала передавать новости вплоть до начала гражданской войны.

Радиостанция служила пропагандистской платформой для Айдида, который использовал ее для передачи сообщений своим ополченцам, а также для воодушевления населения и его настраивания против американцев. Передачи призывали сомалийцев к борьбе. Обеспокоенное тем, что Радио Могадишо использовалось для передачи военных планов и разжигания сопротивления, командование решило его уничтожить.

Проблема заключалась в том, что операторы радиостанции перемещали свой передатчик каждые два дня, чтобы избежать обнаружения. Потребовалось несколько недель, чтобы сначала отследить, а затем засечь сигнал на протяжении времени, достаточного для успешного нанесения удара.

На этот раз мы отправились ночью по земле, на «Хаммерах» и пятитонных грузовиках, с рейнджерами впереди, чтобы установить охранение, и Подразделением позади. Поскольку грузовики не были бронированы, штурмовые группы перед выездом обложили их мешками с песком и фанерой, чтобы обеспечить им дополнительную защиту.

Удар наносился в «безопасной» части города, контролируемой кланом, дружественным американским войскам. Однако в Могадишо ни одно место не считалось по-настоящему безопасным; здесь не было табличек, указывающих, какая сторона улицы принадлежит дружественному клану, а какая — враждебному. И иногда они переходили на другую сторону. Лучшей стратегией было считать, что врагами являются все.

Прибыв к объекту — обнесенному стеной жилому комплексу с несколькими небольшими хижинами с соломенными крышами внутри, — рейнджеры выдвинулись, чтобы установить периметр, в то время как наша группа приступила к штурму первой хижины. Я вскрыл замок своим дробовиком, а затем отошел в сторону, пока остальные члены группы заходили внутрь.

Выставив охранение, чтобы никто не смог застать группу врасплох сзади, я вошел в хижину и заглянул в одну из комнат, которые уже были зачищены. На столе стояла печатная машинка, но в остальном в комнате ничего не было.

Тут появился еще один спецназовец.

— Знаешь, ты только что подстрелил женщину, — произнес он. — Твоя пуля прошла через дверь, отрикошетила от пола и попала ей в ногу. Иди и позаботься о ней.

Я не знал, как воспринимать это замечание. Он делал мне замечание или просто давал понять? Его обвинительный тон разозлил меня. Я не хотел специально стрелять в женщину, это был рикошет. Это была война, и люди получали ранения, но теперь мне нужно было заняться этой пострадавшей в качестве «наказания».

Я вошел в комнату, где на спине лежала женщина средних лет и выла во всю мощь своих легких. В комнате было еще несколько операторов, кто-то подложил подушку под ее раненую ногу, и она была пропитана кровью.

Джейк перевернул ее, чтобы я мог перевязать рану. Я увидел, что она лежит на ноже. Она могла бы схлопотать пулю, если бы подобрала его, когда спецназовцы только входили в дверь. Но то, что она хранила его в своей постели, было вполне объяснимо: это был Могадишо, город без закона, где изнасилования были обычным явлением.

Мы решили перевезти женщину, чтобы она могла получить медицинскую помощь. Джейку и мне поручили нести носилки. Выйдя из здания, мы попали под обстрел, казалось, со всех сторон. Ночь освещали красные трассирующие пули, но откуда именно стреляют, было непонятно — урок того, как сложно вести бой в городе, где эхо выстрелов отражается от стен, а сама стрельба ведется со скрытых позиций.

Мы с Джейком побежали к «Хаммерам», крича о своей ноше на каждом шагу. Летящие со сверхзвуковой скоростью пули проносились над головой и звучали, словно треск ветвей деревьев в холодный зимний день. Мне уже доводилось слышать этот звук в Форт-Брэгге, но тогда я был в безопасности, сидя в снайперской ячейке, и я еще никогда не слышал так много пуль одновременно.

Стрелки были не очень меткими, и пули отскакивали от стен или проносились над головой и со свистом уносились в темноту. Но когда мы с Джейком дошли до того места, где нам нужно было перебежать через дорогу к ожидающим нас машинам, мы остановились и присели, чтобы определить, откуда стреляют.

Я посмотрел на Джейка, который произнес:

— Если по нам начнут стрелять…

— Да, — согласился я и закончил фразу: — Мы ее бросим.

Добравшись до «Хаммера», мы погрузили носилки на центральную скамью в задней части. Места было мало, поэтому мне пришлось сесть прямо на носилки с женщиной. Она все еще верещала, что только добавляло шума и хаоса.

В момент начала эвакуации, нас начали обстреливать из переулка. В ответ я начал стрелять туда картечью из дробовика. Находившийся на крыше машины прямо надо мной штурмовик с пулеметом.50-го калибра открыл огонь, расстреливая все вокруг. Видимо, для женщины это оказалось слишком, и она перестала кричать и молчала до конца поездки.

Вернувшись в аэропорт, мы передали пострадавшую медикам и собрались, чтобы провести разбор проведенной операции. В общем, мы прибыли слишком поздно и не застали никого, кто бы управлял «Радио Мог», и не нашли передатчик, только пишущую машинку, которая, вероятно, использовалась для написания радиосообщений.

Я не считал это полным провалом. Прискакала кавалерия, полетели пули — все, как в кино. Только теперь я знал, каково это — находиться под пулями. Мне как никогда хотелось выполнить свою работу, и вскоре мне представился такой шанс.

Одним из главных командиров Айдида был богатый бизнесмен по имени Осман Али Атто. Бывший руководитель нефтяной компании, он был «денежным мешком» Айдида, то есть находил способы собрать деньги с менее привлекательных персонажей, работающих на черном рынке, а затем переправлял их своему боссу.

Сомалийский лидер нуждался в постоянном притоке денег, чтобы платить своим ополченцам и покупать оружие и боеприпасы. Если мы сможем раскрутить Атто, он, возможно, сдаст нам своего босса. А если нет, то у Айдида закончатся деньги, и он будет вынужден сам выходить из подполья, чтобы добыть средства.

Командование Подразделения разработало план действий. Офицеры разведки тактической группы подозревали, что некоторые сомалийцы днем работают на подрядчиков ООН, а ночью — на плохих парней. Они начали делать электронные, а также голосовые «отпечатки» радиопередач, которые использовались для наведения минометного огня по аэродрому. Это привело к аресту двенадцати сомалийских подрядчиков, которые также работали на врага. Один из них и выдал место, в котором, по его словам, мог появляться Осман Али Атто.

На этот раз операторы Подразделения применили иной подход. Вместо того чтобы ждать, пока Атто зайдет в дом, мы решили выждать, пока он поедет куда-нибудь на машине, и перехватить ее, поймав на открытой местности. Мы тренировались в пустыне, вдали от посторонних глаз, пока не почувствовали себя готовыми, и только после этого отправились за ним.

Двадцать первого сентября мы получили информацию о том, что Атто собирается во второй половине дня посетить собрание. Это означало проведение налёта в дневное время, что было не очень удобно, но это была слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее. Сработали пейджеры, и мы помчались к вертолетам, где нас проинструктировали о задаче. Через несколько минут все были в воздухе.

Операторы надеялись, что Атто поедет куда-нибудь подальше от города. Тем не менее, когда его водитель остался в городе, было принято решение действовать.

Все прошло как по маслу. Снайпер с одного из вертолетов вывел из строя двигатель машины и, сам того не подозревая, ранил водителя в ноги. Двое мужчин, один из которых был Атто, вместе с молодым человеком выскочили из машины. Они вытащили водителя и запрыгнули в обнесенный стеной двор возле двухэтажного дома с небольшим крыльцом.

Одна из групп операторов быстро спустилась на землю по тросам и двинулась «зачищать» дом, в котором исчез Атто. Тем временем наша группа зависла наверху, готовая в случае необходимости оказать помощь.

В отличие от района, в котором мы работали против «Радио Мог», эта часть города представляла собой вотчину Айдида и была населена его ополченцами. Уже через несколько минут штурмующие попали под обстрел с разных направлений. Как и большинство районов Могадишо, этот состоял из одно- и двухэтажных домов с шести-восьмифутовыми стенами, которые служили укрытием для противника.

Когда бой стал еще более ожесточенным, вызвали нашу группу. Мы с Джейком спустились по тросу на середину перекрестка рядом с машиной Атто и побежали по переулку, откуда велся основной огонь. Менее чем в пятидесяти ярдах от нас заработал пулемет. Пули били в дорогу и в стены вокруг нас, разлетались над головой, и в воздух летели куски грязи и бетона.

Укрывшись в подъездах домов на противоположных сторонах улицы, мы с Джейком открыли ответный огонь. Наша стрельба была гораздо точнее, чем у пулеметчика, чей пулемет замолчал, когда он получил пулю.

Появился еще один человек, который как ни в чем не бывало отправился к пулемету. Он явно намеревался использовать оружие против нас, но был безоружен, и нам пришлось прекратить огонь. Сомалийцы знали, что американцы ограничены своими же правилами ведения боя, которые запрещали нам стрелять в безоружного человека.

Как и ожидалось, человек упал рядом с пулеметом и начал в нас стрелять. Мы застрелили и его. Но его место занял другой подошедший безоружный человек.

Так продолжалось четыре или пять раз. Наконец, мне это надоело. Сомалийцы использовали наши правила ведения боя против нас самих, чтобы заставить работать свое оружие. Рано или поздно либо Джейк, либо я окажемся под ударом. Следующий человек, попытавшийся дотянуться до пулемета, умер, так и не добравшись до него. Остальные попытки прекратили.

Выведя пулемет из строя, мы продолжили пробиваться по улице. В какой-то момент нам удалось укрыться, и стало очевидно, что враг нас не видит. Вдруг на дороге появилась высокая женщина в черном платье и пошла к нам, пока не увидела, где мы расположились. Затем она указала на нас вражеским стрелкам.

Я был ошеломлен. Она была явно безоружна и к тому же это была женщина. Я не знал, приказали ли ей рисковать жизнью, указывая на нас, или она делала это по собственной инициативе, но она была явно опасна; пули начали щелкать вокруг наших позиций.

Зарядив дробовик мешочками с картечью[19],я выстрелил в женщину. Нелетальная пуля повалила ее на землю, но она поднялась и снова указала на то место, где укрывались мы с Джейком. Я сбивал ее с ног снова и снова, пока, наконец, ей это не надоело, и она не убежала.

В гарнитуре раздался вызов от командира группы Пита, который велел нам возвращаться к объекту операции и взять под охрану задержанных. Мы покинули улицу и вернулись к тому месту, где на крыльце стояли трое пленных: двое из них сидели, а другой лежал на боку, руки у всех были связаны за спиной пластиковыми стяжками.

Одним из заключенных был Атто. Другой — молодой человек, явно умственно отсталый; он улыбался нам, высунув язык изо рта. Третьим был водитель, который лежал на боку и стонал.

Раздосадованный от того, что мне приходится их охранять, пока вокруг нас бушует бой, я подошел к Атто, который вызывающе смотрел на меня, и стащил с его головы солнцезащитные очки[20]. Не знаю, зачем я это сделал, но мне хотелось, чтобы Атто понял, что он больше ничем и никем не командует.

Наконец все было готово к эвакуации вертолетом с крыши здания. Дали команду, чтобы все оттягивались с периметра в сторону здания.

Я подошел к водителю, чтобы заставить его встать. Я подумал, что тот симулирует свои травмы, и схватил его за лодыжки, чтобы заставить подняться. И тут выяснилось, что пуля снайпера превратила нижнюю часть его ног в желе. Придется тащить его вверх по лестнице.

Бóльшая часть штурмовой группы помчалась на крышу. Они взяли с собой Атто и водителя, но оставили умственно отсталого молодого человека. Мне было велено держаться позади и прикрывать огнем из окна этажом ниже.

Плохие парни появлялись все чаще, обстреливая здание из соседних домов. Шум боя напоминал дюжину аппаратов по приготовлению попкорна, с маниакальным грохотом работавших вокруг нас, только вместо кукурузы там были пули, бьющие в стены. В воздухе висела пороховая гарь, смешанная с запахом двигателя вертолета, зависшего на краю крыши, давая возможность штурмовикам с пленными попасть внутрь.

Выглянув наружу, я увидел сомалийца в окне этажом выше в здании напротив. Он держал в руках АК-47 и целился туда, где, как я знал, находился вертолет с операторами.

Я прицелился в голову человека и, вдохнув воздух, нажал на спусковой крючок — именно так, как тренировался тысячи раз до этого. По тому, как тот внезапно исчез из окна, а его винтовка с грохотом упала на улицу внизу, я понял, что попал в цель.

Взволнованный своим первым подтвержденным убийством, я окликнул Пита.

— Ты это видел? — крикнул я и объяснил, что произошло.

— Хорошо, — произнес Пит, и на этом все закончилось. Я сделал то, чему меня учили, и не было нужды рассказывать об этом дальше.

Я был последним оператором, покинувшим крышу. Вертолет завис в нескольких дюймах от края крыши, и мне пришлось взбираться по колесу, чтобы попасть внутрь. Как только я подумал, что могу упасть, кто-то схватил меня за штаны и втащил на борт.

На обратном пути я думал о перестрелке. Это был первый раз, когда я увидел людей, стреляющих в меня с расстояния. Стрельба по врагам меня не беспокоила, — даже по тому парню в окне, который находился достаточно близко, чтобы я мог видеть его лицо. Моя подготовка взяла верх; они были просто мишенями. Но этот бой был определенно более напряженным, чем рейд на «Радио Могадишо», и я задавался вопросом, насколько он вообще может быть тяжелее.

Когда мы вернулись на базу со своей добычей, операция была признана успешной. Нам удалось захватить одного из самых важных командиров Айдида, и, что удивительно, никто из операторов Подразделения и рейнджеров не пострадал, несмотря на ожесточенную перестрелку.

Фактор стресса определенно взлетел до тысячи, но все выжили, чтобы смеяться и шутить об этом, рассказывая о своих приключениях. Многие предложения начинались со слов: «А затем я…» Другие отражали отчуждение от этических вопросов, окружающих убийство. «Вы видели, как взорвалась голова у того парня?» Это было похоже на игру, как будто мы играли в солдатиков с друзьями в детстве, вставали и отряхивались, чтобы пойти домой на ужин.

Во время празднования появился Пит и отвел меня в сторонку, чтобы поговорить о том, как мы с Джейком совершали лобовую атаку на врага в переулке.

— И снова твоя тактика облажалась, — сказал он. — Но я абсолютно впечатлен твоими яйцами.

Я не мог быть более гордым. Теперь я стал частью племени кровавых воинов. Более того, я убил человека почти в упор; человека, который собирался выстрелить в моих беззащитных товарищей по группе, когда они поднимались на борт вертолета. Война была всем, что я себе и представлял. Плохие парни были побеждены, а я со своими друзьями выжили, чтобы сражаться на следующий день. Мы были непобедимы; мы были бессмертны; мы были Подразделением.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

3 октября 1993 г.

Могадишо, Сомали

В АДУ, СРЕДИ ОГНЯ И СЕРЫ

На базе тактической группы «Рейнджер» был приятный воскресный день. Парни тренировались и отдыхали. Я бегал по территории аэропорта, пытаясь преодолеть пять миль под палящим африканским солнцем.

После захвата Атто моральный дух поднялся. Мы наконец-то выполнили успешное задание, которое, как все надеялись, приведет нас к Айдиду, но пока что скрутить главного человека или еще кого-нибудь из его командиров не удавалось. И хотя отряд продолжал совершать демонстрационные вылеты и вылазки в город для отработки ближнего боя, мы больше не получали никаких разведданных, которые могли бы привести нас к нашим основным целям.

Также произошло одно тревожное событие. Чуть более чем за неделю до этого, 25-го сентября 1993 года, ополченцы Айдида использовали ручной противотанковый гранатомет, чтобы сбить «Черный ястреб» 10-й горно-пехотной дивизии. Три члена экипажа погибли. Зловещее предзнаменование, это был первый случай, когда в Могадишо был сбит вертолет, и первые потери США с начала августа.

В результате командование приказало провести занятие по теме «сбитого вертолета» — по сценарию, «Черный ястреб» упал, убив летчиков и оставив четырех человек ранеными и нуждающимися в спасении. На этих учениях мы многому научились, в том числе внесли необходимые коррективы в свое индивидуальное снаряжение, особенно касательно того, что нам нужно было брать с собой больше медицинских средств и оборудования. Но никто не ожидал, что это станет регулярным явлением; «Черные ястребы» — крепкие «птички», и сомалийцам повезло.

Однако, когда в тот приятный воскресный день я покидал ангар, я не думал о том, что «Черные ястребы» могут упасть или что кого-то из нас нужно будет спасать. Об этом никто из нас не задумывался.

На волейбольной площадке офицеры и сержанты сражались друг с другом в игре настолько зажигательной, какой только может быть игра молодых, полных тестостерона мужчин. Я улыбнулся, когда, проходя мимо, увидел, что генерал-майора Г. и подполковника Х. примотали скотчем к паре коек и приподняли рядом с площадкой, чтобы они могли «поучаствовать».

В ангаре парни чистили оружие, а в это время продолжались марафонские игры в карты и «Риск». Некоторые воспользовались этим временем, чтобы написать письма домой.

В то утро я написал весточку родителям, отчасти отвечая на полученное от них письмо, в котором они жаловались на всё: на отпуск, который прошел не так, как они хотели; на усталость; на то, что папа жалеет, что у него не хватает смелости играть на гитаре на сцене. Но что-то в том, что я сидел в огромном раскаленном металлическом сарае далеко от дома, на окраине разрушенного войной города в стране, где люди умирали от голода и убивали друг друга из-за еды и чистой питьевой воды, а другие рисковали жизнью, чтобы остановить это, не вызывало у меня сочувствия к их жалобам.

Хотя задача тактической группы «Рейнджер», как и любая другая миссия Подразделения, была засекречена, я начал достаточно вежливо, намекнув им, где я нахожусь и что делаю:

Ну, если вы хоть немного следите за новостями, то знаете, где я нахожусь, знаете, что я делаю, и наверняка видели кадры, на которых я это делаю… Мне хотелось захватывающей жизни, опасной, стремительной. Что ж, я ее получил.

Я действительно могу наслаждаться приливом адреналина после того, как ты добрался до цели, после того, как ты сглотнул свое сердце, подступившее к горлу, и преодолел чувство, когда хочется наложить в штаны, когда кто-то стреляет в тебя.

Затем я перешел к тому, что меня насторожило в их письме.

Хочу сказать вам обоим кое-что. У вас только одна жизнь. Один заход в игру. Один короткий отрезок в вечности под названием «жизнь», и все. Так что делайте то, что хотите делать, прямо сейчас. Не оглядывайтесь назад и не говорите: «Лучше бы я сделал это». Оглянитесь назад и скажите: «Я рад, что сделал это».

Я поблагодарил их за то, что они так много работали и отказывались от многого, чтобы вырастить меня и моих братьев и сестер. Но теперь мне хотелось, чтобы они наслаждались жизнью.

Папа, поднимайся на сцену и покажи всем, как хорошо ты играешь. А ты, мама, садись на место! Ты единственная, кого я знаю, кто может поехать в отпуск на какой-нибудь красивый остров или отправиться в круиз, но когда ты рассказываешь мне об этом, то говоришь, что шел дождь или ты заболела. Все зависит от того, как на это посмотреть. Дождь прекрасен даже на пляже. Ты с папой, с любимым человеком, на дождливом пляже тропического курорта. Это должно сделать тебя счастливой.

Я езжу в самые заразные дыры в мире. Вы даже представить себе не можете, насколько там плохо. И всегда нахожу бар с пивом и смеюсь со своими друзьями.

Я знаю, что читаю вам нотации, когда у вас в два раза больше времени, чем у меня, и что у меня нет ученой степени в какой-либо области, но вот что я вам скажу — я жил и видел больше мест и людей всех типов и вероисповеданий, чем вы можете придумать к ним ярлыков… Я видел жизнь и видел смерть, смотрел им в глаза и мочился на них, потому что все это ничего не значит, если вы не можете оглянуться назад и сказать: «Я рад, что сделал это» или хотя бы: «Мне было весело это делать».

В завершение я написал, что надеюсь, что они еще поедут навестить Дебби в Северной Каролине.

Она — самое дорогое, что есть в моей жизни, и я никогда не смогу отплатить ей за все то одиночество и переживания, которые она испытывает из-за меня.

Надеюсь, я скоро буду дома, и тогда мы сможем поиграть на гитаре и послушать военные истории. Я не хочу, чтобы кто-то из вас беспокоился обо мне. Я в порядке и со мной все будет хорошо. Люблю вас обоих. Смотрите новости… несмотря на то, что журналисты — мудаки.

С любовью, Том

Когда запищал мой пейджер, я посмотрел на него и сразу понял, что это будет не демонстрационный полет. Мне было жарко и потно, и я бы с удовольствием принял душ и обсох, прежде чем отправляться в полет, но у меня оставалось всего несколько минут на то, чтобы вернуться в ангар, надеть снаряжение — это десятиминутный процесс, — взять оружие и боеприпасы и забраться в вертолет. Я бросился к ангару.

Мне было неизвестно, что за пару часов до этого один из информаторов ЦРУ сообщил, что два высших командира Айдида встретятся во второй половине дня в здании, расположенном рядом с выбеленным Солнцем четырехэтажным отелем «Олимпик», в самом сердце вражеской территории. Существовала даже вероятность того, что там появится сам Айдид.

Понаблюдать за тем, как информатор подгоняет и паркует свою машину у обочины здания, отправили разведывательный вертолет. Человек вышел из машины, поднял капот, заглянул под него, затем опустил его, сел обратно и уехал. Это был заранее оговоренный сигнал, указывающий на то, что это здание является местом встречи.

Незадолго до 15:00 генерал-майор Г. поговорил со своим коллегой в городе, генерал-майором Томасом «Биллом» Монтгомери, который командовал другими американскими войсками в Могадишо, и рассказал ему о плане. «Это на самом деле страна индейцев, — предупредил его Монтгомери. — Плохое место»[21].

Гаррисон уже знал об опасности. Отель «Олимпик» находился всего в нескольких кварталах от рынка Бакара — виртуального вооруженного лагеря ополченцев Айдида. В сентябре Гаррисон сказал своим офицерам, что если им придется войти в окрестности рынка, то «мы, несомненно, перестрелку выиграем, но можем проиграть войну».

Усугубляло ситуацию и то, что это будет еще один дневной рейд. Подразделению нравилось работать по ночам, когда враг спит или, по крайней мере, ослабляет бдительность. И тем не менее, шанс захватить нескольких командиров Айдида и даже его самого был слишком велик, чтобы упустить его. Это будет быстрый захват и отход, пока ополченцы не узнали, что происходит, и, если нам повезет, основная задача тактической группы «Рейнджер» будет выполнена до заката. Командование дало добро, и по всему аэропорту запищали пейджеры.

Операторы решили оставить в ангаре свои очки ночного видения, а также запас воды и еды. Приборы ночного видения давали нам и рейнджерам огромное тактическое преимущество при ведении ночных боев, но решение о том, брать их, или не брать, оставалось за нами. Поскольку еще не было и трех часов дня, Солнце сядет только в шесть, а сумерки наступят лишь спустя полчаса после этого, то с учетом, что операция и в самом деле займет всего час, не было необходимости брать с собой громоздкие очки или тащить лишний груз воды. «К ужину вернемся», — пошутили ребята.

Первым делом по району цели нанесли удар вертолеты AH-6 «Маленькая птичка», оснащенные НУРСами и миниганами. Все, кто имел при себе оружие, были честной добычей, и им не давали шанса сдаться.

Одна штурмовая группа на «Маленьких птичках» сразу же отправлялась на крышу, чтобы захватить целевое здание и задержать его обитателей. Вторая штурмовая группа операторов, включая меня, на двух «Черных ястребах» должна была высадиться в другом указанном месте и зайти в здание с земли.

Почти в то же время должны были прилететь четыре «Черных ястреба» с группами рейнджеров, которые выставят охранение вокруг объекта, чтобы предотвратить вмешательство или контратаку. Пока все это будет происходить, над головой повиснут «Черные ястребы» со снайперами, один из которых находился с Дэном Бушем, готовые оказать точную огневую поддержку.

Тем временем к цели выдвигалась колонна из девяти «Хаммеров» и трех пятитонных грузовиков, чтобы вывезти штурмовую группу и пленных обратно на базу. За рулем «Хамви», который должен был забрать мою группу, будет сидеть Тим «Гриз» Мартин.

На случай нештатных ситуаций в готовность были приведены силы быстрого реагирования 10-й горно-пехотной дивизии. А если станет совсем жарко, можно будет задействовать миротворческие силы ООН в составе подразделений пакистанской и малазийской армий с их танками и бронетранспортерами.

Когда в 15:30 «птички» поднялись в воздух, они сначала направились на восток, над океаном, затем свернули на запад, после чего пошли на юг, чтобы подойти к цели с севера. В 15:40 два вертолета AH-6 «Маленькая птичка» первыми прибыли к зданию, где находилась наша цель, сметя своим огнем вооруженных ополченцев и повергнув остальных в панику.

За ними сразу же последовали четыре вертолета MH-6 «Маленькая птичка» — тип, модифицированный для перевозки по два спецназовца с каждого борта, — которые опустились на крышу здания. Рядом приземлился один из «Черных ястребов». Штурмовики ворвались в здание и в течение нескольких минут без единого выстрела захватили двух высших командиров Айдида — министра иностранных дел Омара Салада Эльми и его главного политического советника Мохамеда Хасана Авале, — а также еще несколько десятков сторонников Айдида и членов ополчения.

Тем временем, пока штурмовая группа Подразделения разбиралась с целевым зданием, к нему прибыли четыре вертолета «Черный ястреб», на борту которых находилось около шестидесяти рейнджеров, и солдаты начали быстро спускаться по тросам на землю.

Хотя казалось, что все идет хорошо, в плане уже начали появляться трещины. Пыль, поднятая вертолетами, образовала такое густое желто-оранжевое облако, что летчики с трудом определяли площадки высадки, а один из «Черных ястребов» высадил рейнджеров на квартал севернее того места, где они должны были оказаться.

В то же время ополченцы Айдида отреагировали гораздо быстрее, чем предполагалось, и их силы почти сразу же начали обстрел. Рейнджерам, промахнувшимся мимо цели, пришлось под сильным огнем пробиваться обратно к месту назначения.

Кроме того, колонна, которая должна была прибыть через несколько минут после начала штурма, столкнулась с задержкой.

Ко всему прочему, гражданские сомалийцы вместе с ополченцами начали строить баррикады, используя камни, сгоревшие остовы автомобилей и шины, которые я разглядел, пролетая над городом, и которые они подожгли.

Колонна прибыла с десятиминутным опозданием и остановилась у отеля «Олимпик». Она тоже почти сразу же попала под шквальный огонь.

Более серьезная проблема возникла, когда рейнджер, рядовой первого класса Тодд Б., упал с вертолета на землю и получил тяжелые травмы. Три «Хаммера», первоначально предназначенные для эвакуации штурмовых групп на базу, были переброшены для эвакуации раненого рядового. По дороге на базу сержант Доминик Пилла получил пулевое ранение в голову и погиб. К тому времени, когда машины вернулись на базу, они дымились и были изрешечены пулями. Это был зловещий знак того, что должно было произойти.

«Черный ястреб», на котором летела моя группа, тоже попал в облако пыли. Не видя площадки высадки, летчик отвел нас на несколько кварталов к северу от здания-объекта операции. После того как мы туда добрались, командир экипажа указал направление, в котором мы должны были двигаться, после чего нам пришлось быстро спуститься по тросу в сумеречную зону, где видимость составляла не более двадцати футов.

По нам также сразу же начали стрелять. В этом случае пыль, вероятно, помогла, помешав точности сомалийских стрелков, но это не означало, что мы были в безопасности от шквала пуль, выпускаемых вдоль улицы в нашу сторону, отскакивающих от стен и щелкающих, пролетая над головой. В окружении зданий и стен, которые создавали эффект эха и могли скрывать нападающих, было даже трудно определить, откуда стреляют.

Когда огонь усилился, наш командир решил, что группе нужно уйти с улицы, чтобы перегруппироваться. Мы заняли дом, обнаружив внутри перепуганную семью, пытавшуюся выжить в бою, разгоревшемся снаружи их жилища.

Войдя в дом, я увидел, как один из наших бойцов пытается повалить огромного сомалийца, повернувшегося к нему спиной, но человек отказывался падать. Я двинулся на помощь, но тут увидел, почему мужчина так сопротивляется: он держал в руках крошечного ребенка размером с обеденную тарелку.

Беспокоясь о ребенке и о том, что кто-то из моих товарищей может неправильно истолковать борьбу мужчины и выстрелить в него, я попытался вырвать ребенка у мужчины. Но сомалиец не желал его отдавать и начал бороться еще сильнее. Наконец, мне удалось отнять ребенка и передать его одной из плачущих женщин в комнате. Только тогда сомалийский мужчина понял и позволил повалить себя на пол и стянуть руки за спиной пластиковыми стяжками.

*****

Улучив момент для перегруппировки, Пит определил, что мы находимся к северу от объекта. Шум боя нарастал, нам нужно было уходить, пока нас не отрезали. Было ясно, что мы находимся за пределами периметра рейнджеров. Из-за пыли в воздухе, ограничивающей видимость, и усиливающейся перестрелки, рейнджеры, стоящие на блокпостах, явно должны были нервничать. Возникал вполне реальный вопрос, кто нас подстрелит — плохие парни или свои.

Группа покинула дом и стала продвигаться на юг в сторону объекта операции. Мы разбились на «клинья» и продвигались по улице, используя здания по обеим сторонам для поддержания дистанции между собой. Стараясь что-то рассмотреть сквозь пыль, мы вступали в бой с сомалийскими боевиками, не теряя при этом бдительности, чтобы разглядеть свои собственные войска.

По мере того как мы продвигались к намеченному зданию, я заметил, что число сомалийцев на улицах слева и справа, а также позади нас, растет. У большинства из них не было оружия, — по крайней мере, пока. Но вооруженные люди смешались с толпой, в которой были женщины и дети, и стали стрелять в нас.

Операторы Подразделения стреляли в тех, у кого было оружие, стараясь не задеть прохожих. Я понял, что за первые несколько минут высадки убил больше людей, чем за всю свою карьеру в Подразделении. Но останавливаться было нельзя: впереди нас ждали остальные, поэтому я взял себя в руки, расстреливал цели и шел дальше.

Спустя, казалось, целую вечность, мы достигли перекрестка, где расположились рейнджеры. К счастью, пыль уже начала оседать, и никто из хороших парней не стрелял в нас, пока мы бежали мимо с криками: «Орел! Орел! Орел!», — чтобы дать им понять, что мы свои.

Прибыв к намеченному дому, группа забежала внутрь. Мы обнаружили несколько десятков задержанных, сидящих на полу с застегнутыми наручниками руками. Но было еще много чего интересного.

Судя по всему, в прошлом здание принадлежало компании по розливу кока-колы, о чем свидетельствовали мешки с сахаром, сваленные от пола до потолка. Сбросив мешки с кучи, я обнаружил тайник с автоматами АК-47 и сейф, и уговорил одного из сомалийцев открыть сейф, который был набит сомалийской валютой. Я запихнул деньги в сумку, чтобы отвезти на базу.

Наконец пришло время вызывать колонну. Было четыре часа дня; невероятно, но с момента начала штурма прошло всего двадцать минут — двадцать невероятно долгих, опасных минут. Командир, наблюдавший за происходящим с вертолета, сказал:

— Эй, босс, кажется, мы взяли тех, за кем вы нас послали; мы готовы убираться из Доджа[22]!

Мы с остальными сотрудниками группы вышли из дома и вместе с некоторыми рейнджерами стали ждать возможности погрузиться в машины. Первыми грузились задержанные, затем, в порядке очереди и под прикрытием охранения, остальные военнослужащие штурмового отряда.

Пока вертолеты кружили над головой, пытаясь подавить любую попытку противника добраться до района цели, вражеский обстрел, казалось, начал затихать — по крайней мере, он больше не был направлен на них, хотя с соседних улиц продолжали доноситься звуки стрельбы.

Только я успел пошутить, что мы еще успеем вернуться домой к ужину, когда рейнджер, прислонившийся к металлическим воротам комплекса, схватился за горло и свалился на бок на землю. В воротах образовалось аккуратное отверстие, через которое прошла пуля. Его тут же прикрыли другие и оттащили с территории, чтобы оказать помощь; затем его отправили к машине.

В это же время я услышал шипящий звук, а затем над нашими головами последовал взрыв. Посмотрев вверх, я увидел, что «Черный ястреб» начал вращаться в режиме авторотации, а из хвостовой балки, куда попал выстрел из РПГ, валил серо-черный дым. Пока вертолет исчезал на северо-востоке за линией домов, он вращался так медленно, что это казалось сюрреалистичным.

В тот же миг задача по захвату полевых командиров Айдида сменилась задачей по спасению всех выживших и обеспечению безопасности «Черного ястреба». С высоты своего положения командир приказал силам быстрого реагирования 10-й горно-пехотной дивизии готовиться к выступлению. Колонне, которая уже побывала под интенсивным огнем, и была в основном загружена задержанными и ранеными, а также бортстрелками и водителями машин, было приказано выдвигаться к месту крушения.

В то же время рейнджеры и операторы нашего Подразделения из отрядов С-1 и С-2 получили приказ выдвигаться к сбитому вертолету, спасать всех выживших и охранять место происшествия.

После падения «Черного ястреба» стрельба снова усилилась. Пока мы пробирались по улице, я видел вооруженных сомалийцев, бегущих по улицам, которые шли параллельно нам на север и на юг. Прохождение каждого перекрестка означало перестрелку: обе стороны стреляли друг в друга, но ни одна не прекращала движения.

Орда вооруженных сомалийцев пыталась опередить нас и добраться до места крушения в трех кварталах от нас, и мы не собирались этого допустить. Каждый из нас слышал истории о расправе над пакистанскими военнослужащими: некоторые из них были захвачены в плен, а затем жестокими способами убиты, после чего тела изуродовали и протащили по улицам.

По нам начали вести сильный огонь из лачуги впереди. Я работал с одной стороны улицы и заметил, что мой друг Эрл работает на другой. Мы оба вышли из укрытия на середину дороги, чтобы справиться с угрозой. Рик запустил в лачугу 40-миллиметровую гранату, а мы с Эрлом открыли огонь из винтовок M4.

Граната попала в крышу и взорвалась, повалив ополченца на землю. Я отошел в сторону, чтобы добить его. Убедившись, что человек мертв, я оглянулся и ошеломленно увидел, что Эрл лежит, а двое его товарищей по группе затаскивают его в дверной проем здания.

Я заставил себя сосредоточиться на работе. Я надеялся, что Эрл пострадал не слишком сильно, но времени на раздумья не было: мы должны были добраться до места крушения раньше сомалийцев.

*****

Впереди, в переулке, на боку лежал вертолет «Черный ястреб», известный по своему позывному как «Супер 6–1». По воле судьбы именно этот вертолет использовался для отработки спасательной операции всего неделей ранее. Но на этом совпадения не заканчивались.

Как и во время тренировки, при крушении «Супер 6–1» погибли оба летчика, еще двое членов экипажа получили ранения. На борту самолета также находились три снайпера — Стив Д., Джим С. и Дэн Буш.

Когда на вертолет надвигалась орда сомалийцев, Джим и Дэн выбрались из обломков и бросились на врага. Сначала их натиск остановил сомалийцев. Но потом Дэн упал, получив смертельное ранение. Джим бросился к нему и начал оттаскивать его к месту приземления вертолета AH-6 «Маленькая птичка», но и он был ранен пулей в плечо.

«Маленькую птичку» пилотировали старший уорент-офицер Карл М. и его второй летчик старший уорент-офицер Кит Джей. Пока летчик управлял вертолетом левой рукой, он стрелял из пулемета по сомалийцам, питавшимся добраться до Дэна и Джима. Не обращая внимания на ответный огонь, Кит выпрыгнул из вертолета и помог двум раненым снайперам забраться на борт. Как только они оказались на борту, вертолет вылетел в аэропорт на базу.

В это же самое время боевой поисково-спасательный «Черный ястреб», появившийся над местом крушения, был поражен очередным выстрелом из РПГ во время спуска штурмовиков. Пока летчик пытался удержать свою раненую «птичку», группа из пятнадцати рейнджеров, медиков и парашютистов-спасателей ВВС быстро спустилась на землю. Одни отправились на помощь раненым членам экипажа и штурмовикам, другие пытались извлечь погибших летчиков.

Они все еще работали над этим, когда на место прибыли еще две группы операторов Подразделения и рейнджеров, которые заняли оборонительные позиции, заняв дома на каждом из четырех углов перекрестка к югу от сбитого «Черного ястреба». Стрельба в это время все еще была интенсивной, но казалась неорганизованной, исступленной и не очень точной.

Группа C-2-G в составе Джейка, Пита, Рика, Кита, двух рейнджеров и меня взяла под контроль дом на юго-западном углу с видом на восток от «Черного ястреба». В доме оказался только один человек, на которого быстро надели наручники. Мы не стали надевать наручники на шесть женщин, возраст которых варьировался от юной девушки до женщины за шестьдесят. Перепуганные и плачущих жильцы были переведены в самую дальнюю от боевых действий комнату, и кому-то поручили присматривать за ними.

Построенный из типичной смеси цемента, ракушняка и песка, дом имел Г-образную форму и был выстроен вокруг обнесенного стеной двора с гостиной и кухней прямо за входной дверью, имел ванную с отверстием в полу для отходов и несколько спален, все с окнами, выходящими в разные стороны. Две стороны дома выходили на улицу и перекресток, а сзади между ним и соседним домом проходил узкий переулок.

Прошло совсем немного времени, прежде чем сомалийцы перегруппировались и снова пошли на нас. К почти непрерывному грохоту автоматов и пулеметов добавились взрывы гранат и ставшее уже привычным «бум, шшшш, бах» выстрелов из РПГ. Над головой проносились «Маленькие птички», наносившие удары по всем местам скопления сомалийцев.

Временами казалось, что на перекрестке, где я и еще около девяноста американцев сражались за свою жизнь, сходился весь город. Сомалийцы пытались сделать все, чтобы подобраться поближе. Они использовали женщин и детей для прикрытия передвижений, зная, что по правилам ведения боя мы не можем стрелять в толпу.

В какой-то момент пара вооруженных людей попыталась перебраться через улицу, используя осла в качестве щита. Я выстрелил в животное, а затем в обоих сомалийцев.

— Прости, осел, — пробормотал я.

Обкурившись ката, сомалийцы массово бросались на американцев, открывая бешенную пальбу и погибая дюжинами на улицах или уползая, получив ранения. Другие пытались подкрасться, прятались в дверных проемах и дворах, за машинами, обломками и даже телами павших товарищей. Они тоже погибали от превосходных стрелковых навыков операторов Подразделения и шквалом огня рейнджеров.

Чтобы не терять бдительности и не расслабляться в перерывах между перестрелками, специалисты Подразделения меняли позиции по всему дому. С наступлением сумерек я нес сторожевую службу в комнате, окно которой выходило на восток, в сторону сбитого вертолета, когда сменить меня пришел Джейк. Я вышел из помещения, но затем развернулся и отправился назад, чтобы забрать флягу у своего товарища и пополнить запасы воды. Дойдя до двери, я уже собирался что-то сказать, как вдруг оглушительный взрыв свалил меня с ног и выкинул в коридор.

Мне потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя и оглядеться в заполненной дымом комнате. По комнате носилась маленькая ракета, оставляя за собой красный след, пока наконец не уткнулась в диван, воспламенив его. Я понял, что это был пороховой заряд гранаты от РПГ.

Войдя в комнату, я увидел, что весь угол дома разрушен. Осталась лишь зияющая дыра в стене, через которую я теперь мог смотреть прямо на сбитый «Черный ястреб».

Сначала из-за дыма разглядеть ничего было нельзя, включая Джейка, но пнув обломки, я разглядел то, что, как мне показалось, являлось оторванной ногой моего напарника. Потянувшись за ней, я обнаружил, что она все еще прикреплена к своему владельцу, который стонал, придавленный большой бетонной плитой.

В бешенстве я оттащил обломки от своего товарища. Чудесным образом Джейк отделался лишь небольшой контузией и вероятным сотрясением мозга. Но, по крайней мере, он был жив и не пострадал, хотя ему потребовалось время, чтобы прийти в себя.

К сожалению, в порядке были далеко не все. Ближе всех к месту попадания гранаты находился пулеметный расчет рейнджеров, и к тому времени как я добрался до них, другие сотрудники группы уже вытащили их из-под обломков и тянули во двор для оказания первой помощи.

Добравшись до первого рейнджера, я увидел, что осколком ему оторвало пятку на одной ноге. Я оставил ему для опоры ботинок, и обмотал его бинтами, после чего поместил раненую ногу в пневматический ботинок, который при надувании давил на рану.

Затем я перешел к следующему рейнджеру. С ним дело обстояло хуже: кусок металла вошел в заднюю часть тела и вышел из паха, прихватив с собой яичко. Пока я забинтовывал его пах перевязочными пакетами «Керликс», он обильно истекал кровью и стонал, что не сможет больше иметь детей. Мои руки были в крови, но я натянул на рейнджера пневматические шорты и надул их, чтобы остановить кровотечение.

К тому времени, когда рейнджеров обработали и устроили как можно удобнее в доме, на улице уже стемнело. Четвертый час «одночасового налета» облегчения не предвещал.

Нам сообщили, что к нам выдвигается сформированная колонна помощи, но когда она прибудет, было непонятно. Тем временем у нас уже заканчивались боеприпасы и вода, а еды, кроме пары энергетических батончиков, не было совсем.

Я как раз пожалел, что не взял с собой очки ночного видения, когда ко мне подошел Пит, командир нашей группы.

— Мне нужно, чтобы ты пошел и забрал M60, — сказал он. — Мы не можем допустить, чтобы сомалийцы нашли его и использовали против нас.

Видимо, в спешке, когда рейнджеров переправляли в безопасное место и лечили их раны, никто не подумал о том, чтобы забрать их оружие. С неохотой я встал и приготовился сделать то, что мне было велено. Хотя стрельба на данный момент стихла, сомалийцы все еще пытались добраться до обороняющихся, подкрадывались в темноте и вели беспорядочную стрельбу в нашу сторону. Еще неизвестно, на кого я могу наткнуться на темной улице.

Я покинул относительную безопасность дома и прокрался к завалу, где рейнджеры обустроили свою позицию. Воспользоваться фонариком, и не привлечь внимания противника, было нельзя, поэтому чтобы нащупать оружие, мне пришлось пробираться в темноте на руках и коленях.

Спустя, казалось, целую вечность, моя рука ухватилась за кусок металла, в котором я опознал часть пулемета M60. Схватив ее, я побежал обратно во двор. Но это оказалась недостаточно крупная деталь оружия, чтобы быть уверенным в том, что остальная часть оружия осталась неисправной, поэтому Пит снова отправил меня туда. На этот раз я нашел более крупную и важную деталь и вернулся.

Чуть позже я устроился у окна, когда ко мне заглянул Пит. Судя по всему, колонна добиралась до нас с трудом. Вдалеке слышалась мощная стрельба: стук тяжелых пулеметов, стрекот миниганов «Маленьких птичек» и взрывы. На фоне ночного неба мелькали огни, а в воздухе пахло горелой резиной, мусором и смертью.

— Как вы думаете, они выживут? — спросил я у своего командира.

Он посмотрел в сторону битвы, которая велась в другой части города.

— Надеюсь, что да, — только и сказал Пит, никогда не отличавшийся разговорчивостью, прежде чем уйти в темноту.

Я остался наедине со своими мыслями. Хотелось бы бóльшей уверенности, чем «надеюсь», но надежда — это все, что у меня оставалось. Это будет долгая ночь, и нам повезет, если мы ее переживем. Я уже был сыт боем — кровью, страхом и смертями — и больше мне уже ничего не хотелось.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

3–4 октября 1993 г.

Могадишо, Сомали

Простая правда жизни заключалась в том, что те, кто командовал тактической группой «Рейнджер», и особенно те, кто планировал задачу 3-го октября, сильно недооценили наших сомалийских противников. Они располагали неточной информацией о численности врага и не учли его тактику, его оружие, его упорство, а также способность сомалийцев координировать свои атаки с попытками помешать прибытию к нам подкреплений и сил спасения.

По оценкам ООН, численность сил Сомалийского национального альянса Айдида составляла около тысячи бойцов «регулярных войск»; в СНА заявляли о двенадцати тысячах. Но даже если их реальное число было где-то между этими цифрами или даже ближе к американской оценке, это все равно была значительная сила, особенно когда рейд произошел прямо посреди их территории. На нас напали не только ополченцы Айдида, к ним присоединились многие сотни вооруженных «иррегуляров», которые вняли призыву ополченцев «защищать свои дома» или просто схватили оружие и двинулись на шум битвы.

Поначалу простые сомалийцы приветствовали миротворцев ООН, включая крупные американские силы, надеясь, что они принесут стабильность и защитят гуманитарную помощь. Однако, когда коррупция продолжилась, а в отношении Айдида до прибытия тактической группы «Рейнджер» стала применяться жесткая тактика, то в сочетании с пропагандистскими усилиями СНА все это привело к тому, что они стали возмущаться иностранными войсками.

В глазах многих сомалийцев американцы превратились из спасителей в оккупантов, поэтому они откликнулись на призывы защитить свои дома и разгромить захватчиков.

Однако американское руководство также недооценило военную стратегию и лидерство своих коллег из Сомалийского национального альянса. Южная часть Могадишо была разделена на восемнадцать секторов, в каждом из которых постоянно находился дежурный полевой командир. Они были связаны между собой сетью радиостанций с приказом сообщать о любой активности американцев.

Один из тактических командиров Айдида, полковник Шариф Хасан Гьюмале, руководивший боем в тот день, три года проучился в советской военной академии, служил в сомалийской армии и был ветераном жестокой гражданской войны. Он знал, как вести городской бой.

Как и американские командиры, изучившие повадки лидеров СНА, Гьюмале знал, что американские рейды зависят от скорости. Они наносили удары по целям относительно небольшими силами, будь то наземная колонна или вертолеты, — часть нападавших направлялась на штурм объекта, а рейнджеры организовывали квадратный периметр, чтобы предотвратить вмешательство и контратаки извне. Когда цель достигалась, они не пытались удержать позиции, а быстро уходили, чтобы вернуться на свою базу.

Гьюмале считал, что лучший способ противостоять скорости спецназовцев — реагировать еще быстрее, а затем заманить американцев в ловушку и ошеломить их, прежде чем они успеют уйти или получить подкрепление. Он выработал два ключевых способа достижения этой цели.

Первый заключался в задержке и нападении на наземные колонны путем создания блокпостов с использованием горящих шин, остовов автомобилей, обломков и всего остального, что можно было быстро собрать. Блокпосты также должны были располагаться в стратегических точках, чтобы заставить транспортные средства отклоняться от выбранного ими пути и попадать в подготовленные зоны поражения, где их можно было бы поймать в ловушку и атаковать. Как показали собственные учения американцев по ведению уличных боев, превосходство в огневой мощи танков и бронемашин в городских условиях можно свести на нет, используя здания для организации засад на колонны с близкого расстояния, а также для укрытия обороняющихся.

Вертолеты были второй, более важной и более сложной проблемой. Они были быстрыми, их не могли затормозить блокпосты, они обладали огромной огневой мощью и могли использоваться для быстрой высадки и эвакуации войск.

Однако СНА получила помощь из внешнего источника. Об этом стало известно лишь спустя годы, но им помогала малоизвестная ветвь исламских экстремистов под названием «Аль-Каида», что в переводе с арабского означает «основа», или, в более свободном переводе, «база джихада». Основанная в 1988 году Усамой бен Ладеном, отпрыском богатой семьи из Саудовской Аравии, «Аль-Каида» предложила советникам СНА научить их бороться с «неверными».

С благословения Айдида «Аль-Каида» прислала из Афганистана закаленных в боях ветеранов, воевавших с Советской Армией. Позднее историки будут спорить о степени участия джихадистов «Аль-Каиды» в битве за Могадишо, но их тактика, вероятно, оказалась важнее.

Главным их вкладом было обучение сомалийских ополченцев тому, как использовать РПГ против вертолетов. С самого начала им посоветовали не подвергать себя опасности, атакуя бронированные вертолеты спереди, а оставаться в укрытии, пока они не пройдут над головой, после чего нужно было выскочить и выстрелить в самую уязвимую часть летательного аппарата — хвостовую балку с рулевым винтом.

Американское командование и информаторы ЦРУ не знали, что бóльшую часть денег, собранных Атто, Айдид использовал для покупки и накопления сотен РПГ. И этот арсенал изменил ход сражения.

Гьюмале надеялся на еще один фактор, способный ограничить технологические преимущества американцев. Его враги предпочитали наносить удары ночью, когда труднее видеть, и труднее собрать войска, когда они спят дома. Но американцы предпочитали темноту, поскольку очки ночного видения давали им огромное тактическое преимущество.

Когда около 15:40 до Гюмале дошла весть о том, что американцы штурмуют здание рядом с отелем «Олимпик» и захватили двух командиров Айдида, он немедленно передал по разветвленной сети радиостанций призыв браться за оружие. В считанные минуты в этот район на машинах и пешком устремились ополченцы.

*****

Тактика, использованная СНА, сработала как нельзя лучше. Американская колонна, отправленная за пленными и штурмовыми группами, была изрядно потрепана, пытаясь пробраться к месту событий, и прибыла с опозданием. К хаосу добавилось невезение, когда из вертолета выпал рядовой Блэкберн, и три «Хаммера» были выделены из состава колонны, чтобы доставить его на базу.

Затем в хвостовой винт вертолета «Черный ястреб» с позывным «Супер 6–1» попала граната из РПГ, и он упал за пределами периметра, убив двух летчиков, чьи тела оказались внутри обломков, и ранив экипаж. Это потребовало отправки туда операторов нашего Подразделения и рейнджеров, ни один из которых не был предназначен или вооружен для ведения боя в городской местности или длительного удержания оборонительной позиции, например, тяжелыми пулеметами. Кроме того, в пути появилось много раненых, которым требовалась немедленная медицинская помощь.

Крушение первого «Черного ястреба» усугубилось тем, что над местом крушения был подбит «Черный ястреб» службы боевого поиска и спасения. Хромая, он вернулся на базу, но это вывело из боя еще один вертолет, и еще больше людей оказались в затруднительном положении.

В то же время наземная колонна, которая должна был вывезти пленных и штурмовые группы, но была перенаправлена к месту крушения, заблудилась в лабиринте улиц по дороге и в итоге вернулась к отелю «Олимпик». Машины и их пассажиры подверглись обстрелу сомалийцев.

Боясь потерять пленных и колонну, генерал-майор Г. приказал отказаться от попытки спасения и возвращаться на базу. На обратном пути колонне пришлось обходить блокпосты и отражать нападения, и к моменту прибытия четверо американцев и трое сомалийских пленников были мертвы.

Плохая ситуация превратилась в полноценную катастрофу, когда из РПГ был поражен третий «Черный ястреб», с позывным «Супер 6–4», когда он тоже кружил над местом первого крушения. Летчик, старший уорент-офицер Майкл Дюрант, попытался вернуться на базу, но лопасти хвостового винта разрушились. Вертолет упал в полумиле от места первого крушения.

С каждой новой катастрофой руководство тактической группы «Рейнджер» и других американских сил вынуждено было менять планы, которые, казалось, разваливались, как домино. Гаррисон планировал и отрабатывал действия на случай, если упадет один вертолет и его экипаж будет нуждаться в спасении, — но не два. В тактической группе «Рейнджер» едва хватало войск для защиты первого объекта, и уж точно не хватало для двух.

Казалось, американцам ничего не светит. Когда упал первый «Черный ястреб», силы быстрого реагирования (СБР) из состава 10-й горно-пехотной дивизии были подняты по тревоге, и переместились из своего лагеря в Сомалийском национальном университете на территорию аэропорта. Через час после крушения рота из состава СБР численностью около сотни человек покинула авиабазу и направилась к месту первого крушения, но их машины не были бронированы, и солдаты, натолкнувшись на блокпосты и засады, были вынуждены вернуться назад.

Тем временем командование пыталось найти способ добраться до второго вертолета, но никто, похоже, не знал, как это лучше сделать.

И происходило это не от недостатка храбрости или добровольцев. Командир авиационных сил тактической группы подполковник Томас Мэтьюс отклонил две просьбы экипажей четырех «Маленьких птичек» разрешить высадить своих вторых пилотов для защиты места падения. Командир Подразделения также дважды отклонил просьбы наших снайперов, Рэндалла Д. Шугарта и Гэри И. Гордона, о высадке. Только узнав, что рота из 10-й горно-пехотной дивизии развернулась назад, он дал свое согласие.

К месту происшествия вылетел «Черный ястреб» с позывным «Супер 6–2», пилотируемый старшим уорент-офицером Майклом Гоффеной, с находящимися на борту Шугартом и Гордоном, а также третьим снайпером, Брэдом Х., который был со мной в Боготе. Прекрасно понимая, с чем им предстоит столкнуться, Шугарт и Гордон были высажены на открытой площадке в ста ярдах от сбитого вертолета. Брэд остался в «Черном ястребе», чтобы вести огонь сверху в дополнение к бортстрелкам, которые управляли бортовыми пулеметами, установленными в боковых дверях.

Затем Гоффена завис над местом крушения, чтобы помочь нашим снайперам найти дорогу, однако через десять минут борьбы за спасение экипажа «Супера 6–4», «Черный ястреб» Гоффены с позывным «Супер 6–2» был поражен очередным выстрелом из РПГ; взрывная волна вывела из строя второго летчика и оторвала Брэду ногу. Гоффена смог удержать смертельно раненную «птичку» в воздухе достаточно долго, чтобы совершить аварийную посадку в аэропорту.

На земле не было никаких следов пропавшего летчика «Супера 6–4», однако снайперы Подразделения извлекли из-под обломков второго члена экипажа, старшего уорент-офицера Дюранта, и уложили его рядом с вертолетом, оставив ему винтовку с полным магазином. Не получая больше помощи сверху, Гордон и Шугарт героически сражались, защищая Дюранта от наседавших сомалийцев, иногда перестреливаясь с толпой с расстояния в десять ярдов. Но в конце концов они оба погибли, а Дюрант был схвачен после того, как разрядил свой магазин в разъяренную толпу[23].

По мнению Гьюмале, битва прошла даже лучше, чем он ожидал. Выстрелами из РПГ было выведено из строя четыре вертолета «Черный ястреб». Два из них упали на территории, контролируемой силами СНА, где один из них был захвачен, а защитники убиты или взяты в плен; второй держался, но был окружен сотнями ополченцев и повстанцев.

Но Гьюмале не понимал, что американцы остались у обломков «Супера 6–1», потому что не хотели оставлять тела летчиков. Такое самопожертвование ради мертвых людей было для него непостижимо. Вместо этого он считал, что они просто угодили в ловушку, поставленную его силами.

Кроме того, его «победы» стоили ему сотен убитых и раненых, а местный госпиталь был переполнен ранеными. Но это была цена, которую он и Айдид, которого держали в курсе событий, готовы были заплатить. Их союзники из «Аль-Каиды» также советовали им, что, убив достаточно американцев, независимо от того, какой ценой это обойдется силам СНА, мы сдадимся и вернемся домой. Американцы, по их словам, не жаждут смерти и потеряют политическую волю к борьбе у себя дома[24].

Спрятавшись в доме рядом с местом первого крушения, наша группа не была посвящена в стратегию и тактику лидеров обеих сторон. Мы просто пытались пережить эту ночь.

В какой-то момент вечером я узнал, что сбит еще один «Черный ястреб», но то ли для того, чтобы поддержать наш боевой дух, то ли потому, что командирам на месте происшествия тоже ничего не сообщили, подробностей о том, что происходило в других местах, было мало.

Мы также не знали ничего о колоннах спасения, пытавшихся добраться до нас. Вдалеке слышались звуки ожесточенных боев, виднелись вспышки взрывов и красные трассеры, уходящие в ночное небо, и мы знали, что наши товарищи тоже сражаются за свою жизнь.

Если не считать двух раненых рейнджеров, физически мы находились в неплохой форме. Джейк достаточно оправился от взрыва, чтобы вернуться в строй. Однако было известно, что пока мы добирались до места крушения, остальным, особенно рейнджерам, пришлось несладко.

Я беспокоился за нескольких своих друзей. После прибытия я узнал, что Дэн Буш и Джим С. были ранены при обороне места крушения, но я не знал их состояния. Мой друг Мэтт Риерсон находился в колонне с пленными, но они подверглись такому удару, что были вынуждены отступить в аэропорт. Я также не знал, добрался ли Эрл, и мне было интересно, с ним ли его постоянный спутник Джон.

В остальном мы, сидевшие в своем израненном боями доме, не имели четкого представления о расположении других операторов и рейнджеров. Наша группа C-2-G и группа C-2-F, находившаяся через дорогу, на юго-восточном углу перекрестка и ближе всего к упавшему «Черному ястребу», находились дальше всех к северу и непосредственно на передовой. Ни на севере, ни на востоке, ни на западе от нашей позиции не было никаких дружественных войск. Южнее, позади нас, в зданиях, расположенных вдоль нескольких кварталов, заняли позиции рейнджеры и операторы отряда C-1.

Хотя ранним вечером ожесточенная стрельба немного стихла, это оказалось лишь передышкой. Сомалийцы продолжали атаковать нас, наступая на наши позиции и открывая бешеный огонь из своих АК-47, а затем все снова ненадолго затихало.

В перерывах между отражением атак наша группа делала все возможное, чтобы улучшить оборонительную позицию, подкладывая матрасы к стенам дома. Как показало разрушение одного из углов дома, конструкция здания не выдержала бы попадания из РПГ, но мы надеялись, что матрасы хотя бы поглотят часть осколков от стен и гранат, которые в противном случае разнесли бы в клочья все, что находилось в комнате.

Я возненавидел звук выстрелов из РПГ. Хлопок, звук, а затем детонация, когда граната во что-то попадает. Иногда сомалийцы подходили так близко, что гранаты не успевали взвестись и не взрывались при попадании. Иногда ночью, когда стреляли из РПГ, я просто вжимал голову в подоконник, закрывал глаза и ждал удара. А что еще оставалось делать? Остановить происходящее было невозможно, переживания не помогали, поэтому я просто пасовал перед всем этим.

Я снова и снова корил себя за то, что не взял с собой очки ночного видения. Без них нам приходилось ждать, щурясь в темноте, чтобы определить цель, прежде чем стрелять. Правила ведения боя не позволяли вести беспорядочную стрельбу по группам людей, часть из которых могла и не являться вооруженными бойцами. Кроме того, мы должны были стараться, чтобы каждый выстрел попадал в цель, поскольку боеприпасы были на исходе, и было неизвестно, будет ли пополнение. Это означало, что врагу надо было позволять подходить ближе, чем если бы у нас были очки ночного видения.

С другой стороны, сомалийцы стреляли вслепую в темноте по нашим позициям и надеялись на удачу. Им было все равно, в кого попадать — в друга или врага, — и у них было больше боеприпасов.

Но вне зависимости от правил ведения боя, были моменты, когда вражеская стрельба усиливалась до такой степени, что нам приходилось открывать беглый огонь в темноту, чтобы подавить атакующих, иначе нас могли задавить. Затем снова все затихало.

Во время одного затишья между перестрелками мы с Джейком лежали во дворе, охраняя подступы с запада, когда услышали разговор двух человек, стоявших на улице между нами и группой C-2-F, располагавшейся на противоположной стороне улицы. Мы быстро поняли, что люди говорят по-сомалийски, но не знали, как они оказались у нас за спиной и, видимо, прошли мимо рейнджеров и других операторов, которые должны были прикрывать наши спины.

Стрелять по ним мы не могли из опасения задеть наших товарищей в доме напротив, и пришлось ждать, пока они не выйдут на открытое пространство. Тогда Джейк осветил их фонарем. Удивленные люди застыли на месте. Это были явно бойцы с висящими на плечах автоматами АК-47. В этот момент, стоя в ярком белом свете, они напоминали оленей, выхваченных в темноте фарами автомобилей.

«Ты облажался», — подумал я, прежде чем выстрелить в них. Один из людей упал на улице, другой скрылся за углом, но я был уверен, что в него тоже попали.

Стрельба, похоже, разбудила остальных ополченцев, которые возобновили бешеную стрельбу из автоматов и РПГ. К счастью, их прицеливание навскидку было торопливым и не очень хорошим, так что гранаты, прежде чем взорваться, улетали в небо или мимо нас в город.

С каждым часом обстановка становилась все более отчаянной. У нас заканчивались боеприпасы, а теперь еще недоставало и воды с едой. Нехватка патронов — это уже плохо, но обезвоживание в бою приводит к головокружению, судорогам и вялости, а это совсем не хорошо, когда мы сражаемся за свою жизнь. Нам нужно было пополнить запасы. Если нам нечем будет стрелять, мы рисковали быть настигнутыми и уничтоженными.

Находившееся в ангаре командование Подразделения работало над тем, чтобы доставить нам припасы. Наконец был отправлен вертолет «Черный ястреб» с боеприпасами, водой и медикаментами.

Зависнув в темноте как можно ниже над улицей между расположением групп «G» и «F», экипаж вертолета вытолкнул припасы из дверей на улицу. Ящики с боеприпасами выдержали, но некоторые пятигаллоновые канистры с водой разбились при падении.

Внезапно кто-то на втором этаже дома, расположенного рядом с тем, в котором сидел я, и прямо под вертолетом, начал стрелять. Снайпер подразделения по имени Джеймс, находившийся в вертолете, был ранен пулей в лицо.

Сначала все были ошеломлены. Враг был совсем рядом, и никто об этом не знает? Но мы быстро среагировали и градом огня заставили вражеского стрелка замолчать, а летчик находился на позиции, пока не выгрузил весь груз.

Теперь кто-то должен был выйти в темноту, найти припасы и принести их обратно. И снова Пит решил, что этим человеком буду я. Это было логично: я был молод, не ранен, да и к тому же являлся одним из самых быстрых бегунов в группе. Но все равно восторга от этого я не испытывал.

Итак, я снова оказался на пыльной, темной улице, разыскивая на руках и коленях ящики с боеприпасами и воду. Зависший вертолет, конечно же, привлек огонь противника. Хотя они не могли видеть, чтобы хорошо прицелится, это не мешало им вслепую стрелять по улице в надежде на удачу, если там окажется какой-нибудь американец.

Пошарив в темноте, я нашел припасы. Их было слишком много, чтобы забрать все сразу, и мне потребовалось три захода, чтобы все это унести. Я уж было начал расслабляться, когда Пит сказал, что это еще не все.

— Группе через дорогу нужна вода, — заявил он.

Я понял, что это значит, и снова встал, в сердцах подумав: «К черту!». Ни за что на свете мне не хотелось снова выходить на темную улицу, где свистели пули, а вокруг ползало неизвестно сколько сомалийцев, которые только и ждали возможности перерезать мне горло. Но, схватив две пятигаллонные канистры, я отправился в путь.

Дойдя до дома на противоположной стороне улицы, я столкнулся с другой проблемой — я не мог просто забежать в темное здание, не рискуя попасть под пули своих же ребят.

— Орел, орел! — закричал я, входя в дверь, и молился, чтобы какой-нибудь рейнджер с нервными пальцами не снес меня, не распознав пароль.

Но беспокоиться не пришлось. В первой комнате никого не оказалось, а в задней части дома я обнаружил двух операторов Подразделения, которые несли охранение, глядя через окно на восток и время от времени стреляя по тому, что они там замечали.

Я сбросил воду и спросил, как у них дела, но они промолчали. Я пожал плечами — мы все были разными, и пытались справиться с ситуацией по-своему, — и ушел, ничего больше не сказав.

Постояв на пороге, чтобы набраться храбрости, я перебежал улицу и, к счастью, вернулся в дом без особых происшествий. Но будь я проклят, если снова отправлюсь на улицу.

Хаос и напряженная обстановка сохранялись всю ночь: атаки сомалийцев сменялись периодами затишья. Защитники отбивали каждое нападение с помощью «Маленьких птичек», экипажи которых имели очки ночного видения и атаковали любые крупные скопления врагов или тех, кто был замечен с РПГ. Летчики также поддерживали связь с группой управления, летавшей на «Черном ястребе» над головой, который имел инфракрасную систему переднего обзора и мог обнаруживать вражеских бойцов по тепловому излучению их тел.

В один из периодов относительного затишья я стоял у окна, выходящего в небольшой переулок между домом, в котором находились мы, и соседним, когда снаружи послышался странный звук, — как будто на землю сначала укладывали что-то металлическое, после чего раздавалось шарканье.

На окнах стояли решетки, загораживающие обзор, поэтому высунуться, чтобы все рассмотреть, было нельзя; но через минуту мне удалось разглядеть человека, медленно крадущегося по переулку. Он поднимал АК-47 и как можно тише клал его перед собой, а затем подползал к нему, после чего повторял это действие.

Поднять винтовку, чтобы выстрелить в человека, было невозможно, поэтому я подождал, пока противник окажется прямо под окном, высунул свой.45-й калибр наружу, чтобы ствол почти коснулся затылка человека, и нажал на спуск. Но ничего не произошло. Выяснилось это только позже, но в ударно-спусковой механизм попал песок — возможно, поднятый лопастями вертолета при высадке — заклинивший его, и не позволивший сделать выстрел.

К счастью для меня, сомалиец не подскочил и не начал стрелять. Вместо этого он застыл.

Я знал, что если продолжу терять время, человек может подняться и выстрелить, или проползти дальше и подстрелить еще кого-нибудь, поэтому извлек из подсумка на разгрузочном жилете небольшую австрийскую гранату.

Оглядев комнату, я показал гранату другому оператору Подразделения, стоявшему в дверном проеме. Тот энергично закачал головой — ему не хотелось, чтобы она взорвалась так близко от нас.

Проигнорировав его молчаливое возражение, я высунул руку в окно и бросил гранату, увидев, как она ударила сомалийца по голове и покатилась по спине, где и застряла в капюшоне его одежды.

Я пригнулся. Стены сотряс взрыв, на мгновение вспышка осветила комнату. Потолок забрызгали кровь, песок, волосы и внутренности. Я выглянул в окно — в переулке тлел безголовый труп, и запах горящих волос и крови заполнил мои ноздри.

В комнату вбежали еще несколько наших товарищей, чтобы посмотреть, что происходит.

— Это была просто свето-шумовая граната, — произнес я.

— Он лжет! — крикнул оператор, возражавший против ее использования.

Я почувствовал себя виноватым, — как будто сделал что-то не так, — поэтому рассказал все начистоту и показал, как сомалиец пытался подкрасться к нам. Покачав головами, остальные спецназовцы покинули комнату.

По мере того как длилась ночь и наступал самый темный период перед рассветом, я дошел до точки, когда мне стало казаться, что мы не выживем. Стреляя в темноте, вражеский огонь был в лучшем случае неточным, но с наступлением утра все изменится.

Между тем, даже с учетом поступившего пополнения, количество имевшихся боеприпасов не позволяло выдержать множество массированных атак. На самом деле я не знал, почему сомалийцы еще не напали на нас и не захватили наши позиции. Их было слишком много, чтобы мы могли перестрелять их всех, но понимал, что и это утром изменится.

Вдалеке слышался шум колонны спасения, которая все еще пыталась добраться до нас, но невозможно было сказать, насколько она приблизилась. Если они успеют вовремя — хорошо; если нет, то я был полон решимости забрать с собой столько сомалийцев, сколько смогу. В любом случае я покидал этот дом воином и был рад, что это произошло в присутствии других воинов.

Я извлек свой нож и положил его рядом с собой. Я был благодарен родителям за то, что всего несколько часов назад написал им письмо, в котором призвал их жить полной жизнью и дал им понять, что сам выбрал такую жизнь и, если понадобится, такую смерть. И снова я поддался моменту, поскольку у меня не было иного выбора. Сейчас передо мной разыгрывалось мое будущее, и я понятия не имел, насколько долгим оно будет.

Когда рассвет начал окрашивать восточное небо в светло-черные тона, я успокоился и стал ждать того, что неизбежно должно было произойти.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

4 октября 1993 г.

Могадишо, Сомали

Наступило утро, и прибыла кавалерия. Как раз вовремя.

Поначалу я не знал, как отнестись к звуку движущейся техники. Этой ночью никто не спал. У нас снова не было воды, и соображать было трудно.

Над этой частью города висела серая пелена от тлеющих покрышек и мусора, которая вызывала резь в глазах и саднила горло. Из дымки показались два малазийских бронетранспортера — источник шума, а за ними — силы 10-й горно-пехотной дивизии, выстроившиеся в колонну и идущие по обеим сторонам улицы. Никогда в своей жизни я не был так рад видеть еще кого-либо.

Первый, с кем я столкнулся, оказался сержантом, который тут же начал выменивать у нас жевательный табак «Копенгаген». Я не обиделся, понимая, что 10-я горная прошла этой ночью через ад, чтобы добраться до этого места, но все равно ответил:

— Мы что, выглядим так, будто у нас есть «Копенгаген» или достаточно будет сигареты?

Сержант усмехнулся.

— Нет, наверное, нет. Но я надеялся.

Во время отчаянных попыток добраться до защитников в местах крушения стало очевидно, что небронированные «Хаммеры» и пятитонные грузовики 10-й горной дивизии не смогут пробиться к осажденным защитникам без посторонней помощи. Генерал-майор Г. обратился к пакистанским и малазийским командирам и попросил их о помощи. Он даже предложил использовать только своих людей, если они предоставят свою бронетехнику.

В итоге пакистанцы прислали в аэропорт четыре танка, а малазийцы — семьдесят бронетранспортеров с механиками-водителями и экипажами. Там они соединились с силами быстрого реагирования 10-й горно-пехотной дивизии, и чуть позже одиннадцати часов вечера колонна отправилась в путь.

Натыкаясь на ловушки с заграждениями из горящих шин и остовов машин, и неоднократно попадая в засады, даже танки и бронетранспортеры с трудом добрались до попавшей в западню тактической группы. Бой, который наша группа слышала и видела на протяжении ночи, был борьбой колонны за проход, квартал за кварталом.

В какой-то момент от роты отделилась колонна, и СБР направились ко второму месту крушения. Там они обнаружили обломки, но никаких следов защитников не было, только кровавые следы, ведущие в сторону. Вторая часть колонны продолжила движение в район места первого крушения.

Танки не были предназначены для ведения боя на узких улицах; их орудия были рассчитаны на большую дистанцию, а не на ближний бой. Даже механикам-водителям бронетранспортеров не нравилось тесное пространство. Поэтому бóльшая часть второй половины колонны осталась на перекрестке возле отеля «Олимпик», где можно было маневрировать и вести огонь.

Однако два БТРа, а также подразделение 10-й горный продолжили движение; последние расположились на каждом углу, что на данный момент, казалось, отбросило сомалийцев. Лишь изредка раздавались неприцельные выстрелы. Продолжалось это недолго, но передышка была приятной.

С помощью троса, прикрепленного к одному из бронетранспортеров, они наконец смогли сдвинуть вертолет с места настолько, что извлечь тела обоих летчиков. Теперь оставалось только провести инвентаризацию «чувствительных предметов» — оружия, раций, GPS-приемников… проверить, проверить, проверить… затем пересчитать всех, запрыгнуть в один из бронетранспортеров и свалить оттуда.

Была только одна проблема. Я открыл заднюю аппарель одного из бронетранспортеров и обнаружил, что он набит рейнджерами: как ранеными, так и не пострадавшими. В другом бронетранспортере было то же самое. На самом деле там не было места для тел летчиков, которых пришлось бы пристегнуть к крыше.

Был разработан новый план. Все боеспособные войска — Подразделение, рейнджеры и солдаты 10-й горной, которые отказались от своих мест на технике, — должны были выдвигаться за бронетранспортерами, которые двигались медленно и обеспечивали прикрытие.

Поначалу план сработал на отлично. Все отправились в путь, а я со своей группой замыкали колонну, и мы начали возвращаться к отелю «Олимпик» тем же путем, что и пришли. Стрельба практически прекратилась, поэтому я не уверен в том, почему дальше случилось то, что произошло, однако внезапно бронемашины с ревом сорвались с места, оставив тех, кто шел позади пешком, без защиты.

Так началось то, что вошло в голливудскую историю как «Могадишская миля». Однако расстояние от места крушения до танков было гораздо бóльшим, и все оно проходило по вражеской территории. Это также не было «бегом», как придумали позже. Подразделения переходили от укрытия к укрытию, как правило, перебежками, часто останавливаясь, чтобы убедиться, что все группы остаются вместе.

Теперь битва возобновилась. Пока американские войска передвигались, сотни сомалийцев — боевиков и гражданских лиц — бежали параллельно с нами по соседней улице в квартале от нас. Каждый перекресток, где обе стороны могли видеть друг друга, означал очередную перестрелку. Смешавшись с мирными жителями, включая женщин и детей, сомалийские стрелки открывали огонь из своих АК-47 и РПГ. Воздух ожил от треска пуль, пролетающих мимо или отскакивающих от бетонных стен и обломков. К нам устремились гранаты от РПГ, оставляя за собой дымные следы и взрываясь при попадании.

Сверху «Маленькие птички» поливали пулями все места скопления сомалийских боевиков. Горячие гильзы от миниганов сыпались с неба как дождь, обжигая кожу, когда касались людей внизу.

Отход превратился в кошмар. Мое горло было словно набито гравием. Руки распухли, а ноги едва слушались; только моя подготовка помогала мне бороться и тактически продвигаться вперед.

К югу от места нашей ночевки и перед тем, как повернуть на запад к отелю «Олимпик», я заметил пролетающий над головой боевой вертолет «Апач». Я знал, что он должен был выпустить ракеты по остаткам «Черного ястреба», чтобы сомалийцы не смогли извлечь из него ничего полезного.

Я остановился и повернулся. Мне хотелось посмотреть, как «Апач» работает с ракетами и на тот огромный огненный шар, разлетавшийся от того места, где мы провели ночь, борясь за свою жизнь. Мы сказали сомалийской семье оставаться внутри и подальше от места крушения именно по этой причине, но это оказалось ненужным предупреждением. По какой-то причине «Апач» так и не выстрелил.

Разочарованный, я обернулся, чтобы посмотреть, не наблюдает ли за нами кто-нибудь еще, но обнаружил, что остался совершенно один — все остальные ушли.

Сразу же началась паника. Я оказался один в окружении сотен людей, которые хотели меня убить. Мой разум затуманился от недосыпания, обезвоживания и страха, я размышлял, что делать, как вдруг меня схватили сзади и затащили в узкий переулок. Почти в то же самое время через пространство, где я стоял, пронеслась граната от РПГ и взорвалась у стены.

Не имея ни малейшего представления о том, что произошло, и кто меня схватил, я не сразу смог прийти в себя. Затем я увидел лицо медика Курта С., который в последний момент втащил меня в безопасное место. Видел ли он, что в меня стреляют из РПГ, или просто уводил с улицы ошеломленного солдата, я так и не узнал, но он спас мне жизнь и за свои старания получил несколько осколков в ухо.

Вернувшись к остальным войскам, мы добрались до отеля «Олимпик» и снова повернули на юг, продолжая пробиваться вперед. Двигаясь по улице, я наткнулся на сгоревший корпус «Хамви» — в него попали из РПГ, и пламя было достаточно жарким, чтобы выжечь внутренности. Я узнал в нем машину нашей группы, который вел Тим «Гриз» Мартин. Я поинтересовался, все ли в порядке с моим товарищем, но времени останавливаться не было.

Спустя, казалось, целую вечность, мы прибыли туда, где нас ожидали другие бронетранспортеры, «Хаммеры» 10-й горной дивизии и танки. Последние вели огонь во все стороны, как и стрелки в башенках бронетранспортеров и «Хаммеров». Это был жестокий хаос, который, однако, очень приветствовался, поскольку сдерживал сомалийцев.

Джейк, Джейсон, еще один оператор Подразделения, медик, который спас меня, и я были направлены в один из «Хаммеров». У него не было брони, даже мешков с песком и фанеры для дополнительной защиты, но все же это было лучше, чем идти пешком.

Находясь под огнем из близлежащих зданий и дворов, стрелок нашего «Хамви» был слишком напуган, чтобы поднять голову и посмотреть, куда он стреляет, но это не помешало ему выпустить полдюжины пуль из своего пулемета калибра 7,62-мм. Тяжелые пули вонзились в близлежащий мусорный контейнер и едва не задели командира группы «F».

Разозлившись на малодушие пулеметчика, которая едва не привела к катастрофическим последствиям, я треснул его по затылку.

— Либо поднимайся и стреляй правильно, либо не стреляй вообще!

Это, похоже, побудило стрелка начать делать свою работу как следует, потому что он поднялся и начал целиться.

Когда машины начали выкатываться из осиного гнезда, их продолжали обстреливать на каждом перекрестке и, казалось, из каждого окна, дверного проема и с крыши. Я с ужасом наблюдал, как на уровне лица в «пулестойких» окнах появляется паутина трещин от попаданий, и задавался вопросом, сколько еще попаданий мы сможем выдержать, прежде чем стекло рассыплется.

*****

В то же самое время все, кто еще был на это способен, стреляли из окон и через открытую заднюю дверь. Мы стреляли независимо от того, видели мы цель или нет. Бой в городской местности был опасен даже при самых благоприятных обстоятельствах; из-за эха и рикошетов практически невозможно прикрыть каждую потенциальную угрозу или даже определить, откуда стреляют, а в данном случае выстрелы все равно шли со всех сторон.

К тому же в этой свалке, гражданские лица смешивались с боевиками. Это был полный хаос. Все, что мы могли сделать, пробиваясь по улицам Могадишо, — это вести огонь на подавление во всех направлениях, чтобы противник не чувствовал себя в достаточной безопасности и не выставлял себя напоказ, чтобы иметь возможность стрелять более точно.

Через несколько кварталов после начала эвакуации «Хаммеры» подъехали к перекрестку, где дорога была перекрыта горящими шинами. Над заграждениями работали безоружные сомалийцы; они знали об американских правилах ведения боя и были уверены, что в них не будут стрелять. Тем временем их товарищи, вооруженные АК-47 и РПГ, вели огонь издалека.

Водитель «Хаммера» начал снижать скорость.

— Не останавливайся и не сворачивай! — крикнул я, перекрывая грохот летящих над головой гранат, разрывающихся у зданий и звон пуль, попадающих в машину. Теперь я знал, что означают шины, которые я раньше видел с воздуха, — люди возле заграждений пытаются загнать нас в ловушки.

Водитель нажал на педаль газа, и все две с половиной тонны «Хаммера» врезались в баррикаду, разбрасывая горящие шины и удивленных сомалийцев. Подобное повторилось еще несколько раз, пока мы ехали по дороге, а враг продолжал пытаться заманить нас в смертельные ловушки. Каждая стена каждого здания песочного цвета была испещрена пулями и выстрелами из РПГ, к обычному прогорклому воздуху Могадишо примешивался едкий запах горящей резины.

Где-то на обратном пути «Хаммер», в котором я ехал, отделился от остальных, но все, что нас оставалось делать, — это двигаться дальше.

Тем временем его пассажиры продолжали стрелять в любого появившегося сомалийца. Некоторые из боевиков, приближаясь, клали оружие на землю и притворялись мирными жителями, но затем снова поднимали его и начинали стрелять, когда американцы подходили близко. Поэтому мы быстро распознали эту уловку и обращались с каждым, кто ее использовал, как с представлявшим для нас потенциальную угрозу.

Спустя, казалось, целую вечность, когда мы пересекали широкий бульвар, звуки автоматных выстрелов и гранат стали раздаваться все дальше. В этот момент мой друг Джейк крикнул мне, чтобы я прекратил стрельбу. Мы только что проехали улицу 21-го октября, где проходила демаркационная линия между кланом Айдида, с которым мы сражались, и дружественным кланом.

Измотанный и работающий на чистом адреналине, я не сразу понял, что сомалийцы, которых я сейчас видел, не носят оружия и в нас не стреляют. На самом деле они выглядели так, будто только что выползли из постели, растерянные и измотанные после ночи, проведенной под звуки битвы, бушевавшей всего в нескольких кварталах от нас.

Без звуков войны пассажиры испытывали чувство облегчения. Это было не то же самое, что команда «Все под контролем», подаваемая по завершении задачи. Хотя мы и не были в безопасности, чтобы ослабить бдительность, мы все же находились достаточно близко к базе, чтобы понять, что надвигавшаяся опасность миновала.

Перестав целиться из своей винтовки M4, я по-прежнему оставался бдительным и настороженным, но с растущим чувством безопасности и осознанием того, что мне удастся выбраться живым.

Однако вскоре и выжившие, и спасатели столкнулись с еще одной неудачей. Согласно первоначальному плану, после того как мы зачистим объекты возле отеля «Олимпик» и места крушения № 1, операторы Подразделения и рейнджеры должны были вернуться в аэропорт. Но когда все пошло наперекосяк, новый план, разработанный в Центре боевого управления, предусматривал эвакуацию всех с мест крушения № 1 и № 2 и доставку нас на «пакистанский стадион», названный так его обитателями, принявшими его у пакистанцев, когда те оказывали помощь во время операции «Возрождение надежды». Стадион находился ближе к зоне поражения, и в обычных условиях был безопасным и легкодоступным местом. Оттуда нас отправили бы обратно вдоль побережья в аэропорт.

Однако то ли маршрут к стадиону оказался непроходимым, то ли у водителей просто сдали нервы, но «Хаммеры», перевозившие нас, прибыли не на стадион, а к задним воротам аэропорта[25].

Внутри периметра аэродрома не было никакого движения, не присоединились к нам и остальные участники эвакуационной колонны. Тишина и отсутствие человеческой активности нервировали и приводили в замешательство. Я никогда не курил, но, переложив оружие и оглядевшись по сторонам, вытащил сигарету и затянулся.

Мы ждали у задних ворот минут двадцать, прислушиваясь к радиопереговорам. Когда из болтовни передач стало ясно, что больше никто не прилетит, мы поехали по территории аэропорта, чтобы добраться до ангара и поискать других и решить, что делать дальше. Но складывалось впечатление, что аэропорт оставлен.

Сцена стала еще более сюрреалистичной, когда мы остановились на асфальте между полевым госпиталем с одной стороны, и закрытой стоянкой и ангаром с другой. На асфальте, рядом с госпиталем, лежали тела дюжины американских солдат, один из которых был окружен мешками с песком из-за неразорвавшейся гранаты от РПГ, торчавшей из его ребер. Мешки с песком должны были защитить живых на случай детонации боеприпаса.

По форме и снаряжению погибших я понял, что большинство из них — рейнджеры. Но я не позволял себе слишком пристально всматриваться в лица, зная, что среди погибших есть и близкие друзья. Я надеялся, что мне не попадется на глаза что-то, по чему можно было бы опознать кого-то из моих знакомых; мне не хотелось видеть, что там лежат мои друзья. Я не был готов смириться с реальностью смерти так скоро после того, как испытал радость от того, что выжил.

Мне пришла в голову мысль, что мое тело вполне могло быть одним из тех, что ждут инвентаризации, когда мои личные вещи будут упакованы и приготовлены к долгой дороге домой в гробу, украшенном флагом. Я чувствовал скорбь — не только по погибшим солдатам, но и по их семьям и друзьям. Я беспокоился о Дебби, гадал, знает ли она, что происходит, волнуется ли она. Мне было грустно от того, что это они, а не я.

Выйдя из «Хаммера», я направился к ангару. Снаружи аккуратно выстроились три потрепанных в боях «Хаммера». Их окна были продырявлены пулями, некоторые стекла были даже выбиты. Я содрогнулся, поняв, что это означает, — что кто-то погиб или был ранен, когда стекло вылетело.

Машины также были изрешечены и пробиты пулями. На некоторых были следы попаданий из РПГ — идеальные круги с лепестками, похожими на цветы, расходившимися из центра, — которые, к счастью, не успели взвестись в тесных условиях городской войны и поэтому не взорвались.

Задние части машин были открыты, и, заглянув внутрь, я увидел, что они были присыпаны песком, чтобы впитать кровь, часть которой уже успела стечь на землю под ними. Позже я узнал, что «Хаммеры» и их экипажи неоднократно отправляли во время боя за погибшими и ранеными, которых переправляли обратно в госпиталь.

Для обеззараживания крови на песок вылили отбеливатель, и приторный металлический запах крови, смешанный с запахом отбеливателя, был просто невыносимым. Этот запах войны я буду помнить еще долго после того, как покину Африку.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

13 октября 2003 г.

Где-то над Атлантическим океаном

Все поменялось. Это были не просто пустые места людей, которые ехали в Сомали, но отсутствовали на обратном пути. Было что-то еще; нечто невидимое. Что-то в сердце и разуме человека. Трудно сказать, что именно, но все понимали, что то, что произошло в Могадишо, нас изменило.

Конечно, никто не говорил о страхе, утрате чувства непобедимости или всепоглощающей грусти, которую испытывали все, думая о наших отсутствующих друзьях. «Мы все — мужчины; все знали, что может произойти; нет нужды говорить об этом».

Некоторые играли в карты или в «Риск», но уже без того смеха и духа соперничества, который был присущ играм до 3-го октября. Другие глотали предложенный медиками «Амбиен»[26] и спали. Третьи, такие, как и я, сидели, погрузившись в раздумья.

Я понимал, что теперь я стал другим. Мои представления о том, каким будет бой, оказались ложными. Фильмы, телепередачи, парады — все это оказалось неправдой. Теперь я знал войну на самом базовом уровне и больше не питал иллюзий, что она славна или почетна, даже если индивидуальные жертвы солдат, сражающихся за своих собратьев, являлись проявлением и того, и другого. Война была адом. Она была ужасна, разрушала жизни и имущество, — и все это ради жажды власти и контроля каких-то мудаков… Худшее, что я мог себе представить, — чтобы кто-то через это прошел.

Пережить войну и ее последствия — это ненависть, злость и невероятное насилие. Я знал, что отныне, чтобы правильно выполнять свою работу и выжить, мне придется сосредоточиться на этих аспектах. Уберите сочувствие и сострадание к другим, и ты не будешь чувствовать боль.

Сидя в своем кресле, когда транспортный самолет направлялся на запад, в безопасные Соединенные Штаты, я не переставал вспоминать виды, звуки и запахи того, что мне довелось пережить в Сомали. Воспоминания захлестнули меня с головой. Дыра в стене дома, где, как я думал, умру; взгляд через улицу на обломки «Черного ястреба»… Тела вертолетчиков, пристегнутые, словно багаж, к малайзийскому бронетранспортеру… Задний борт «Хамви», засыпанный пропитанным кровью песком, и мысленный образ единственного армейского зеленого носка, лежащего на земле рядом с ним… Тела, выложенные на асфальте под пончо, ноги в ботинках, торчащие из-под нижнего края, с носками, устремленными в небо… Обмякшее тело Эрла, которое тащили с тротуара.

Крики раненых людей эхом разносились по коридорам моего сознания. Глубокий бас «ВОМП» прилетающей минометной мины… Трескотня миниганов «Маленьких птичек», шипение гранат и «вуп-вуп-вуп» лопастей… Работа РПГ, состоящая из трех звуков, пули, пролетающие над головой на сверхзвуковой скорости — если только они не попали вам в лицо, как это случилось с Эрлом, которые вы не услышали.

Ученые утверждают, что из всех чувств обоняние наиболее тесно связано с памятью. В Сомали были запахи, которые я не мог забыть. Гниющий мусор на пляже, в том числе останки человеческих тел; горящий мусор и шины, от которых небо становилось пепельным; смешанный запах железа и хлора в вони крови и отбеливателя. Я до сих пор ощущал их запах, вспоминая, пока сидел в самолете по дороге домой.

Стоя 4-го октября там, под африканским Солнцем и в безопасности нашей базы, глядя в кузов забрызганного кровью «Хамви», когда запах войны заполнял мои ноздри и поселялся в моем сознании, я задавался вопросом, что стало с остальными солдатами спасательной колонны. Попали ли они в ловушку и были ли окружены? Ждут ли они помощи? Я начал чистить оружие и доставать новые боеприпасы, чтобы вернуться в бой, а в голове пылало желание отомстить.

И все же, даже когда я готовился отправиться на поиски своих товарищей и убивать сомалийцев, меня разрывала мысль о том, чтобы покинуть относительную безопасность аэропорта и вернуться на жестокие улицы Могадишо. Хотя это еще не было известно, я только что пережил самую продолжительную перестрелку в армии США со времен войны во Вьетнаме. Хотя я все еще был готов идти сражаться за своих собратьев, я понимал, что с меня хватит боевых действий.

К счастью, мои приготовления были прерваны звуком приближающихся вертолетов. Как оказалось, бóльшая часть роты рейнджеров и эскадрона нашего Подразделения была доставлена на пакистанский стадион и сейчас переправлялась в аэропорт.

Вскоре после нашего прибытия к выжившим начала поступать информация. Стало известно о тринадцати погибших, шестерых пропавших без вести, включая одного, который, как считалось, попал в плен, — летчика вертолета второго «Черного ястреба», старшего уорент-офицера Дюранта. Семьдесят три человека было ранено; раздался призыв сдавать кровь, и все, кто мог, выстроились в очередь.

«Гриз» Мартин погиб предыдущей ночью, пытаясь добраться до попавших в ловушку защитников. Мои опасения подтвердились, — это он находился за рулем сгоревшего «Хаммера», мимо которого я проезжал во время эвакуации. Он был поражен выстрелом из РПГ, граната попала в незащищенное колесо и взорвалась. Огонь был настолько сильным, что.45-й калибр «Гриза» расплавился и разрядился в него. Теперь ему не было нужды уходить на пенсию и открывать небольшой бизнес или возвращаться домой к жене и трем дочерям, — разве что в гробу, украшенном флагом.

Эрл был мертв. Ему выстрелили в лицо, и его уже не было на этом свете, когда я оглянулся и увидел, как его уволакивают с тротуара. Трудно было смириться с тем, что я больше никогда не буду общаться с этим веселым парнем, который прикрепил к своему шлему пару бивней бородавочника и расхаживал по ангару полуголым. Он выглядел как ребенок, но был бесстрашным медиком и штурмовиком, который и лечил, и убивал. Теперь его веселая улыбка и чувство юмора были потеряны для мира, который, возможно, и не заметит его отсутствия, но точно заметят его семья и друзья.

Я не мог представить себе, что сейчас переживает Джон Хейл. Он находился рядом с Эрлом, когда того подстрелили, и провел ночь, борясь за выживание, с безжизненным телом лучшего друга в комнате.

В Дэна Буша попали четыре раза, когда он защищал других, прежде чем он скончался от ран. На момент смерти дома его ждала беременная жена. Ему больше никогда не доведется поохотиться или ловить дичь в своем любимом лесу, поклоняться своему Богу или узнать своего ребенка.

Тем временем все ждали новостей о судьбе летчика и экипажа второго сбитого «Черного ястреба», а также снайперов нашего подразделения, Гэри Гордона и Рэнди Шугарта, которые трижды просили разрешения приземлиться и защищать их. Когда войска 10-й горной дивизии прибыли на место, они обнаружили лишь обломки вертолетов и кровавые следы, ведущие прочь от места происшествия.

Зная, что американцы все еще не найдены, все боеспособные солдаты быстро занялись чисткой снаряжения, подготовкой машин и раздумыванием о том, как взять с собой побольше воды и боеприпасов, чтобы снова отправиться в путь. На этот раз мы взяли с собой очки ночного видения. Мы сражались восемнадцать часов, потеряли столько людей, чтобы забрать останки экипажа первого сбитого «Черного ястреба», а затем и второго; никто не собирался оставлять позади ни единого американского солдата, живого или мертвого.

Когда мы собрались перед маленьким телевизором, приютившимся в дальнем углу ангара, на экране появились изображения мертвых американцев, — полуголых или полностью голых — которых тащили по улицам толпы людей. Один журналист рассказал, что видел, как группа детей тащила на веревках труп, обгоревший до неузнаваемости. Теперь нам была известна судьба по крайней мере некоторых членов экипажа второго сбитого «Черного ястреба» и снайперов подразделения, которые отправились им на помощь.

При этих словах по залу прокатилась волна бурного возмущения, распространившаяся по ангару. Кто-то должен был заплатить за это злодеяние. Когда же части тел погибших стали появляться у ворот авиабазы в мешках для мусора, стало только хуже.

Операторов Подразделения обуяла жажда крови. В них кипели гнев и ненависть к сомалийцам. Каждый был готов вернуться в город и расправиться с ублюдками. Убить их всех. Начальство знало, что мы так и поступим, поэтому положило этому конец. Наша битва была закончена.

Однако мы еще не закончили умирать. Шестого октября, через два дня после окончания сражения, тактическая группа «Рейнджер» собралась на поминальную службу по погибшим в том бою. Вместе с эскадроном «С» на асфальте прямо у нашего ангара выстроился эскадрон «А», прибывший на замену. Перед «Маленькими птичками» в ряд были установлены традиционные пустые ботинки и винтовки с примкнутыми штыками. Это было все, что осталось от наших друзей, по которым можно было скорбеть.

Стоя там и слушая, как горнист играет зарю, я думал о последствиях, если вдруг сомалийцам повезет, и они выпустят по нам минометную мину. Более нигде не было безопасно.

Вечером мы с Джейком возвращались в ангар, когда у входа в него увидели нашего командира эскадрона, который разговаривал с ведущим хирургом майором Куртом А., а также с командирами групп эскадрона «С» и недавно прибывшими командирами групп из эскадрона «А». Остановившись на несколько минут, чтобы поприветствовать друзей из эскадрона «А», я направился к своей койке прямо у входа, оставив Джейка поболтать.

Внезапно, без предупреждения, раздался оглушительный треск, затем грохот взрыва, за которым последовали разлетевшиеся в воздухе обломки и облако дыма. Что-то твердое ударило меня по ноге, и я оглох. Что произошло, мне удалось понять не сразу: сомалийцам исключительно повезло — минометная мина упала в нескольких футах от людей, находившихся снаружи.

Когда ко мне вернулся слух, меня потряс звук кричащего от боли человека. Я направился к выходу, как раз в тот момент, когда Джейк вскочил в помещение на одной ноге и упал мне на руки — осколок разорвал ему ахиллово сухожилие.

Когда я укладывал Джейка на койку, он поднял голову и закричал:

— Отомсти за меня, Том! Отомсти за меня!

При других обстоятельствах его мольба об отмщении могла бы показаться смешной из-за своей драматичности, но хотя рана и была серьезной, она не представляла угрозы для жизни и не несла ущерба здоровью. Я оставил его и побежал на улицу проверить остальных.

Командир лежал на земле, его ноги оказались посечены осколками в десятках мест. Он кричал так громко, что я почти чувствовал боль этого человека в своем собственном теле. Это нервировало, и по позвоночнику пробежал холодок.

Ведущий хирург, Курт, был ранен в грудь и ноги разлетевшимися кусками металла. Но от взрыва он потерял сознание, и от него не доносилось ни звука.

Мэтт Риерсон, стоявший между остальными и тем местом, куда угодила минометная мина, принял на себя основной удар. В нем еще теплилась жизнь, но было очевидно, что он не выживет.

Из всех раненых его судьба казалась самой несправедливой. Существует множество историй о героических поступках, совершенных во время битвы за Могадишо. Рассказывали о клерках, поварах и снабженцах, которые добровольно вызывались пробиваться в город, чтобы эвакуировать раненых и попытаться прорваться к обороняющимся. Парни из 10-й горно-пехотной дивизии оправдали свою репутацию храбрецов, как и рейнджеры. А летчики «Маленьких птичек» не позволили врагу перебить защитников, подвергая себя обстрелу из РПГ и на практике реализовывая свой девиз «Ночные сталкеры не сдаются!». Многие люди жертвовали собой ради своих братьев по оружию.

Однако Мэтт Риерсон за свои действия получил почти легендарный статус даже среди элитных воинов Подразделения. Он участвовал в первом штурме целевого здания, а затем находился в колонне, которая привезла пленных. Выйдя из машины, когда они наткнулись на блокпост, Мэтт принял бой с врагом и, преодолевая трудности, заставил колонну двигаться дальше.

К тому времени, когда он вернулся в аэропорт, Мэтт прошел через ад, но он тут же захватил новые боеприпасы, а затем прыгнул в «Хамви» и отправился обратно в город, чтобы доставить раненых солдат в безопасное место. Каждый раз, возвращаясь на машине, полной раненых, он разворачивал изрешеченную пулями машину и снова отправлялся в путь, зная, что с каждой поездкой его ждут постоянные атаки и вероятность смерти.

Каким-то чудом Мэтт выжил. Но теперь судьба настигла его, настигла в виде невидимого врага. Он умер вскоре после прибытия в полевой госпиталь: потерял слишком много крови, получил слишком много ран.

Оставшиеся военнослужащие, сгрудившиеся в бункере в задней части ангара, слушали крики раненых от боли и уже не шутили по поводу недостаточной меткости сомалийцев. В ту ночь я провалился в тревожный сон, а крики Харрелла отдавались по всему зданию и в коридорах моего сознания.

Над бойцами нашего Подразделения опустилось темное облако. Все получили суровый урок: мы не были непобедимыми, мы не являлись неприкасаемыми. Погибло девятнадцать американцев, в том числе операторы Подразделения Риерсон, Буш, Филлмор, Шугарт и Гордон. Семьдесят три человека было ранено.

Потери среди сомалийских ополченцев были ужасающими, хотя реальные цифры варьировались в зависимости от источника. Являлись ли они все гражданскими лицами, были ли они застрелены, когда смешались с боевиками, или попали под пули или гранатометные выстрелы далеко от места сражения, было неведомо.

Следя за выпусками новостей, бойцы тактической группы «Рейнджер» задавались вопросом, что же сообщили нашим семьям. Люди в Соединенных Штатах видели те же передачи, что и мы, включая трупы, которые тащили по улицам.

Семьи погибших, конечно же, будут оповещены, как только командование убедится, что располагает верной информацией. Однако другие семьи будут беспокоиться. Обычно семьи военнослужащих Подразделения считали, что отсутствие новостей — это уже хорошие новости, но если бы они узнали о сражении, то наверняка стали бы звонить в колл-центр в Форт-Брэгге.

За день до минометного обстрела мы с Джейком нашли спутниковый телефон и тайно перезвонили Дебби и девушке Джейка, Шари. Мы не сказали ничего особенного — достаточно было того, чтобы они знали, что с нами все в порядке. Разумеется, на следующий день все изменилось: Джейк получил разрыв ахиллового сухожилия.

*****

После смертельной атаки, в результате которой погиб Риерсон, командование решило, что для операторов лучше всего вернуться к тренировкам и подготовке к тому, что их ждет впереди. Оставшиеся в живых участники битвы за Могадишо рассказали вновь прибывшим из эскадрона «А» о том, чего следует ожидать, если они попадут на территорию «плохих парней», включая реальность войны и боевых действий для тех, кто не сталкивался с этим раньше, но был готов слушать. Те из нас, кто побывал в бою, увидели в «зеленых» бойцах — жаждущих сражаться, не боящихся, верящих в свою непобедимость — тот же взгляд, который, как мы знали, был у нас до того, как все полетело к чертям.

Во время разбора боевых действий был озвучен полученный опыт и выученные уроки, в частности то, что нельзя оставлять на базе очки ночного видения, нужно брать с собой достаточный запас воды, а перед выходом на задание необходимо заранее снаряжать боеприпасы, чтобы они были готовы к немедленной доставке. В течение нескольких дней взамен скейбордистских шлемов мы получили кевларовые.

Мы также рассказали новичкам о тактике ведения боя, используемой противником, в том числе о его склонности прятаться за спинами безоружных гражданских лиц, когда они стреляют. Обычно правила ведения боя гласили, что в таких обстоятельствах американский солдат должен был открывать ответный огонь только тогда, когда в него стреляли первым, и только в того, кто представлял непосредственную угрозу. Однако сомалийские боевики открыто использовали гражданских лиц в качестве щита, полагая, что американцы не будут стрелять в ответ, что усложняло принятие решения о стрельбе по толпе. Это тяготило тех, кто был вынужден вести огонь в таких обстоятельствах, чтобы выжить и защитить своих братьев по оружию. Право решать, как поступать в таких случаях, командиры оставляли за каждым отдельным военнослужащим. Что бы вы там себе ни говорили, но если вы не побывали в бою, то стрелять в сторону гражданских лиц, даже если в вас стреляют в ответ, — задача не из легких. Очень легко сказать, что вы бы так и поступили, если бы не были поставлены в такое положение раньше.

Тем временем обе группы тренировались в заброшенной деревне у моря, зачищая здания по обеим сторонам улицы. Я сразу же обратил внимание на заметную разницу между тем, как выполняли свою работу новички и те, кто уже побывал в бою.

Новички взбирались по лестницам, торчали в дверных проемах и окнах, останавливались, чтобы поговорить на улице, оставляя себя незащищенными. Я мог их видеть, а значит, мог заметить и враг. На другой стороне улицы оставшиеся в живых участники битвы были невидимы даже в светлое время суток. Они ползали по лестницам и избегали стоять там, где они могли бы стать хорошей мишенью.

Были и индивидуальные уроки. Когда я пытался убить человека, крадущегося по переулку, мой 45-й калибр заклинило. Это произошло потому, что мы содержали оружие в состоянии такой точной настройки — в готовности к тренировочному стрельбищу, — что небольшое количество песка не позволяло ему выстрелить. «Неаккуратное» оружие, возможно, не так точно стреляет по мишеням на полигоне, но в полевых условиях оно более надежно.

Самый важный урок, который в будущем изменит порядок проведения спецопераций, заключался в следующем: не позволяйте вертолетам зависать над районом цели, по сути, сообщая местным жителям, где искать американцев, и предоставляя им легкие мишени для РПГ. Если бы «Черный ястреб» не выполнял это, задача была бы выполнена быстро и с гораздо меньшими потерями.

*****

Прошло несколько дней, а над бойцами тактической группы «Рейнджер» все еще висел один нерешенный вопрос. Все были на месте, кроме старшего уорент-офицера Дюранта, которого, как мы узнали из телевизора, держали в заложниках. У него даже взяли интервью на телевидении.

После интервью Роберт Окли, специальный посланник США в Сомали, предупредил Айдида и похитителей Дюранта, что если летчик не будет освобожден, это приведет к тяжелым последствиям. Американцы были разгневаны кадрами того, как по Могадишо таскают тела военнослужащих, и не были настроены на новые зверства.

«С вашим народом будет драка, — заявил Окли представителям СМИ для Айдида. — Как только снова начнется стрельба, вся сдержанность со стороны США исчезнет. Только посмотрите, что сейчас сюда прибывает. Авианосец, танки, ганшипы… все, что нужно. Как только начнутся бои, весь этот сдерживаемый гнев вырвется наружу. Вся эта часть города будет уничтожена».

Президент Клинтон подкрепил эту угрозу переброской механизированного подразделения, включающего танки «Абрамс» и боевые машины пехоты «Брэдли», а также дополнительного батальона 10-й горной, боевых ганшипов AC-130 «Спектре», способных за считанные минуты сравнять с землей целый квартал, авианосца ВМС США «Авраам Линкольн» и нового эскадрона на замену потрепанному эскадрону «С».

Айдид все понял правильно. Дюрант был освобожден после одиннадцати дней плена. Именно благодаря его рассказу люди, а затем и весь мир узнали о героизме Шугарта и Гордона. Он описал, как они яростно сражались, даже будучи раненными, уступая противнику и в вооружении, и в численности. Они должны были понимать, что дело безнадежно, особенно после потери авиационного прикрытия, но они забрали с собой многих врагов[27].Я был среди тех, кто посадил Дюранта на самолет, возвращавшийся в Штаты.

Убитые уже были отправлены домой в гробах, покрытых флагами, к скорбящим семьям, которым было поручено организовать похороны, и чья жизнь изменилась навсегда. Раненые были распределены по военным госпиталям в Германии и в армейском медицинском центре имени Уолтера Рида в Бетесде, штат Мэриленд.

И вот, наконец, 13-го октября пришло время отправляться домой тому, что осталось от эскадрона «С». Сотрудники нашей группы ожидали посадки в огромный транспортный самолет C-5, когда к нам подошел психолог, присланный из Подразделения. В эскадронах всегда был штатный психолог, который следил за тем, чтобы солдаты были психологически здоровы и могли выполнять свою работу. Но мы не ожидали, о чем он захочет поговорить с нами на этот раз.

— Эй, ребята, — начал Ларри Л., — когда вы вернетесь домой, и у вас будет время подумать о случившемся, не удивляйтесь, если вы сорветесь, может быть, заплачете без видимой причины. После того, что вы здесь пережили, это обязательно произойдет. Просто помните, что это совершенно нормально.

Никто не знал, что на это ответить. То, что сказал нам доктор, озадачило большинство людей. Да, все было плохо, но разве они не были лучшими в мире? Самыми выносливыми? Самыми высококвалифицированными? К тому же, сломаться было признаком слабости, а Подразделение — не место для слабаков. За такое могут и выгнать. Оператор должен был быть в состоянии положиться на того, кто рядом с ним, в ситуациях, когда мгновенное колебание могло означать разницу между жизнью и смертью.

Из уважения к доктору мы просто кивнули и не стали оспаривать его слова. Но я все еще был в недоумении, почему психолог вообще заговорил об этом и, тем более, почему срыв должен был произойти после того, как мы все доберемся до безопасных Штатов. Я списал это на то, что психологам просто необходимо о чем-то говорить.

Прибыв в Штаты, эскадрон «С» был переброшен не прямо в Форт-Брэгг, а на другой аэродром, а затем в целях секретности доставлен в Брэгг на автобусе. О событиях в Могадишо писала вся пресса, однако участие в них Подразделения оставалось засекреченным.

Сложив и сдав снаряжение, я отправился к воротам части, где меня встретила Дебби. По дороге домой мы разговаривали в основном о том, что нужно починить по дому, о погоде и о ее работе.

Она слышала о Могадишо, но только о той версии, которую показывали в новостях, — как бы плохо это ни было. И она не спрашивала о подробностях… только после того, как мы вернулись домой.

— Итак, как же все было на самом деле? — спросила она, когда мы вошли в дверь.

Я остановился и повернулся к ней лицом, на мгновение задумавшись, как и что ей ответить, но прежде, чем успел заговорить, почувствовал, как на меня накатывают воспоминания, словно обломки кораблекрушения на волне прилива. Зрелища, звуки — крики людей, запах крови и хлорки.

Я увидел мертвых американских солдат, лежащих бок о бок на асфальте, и лица Эрла, Гриза, Дэна, Гэри, Рэнди и Мэтта — друзей, с которыми я смеялся, ел, напивался, и которые теперь ушли навсегда. Меня охватило чувство вины за то, что я выжил, а мои друзья, мои братья по оружию — нет.

Мои плечи начали трястись, мое нутро завязалось узлом, я закрыл лицо руками и разрыдался.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Октябрь 1993 г.

Невада, штат Айова

На улице было двадцать градусов тепла[28], стояла пасмурная погода, что вполне соответствовало настроению дня. Зима определенно надвигалась. Не обращая внимания на холод, я стоял на улице вместе с почетным караулом, глядя внутрь через открытые двойные двери, которые вели в спортзал средней школы. Через несколько минут мы, семеро из стрелкового отделения, сделаем три залпа в серое небо, чтобы навсегда попрощаться с нашим другом Мэттом Риерсоном.

В спортзале собрались родные, друзья и жители города, пришедшие отдать дань уважения парню из родного города, отдавшему все до конца. Большинство сидело на рядах складных стульев перед подиумом. Молодая вдова Мэтта, Триш, одетая во все черное, сидела в середине первого ряда, по обе стороны от нее расположились двое ее маленьких сыновей, а вокруг них — другие члены семьи.

На всеобщее обозрение были выставлены фотографии Мэтта и его семьи. Это был тот самый случай, который и можно было ожидать в маленьком американском городке: флаги США, школьный оркестр, забавные истории, рассказанные бывшими одноклассниками, и слезные прощания с друзьями и родственниками.

Все оставшиеся сотрудники эскадрона «С» прилетели в муниципальный аэропорт Эймса, а затем проехали десять миль до Невады на поминальную службу, которую отложили, чтобы мы могли на ней поприсутствовать. Это был единственный шанс побывать на похоронах или поминках одного из наших погибших товарищей.

К тому времени, когда эскадрон вернулся в Соединенные Штаты из Сомали, все погибшие в битве за Могадишо, как ее называли СМИ, были похоронены. Мэтта похоронили на главном кладбище Форт-Брэгга.

Как и остальных, его похоронили с полными воинскими почестями, включая накрытие флагом, который был вручен Триш «от имени президента Соединенных Штатов, Армии США и благодарной нации… за почетную и верную службу вашего любимого человека».

Во внутреннем дворике пункта постоянной дислокации Подразделения состоялась частная церемония — только операторы и члены их семей, — на которой имена вновь погибших были занесены на мемориальную стеллу вместе с остальными. Имена погибших рейнджеров и летчиков из 160-го авиаполка Сил специальных операций были добавлены к отдельному памятнику неподалеку. Церемония была простой. Она началась с молитвы и чтения Священного Писания, затем выступили представители командования, члены семей, а затем и те, с кем они служили. Завершилась церемония так же чтением Священного Писания.

*****

После официальной церемонии операторы переместились в бар своего эскадрона — у каждого из них имелся в здании свой бар — для достойных поминок с рассказами смешных и пикантных историй, подкрепленных большим количеством алкоголя. Поминки затянулись до следующего утра.

В Айове в газете Des Moines Register появилась статья о Мэтте, в которой репортер Кен Фьюсон писал, что, вернувшись на авиабазу с колонной и пленными, Мэтт вернулся в город «в безумной попытке спасти погибших друзей или вернуть их тела». Он следовал кредо рейнджеров: «Никогда не подводить своих товарищей».

В статье приводились слова Триш: «Эти люди не были супергероями. Они были мужьями, отцами и обычными людьми, которые ходили в церковь по воскресеньям и записывались в Соседский дозор[29]. Они учили своих детей бросать крученый мяч и ловить рыбу. И вдруг они выходят на работу, и в них словно просыпается новая личность. Они были так уверены, что нельзя никого бросать, несмотря ни на что».

В статье отмечалось, что во время пребывания в Сомали Мэтту исполнилось тридцать три года. И что два его маленьких сына, Джейкоб и Калеб, «откладывали свой праздничный торт до его возвращения домой».

Прибыв в город Невада, штат Айова, я был поражен тем, как сильно он напомнил мне маленькие городки Индианы, где я вырос. Расположенный в самом центре Айовы и окруженный кукурузными полями, городок с населением в шесть тысяч человек запомнил Мэтта не как элитного солдата, а как легенду школьного спорта, женившегося на своей школьной возлюбленной. Люди, с которыми я познакомился перед церемонией, отличались дружелюбием, создававшим впечатление, что они действительно заботятся друг о друге и ценят то, что братья по оружию Мэтта проделали «весь этот путь», чтобы попрощаться с одним из их земляков.

Стоя на траве перед спортзалом в ожидании окончания прощальных речей, я размышлял о том, что, если бы не милость Божья, для меня могла бы быть организована точно такая служба в таком же маленьком городке. Только скорбящей вдовой была бы Дебби — без детей — но в окружении моих родителей, брата и сестры, Стива и Шелли. Мои школьные приятели и родственники вспоминали бы забавные анекдоты и со слезами на глазах рассказывали бы, что им будет меня не хватать, после чего почетный караул произвел бы три залпа, а затем заиграли бы зарю. Но вместо этого я стоял в форме — большая редкость с момента вступления в ряды Подразделения — и ждал, когда отдадут почести моему другу Мэтту.

Честно говоря, я почувствовал облегчение от того, что не сижу с другими сотрудниками эскадрона рядом с семьей. Обремененный чувством вины за то, что выжил, когда некоторые из моих друзей и товарищей погибли, я бы не знал, кому что говорить. Точно так же, как я не знал, что сказать Дебби, когда вернулся домой и разрыдался перед ней несколькими днями ранее.

Пока я рыдал, она с недоумением смотрела на меня. Никогда раньше ей не доводилось видеть, чтобы я плакал или терял контроль над собой. Это длилось недолго. Я быстро взял себя в руки, вытер нос, прочистил горло, извинился за то, что «вел себя как тряпка», и больше эта тема не поднималась. В тот момент я понял, что никогда не смогу говорить о Сомали ни с кем за пределами Подразделения.

Джейк был единственным человеком, которому я упомянул о срыве — несколько дней спустя, когда мы тренировались на базе. Но даже тогда я минимизировал описание, просто сказав, что у меня случился один из тех моментов, о которых говорил психолог в Сомали, не вдаваясь в описание рыданий, как у ребенка: «Странно, правда?»

Джейк, который восстанавливал травмированную лодыжку, признал, что у него тоже было несколько моментов, которые его тревожили. Затем, словно забредя на запретную территорию, мы отбросили эту тему так же быстро, как она возникла, и вернулись к работе.

Отчасти нежелание говорить о последствиях Могадишо объяснялось нежеланием показаться слабонервным или «менее мужественным» в гипертрофированной альфа-самцовой культуре Подразделения. Столько сил было потрачено на то, чтобы доказать, насколько я крут и вынослив во время отбора и курса боевой подготовки операторов, что я был удивлен тем, что воспринимал как слабость, как «брешь в броне». В конце концов, разве вся суть моей подготовки не в том, чтобы подготовиться к войне?

Однако нежеланию обсуждать эмоции, которые я испытывал, способствовало не только личное смущение или то, что мои товарищи по группе могли счесть меня слабым звеном. Существовало негласное правило, что признание в наличии проблем с психическим здоровьем, особенно если они связаны со службой, может привести к тому, что оператора вышвырнут из Подразделения.

Я понимал причину этого. Командование в первую очередь обязано обеспечивать работу Подразделения как единой структуры, а не как отдельных солдат. Отчасти это объяснялось тем, что группа должна рассчитывать на то, что каждый ее сотрудник выполнит свою часть работы, не колеблясь и не совершая ошибок, а значит, не подвергая риску других сотрудников группы и саму задачу. Но было и нечто бóльшее.

Операторы Подразделения часто работали в отдаленных уголках мира без непосредственного руководства. От нас требовалось принимать молниеносные решения — будь то уничтожение террориста или наркобарона — в рамках международного права и полученного задания. Командование не могло допустить, чтобы высококвалифицированный, но психически неуравновешенный убийца съехал с катушек и совершил что-то незаконное или безумное.

В «увольнении» из Подразделения не было ничего злонамеренного или унизительного. Не было никаких сомнений в компетентности человека как профессионального солдата; напротив, оператора возвращали в другое армейское подразделение с благодарностью командира части. Конечно, это разбивало сердце человека, у которого, приложившего столько усилий, чтобы попасть к нам, разрушалась его мечта, когда ему говорили, что он больше недостаточно хорош, чтобы служить в Подразделении.

Однако, несмотря на то, что это объяснялось защитой Подразделения в целом, это также означало, что солдаты, которые боролись со сложностями того, что они видели или делали во время боя или выполнения боевых задач, не могли говорить об этом с психологом Подразделения из-за страха быть отмеченными. Рассказать психологу о супружеских проблемах или других бытовых вопросах было нормально, но если вы упомянете, что у вас появлялись суицидальные мысли, что вы много пили, чтобы забыться или справиться с тем, что вас угнетает мысль, что вы забирали жизни других людей, или что вам трудно пережить смерть друга, то вы можете оказаться перед командиром эскадрона и, возможно, будете переведены в другое подразделение. Если бы я чувствовал, что могу обсудить эти проблемы с психологом, то, возможно, смог бы справиться с ними лучше.

Я, конечно, испытывал все эти симптомы и даже больше. Кошмары о том, что я оказался в ловушке — как на боевой службе, так и в повседневной жизни, — выбивали меня из колеи. Образы из снов воспроизводились в моем сознании как ужасающее слайд-шоу с кровью, взрывами и лицами погибших.

Последствия Могадишо проявлялись не только ночью или во время сна. Несмотря на то что я ежедневно тренировался на стрельбище и постоянно отрабатывал навыки ближнего боя, неожиданные громкие звуки заставляли меня содрогаться как физически, так и внутренне. Звук лопастей вертолета, шлепающих по воздуху, мог вызвать воспоминания о Сомали и привести к чувству надвигающейся гибели. Если я просыпался от того, что Дебби стирала белье и использовала отбеливатель, то я мгновенно вспоминал запах смерти жарким октябрьским утром в Могадишо, когда заглядывал в кузов залитого кровью «Хамви».

Иногда я смотрел на фотографии павших на мемориальной стелле и испытывал глубокую печаль, пытаясь вспомнить их голоса и то время, что мы провели вместе, будучи молодыми людьми, полными жизни и уверенными в своем месте в мире. Никто никогда не говорил о «чувстве вины выжившего» или о том, что делать, когда звук их голосов и воспоминания о них начинают угасать.

Когда я стоял на поминальной службе по Мэтту и ждал окончания церемонии, я задавался вопросом, я один прохожу через этот ад, или нет. Я заметил, что настроение в штабе было гораздо более мрачным, чем до нашего отъезда, но я приписал это процессу восстановления после самой долгой и кровопролитной битвы со времен Вьетнама.

Поэтому я держал язык за зубами и посвятил себя еще более упорным тренировкам, чтобы стать лучшим оператором Подразделения. Неважно, какие переживания были у меня внутри, я не собирался подводить свою группу или Подразделение.

Бóльшая часть 1994 года ушла на восстановление эскадрона «С». Новые ребята, только что пришедшие с КБПО, конечно же, хотели поговорить о том, «как это было» в Могадишо. В Подразделении ветераны боевых действий воспринимались молодыми ребятами с благоговением, особенно когда вручались благодарности.

В соответствии с секретным характером нашей части, в которой наши подвиги редко упоминались и никогда не предавались огласке, большинство сотрудников Подразделения были не из тех, кто особо заботился о медалях и благодарностях. Награды имели значение только тогда, когда нужно было соревноваться с солдатами из других частей за повышение по службе.

Лес Аспин, министр обороны в октябре 1993 года, вручал многочисленные медали ветеранам боевых действий на большой церемонии в штабе Подразделения, на которой присутствовали сотрудники и их семьи. Он не пользовался особой популярностью на этой должности, поскольку перед битвой отклонил просьбу генерала Монтгомери о предоставлении танков и ганшипов AC-130 «Спектре», которые, по мнению многих, могли бы спасти жизни американцев[30].

Мэтт Риерсон был посмертно награжден Серебряной звездой за «выдающуюся доблесть и неустрашимость в действиях против враждебных сил противника во время службы в составе 1-го оперативного отряда сил специальных операций в ходе боевых действий в Могадишо, Сомали».

Дэн Буш также был награжден Серебряной звездой, согласно наградному листу, за «доблестную защиту экипажа сбитого вертолета MH-60 “Черный ястреб” от численно превосходящих сил противника… Его действия соответствовали самым высоким традициям Вооруженных сил и отражают высокую репутацию его самого, Командования Сил специальных операций и армии Соединенных Штатов».

«Он сказал мне, что его подразделение отправится куда-то позже тем летом, но не мог сказать куда, — рассказывала позже его мать, Вирджиния Джонсон, журналисту-администратору сайта, посвященного сражению. — Он просто сказал мне, чтобы я не волновалась: “Я знаю, что эта работа опасна, но помни, что она держит меня рядом с Богом. Христианский солдат на такой работе находится всего в одном шаге от небес”».

Дэн планировал уволиться из армии в сентябре 1995 года, как рассказала его жена Трейси для той же статьи. Он хотел, чтобы их грудной сын Митчелл «рос в атмосфере, не связанной с армией и постоянными командировками». Незадолго до сражения он написал письмо своему будущему сыну, в котором призывал его быть человеком «с высокими моральными принципами и ценностями».

Тим «Гриз» Мартин и Эрл Филлмор были посмертно награждены Бронзовыми звездами, наградой, которая вручается за «героические или выдающиеся достижения».

Я тоже был награжден Бронзовой звездой с дополнительным знаком «За доблесть». Но мне было неприятно получать эту медаль. Я не чувствовал, что совершил что-то особенно героическое в ту ночь, кроме работы, которой меня обучили. И попытки выжить.

Многие другие ветераны Могадишо получили награды, в том числе «Пурпурные сердца»[31] для моих друзей Джейка и Брэда, моего товарища по Колумбии, который потерял ногу, находясь в «Черном ястребе», оказавшемся над местом крушения второго вертолета. Оба потом вернулись в наше Подразделение.

Когда новые ребята заводили разговор о Могадишо, я старался придерживаться тех же уроков, которые были выучены в ходе тех боевых действий. Не забывайте об очках ночного видения, достаточном количестве еды и воды и всегда носите с собой запасные боеприпасы. Мне не нравилось говорить о том, что они хотели услышать, — о «военных историях», — и я старался не вдаваться в подробности.

Я также не говорил об этом ни с женой, ни с семьей. Испуганная и одинокая Дебби призналась Шелли, что не понимает, что со мной происходит. Еще до Могадишо наши отношения стали похожи на отношения соседей по дому, у каждого из которых есть свой круг друзей и интересов — мои были сосредоточены вокруг Подразделения. Но она призналась моей сестре, что с тех пор, как я вернулся, я стал особенно холоден к ней и проводил свободные часы, выпивая с приятелями из Подразделения.

Шелли думала, что знает, почему. Она была дома вечером, когда позвонила Дебби и попросила ее включить телевизор на канал новостей. Сцена, когда толпа ликующих сомалийцев тащит по улицам обгоревшее тело американского солдата, привела ее в ужас. Она испугалась за меня и молилась, чтобы со мной все было в порядке. Затем снова позвонила Дебби и сообщила, что получила от меня весточку и я в безопасности, что стало для них обоих большим облегчением.

Однако Том, ушедший на войну, оказался не тем человеком, который оттуда вернулся. После поступления в Подразделение я был уверен в себе и с нетерпением ждал возможности испытать свои силы, но я по-прежнему оставался нежным младшим братом своей сестры, который любил пошутить и был любящим по натуре, будь то друг или член семьи. Однако после Сомали я словно надел маску на лицо другого человека и похоронил свое сердце, свое сочувствие к другим и свои эмоции. Но я не хотел говорить об этом — ни с ней, ни с Дебби, ни с родителями; и никто из них не понимал, как достучаться до меня.

Шелли посоветовала Дебби дать мне свободу. «Просто будь рядом с ним. Это безумие, через что он прошел, и он, вероятно, испытывает чувство вины». Все они надеялись, что со временем я выберусь из своей скорлупы.

*****

Предсказание генерала Г. о том, что тактическая группа «Рейнджер» «выиграет перестрелку, но проиграет войну», оказалось верным. Шестого октября 1993 года, в тот же день, когда погиб Мэтт Риерсон, президент Клинтон приказал прекратить все боевые операции против Айдида, за исключением случаев самообороны. После угроз, которые привели к возвращению из плена Майкла Дюранта, американские военные в основном оставались на базе и на своих кораблях.

В феврале 1994 года Совет Безопасности ООН проголосовал за прекращение своей деятельности в Сомали. Президент Клинтон приказал вывести все американские войска, хотя гуманитарные цели и задачи по обеспечению безопасности так и не были решены.

Опасаясь ввязаться в другие дела, подобные сомалийским, администрация также свернула другие гуманитарные мероприятия в регионе, которые могли потребовать военной поддержки США. Битва за Могадишо была названа критиками ключевой причиной того, что Соединенные Штаты не вмешались в геноцид в Руанде, в результате которого погибло от пятисот тысяч до миллиона человек.

«Призраки Сомали продолжают преследовать американскую политику, — заявил в интервью Государственной службе радиовещания США бывший заместитель специального посланника США в Сомали Уолтер Кларк. — Отсутствие нашей реакции в Руанде было вызвано страхом снова ввязаться в нечто подобное Сомали».

Пройдет еще два года, прежде чем это станет общеизвестным, но пиар-успех сомалийцев в борьбе с американскими войсками и последующий бесславный вывод войск воодушевил Усаму бен Ладена и «Аль-Каиду». Теперь он считал, что у него есть схема того, как победить американских военных, поколебав их политическую волю, и схема эта приведет к невообразимым последствиям в будущем.

Чтобы насыпать соль на раны американских ветеранов сражения, командиры Айдида, включая Атто и двух захваченных 3-го октября функционеров, были освобождены в рамках соглашения об освобождении Дюранта. Бойцы Подразделения горько сетовали между собой: хотя они и были благодарны за освобождение летчика, они сражались с ожесточением, теряли друзей, и в итоге — ради чего? Да ни за что.

Однако они были солдатами и, в конце концов, должны были оставить политические решения политикам. К сожалению, военная жизнь такова, что политики продолжают вмешиваться в планирование боевых операций и принятие решений, зачастую с непредвиденными и опасными последствиями.

Первая годовщина битвы за Могадишо стала для бойцов эскадрона «С» очень эмоциональной. Мы собрались в баре эскадрона, чтобы проникнуться и выпить за наших погибших собратьев. В этой комнате было много любви, а также много алкоголя. Но воспоминания все еще жгли, и я задавался вопросом, как долго мне придется бороться с последствиями.

Вскоре после юбилейной вечеринки мой эскадрон был отправлен в Израиль для обучения мобильным действиям в пустыне.

Вернувшись в Форт-Брэгг в ноябре, я сложил все свое снаряжение и отправился домой, усталый, но счастливый. Так было до тех пор, пока я не вошел в свой дом.

Он оказался совершенно пуст. Никакой мебели, никаких картин на стенах, ни одной личной вещи, которые я годами собирал по разным уголкам мира. Исчезли даже стиральная машина и сушилка.

Зайдя в спальню, я увидел, что Дебби забрала кровать, но оставила водяной матрас, сложив сверху мою одежду. Я обнаружил, что она даже забрала мое обручальное кольцо, которое я оставил ей при отбытии, и мою любимую пару ковбойских сапог из кожи питона, которые я прикупил в Боготе. Она даже не оставила мне ложку для еды.

Меня полностью застигли врасплох. Я знал, что дистанцировался от Дебби как физически, так и эмоционально, но такого не ожидал. Она также не оставила никакой записки с объяснениями.

Потом я понял, что мне уже все равно. У меня больше не было сильных чувств к ней. Я практически жил ради Подразделения, а она превратилась в кого-то, кто оставался в нашем доме, готовил, стирал и в остальном жил отдельно от меня. Правда, не по своей воле.

Я вышел на задний двор и вытащил из сарая кресло, поставил его в гостиной и лег спать. Когда поутру я проснулся и снова вышел на улицу, то заметил, что Дебби забрала еще один предмет. Это разозлило меня настолько, что я позвонил Джейку.

— Дебби меня бросила, — сообщил я. — Но знаешь, что бесит меня больше всего? Даже больше, чем то, что она забрала мое обручальное кольцо и сапоги? Она забрала даже черепицу, которую мы с тобой ободрали с крыши!

Джейк рассмеялся и рассказал, что это он убрал черепицу, которую мы сложили с одной стороны дома после того, как перестелили крышу, прямо перед нашим отъездом.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Осень 1996 г.

Сараево, Босния

— Что это? — спросил я, указывая на красный цветочный орнамент, который, казалось, был вписан в улицу Змая од Босне, центральный бульвар, ведущий из аэропорта в город. Он напоминал цветок с лепестками, расходящимися от центра.

— Это «сараевские розы», — ответил оператор, которого я заменял. — Места, куда попали минометные мины, и кто-то был убит. Местные заливают воронку красной смолой в качестве напоминания.

Я был ошеломлен. На пути в город, мы проехали, кажется, сотни таких «роз», и на дороге и тротуарах впереди я мог видеть еще больше. «Боже, кто-то просто выбомбил этих людей», — подумал я.

И дело было не только в дороге. Весь город выглядел как старый документальный фильм о Второй мировой войне в Германии, где каждое здание было изрешечено пулями, а целые кварталы разрушены артиллерийскими и танковыми обстрелами. Офисные и жилые здания разваливались, оставляя зияющие дыры, осколки оконных стекол или обнаженные интерьеры, лишенные целых стен. Каждая улица и тротуар, казалось, были связаны розами Сараево.

Я только что прибыл со своей группой, а также с другими подразделениями в составе миротворческих сил НАТО после четырех лет жестокой войны, включавшей осаду Сараево. Другим группам было поручено разыскивать военных преступников, обвиненных международным трибуналом, а моя должна была обеспечивать безопасность командующего силами НАТО, генерала США Монтгомери Каннингема Мейгса, а также других военных и гражданских лиц, посещавших город по официальным делам.

За почти два года, прошедшие с момента возвращения из Израиля и обнаружения отсутствия жены и пустого дома, я пережил множество перемен. Одна из них заключалась в том, что я уже женился снова, причем на той, кто была полной противоположностью Дебби практически во всех отношениях.

Бренди была стриптизершей, с которой я познакомился в начале 1995 года, вскоре после того, как Дебби ушла от меня. Я был на курсах усовершенствования сержантского состава в Форт-Брэгге, когда несколько солдат спецназа, приехавших на курсы из другого города, спросили, где можно найти стриптиз-клуб. Я вызвался показать им его.

Сидя в клубе, один из моих новых приятелей заговорил о том, как красива одна из стриптизерш, выступавшая на сцене, но, по его словам, он был слишком застенчив, чтобы подойти к ней.

Я сказал ему, что если он хочет узнать, «как это делается», то пусть смотрит на меня. Подойдя к сцене, я привлек внимание молодой женщины после того, как она закончила свой танец. После очевидного вопроса: «Почему ты здесь работаешь?» я добавил:

— Держу пари, ты получишь пятьдесят долларов чаевых еще до окончания своего выступления.

— Ты сумасшедший, — ответила она, кивая на молодых и малооплачиваемых солдат, которые составляли основную клиентуру клуба. — Никто здесь не дает таких чаевых. — Она улыбнулась. — А что ты получишь, если я проиграю?

— Ты позволишь мне пригласить тебя на свидание.

Бренди согласилась. Затем я достал из бумажника пятидесятидолларовую купюру и протянул ей.

— Похоже, ты проиграла, и я приглашаю тебя на ужин.

На этом наши ухаживания практически закончились. Прошло совсем немного времени, и мы поженились. Секс был прекрасным, и она любила веселиться, что соответствовало моему образу жизни. Я искал признания, и нашел его, женившись на красивой стриптизерше. К тому же, раздеваясь, она зарабатывала больше денег, чем я, будучи штаб-сержантом в армии.

Сам факт женитьбы на Бренди отражал некоторые изменения, через которые я проходил. Несмотря на все мои громкие заявления о том, что я покажу посетителям из спецназа, «как это делается», я никогда не был дамским угодником, или специалистом в том, что касается съема женщин. Несмотря на свой статус воина, я был не очень уверен в себе, находясь рядом с женщинами, и, возможно, именно поэтому я оставался с Дебби так долго, как это было возможно, уже после того, как все романтические чувства исчезли.

Я часто бывал подавлен и зол, я также чувствовал себя неполноценным по сравнению с другими операторами, но не показывал этого. Какие бы доказательства обратного ни приводились на стрельбище или при оценке уровня моей физической подготовки, у меня внутри сидело растущее чувство «несоответствия». Нас всех предупреждали, что отбор в Подразделении не прекращается никогда; нас будут постоянно оценивать, и если кто-то не соответствовал требованиям, он выбывал.

Подразделение постоянно подвергалось обрезке. Слабые ветви должны были уходить. Боясь, что кто-то решит, что я не способен обеспечить требуемую силу, я еще усерднее старался быть лучшим, а потом, как и многие другие спецназовцы, справлялся с этим стрессом, употребляя алкоголь. Я заметил, что многие другие ветераны боевых действий, особенно те, кто участвовал в боях в Сомали, похоже, справлялись с этим таким же образом.

Конечно, среди операторов Подразделения были и семейные люди, которые в конце дня складывали оружие и шли домой к своим женам и детям. Но для большинства наша культура была связана с выпивкой и принятием множества неверных личных решений — будь то выпивать и садиться за руль в нетрезвом виде, или соблазнять женщин, будучи женатым. В результате многие парни из Подразделения получали штрафы за вождение в нетрезвом виде и обзаводились уже вторыми, третьими, а то и четвертыми женами, наблюдая за тем, как их зарплата исчезает в обязательствах по выплате алиментов на содержание детей и бывших супругов.

По сути, я был высокофункциональным алкоголиком. Я рано вставал, шел на работу и даже иногда задерживался допоздна. Чаще всего после ухода со службы я отправлялся в бар, а если шел домой, то начинал пить там. На следующий день, с похмелья, я возвращался на работу, но всегда с тревожной мыслью в голове, что «сегодня тот самый день», когда командование вызовет меня в свой кабинет и скажет, что я уволен.

Тем временем мир оставался опасным местом. В частности, росла угроза исламского экстремизма, хотя большинство американцев все еще оставались в неведении относительно грозовых туч, собирающихся в малоизвестных уголках мира.

В январе 1996 года мы вместе с Гэри К., сотрудником другой группы, были отправлены в Алжир на три месяца, чтобы обеспечить безопасность посла Рональда Э. Ноймана, американского эксперта по ближневосточным вопросам.

С 1992 года Алжир был охвачен жестокой гражданской войной между правительством и исламскими повстанцами, и служить там послом США было опасно. Хотя в Госдепартаменте есть подразделение по обеспечению дипломатической безопасности, в странах, где угроза была выше обычной, как это было с Нойманом, запрашивали операторов Подразделения.

*****

Беспорядки в Алжире, враждебность по отношению к Соединенным Штатам, казавшаяся такой свойственной для мусульманского мира, повышали уровень угрозы, о чем свидетельствовали два события, предшествовавшие нашему отправлению в Сараево.

Двадцать пятого июня 1996 года у Хубарских башен, жилого комплекса в Эль-Хубаре (Саудовская Аравия), который использовался для размещения коалиционных сил, участвующих в операции «Южный дозор», — обеспечению бесполетных зон над Ираком, — взорвался заминированный грузовик. Девять военнослужащих ВВС США и один житель Саудовской Аравии погибли, около шестисот человек получили ранения. Ответственность взяла на себя спонсируемая Ираном террористическая организация «Хезболла»[32].

Затем, в августе 1996 года, малоизвестный исламский демагог по имени Усама бен Ладен опубликовал свою первую фетву. Он назвал ее «Декларацией войны против американцев, оккупирующих землю двух святых мест», имея в виду войска США в Саудовской Аравии.

Фетва не привлекла особого внимания. В то время бен Ладен все еще находился в розыске только в своей стране, Саудовской Аравии, и вряд ли был известен кому-то за пределами разведывательного сообщества. Однако одно из его высказываний, касавшееся американского участия в Сомали, привлекло внимание ветеранов Могадишо. «Вы ушли, унеся с собой разочарование, унижение, поражение и своих мертвецов», — насмехался он.

Вскоре после этого заявления нас отправили в Сараево. Ирония заключалась в том, что там мы защищали боснийских мусульман от сербских христиан.

При поддержке правительства Сербии и его мощных вооруженных сил этнические сербы-христиане в Боснии одерживали верх, в том числе и при осаде Сараево. Город, окруженный примерно тринадцатью тысячами солдат, расположенных на окружающих его, покрытых соснами, холмах, ежедневно утюжился тяжелой артиллерией и танками, подвергался уличным боям.

В разгар осады по городу было выпущено более трехсот артиллерийских, танковых и минометных снарядов. Сербы уничтожали не только военные объекты: они разрушали больницы и медицинские пункты и даже использовали зажигательные бомбы для уничтожения библиотек, где хранились древние, невосполнимые манускрипты.

Во время осады, которая длилась в три раза дольше Сталинградской битвы и на год дольше блокады Ленинграда во время Второй мировой войны, в результате военных действий, голода, болезней и нахождения в городе без электричества и водопровода погибло почти четырнадцать тысяч сараевцев. Из погибших 5 434 человека были мирными жителями.

Поначалу остальной мир почти ничего не знал о зверствах, совершаемых в бывшей Югославии, однако в 1993 году сообщения о массовых убийствах мирных жителей, в основном в ходе минометных обстрелов, стали появляться в заголовках новостей по всему миру.

Затем в июле 1995 года бойцы армии боснийских сербов под командованием Радко Младича уничтожили более восьми тысяч боснийцев, в основном мужчин и мальчиков, в городе Сребреница. Вслед за этим 28-го августа они нанесли еще один минометный удар по рынку Маркале в Сараево, убив еще сорок три мирных жителя.

НАТО ответило широкомасштабными авиаударами и артиллерийскими обстрелами позиций боснийских сербов, и, наконец, сербы понесли достаточное наказание. В сентябре авиаудары НАТО были приостановлены, чтобы дать сербам возможность отвести тяжелое вооружение из окрестностей Сараево. Двенадцать дней спустя стороны согласовали основные принципы мирного соглашения. Двенадцатого октября вступило в силу шестидесятидневное прекращение огня, а первого ноября начались мирные переговоры, после чего в тот же день было подписано мирное соглашение[33].

После прекращения огня в Боснию и Герцеговину были направлены восьмидесятитысячные силы НАТО под командованием генерала Мейгса, командира 1-й пехотной дивизии США. Меня определили в его охрану.

Я был потрясен, когда мы впервые въехали в город после приземления в аэропорту. Вспомнилось, как я смотрел зимние Олимпийские игры 1984 года, которые проходили в Сараево, тогда красивом, современном городе, расположенном в горах, поросших сосновыми лесами. Мы поехали посмотреть на место проведения Олимпийских игр 1984 года и обнаружили, что здания и места проведения соревнований заросли сорняками и покрыты граффити. Было ужасно видеть следы от пуль на сооружениях, где сербские «эскадроны смерти» выстраивали и расстреливали невинных мужчин, женщин и детей. Бобслейная трасса была превращена в артиллерийскую позицию, а также в место для публичных повешений.

Познакомившись с городом и его жителями, я увидел психологические последствия многолетней жизни в зоне боевых действий. В то время как многие полагались на мрачный, фаталистический юмор, чтобы пережить день, страх казался их постоянным спутником.

Многие из тех, с кем я встречался, жили в разрушенных зданиях. Лишь немногие из них имели электричество или водопровод, которых, как я знал, не было в большинстве жилых домов. Школы не работали, и дети бродили по улицам, подвергаясь опасности из-за мин и тысяч неразорвавшихся боеприпасов — некоторые из них можно было видеть застрявшими на деревьях, когда выходил на утреннюю пробежку с генералом Мейгсом.

В каком-то смысле разрушения в Сараево оказались даже более шокирующими, чем опустошенные войной улицы Могадишо. Я догадывался, что отчасти это связано с тем, что страны Африки всегда казались втянутыми в жестокие и разрушительные конфликты. Но, кроме того, хотя в колониальном прошлом Могадишо когда-то был процветающим городом Африканского Рога, он все еще оставался преимущественно городом с грунтовыми дорогами, скромными домами и даже лачугами без водопровода. Там было всего несколько современных зданий, и те, похоже, были построены с расчетом на эффективность, а не на стиль.

С другой стороны, Сараево представлял собой сочетание современной и красивой многовековой архитектуры времен Османской империи. До войны город мог похвастаться большими многоквартирными домами; кварталами, окруженными деревьями, хорошими дорогами, современной инфраструктурой, прекрасными отелями, а также ночной жизнью и удобствами, которые можно было найти в любом европейском городе.

То, что случилось с невинными людьми в обоих городах, было одинаково трагично. Но разрушения в Сараево стали для меня тревожным звонком о том, что ужасы войны могут обрушиться на любой народ, в том числе и на мою собственную страну.

Несмотря на то что было заключено соглашение о прекращении огня, напряженность и уровень угрозы оставались высокими. Хотя лимузин, который я вел, когда перевозил Мейгса или американских высокопоставленных лиц, был бронированным, нельзя было рассчитывать на то, что одна только машина сможет защитить моих пассажиров. Движение в Сараево было затруднено. В городе не было ни электричества, ни водопровода, ни правоохранительных органов; не было светофоров, которые могли бы регулировать движение, отсутствовали даже полицейские. Поэтому я ехал как черт из преисподней, чтобы никто не смог предугадать мои передвижения. Всегда существовала вероятность угроз или того, что кто-то взорвет СВУ с помощью дистанционного управления, если я остановлюсь на перекрестке, — а значит, останавливаться было нельзя, и неважно, кого при этом мне придется сбивать с дороги.

Куда бы ни отправился генерал Мейгс, наша группа была там. Никто не знал, что мы операторы Подразделения, потому что у нас были удостоверения Госдепартамента. Но нас можно было опознать как группу охраны генерала по нашей «униформе» — жилетам для фотожурналистов, в которых можно было носить фотооборудование и пленку, боеприпасы и гранаты; винтовкам M4 наготове и вечно скрывающими глаза очками «Окли».

Бóльшая часть времени, проведенного мной в Сараево, прошла без происшествий. Но один инцидент будет преследовать меня, вечно всплывая в леденящих душу кошмарах.

Однажды ночью мы с Джейком сидели в доме, в котором располагались, когда кто-то зажег свет на крыльце. Когда такое повторилось в следующую ночь, мы начали беспокоиться, что кто-то «на той стороне» выбирает нас в качестве мишени, возможно, подготавливая нас к снайперской атаке.

Мы решили попытаться поймать того, кто это делает. Так, однажды ночью Джейк поднялся наверх с портативной радиостанцией, а я ждал у входной двери с пистолетом наготове.

Не прошло много времени, как в эфире появился мой товарищ.

— На улице какой-то парень с винтовкой, целится в дом.

Не задумываясь об опасности, я распахнул входную дверь и выбежал на террасу. Увидев убегающего человека с винтовкой, я бросился в погоню, к которой присоединился Джейк. В какой-то момент человек на мгновение остановился в темноте, и я едва не выстрелил в него, прежде чем он снова бросился бежать.

Наконец, догнав его, мы выяснили, что это был всего лишь подросток с «воздушкой». Судя по всему, мальчик со своими друзьями баловались, пока их родители были на каникулах.

Это напомнило мне о том, как мы с друзьями проказничали в Индиане. Разница заключалась в том, что эти дети жили в городе, где за ношение оружия их могли застрелить. Я был бы опустошен, если бы мы убили мальчика, и боялся, что наступит день, когда у меня не будет выбора.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лето 2000 г.

Лахор, Пакистан

Мы проезжали мимо поля для гольфа, расположенного на окраине Лахора, когда меня легонько подтолкнул Джейк.

— Посмотри на кэдди[34].

На мгновение отвлекшись от дороги, я взглянул туда, где традиционно одетая четверка людей и их кэдди готовились к первому удару на первой лунке. Но внимание Джейка привлекло то, что помимо того, что они таскали сумки для гольфа для своих боссов, у всех кэдди за плечами были автоматы АК-47.

Кэдди тоже заметили нас — пару белых парней в западной одежде и солнцезащитных очках «Окли», сидящих за рулем арендованной машины. В их облике не было ничего враждебного, просто телохранители, следящие за порядком и гадающие, кто же эти «новые парни в городе». Автоматы остались у них за спинами, и сами они вернулись к извлечению подходящих клюшек для своих боссов.

Я пожал плечами и улыбнулся. Автоматы были бы неуместны на любом зеленом и ухоженном поле в любом американском городе, но это был Пакистан. Автоматы Калашникова здесь были повсюду. Перед каждым красивым домом стояла будка с вооруженным охранником, который целыми днями спал. Перед каждым отелем или профессиональным офисом, имеющим финансовые возможности, стояли охранники с автоматами. Даже полицейские расхаживали с вездесущими «калашами».

Нас это не особенно тревожило. По своему опыту и подтверждению, полученному от сотрудника посольства США, мы знали, что обилие оружия объясняется скорее высоким уровнем преступности, чем террористами. В любом случае мы с Джейком приехали не для того, чтобы ввязываться в драку; мы даже не были вооружены. Наша цель состояла в том, чтобы оценить уровень безопасности в посольстве и получить представление о том, как относятся к Соединенным Штатам в некоторых крупных городах и племенных районах.

Со времен моей службы в охваченном войной Сараево под мостом моей жизни утекло много воды, принеся с собой множество перемен.

Вернувшись с задания в начале 1997 года, я узнал, что моя вторая жена, Бренди, изменяла мне с солдатом спецназа, который пытался попасть в Подразделение. Ее полюбовнику это не помогло, а ее саму я выгнал из дома.

Однако я совершил стратегическую ошибку, не сменив замки перед тем, как отправиться в очередную учебную командировку в Израиль. Таким образом, во второй раз (ровно по количеству жен и поездок на Святую землю) я вернулся домой и обнаружил, что меня обчистили. Учитывая обстоятельства, я решил, что не буду скучать по Бренди, но пришел к выводу, что поездки в Израиль плохо сказываются на моих браках и сохранении домашней обстановки.

Еще более неоднозначным благословением стало то, что меня назначили командиром группы, в которой я начинал службу изначально. С одной стороны, это говорило о том, что командование Подразделения считает, что я заслужил право руководить другими операторами, — что в силу их независимого характера могло стать своеобразным испытанием. С другой стороны, это увеличивало стресс — не только от того, что требовалось от меня как от командира группы, но и от осознания того, что в боевой ситуации мои решения будут влиять на жизни моих людей и даже могут стóить кому-то жизни. Такое бремя лидерства тяготило меня.

За годы, прошедшие после моей первой командировки в Сараево, было еще несколько подобных командировок, в том числе и в апреле 1997 года, когда моей группе было поручено обеспечивать безопасность Папы Римского Иоанна Павла II. Наше усердие окупилось, когда под мостом, по которому должен был проехать кортеж понтифика, нами были обнаружены заложенные бомбы. Конечно, похвала за возможное спасение жизни Папе досталась другим, но, как и во всем остальном, над этим мы только смеялись. Хорошо выполненная работа все равно остается хорошо выполненной, независимо от того, кто ее делает, или кто ставит ее себе в заслугу.

Как и в случае с поездкой в Пакистан, в свободное от выполнения конкретных заданий по обеспечению безопасности время, сотрудники моей группы — иногда вместе, иногда группами по два-три человека — регулярно путешествовали по миру, тренируясь по своим специальностям или знакомясь с местностью, чтобы получить знания, которые могут пригодиться в кризисной ситуации.

Однако главным изменением в моей жизни стало то, что в ноябре 1998 года я снова женился, и теперь у меня появился сын. Я познакомился с Кристин в местной тусовке для многих сотрудников Подразделения после того, как выгнал Бренди из дома. Изначально мы были просто друзьями; она была скорее «одним из парней», с ней было легко общаться. Но со временем дружба переросла в близость, которая, в свою очередь, привела к тому, что она объявила о своей беременности.

Сначала мне пришлось немного свыкнуться с мыслью о том, что я стану отцом, но потом она стала мне нравиться. Я сам предложил нам пожениться и «поступить правильно», и мы связали себя узами брака.

Когда мы узнали, что наш ребенок будет мальчиком, я был в восторге. Как тридцатидвухлетнему солдату спецназа, мне было интересно иметь сына, который продолжит фамилию и, возможно, даже пойдет по моим стопам в армию. Я также надеялся, что рождение ребенка принесет в мою жизнь стабильность и ощущение нормальности.

К тому времени я осознал, что имею дело с серьезными проблемами в психическом здоровье, такими как депрессия, приступы гнева, высокий уровень тревожности, а также мысли о самоубийстве и постоянная ноющая уверенность в том, что я никогда не был достаточно хорош. Худшие воспоминания о Сомали уже угасли, хотя все мои жены, включая Кристин, говорили, что я кричал, вопил и боролся во сне. Те вещи, которые вызывали воспоминания или тревогу, остались, даже если мои реакции были не столь заметны.

Я стал лучше скрывать свои проблемы, но не во всех ситуациях. Когда в 1998 году на экраны вышел фильм о Второй мировой войне «Спасение рядового Райана», мне пришлось уйти во время жестоких натуралистичных начальных сцен, изображающих высадку на берег в день «Д». Я вышел из кинотеатра в слезах и не смог туда вернуться.

Несмотря на мучившие меня проблемы, я так и не обратился за помощью, живя с ожиданием того, что не справлюсь с заданием и не смогу конкурировать с людьми, которые были лучшими на планете в своем деле. Я старел, и каждые полгода на борт приходили новые голодные молодые спецназовцы. И не имело значения, что они смотрели на меня и других ветеранов Могадишо с каким-то благоговением, ловя на лету каждое наше слово и указание.

Я побывал во многих уголках мира, большинство из которых были в той или иной степени опасны; пережил жестокие, душераздирающие бои и убивал врагов, как меня учили. Но я чувствовал, что теряю контроль над тем, кто я есть на самом деле. Я больше не чувствовал себя невинным добросердечным мальчиком из Индианы, который любил своих друзей и семью, или молодым человеком, который пошел в армию в поисках приключений, или даже солдатом спецназа, который упорно проходил отбор в Подразделение и подготовку операторов. Я отличался от всех своих прежних «я».

Я стал непримиримым, циничным молодым человеком, который не доверял ни людям, ни эмоциям — ни своим, ни чужим. Я видел, что люди способны делать друг с другом в Могадишо и Сараево, а в личном отношении я все еще фокусировался на чувстве, что меня предали две мои жены, и все еще не признавал своей роли в том, что случилось с моими браками.

Мир был темным и опасным местом. Те, кого я плохо знал и кому не доверял, не имели для меня значения. «Враг» всегда значил меньше, чем человек, и был причиной происходящего, а значит, и виновником всех проблем у меня и моих друзей. Даже мои подчиненные считали меня мудаком, который дотошно следит за чистотой в группной комнате, но те же парни знали, что я честный, справедливый и подготовленный командир. Правда заключалась в том, что единственными людьми, на которых у меня действительно хватало времени, были другие сослуживцы в Подразделении, а единственное, что меня действительно волновало, — это моя работа… и выпивка, чтобы забыться.

Женитьба в третий раз и рождение сына были моей надеждой на «нормальную» жизнь. Может быть, ответственность за заботу о семье остепенит меня, поможет заново открыть в себе того человека, которым я когда-то был. Но, конечно, все это не мешало мне пить с друзьями. Более того, теперь у меня появилась новая причина — я мог поднять тост за своего будущего сына.

Однако через несколько недель после рождения Томаса мою группу снова направили в Боснию. Я чувствовал одновременно облегчение и вину. Я понимал, что это ужасно — оставлять Кристин одну с новорожденным, но рассуждал так: это моя работа, и я должен зарабатывать на жизнь, чтобы содержать свою семью. В глубине души я понимал, что должен быть дома, но работа была важнее. Как бы то ни было, у меня не было выбора. Мне приказали идти.

Во время полета в Сараево меня мучило чувство вины, но с каждой пройденной милей я заставлял себя переключаться на то, что мне нужно было сделать. Защита генерала, возглавляющего миротворческие силы, и других высокопоставленных лиц была задачей «на все сто», и все, что не помогало мне в ее выполнении, нужно было выбросить из головы.

Внешне Сараево продолжало оправляться от ужасов войны. Большинство зданий, разрушенных в результате обстрелов, были снесены, улицы отремонтированы, открывались предприятия. В городе все еще оставались напоминания о пережитом — остовы многоквартирных домов на заросших сорняками участках, «сараевские розы», сохраненные для потомков, и огромные кладбища, как, например, у бывшего Олимпийского стадиона. Но в остальном жизнь там вновь входила в нормальную колею.

Однако также приходила тревожная информация, как из разведывательных источников, так и из новостей, о том, что Босния и Герцеговина, как мусульманская страна, становится «безопасным убежищем» для исламских террористов из других стран. Мне показалось ироничным, что НАТО вмешалось, чтобы защитить мусульманское население от сербских христиан, а теперь некоторые из этих людей укрывали врагов, в том числе тех, кто был связан с Усамой бен Ладеном и «Аль-Каидой».

Вернувшись из Сараево, я с нетерпением ждал возможности снова увидеть свою жену и особенно сына, но спустя три месяца сомневался, вспомнит ли меня Томас.

Быстро выяснилось, что Кристин все еще страдает от послеродовой депрессии и злится, что я оставил ее одну на три месяца воспитывать новорожденного. Ее семья много помогала, пока меня не было, но это было не то же самое, что если бы дома был муж, который мог бы помочь. Я справлялся с этим, не обращая на это внимания, и после нескольких дней попыток воссоединиться с сыном я вернулся к своей жизни в Подразделении.

Как командир группы, я старался подавать пример, тренируясь больше, чем когда-либо, будь то на стрельбище или в ближнем бою, или просто работая над развитием своей физической силы, которая, как мне казалось, была мне необходима, чтобы не отставать от новых операторов.

Я также брал свою группу на все большее количество специализированных тренировок, таких как курс вождения по бездорожью, прыжки с парашютом и другие виды специальной подготовки, чтобы улучшить наши способности к работе в постоянно меняющейся международной обстановке. Я твердо решил, что мы будем готовы к тому дню, когда нас снова призовут в бой.

Иногда эскадрон проводил учения в городах США. Мы находили пустующее здание, а затем ночью залетали туда, чтобы уничтожить условных «террористов», имитируя ситуацию с захватом заложников или отрабатывая «прямые действия», — непродолжительные налёты или специальные мероприятия. Эти учения вызывали от граждан шквал сообщений о таинственных черных вертолетах, звуках взрывов и выстрелов в местное полицейское управление, которое уже было в курсе маневров. Но к утру операторы Подразделения уже были далеко.

Операторам предоставлялась большая свобода действий при выборе боевых задач. Мы должны были читать донесения и отчеты разведки, готовить свои предложения, и, хотя нам доверяли принимать правильные решения во время служебно-боевых командировок, предложения должны были быть одобрены командованием. Это не были «отпускные» задания, и обычно места назначения были в лучшем случае неприятными. По возвращении мы должны были готовить подробные отчеты с детальным описанием того, что нам удалось узнать.

Разумеется, задание должно было пройти через оперативный отдел Подразделения, который следил за тем, кто и где работает. Всегда существовала вероятность того, что в интересующем нас районе уже что-то происходит. Операторы не рассказывали о своих задачах даже своим товарищам, поэтому любые новые предложения должны были быть проверены, чтобы мы не вмешивались в уже проводимые операции и не мешали друг другу. Хотя общественность о них никогда не узнает — ну разве что в СМИ вскользь упомянут о поимке наркобарона, или убийстве разыскиваемого террориста, но все это никогда не приписывалось Подразделению, — оперативники постоянно выполняли задания по обеспечению национальной безопасности по всему миру.

Работа никогда не прекращалась. Я либо ездил на задания, либо думал о следующем задании, либо уезжал на тренировки. Моя домашняя жизнь мне просто мешала.

Когда мы с Джейком затеяли операцию в Пакистане, идея состояла в том, чтобы оценить обстановку в племенных районах, которые, как известно, дружат с правительством талибов в соседнем Афганистане. Вторая часть нашего задания заключалась в том, чтобы проверить безопасность посольства США в столице страны Исламабаде и разобраться в местных антиамериканских настроениях.

У правительства Пакистана были давние отношения с талибами. В 1980-х годах Соединенные Штаты и Пакистан сотрудничали с мусульманскими боевиками в Афганистане, пытавшихся изгнать русских из своей страны. Когда русские, наконец ушли, в стране началась гражданская война, продолжавшаяся до 1994 года. Именно в это время в стране появились талибы, исповедующие суровую интерпретацию законов шариата. Финансовую поддержку им оказывало пакистанское управление межведомственной разведки, а материально-техническую — пакистанские войска и бойцы, набранные в лагерях афганских беженцев в Пакистане. К талибам и их пакистанским союзникам присоединились несколько тысяч джихадистов «Аль-Каиды» из тренировочных лагерей, расположенных по всему Афганистану, под руководством Усамы бен Ладена и Аймана аль-Завахири.

Хотя бен Ладен все еще не попадал в поле зрения большинства американцев, Подразделению было хорошо о нем известно. В 1997 году ЦРУ узнало, что лидер террористов отправил военных советников обучать сомалийцев сбивать вертолеты[35].Это сделало дело личным.

Затем в феврале 1998 года бен Ладен и Айман аль-Завахири подписали еще одну фетву, в которой убийство американцев и их союзников объявлялось «личным долгом каждого мусульманина». Целью, по их словам, было освобождение мечети Аль-Акса в контролируемом Израилем Иерусалиме и Большой мечети в Мекке, а также требование выгнать американские войска из Саудовской Аравии и всех мусульманских земель.

Провозглашая эту вторую фетву и «объявление войны», бен Ладен назвал американцев «очень легкой мишенью». Прессе он заявил: «В очень скором времени вы увидите результаты этого». Свою угрозу он реализовал в августе 1998 года, когда посольства США в восточноафриканских городах Дар-эс-Салам (Танзания) и Найроби (Кения) были одновременно уничтожены взрывами заминированных грузовиков. Сотни людей были убиты и еще больше ранены.

В ответ Подразделение направило в Судан и Афганистан группы для скрытного обнаружения и уничтожения тренировочных лагерей «Аль-Каиды», по которым затем были нанесены удары крылатыми ракетами. Под давлением Соединенных Штатов Судан выдворил бен Ладена из страны. Затем он перебрался в Афганистан, где завязал отношения с муллой Мохаммадом Омаром, командиром афганских моджахедов, который в 1996 году основал Исламский эмират Афганистан и был признан талибами «командиром правоверных». В Афганистане бен Ладен начал создавать лагеря подготовки террористов, и вербовать иностранных боевиков из мусульманских стран, в том числе из Пакистана.

Нам с Джейком показалось, что посещение этого района имеет смысл. Переварив все, что смогли сообщить нам разведчики о талибах, Афганистане и Пакистане, мы вылетели в Лондон, где переночевали, а утром отправились в Пакистан. По прибытии мы поселились в «Мариотте», современном отеле в центре Исламабада, который часто посещают западные бизнесмены и журналисты.

Затем мы направились в посольство, чтобы зарегистрироваться. Почти всем служащим нас представили как сотрудников Госдепартамента низшего звена, которые просто приехали с визитом. Только посол и несколько избранных официальных лиц были проинформированы о том, кем мы являемся на самом деле и какова истинная цель нашей операции.

Мы с Джейком осмотрели посольство и ознакомились с его планировкой, чтобы, если что-то случится и Подразделению потребуется принять меры, разработать план на основе наших отчетов. Мы осмотрели ситуационные комнаты, где посол и сотрудники посольства могли бы укрыться и ожидать спасения, если возникнет такая необходимость. Мы также осмотрели территорию, чтобы определить, достаточно ли там места для посадки вертолета для эвакуации.

Оценив ситуацию в посольстве, мы некоторое время побродили по Исламабаду, чтобы определить, нет ли там антизападных настроений. Сотрудник посольства проинформировал нас о политической ситуации в Пакистане, но ни разу не упомянул об исламском экстремизме или проблемах с талибами в соседнем Афганистане.

Через пару дней мы взяли напрокат машину, намереваясь съездить в города Пешавар, расположенный на северо-западе страны и недалеко от границы с Афганистаном, и Лахор, богатый город на восточной границе, недалеко от Индии. Представлялось, что из этих двух городов Пешавар должен был стать проблемным из-за близости к экстремистам в соседней стране.

Во время советско-афганского конфликта 1980-х годов Пешавар был базой для Центрального разведывательного управления и подготовленных Межведомственной разведкой боевиков-моджахедов, которых вербовали в лагерях афганских беженцев. Теперь он стал местом вербовки талибов.

Мы решили сначала отправиться в Пешавар, что означало путешествие через горы по узким, плохо содержащимся дорогам, огибающим пугающие обрывы. Передвигаться было очень трудно, особенно когда сталкиваешься с местными автобусами, перегруженными багажом доверху и настолько переполненными, что многие пассажиры ехали, держась за борта или за багаж.

Проведя несколько дней в Пешаваре, мы пересекли страну и отправились в Лахор, который был явно более богатым городом. Ни в одном из этих мест никаких исламских экстремистских настроений обнаружено не было, мы ни разу не столкнулись с подобными проявлениями. Однако, судя по нашему отчету, за пределами Исламабада ни одно место в Пакистане нельзя считать безопасным.

*****

В свои тридцать три года я был «стариком» для новых операторов, каждый из которых хотел услышать о Могадишо, хотя я по возможности избегал этой темы. В тот год вышел фильм «Падение “Черного ястреба”», и нам устроили специальный просмотр в местном кинотеатре.

В целом фильм хорошо передавал хаос и интенсивность боевых действий. Он также дал тем из нас, кто был на земле и боролся за свою жизнь, «общую картину» того, через что прошли другие, и некоторые решения командования, о которых мы не были осведомлены раньше. Из-за наших требований секретности, операторы Подразделения не сотрудничали ни с авторами при написании книги, на которой был основан фильм, ни с создателями самого фильма, так что в основном он снят с точки зрения рейнджеров, которые там были.

Ни один фильм не может точно передать влияние войны на органы чувств — запах крови, смешанной с порохом, звук пули, пролетающей в нескольких дюймах от вашего лица, или крики раненых. Они не могут позволить вам испытать ударную волну взрыва, которая ощущается так, будто вас только что ударил по лицу чемпион мира в тяжелом весе. Ничто не может заменить ни страх, ни горе, ни чувство вины за то, что ты выжил, а твои друзья погибли.

Большинство из нас считает, что фильм снят настолько хорошо, насколько это вообще возможно; он не слишком типичен для голливудских военных фильмов, и в нем никто не выглядит глупо. Думаю, никто не хотел поднимать мрачные воспоминания, поэтому даже ветераны Могадишо смотрели его с поднятыми щитами и просто старались оценить его таким, каким он был. Было много шуток по поводу того, кто из актеров изображает какого реального солдата: «Эй, это же был я!» Но на самом деле многие герои фильмов были срисованы с нескольких человек или попросту вымышлены.

Однако фильмы — это не реальная жизнь, даже те, что основаны на реальных событиях. Но слишком скоро все мы и вся Америка переживем реальное событие, которое навсегда изменит нашу жизнь. Утром 11-го сентября 2001 года, глядя в иллюминатор коммерческого самолета, летевшего в Бостон, я думал не об Афганистане, Пакистане или исламских экстремистах.

*****

Я забрал свою и еще одну группу на обучение по эвакуации из транспортных средств, а затем отправился в Нью-Гэмпшир, чтобы погонять на раллийных машинах. Когда мы входили в воздушное пространство Нью-Йорка, я любовался лазурно-голубым небом, и Могадишо и угроза исламского терроризма казались далекими. Затем показался дым. Я не мог понять, что его вызывает, но, сверившись с GPS-приемником, определил, что исходит он из Нью-Йорка.

Мгновение спустя пилот вышел на связь и спросил, есть ли на борту военнослужащие. Выждав паузу, я затем поднял руку. Подошла стюардесса и попросила меня пройти с ней в кабину пилота, где он сообщил мне, что террористы, по всей видимости, захватили несколько коммерческих авиалайнеров. По крайней мере, один из них врезался во Всемирный торговый центр. Он попросил меня встать снаружи кабины и проследить, чтобы никто из посторонних не попытался проникнуть внутрь.

Занимая эту позицию, я не беспокоился о том, что самолет может быть захвачен. Кроме меня, на борту находились еще восемь операторов Подразделения, и ни один террорист не пережил бы подобной попытки. Но остальные люди на борту начали волноваться: многие из них стали в ужасе кричать и причитать.

Несмотря на то, что в голове у меня крутились мысли о последствиях этой террористической атаки, внешне я сохранял спокойствие ради пассажиров. Несомненно, ситуация должна была быстро развиваться, и ответные действия были неизбежны. Но сначала должно пройти некоторое время, чтобы определить, кто совершил эти чудовищные нападения на Америку и где их искать. И если будет война, то правительству понадобится время, чтобы определить варианты и сроки военного ответа.

А пока лучшее, что могло сделать Подразделение, — это подготовиться к грядущему. В прошлом я всегда говорил со своими ребятами о подготовке к войне. Теперь я знал, что мы будем не просто готовиться к войне, мы будем воевать, и Сомали вновь стало занимать все мои мысли.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Начало октября 2003 г.

Эль-Мансур, Ирак

По узкой улочке района, расположенного недалеко от центра Багдада, медленно катился белый неприметный микроавтобус. Сидевший внутри него техник-электронщик эскадрона следил за оборудованием, пытаясь засечь сигнал сотового телефона, принадлежащего «посреднику» — человеку, который, как было известно, снабжал деньгами и передавал приказы повстанцам, все еще верным лидерам прежнего режима.

По обеим сторонам улицы возвышались высокие многоквартирные дома, в каждом из которых на первом этаже располагались магазины. За ними начинались улицы, застроенные маленькими домиками с крошечными двориками и навесами для машин в окружении пальм, вполне напоминавшими какой-нибудь район «синих воротничков» в Аризоне.

Однако это был Ирак, и только начинало темнеть, как муэдзин из соседней мечети призвал верующих начать магриб — молитву на закате. Следуя через несколько кварталов на бронированных машинах за микроавтобусом, мы с тремя группами операторов ждали сообщения о том, что техника зафиксировала местоположение человека.

Часом ранее я находился в нашем жилом комплексе в «Зеленой зоне», когда из Центра боевого управления мне сообщили, что один из мобильных телефонов, которые отслеживал эскадрон, пикнул на сотовой вышке недалеко от центра Багдада. Будучи новоиспеченным сержант-майором, решение о том, кто отправится на «удар», как назывались эти операции, чтобы захватить или, если необходимо, ликвидировать особо важные цели и их подручных, оставалось за мной[36].

Пока отряд «снаряжался» — надевал кевларовые жилеты и шлемы, проверял боеприпасы и исправность оружия, убеждался, что остальные ребята тоже готовы, — я инструктировал командиров групп. Сигнал с сотовой вышки давал нам лишь общее представление о том, где телефон в последний раз связывался с вышкой, поэтому впереди штурмовых групп отправлялся микроавтобус с оборудованием для слежения, чтобы попытаться точно определить местоположение цели.

После нападения на Всемирный торговый центр и Пентагон я вместе с медиком и специалистом по связи своей группы вылетел в Уайт-Сэндс, штат Нью-Мексико, чтобы подготовить свой эскадрон к тренировкам по мобильности в пустыне. Заселившись в гостиничный номер, я открыл чемодан и обнаружил записку от своей жены Кристин. Она гласила: «Не трудись звонить, посылать открытку или цветы. Это ничего не изменит». Я скривился и ругнулся — уже второй год подряд я забываю о годовщине нашей свадьбы.

Правда заключалась в том, что я был женат на своей работе. Хотя мне и хотелось поддерживать отношения с сыном, я не уделял этому достаточно времени. Я говорил сам себе, что мне нужно сосредоточиться на карьере, чтобы содержать семью, но это также означало, что мне не нужно с ними особо общаться. Проще всего было общаться и сохранять концентрацию на работе; все остальное становилось все сложнее.

Я оказался перед выбором. Я считал, что мой главный долг — перед страной, Подразделением и своими людьми, однако, увидев записку Кристин, понял, что если не сделаю что-то со своим браком, то потеряю третью жену, сына и все то, что они привнесли в мою жизнь в качестве «нормальной жизни».

После подготовки перед отправкой в Нью-Мексико я вернулся в Форт-Брэгг, чтобы поговорить со своим другом и сержантом-майором Крисом Ф. и рассказать ему об открытке Кристин. Он отметил, что уже давно прошел тот срок, когда мне следовало покинуть эскадрон и начать работать инструктором на КБПО. Инструкторский период ожидался от каждого оператора, отработавшего два года в качестве командира группы.

— Поэтому ты останешься здесь, — подытожил он.

*****

Я был одновременно и взволнован этим решением, и испытывал облегчение. С одной стороны, я чувствовал, что принадлежу к своей группе, и полагал, что если мы собирались на войну, то я должен быть там. Я был единственным сотрудником в своей группе, обладавшим боевым опытом, и одним из немногих таких военнослужащих в эскадроне.

Два года спустя, после инструктажа в КБПО, я собирался получить свой шанс вернуться в бой вместе со своими людьми. В 2003 году «война с терроризмом» вышла за рамки вторжения США в Афганистан и переросла во вторжение в Ирак. Иракский диктатор Саддам Хусейн, по мнению администрации США, накапливал оружие массового поражения.

Вскоре после падения режима Саддама в мае 2003 года я узнал, что меня переводят обратно в эскадрон «С» для последующего развертывания в Ираке в октябре. На этот раз я буду сержант-майором, возглавляя три штурмовые группы по шесть человек в каждой, а также группу боевого обеспечения.

Хотя новая должность отражала уверенность Подразделения в моей способности руководить, я воспринимал ее как большую ответственность за жизни других людей. Многие ночи я лежал без сна, беспокоясь о том, что недостаточно хорош для такой ответственности. Мне удавалось хорошо скрывать это, сосредоточившись на работе и поддерживая свою физическую форму на пике работоспособности.

Тем летом меня с распростертыми объятиями приняли обратно в эскадроне, и я почувствовал, что снова дома. Если и отправляться на войну, то невозможно было представить, что я пойду туда с лучшей группой людей. Людей, которые постоянно готовились и тренировались, и которые верили в нашу миссию — в то, что мы несем свободу иракскому народу.

Хотя я не был единственным ветераном боевых действий, поскольку большинство операторов уже побывало в Афганистане и Ираке, никто из специалистов группы не испытывал ничего подобного Могадишо — ни по количеству врагов, ни по продолжительности атак, ни по огневой мощи, брошенной против них. Ветераны битвы за Могадишо прониклись друг к другу особой любовью, которая может быть только у воинов, прошедших через подобное вместе.

Третьего октября, как и каждый год в годовщину битвы за Могадишо, был поднят тост за павших. Независимо от того, где мы находились, кто-то согласовывал время и место, чтобы позвонить, и те из нас, кто мог добраться до мобильного телефона или компьютера, поднимали бокал в память о тех, кто отдал все свои силы. Затем те, кто мог собраться в определенном месте, обычно пили до глубокой ночи, рассказывая истории, пока не отключались. Встречи ветеранов были для меня своего рода терапией. Они поддерживали меня и служили напоминанием о реальности того, что может случиться с каждым из нас.

Незадолго до нашей отправки я вылетел в Ирак, чтобы ознакомиться с обстановкой и местностью. Бóльшую часть времени я проводил со своим приятелем Уиллом, который был командиром отряда. Он вспоминал, что, когда американские военные впервые прибыли в Багдад, к ним относились как к героям. Все выглядело как «Джон Уэйн» и «Мы любим вас, президент Буш», а американские солдаты бросали конфеты счастливым, улыбающимся детям, которые бежали рядом с колоннами или с радостью отправлялись на «прогулки» с пешими патрулями.

Однако спустя шесть месяцев отношение к происходящему изменилось. В городах, инфраструктура которых была разрушена бомбами и ракетами коалиции, по-прежнему не было ни надежного электричества, ни водопровода. Террористы-смертники, взрывающие на рынках автомобили и самодельные взрывные устройства (СВУ), установленные вдоль дорог, привнесли в местную жизнь новый уровень насилия. В некоторых районах дети не осмеливались бегать рядом с патрулями, которые являлись ходячими мишенями.

Некоторые жители продолжали надеяться, что Соединенные Штаты в конце концов принесут мир, стабильность и процветание. Однако другие все больше разочаровывались и видели в американских войсках не освободителей, а оккупантов. А самые худшие из них активно пытались убить американских солдат и разрушить доверие между местными жителями и американскими войсками.

Вскоре после падения крайне централизованного авторитарного режима Саддама американские военные, включая Подразделение, столкнулись с повстанцами, которых финансировали и направляли бывшие члены режима, а также другие группы, находившиеся под влиянием Ирана.

Внезапный крах режима породил вакуум власти, что привело к многонедельным грабежам и другой преступной деятельности, с которой американские войска оказались не в состоянии справиться. Им пришлось сражаться не только с повстанцами, но и с преступными группировками, которые не являлись частью скоординированного сопротивления, а действовали ради денег. В том числе похищали членов семей государственных и коммерческих деятелей, что требовало от операторов Подразделения проведения спасательных операций.

Однако больше всего проблем им доставляли повстанцы. Соединенные Штаты распустили иракские вооруженные силы, что, возможно, стало самой большой ошибкой войны. Вместо того чтобы искоренить сторонников Саддама в иракской командной структуре, сохранив при этом костяк офицеров и солдат для обеспечения безопасности, американская политика привела к тому, что армия растворилась среди населения, прихватив с собой оружие и навыки. На долгие годы они стали основой повстанческого движения, а также обеспечили военным опытом террористические группировки.

Однако это были серьезные вопросы управления, которые выходили за рамки компетенции воинов Подразделения, которым приходилось выполнять приказы и устранять проблемы, созданные другими, в том числе захватывать или, если необходимо, ликвидировать представителей режима и бывших высокопоставленных военных, которые скрывались и способствовали развитию повстанческого движения.

Такова была обстановка в октябре, когда я со своим отрядом вернулся в Багдад, а также в Рамади и Фаллуджу, которые были основными зонами ответственности нашего отряда. Мы базировались в «Зеленой зоне», бывшей штаб-квартирой сменявших друг друга иракских режимов, местом расположения роскошных дворцов Саддама, а теперь — штаб-квартирой Временной коалиционной администрации (ВКА) и временного иракского правительства.

Зеленая зона — это почти десять квадратных километров территории, с двух сторон омываемой рекой Тигр; остальная часть окружена бетонными стенами и заборами из колючей проволоки, доступ к которым возможен лишь через несколько пропускных пунктов. Помимо правительственных объектов, это была военная база коалиционных сил с лагерями для регулярной армии и других вспомогательных подразделений, вертолетными эскадрильями и подразделениями бронетехники. Местность постоянно оглашалась шквалом звуков прилетающих и улетающих вертолетов, танков и другой бронетехники, ревущей, как металлические динозавры, регулярных войск и морской пехоты, проводящих учения, и операторов, стреляющих на полигоне, оттачивая свое мастерство.

Хотя время от времени враг запускал из кварталов, находившихся за рекой, ракеты и минометные мины, большинство атак было неэффективным, и район был относительно безопасным. Главная опасность заключалась в том, чтобы покинуть ворота и попасть в «Красную зону», которая, по сути, представляла собой любую территорию за пределами стен и не контролировалась коалиционными силами.

Нашему отряду выделили большой дом, в котором мы жили рядом с одним из главных дворцов Саддама. У каждой группы была своя комната для сна, и я спал в одной из них с четырьмя другими сотрудниками на двухъярусных кроватях, которые мы соорудили сами; нам всем приходилось пользоваться двумя душевыми. Было тесновато, но по сравнению с ангаром в Могадишо — удобно и достаточно безопасно. Время от времени воздух пронизывал звук взрыва вражеской ракеты или минометной мины, обычно вдалеке, но иногда достаточно близко, чтобы сотрясти землю и сбросить нас с коек.

Военные машины отряда, включая «Хаммеры» и бронетранспортеры, стояли в ряд возле дома. У нас также был доступ к нескольким гражданским машинам, в основном BMW, чтобы мы могли выезжать в город, не привлекая к себе внимания, что позволяло нам заставать свои объекты врасплох. На случай необходимости, в распоряжение отряда были специально выделены две боевые машины пехоты «Брэдли» и два танка М1 из бронетанкового подразделения. После того, что произошло в Сомали, такое присутствие вселяло уверенность.

Покинуть «Зеленую зону» и войти в «Красную» было самой опасной частью пути. Повстанцы знали, где находятся входы в зону, и многие свои атаки сосредотачивали там.

Однако поездка по главной трассе из «Зеленой зоны», ведущей в аэропорт, которая также была самым простым способом добраться до многих районов Багдада, не была простой прогулкой в парке. Эта дорога была известна американским военным как «самое опасное шоссе в мире». Из-за интенсивного движения военных подразделений и транспортных колонн, шоссе превратилось в настоящее испытание для придорожных самодельных взрывных устройств, террористов-смертников и стрелкового оружия.

В этот вечер мой отряд проехал несколько миль без происшествий, прежде чем свернуть с шоссе и направиться в указанный район. Там мы остановились на обочине, дожидаясь, пока техник в микроавтобусе попытается уточнить местонахождение источника сигнала сотовой связи. Ожидание заставило нас всех понервничать: никогда не стоит оставаться неподвижным за пределами «Зеленой зоны».

Я бы предпочел, чтобы рейд состоялся ближе к ночи, когда местные жители, включая и наш объект, уже будут спать. Тогда мы могли бы осуществить налёт на объект и покинуть район до того, как кто-то успел бы схватиться за оружие или прийти на помощь. Но в Багдаде для этого нужно было ждать до часа ночи или позже, так как люди часто засиживались допоздна за чаем и разговорами. Иногда операторам приходилось действовать мгновенно, когда представлялась такая возможность.

К сожалению, оборудование для радиомониторинга, установленное в микроавтобусе, являлось новой и ненадежной технологией, особенно в условиях города, когда сигнал отражался от стен окружающих жилых домов. Однако в конце концов техник доложил по рации, что сигнал, похоже, исходит из одного из многоэтажных жилых комплексов, но точно сказать, из какой именно квартиры, он не может.

В результате операторы начали прочесывать квартиры, начав поначалу с одной, а когда в ней не оказалось того, кого мы искали, переходили к следующей. Это было опасно как для жильцов, в жилище которых внезапно вторгались кричащие вооруженные солдаты, заставляя их лечь на пол, так и для операторов, которые ждали указаний, какую квартиру «пробивать» следующей. Каждое безрезультатное проникновение означало, что у злодеев в округе появляется больше времени для вмешательства.

После того как группы прошли уже несколько квартир, техник доложил, что сигнал, похоже, переместился в один из домов на противоположной стороне улицы, находившийся за жилым комплексом.

— Кто-нибудь видел, чтобы кто-то перебегал дорогу? — крикнул я рейнджерам, но те в ответ лишь пожали плечами и покачали головами.

Однако техник был уверен, что сигнал он засек, поэтому мы с командирами групп быстро разработали новый план и двинулись в обход квартала, чтобы приблизиться к цели. Дом был типичным для этого района. Двухэтажное здание, выстроенное в форме буквы «Г» со штукатуркой песочного цвета и двумя входными дверями — одной в передней части дома, и второй под навесом, ведущей на кухню.

Я разделил отряд на две группы, по одной на каждую дверь. Я входил через гараж, а вторая группа штурмовала дом.

Когда все было готово, я начал обратный отсчет по рации:

— Принял командование, всем приготовиться! Пять, четыре, три, два, один… Пошел! Пошел! Пошел!

Те, кто проделывал проход, подорвали двери, и группа влилась в крошечную кухню дома.

То, что произошло дальше, заняло всего пару секунд. Внутри дома было темно, в окна проникал лишь слабый дневной свет. Но, оглянувшись через плечо штурмовиков, стоявших передо мной, я увидел вооруженного человека, стоявшего на лестнице с автоматом АК-47 в руках. Он направлял оружие на входную дверь, туда, где вторая половина отряда только что проделала проход и собиралась войти.

Оператор, стоявший передо мной, не стал медлить. Он выстрелил в человека, который бросил автомат и побежал вверх по лестнице, где захлопнул дверь. В это же время женщина средних лет, сидевшая в кресле рядом со мной, начала кричать.

Первой моей реакцией было облегчение: никто из моих людей не пострадал. Но затем мои мысли переключились на стрелка. Я видел его лишь мельком, но подумал, что, возможно, он был еще подростком.

Пока остальные сотрудники группы «зачищали» дом, я осторожно поднялся по лестнице вслед за медиком. Когда мы добрались до закрытой двери, ведущей в спальню, я выбил ее и вошел внутрь. Следом за мной последовал медик.

Помещение выглядело как типичная комната подростка: повсюду были разбросаны спортивные принадлежности и школьные учебники. Одетый в рубашку на пуговицах и шорты, подросток лежал на кровати. Он был ранен в грудь и задыхался, изо рта текла кровавая пена. Его темно-карие глаза были широко открыты, когда он смотрел на меня, и я не мог не заметить в них панику и страх.

Я знал, что мальчик умирает; он истечет кровью, что бы мы ни делали.

— Сделай для него все возможное, — сказал я медику, после чего направился обратно вниз по лестнице, чтобы попытаться утешить мать, — задача, оказавшаяся непосильной.

Через несколько минут иракский подросток был мертв, и операторам пора было уходить, чтобы продолжить поиски нашего объекта. Мы осмотрели весь дом, и ничто не указывало на то, что нужный нам человек там был, или на то, что у нас была какая-то другая причина там находиться. Даже автомат оказался легальным: по иракским законам, каждая семья могла иметь для защиты дома один «ствол», и, конечно, большинство из них являлось АК-47.

Мать мальчика бросилась вверх по лестнице. Когда ее причитания наполнили пространство, я понял, что люди из моего отряда были травмированы смертью подростка; это было заметно по их лицам.

Я пытался убедить себя, что подросток мог быть плохим парнем. Было известно, что враг использует детей для переноски подрывных зарядов или другого оружия против коалиционных сил. Но в глубине души я понимал, что мальчик просто защищал свой дом и свою мать. Вероятно, он оказался самым старшим мужчиной в доме, а может быть, и единственным ребенком своей матери. Когда он услышал рядом шум и людей возле своего дома, не зная, кто они и каковы их намерения, он схватил автомат. И теперь он был мертв.

Штурмовик был не виноват. Он сделал то, чему его учили; он защищал операторов, входящих в парадную дверь. Подросток был готов выстрелить из своего оружия, независимо от того, был ли он плохим парнем или просто думал, что защищает свой дом от грабителей. В зоне боевых действий, особенно там, где плохие парни не отличаются от остальных, а оружия на руках столько, сколько и мух, иногда случаются ужасные ошибки.

Однако я знал, что моему человеку до конца своих дней придется жить с осознанием того, что он убил подростка. И никакие слова его собратьев по отряду о том, что он сделал то, чему его учили, и спас их, не избавят его от этого страшного бремени. Он будет прокручивать в голове этот сценарий, возможно, до конца своих дней, размышляя, мог ли или должен ли был он поступить иначе. Но однозначного ответа не будет, и он не сможет обсудить это с психологом Подразделения, чтобы не возникло опасений по поводу его пригодности к дальнейшей боевой работе.

Мне было ужасно жаль мальчика и его мать, а также моего подчиненного, но я должен был сосредоточиться на своей работе, которая в тот момент заключалась в том, чтобы вывести отряд из этого района. Чем дольше мы там оставались, тем больше шансов, что появятся настоящие плохие парни.

Под крики матери, разносившиеся эхом по всему району, все мы быстро отошли по дороге к своим машинам. Я знал, что эта ночь дополнит мои воспоминания о Могадишо. Горе женщины; панические глаза мальчика и его предсмертные вздохи; печальные лица моих людей. Еще больше призраков, которые будут преследовать меня, независимо от того, сплю я или бодрствую, таращась в потолок и снова размышляя о мальчике и его матери.

Когда мы готовились к возвращению в «Зеленую зону», я уведомил «владельца боевого пространства», армейского начальника, отвечающего за этот район города, и доложил ему о случившемся. Армейцы связались с местным старостой и договорились о соболезнованиях и выплате денег матери погибшего. Американские военные регулярно выплачивали деньги за поврежденное имущество и ранения гражданских лиц.

Запросив по рации эвакуацию, я задался вопросом, какова может быть ставка за смерть сына.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

31 октября 2003 г.

Рамади, Ирак

Когда вокруг меня в темноте собрались мои командиры групп и сам командир отряда, я посветил фонариком на карту, разложенную на капоте «Хамви». К нам присоединились командиры отделений и механики-водители нескольких боевых машин пехоты «Брэдли» из регулярного армейского подразделения, которые должны были отправиться вместе с нами на «удар».

Когда все сосредоточились, я изложил общий замысел операции и закончил словами: «Это общий план» — после чего отошел назад, чтобы позволить командирам групп взять на себя командование и точно определить, что будет делать каждая группа, а также обязанности подразделений на периметре и бронегруппы.

Надежные информаторы разведки отследили одного суданского джихадиста до четырех жилых комплексов на окраине Рамади, небольшого города на реке Евфрат в семидесяти милях к западу от Багдада. Суданец подозревался в организации тайной переброски иностранных боевиков в страну для нападения на войска коалиции, а Рамади являлся воротами для доставки денег, оружия и людей в Багдад. Река и открытая пустыня позволяли боевикам из Сирии незамеченными добраться до Рамади или Фаллуджи, откуда до столицы было рукой подать.

Отличительной особенностью этих разведданных было то, что до сих пор конкретных подтверждений того, что джихадисты — исламские боевики из других стран — в большом количестве проникают в Ирак, чтобы вести священную войну, не было; об этом ходили только слухи. При светском режиме Саддама большинство исламских экстремистов не приветствовалось в Ираке, и с ними жестко расправлялись; однако крах его режима и роспуск армии открыли им дорогу.

До этого момента бóльшая часть усилий Подразделения в Ираке была сосредоточена на ликвидации особо важных целей, которые являлись частью режима Саддама Хусейна. Среди них были члены арабской социалистической партии Баас, Революционного совета командования Саддама, бывшие военные, особенно из печально известной Республиканской гвардии, а также из военизированной просаддамовской группировки федаинов. Каждый день, пока Подразделение поднималось по лестнице армейской иерархии к следующей более важной цели, мы уничтожали лидеров и их помощников, людей с деньгами и ученых, которые, как считалось, работали над программами вооружений Саддама.

Теория заключалась в том, чтобы отрезать у змеи голову (или головы), и повстанческое движение погибнет. Чтобы помочь войскам выявить самых важных беглецов, если они с ними пересекутся, американские военные создали так называемые «Наиболее разыскиваемые иракские игральные карты» — колоду из пятидесяти двух карт с изображением традиционных мастей (червы, пики, бубны и трефы, а также их значения от туза до двойки) на одной стороне, и фотографией и биографическими данными разыскиваемого человека — на другой. Чем выше был ранг карты, особенно тузов и королей, тем важнее был беглец.

Сам Саддам Хусейн был тузом пик, его сыновья Кусей и Удей — тузами треф и червей соответственно, а последний туз был зарезервирован для секретаря президента Саддама Абида аль-Хамида Махмуда аль-Тикрити. Хотя в колоде было пятьдесят две карты, в «черном списке», который держался в секрете в надежде, что попавшие в него не станут скрываться, было еще больше людей.

К моменту прибытия наших войск в Ирак в октябре Удей и Кусей были уже мертвы — их убили в июле вместе с четырнадцатилетним сыном Кусея и телохранителем, когда они оказали сопротивление во время одного из рейдов Подразделения. Однако туз пик, Саддам Хусейн, оставался на свободе и являлся главной целью американских войск, особенно нашего Подразделения. Его захват или убийство положили бы конец любым надеждам его сторонников на послевоенное возрождение его режима.

Когда моя служебно-боевая командировка в Ираке только начиналась, я представлял, что эти бывшие лидеры режима будут окружены множеством вооруженных людей, готовых умереть за своего босса. Однако, работая с разведкой, я выяснил, что большинство людей, за которыми охотился мой отряд, жили в одиночестве или вместе с одним-двумя телохранителями, поскольку более крупные силы привлекли бы внимание.

Хотя высшие «карты» в колоде наиболее разыскиваемых лиц поощряли и финансировали повстанцев, сами они бойцами, как правило, не являлись. Это были люди, которым нравились деньги и власть, которыми владели привилегированные члены режима. По оценке разведки, эти люди скорее сбегут или сдадутся, чем будут сражаться.

Конечно, это не всегда являлось правдой, и операторы Подразделения должны были подходить к каждому «удару» так, словно он мог перерасти в полноценную перестрелку. К сожалению, я по личному опыту знал, что все может пойти не так в доли секунды, и нужно быть готовым к этому или заплатить цену.

Хотя продолжительных перестрелок не было, мы пережили множество беспокоящих обстрелов и схваток лицом к лицу в тесном пространстве во время специальных мероприятий. Пока мы их выигрывали, но я был начеку, стараясь не допустить ошибок, которые могли бы стóить человеку жизни.

Пока что повстанцы были в основном националистами, а не религиозными фанатиками, как в Афганистане. Мы также столкнулись с несколькими иностранными боевиками, но как правило, их среди иракских повстанцев было один-два человека.

Если последние данные подтвердятся, это может означать значительное повышение уровня угрозы для американских войск. Джихадисты сражались не за деньги и не ради создания правительства — если только это не был исламский халифат. Как заявил Усама бен Ладен и другие, их долг как мусульман заключался в убийстве и изгнании неверных с мусульманских земель.

Американские военные уже видели такое в Афганистане. Иностранные боевики не прятались, чтобы избежать американских войск, они искали стратегические возможности выйти с американцами в схватку один на один. Их целью было просто убить как можно больше американских солдат, пока американцы, которых они считали слабыми, не насытятся кровопролитием и не отправятся домой с поджатыми хвостами. С другой стороны, для джихадистов смерть за такое дело являлась верным билетом в рай.

Увеличение числа вражеских боевиков привело бы к увеличению интенсивности боевых действий для американских войск. Через месяц после развертывания наш отряд проводил от одной до трех операций в сутки, обычно поздно ночью, что означало, что наш режим сна так и не стабилизировался, и нам приходилось перестраиваться химическим путем.

Перед каждой операцией кто-то включал музыку в стиле дет-металл, и каждый доводил себя до исступления от злости и ненависти к врагу.

— Давайте раздавим этих ублюдков! — кричал кто-то.

— Кей-Эф-Си! Убийство за Христа![37]

Мы должны были избавиться от сочувствия к врагу и расчеловечить его. Наша кровь закипала. Наши глаза пылали, а челюсти сжимались. Именно это заставляло нас быть бдительными и оставаться в живых.

Мы выпивали «Рип Итс», энергетический напиток с высоким содержанием кофеина, который поставлялся в армию как вода, и, по моему приказу, направлялись к машинам или вертолетам, заряженные энергией и готовые к бою.

Что касается наших операторов, то после ночи, на протяжении которой мы вскрывали ворота, выбивали двери, вытаскивали людей из кроватей, преследовали и захватывали свои цели, а иногда и перестреливались с плохими парнями, мы возвращались в дом, глотали «Амбиен» и, возможно, пиво, и пытались уснуть в течение нескольких часов. Ранним вечером мы опять поднимались и проделывали все это заново.

Я почувствовал облегчение от того, что первый месяц моей службы прошел без ранений и гибели кого-либо из моих людей. Я говорил себе, что, по крайней мере внешне, держу себя в руках. Но ответственность, которую я чувствовал за своих людей, была постоянной, и стресс от этого сказывался. Спать удавалось все меньше и меньше, меня мучила тревога, а кошмары, связанные с Сомали, стали проявляться все чаще.

Лежа ночью на койке без сна и глядя в потолок, я думал о том, что с каждым удачным «ударом», с каждой поданной мной командой: «Все под контролем!» — мы становимся все ближе к тому, что что-то пойдет не так. Это была игра чисел. Я знал это и с ужасом ожидал этого.

Однако я не мог рассказать об этом своим людям. Об этом не с кем было поговорить, поэтому я держал это в себе и вместо этого сосредоточился на боевых задачах, тщательно планируя их, постоянно проверяя донесения разведки, стараясь не упустить ни малейшей детали. Я также много занимался на тренажерах и беговой дорожке, особенно перед операциями: в наушниках звучала тяжелая музыка, в голове кипел гнев, пока не наступало время присоединиться к своим подчиненным.

В конце концов, именно в Хэллоуин, в день всех святых, что-то пошло не так.

После того как я сообщил своим командирам групп о разведданных по суданскому террористу, они собрались вместе и вскоре представили свой план действий на утверждение мне и командиру моего отряда, молодому офицеру, за плечами которого была всего одна боевая командировка.

Когда я сидел и заслушивал доклады своих командиров групп, я считал замысел тактически обоснованным. В операции под кодовым названием «Авалон» нам предстояло участвовать вместе с эскадроном британской Специальной Авиадесантной Службы (САС) — элитного подразделения спецназа, по образцу которого изначально и создавалось наше Подразделение. Затем, пока подразделения 101-й десантно-штурмовой дивизии Армии США будут блокировать дороги вокруг четырех намеченных жилых комплексов, чтобы помешать прибытию помощи к их защитникам, наши спецназовцы и штурмовики из САС должны были «зачистить» комплексы.

Это был хороший план, и я не видел причин подвергать его сомнению. Однако командир моего отряда решил его изменить. Ему захотелось подойти к объекту с иного направления, а также изменить последовательность «зачистки» зданий. Его изменения не повлияли бы на выполнение задания, но я считал, что решения должен принимать не офицер.

— Не вам придется входить через дверь, — напомнил я ему.

Хотя он явно был явно не в восторге от этого, офицер уступил без лишних слов.

*****

Загрузившись в свои «Хаммеры», в сопровождении двух БМП «Брэдли» и двух танков М1, а также британцев на их бронемашинах, прозванных за их необычную окраску «Пинки», колонна покинула «Зеленую зону» и двинулась на запад к Рамади. На подходе к городу мы остановились на территории комплекса в Фаллудже, где к нам присоединилось еще несколько «Брэдли» из состава 101-й дивизии.

Проинформировав вновь прибывших о плане командиров групп, я начал отходить к машинам, чтобы выстроить колонну и пересчитать всех, кто отправится к объекту. Неожиданно, словно из ниоткуда, в разговор вмешался командир моего отряда. Он снова объявил, что меняет план, и повторил то, что хотел еще в Багдаде, только теперь он сделал это на глазах у офицеров 101-й дивизии и солдат из других подразделений.

Для Подразделения это было неслыханно. Очевидно, офицер видел в этом некую борьбу за власть и ждал этой возможности.

Я был возмущен тем, что этот человек поступил так не по тактическим соображениям, а по личным причинам, связанным с его желанием покомандовать. Менять что-либо, когда в этом не было необходимости, — это опасный путь к выполнению боевой задачи.

Однако мне не хотелось ничего говорить в присутствии британцев или офицеров регулярной армии, поэтому я держал рот на замке. Когда у меня появилась минутка переговорить с командирами групп, которые также были возмущены подобными изменениями, я заверил их, что, хотя офицер и вышел за рамки дозволенного, его изменения не подвергли их самих или их людей повышенной опасности. Я пообещал им, что разберусь с командиром отряда сам после завершения операции.

Никто из них не знал, что пока командир отряда был занят изменением плана, изменились и данные разведки. От вышестоящего командования поступило новое донесение: местоположение дома-объекта операции изменилось. Пока командир отряда утверждал свой авторитет, он пропустил крайне важное донесение, и эта ошибка оказалась роковой.

Когда колонна прибыла в целевой район, подразделения САС припарковались перед домом, расположенным на противоположной стороне улицы от четырех нужных нам жилых комплексов. Затем по моей команде: «Пошел! Пошел! Пошел!», — операторы «зачистили» два своих здания, а британцы — свои.

«Удары» прошли без сучка без задоринки, но мы не обнаружили ни иностранных боевиков, ни разведданных, которые стоили бы хоть какого-то внимания.

Разочарованные САСовцы вернулись к своим машинам. Достигнув комплекса, где они припарковались, они решили по собственной инициативе проверить дом, однако, как только проникли за ворота, обитатели жилища открыли огонь из двух пулеметов и РПГ. Двое из британских спецназовцев упали, один из них погиб мгновенно.

Хотя это выяснится только позже, они оставили свои машины прямо перед новым местом, указанным в пропущенном донесении разведки. Противник дождался удобного момента и устроил засаду.

Британцы оказались в водовороте автоматного и пулеметного огня, ведущегося из всех окон, дверей и с крыши дома, и были зажаты за низкой стеной, окружавшей дом, не имея возможности добраться ни до убитого солдата, ни до своих машин.

Тем временем все солдаты коалиции открыли ответный огонь. В сопровождении своего медика и парашютиста-спасателя ВВС США, я забрался на крышу здания, расположенного прямо напротив, чтобы посмотреть, что происходит. Я также надеялся, что это место позволит офицеру огневой поддержки и мне вступить в бой с противником с более высокой точки обзора.

После того, что показалось вечностью, но, вероятно, длилось всего пару минут, некоторые британцы смогли добраться до своих убитых и раненых, оттащили их в два «Пинки» и уехали. Наконец, другие САСовцы смогли сдвинуть с места остальные свои подбитые машины, которые мешали контрштурму. Убрав «Пинки» с дороги, операторы Подразделения на крыше смогли вступить в бой с боевиками внутри дома.

Наблюдая за происходящим, я почувствовал, как начинают работать оружейные системы, как раскаляются стволы и ощутил резкий аромат пороха. Казалось, на меня снизошло спокойствие: это было то, ради чего я тренировался. Вот кем я был — воином в разгар битвы. Я почти не обращал внимания на треск пролетающих мимо пуль и грохот стволов, стараясь взять поле боя под контроль.

Ожесточенность сопротивления не была похожа ни на что из того, что мой отряд видел в Ираке до этого момента. Бойцы в доме не пытались убежать или сдаться. Они явно собирались сражаться до смерти и увести с собой как можно больше коалиционных войск.

Я знал, что мне нужно немедленно добиться превосходства в огневой мощи, чтобы сбить темп стрельбы противника. Я вызвал три боевые машины пехоты «Брэдли» и приказал им разрушить стены перед домом — нужно было, чтобы мои люди могли штурмовать дом без необходимости проходить через ворота, где подловили в засаду британцев. «Брэдли» быстро справились со стеной, используя противотанковые ракеты TOW и 25-мм пушку, способную выпускать сотни снарядов в минуту.

Тем временем командир на крыше рядом со мной вызвал «Маленьких птичек», чтобы они пробили дом ракетами и пулеметным огнем через крышу. Я заметил, что офицер был так увлечен вызовом огневых средств с вертолетов, что не выполнял свою собственную работу, которая заключалась в информировании вышестоящего начальства об обстановке.

Я подошел и сказал командиру отряда, чтобы он делал свою работу, а офицер огневой поддержки выполнял свою. В ответ на это командир возбужденно захлопал в ладоши и заорал:

— Огневая задача, детка! Да, черт возьми, это огневая задача!

Когда же я снова попытался заставить офицера заниматься своим делом и дать возможность другим делать свою работу, он проигнорировал меня.

Несмотря на то, что дом подвергся ударам «Брэдли», вертолетов и огня из стрелкового оружия коалиционных войск, каждый раз, когда я думал, что все закончилось, находившиеся там снова открывали огонь. С каждым разом их становилось все меньше, но, как загнанные в угол звери, они дрались яростно и отказывались сдаваться.

Некоторые пытались бежать, но оставшиеся спецназовцы САС расположились за новым объектом операции, рассчитывая, что массированный обстрел, который вели мои люди и коалиционные силы спереди дома, заставит некоторых бежать через заднюю дверь. Эти люди погибли, как только вышли из здания, за исключением нескольких человек, которые быстро сдались и остались живы.

Наконец стрельба из дома утихла настолько, что я решил, что уже пора войти в дом и лицом к лицу завершить то, ради чего мы пришли. Я проинформировал командира отряда о своем плане и попросил его сообщить об этом своим начальникам, а также остальным штурмовикам, чтобы никто больше не стрелял по дому ракетами TOW, пока мои группы будут штурмовать дом.

Однако командир моего отряда снова поверг меня в шок, сказав, что он тоже пойдет внутрь со штурмовыми группами.

— Это моя работа, — заявил я ему под звуки стрельбы из стрелкового оружия, — вы же должны координировать свои действия со всеми вышестоящими инстанциями возле объекта, а также с нашим вышестоящим командованием в тылу и убедиться, что они в курсе обстановки и готовы оказать поддержку, если потребуется.

Но командир отряда не сдавался, — он хотел участвовать в штурме.

Еще раз возмутившись беспечностью этого человека, но понимая, что в данный момент ничего не могу с этим поделать, я решил, что должен остаться снаружи и выполнить работу командира отряда с крыши. С офицером придется разобраться позже.

Наконец бой был окончен. Почти двадцать вражеских бойцов были убиты, а четверо выживших взяты в плен. Один спецназовец САС был убит, другой ранен, но, к моему облегчению, никто из наших операторов не пострадал.

Я вошел в здание и был удивлен количеством оружия, включая РПГ и АК-47, а также значительным запасом боеприпасов в доме и на крыше. Судя по спальным мешкам и одежде, враги явно заняли здание, ожидая возможности сразиться с американцами. Они не собирались бежать, они планировали умереть, и это меня вполне устраивало, — по крайней мере, теперь они не могли убивать невинных гражданских лиц или военнослужащих коалиции в другом месте.

На следующий день от сотрудников разведки в следственном изоляторе я узнал, почему люди в доме были так решительны и готовы сражаться до последнего человека. Они действительно были джихадистами из таких стран, как Сирия, Саудовская Аравия и Йемен. Бедные, необразованные молодые люди, они откликнулись на призыв лидеров исламских экстремистов отправиться в Ирак, чтобы вести священную войну против неверных захватчиков. Их привезли из Сирии, и у них не было возможности вернуться домой, даже если бы они захотели уехать.

Услышав это, я понял, что игра изменилась. Я еще не знал, как это отразится на мне и моих людях, но понимал, что изменения будут не в лучшую сторону.

Однако это было не единственное изменение. Сразу после перестрелки на Хэллоуин я подошел к своему сержанту-майору и командиру эскадрона, которые сидели на крыльце в штабе Подразделения. Как я и обещал своим подчиненным командирам, я выразил свою озабоченность по поводу импульсивных решений командира отряда менять планы в середине боевой задачи, а затем ввязываться в бой, когда это не входило в его обязанности. Я сообщил им, что командир отряда был настолько занят попытками утвердить, кто здесь главный, что пропустил разведданные о местонахождении целевого здания.

Выслушав меня, командир кивнул.

— Отправляй его сюда, — ответил он.

Через двадцать минут командир отряда был отстранен от занимаемой должности. Не сказав никому ни слова, он собрал свои вещи и сел на вертолет в Баладе, чтобы успеть на обратный рейс в Штаты. В дальнейшем он стал отличным офицером армейского спецназа, но для Подразделения он не подходил. Процесс отбора никогда не заканчивался ни для одного сотрудника Подразделения, даже для офицеров.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

27 ноября 2003 г.

Международный аэропорт Багдада, Ирак

Человек с мягким техасским говором повернулся и удивленно спросил у меня:

— Ты его уже поймал?

Застигнутый врасплох, я не сразу сообразил, кто это «он», но лишь на мгновение, поскольку предмет вопроса тоже не выходил у меня из головы. Саддам Хусейн. Пиковый туз.

Хотя вопрос был задан мне в полушутливой манере, по ясным голубым глазам собеседника я понял, что он не шутит. Мы стояли за камуфляжной сеткой, свисавшей с потолка большой столовой, где питались все военные, работавшие в аэропорту, и ждали, когда этот человек, президент Джордж Буш, сделает сюрприз войскам, которые он приехал навестить на День благодарения.

За несколько дней до визита Крис Ф., сержант-майор эскадрона «С», вызвал меня в Центр боевого управления и представил Тони, агенту Секретной службы США.

Тони был высоким, худым и дружелюбным. Он также был абсолютно серьезен, когда объяснял, что Буш прибывает в Ирак и что мой отряд будет обеспечивать безопасность президента. Повышенная угроза, если враг узнает о визите, обязывала держать это в строжайшем секрете. О том, кто прибывает, я не должен был сообщать даже своему отряду.

Обеспечить секретность оказалось проблематично. Мне нужно было, чтобы мои люди должным образом подготовились к визиту, но при этом им нельзя было сообщать, кого именно они будут охранять. Немного пораскинув мозгами, я придумал идею, и сказал своим людям, что мы будем охранять девушек-чирлидеров из группы поддержки «Далласских ковбоев»[38],которые прилетят развлекать войска. Не стóит и говорить, что парни были в восторге.

Моим людям не требовалось много практики. Будучи в Подразделении профессионалами, они все хорошо знали, как обеспечивать безопасность; мы просто ознакомились с местностью и проследили маршрут, по которому «чирлидерши» отправятся в столовую после прибытия. Тони был представлен им как сотрудник «Далласских ковбоев», которого прислали, чтобы убедиться, что о девушках должным образом позаботятся и учтут все детали.

В День благодарения люди были в прекрасном настроении, ожидая вечером увидеть дюжину молодых красавиц. И что самое приятное, они окажутся рядом с гостями, в то время как остальные солдаты будут ревностно наблюдать за ними издалека.

В сумерках мы находились на своих позициях на асфальте, когда по радио передали, что скоро приземлится самолет президента. Взглянув вверх, один из моих парней заметил самолет, по спирали снижающийся прямо над аэропортом, и спросил:

— А это разве не «Борт номер один»[39]?

Улыбаясь, я увидел и почувствовал замешательство среди своих людей. «Борт номер один» — это специализированный сине-белый «Боинг-747», используемый исключительно для перевозки президента Соединенных Штатов. Это был не обычный коммерческий вариант самолета, он был заполнен секретными средствами связи и другим особо секретным оборудованием, включая ядерные коды. Очевидно, не имело смысла использовать его для перевозки футбольных чирлидерш.

В этот момент я решил раскрыть истинную личность ВИП-персоны, которую им предстояло охранять. Разочарование, которое поначалу испытывали парни, сменилось волнением от того, что им предстоит обеспечивать безопасность президента. Все они гордились тем, что их выбрали для этой работы; независимо от личных политических убеждений человека, охрана президента — это большая честь.

Мои люди были не единственными, кого удивил визит президента в Ирак. Он был проведен с такой невероятной секретностью, что жене президента, Лоре, и его родителям, бывшим президентам Джорджу Бушу-старшему и Барбаре Буш, тоже ничего не сказали заранее. Они, как и вся страна, думали, что он проведет День благодарения с ними на своем ранчо под Кроуфордом, в штате Техас.

Уловка была доведена до такого уровня, что пресс-секретарь Белого дома Клэр Бьюкен даже зачитала прессе меню, начиная с «индейки, выращенной на свободном выгуле» и заканчивая «пирогом “Часовня прерии”, приготовленным из орехов-пекан с ранчо президента».

В среду сотрудники Секретной службы президента вывезли его из Кроуфорда на автомобиле без опознавательных знаков, после чего он вылетел на базу ВВС Эндрюс под Вашингтоном, где к нему присоединились несколько советников, а также несколько избранных журналистов, все из которых поклялись хранить тайну. Затем группа поднялась на борт самолета «Борт номер один» и продолжила путь в международный аэропорт Багдада.

Обеспечить безопасность такой свиты было непростой задачей. Ирак был страной, охваченной войной, и коалиционные силы ежедневно подвергались десяткам нападений повстанцев. Только за этот месяц погибло более шестидесяти американских солдат.

Охрана аэропорта и прилегающей к нему территории также была не рядовой задачей. За неделю до прибытия президента ракетой из переносного зенитно-ракетного комплекса был сбит транспортный самолет. Транспортник совершил аварийную посадку без человеческих жертв, но это продемонстрировало уязвимость «бортов», заходящих на посадку в аэропорту. Именно по этой причине было принято решение садить «Борт номер один» в аэропорт в момент, когда наступала ночь и видимость была низкой.

Однако с той теплотой и сердечностью, с которой Буш поприветствовал меня и моих ребят у подножия трапа самолета, казалось, что он наносит визит во Флориду. Он был искренним и уважительным, лично приветствуя каждого человека.

На протяжении всего визита я держался на расстоянии вытянутой руки от президента, одетый в одежду полувоенного образца с иракским платком-куфией, и с винтовкой M4 наготове. Я был там, когда Буш ужинал с Полом Бремером, главным администратором США в Ираке, и когда президент подавал ошеломленным солдатам ужин на День благодарения, как в кафетерии.

Буш казался человеком приземленным, и мне он понравился. Я только жалел, что не могу сообщить ему лучшие новости о Саддаме, когда он спрашивает.

Выполняя ежедневные задания по уничтожению сторонников режима невысокого ранга, повстанцев и пособников, мы с отрядом никогда не теряли из виду основную цель — захват Саддама Хусейна. На самом деле мы надеялись, что каждый пленный, которого мы захватим, поможет нам продвинуться чуть дальше по пищевой цепочке и в конечном итоге приведет нас к свергнутому диктатору.

*****

Было множество сообщений о том, что Саддама видели в разных местах, но ни одно из них не подтверждалось. Захват Саддама был более важен с психологической точки зрения, чем с военной. Отчасти причиной того, что он так успешно скрывался, было его молчание; он не пользовался мобильными телефонами, по которым его можно было бы отследить, и его местонахождение было известно лишь очень немногим людям, которым он мог буквально доверить свою жизнь. Но это также означало, что он был отрезан от повстанцев, с которыми боролись его последователи. Им было выпущено несколько аудиокассет с призывами к иракскому народу «сопротивляться захватчикам», но в остальном контактов с внешним миром он избегал.

Ложных наводок было так много, что в отряде стали придумывать шутки про «погоню за Элвисом», который появлялся в каком-нибудь отдаленном месте, но к нашему прибытию исчезал. Мы провели так много операций, основанных на необоснованных сообщениях, что начали сомневаться, жив ли он вообще.

Спустя восемь месяцев после вторжения в Ирак и ухода Саддама в подполье, мы, безусловно, были разочарованы тем, что его так и не поймали.

— Вы уже поймали его? — спросил Буш, и, несмотря на легкую улыбку на лице президента, я увидел в его преисполненных надеждой глазах, что на самом деле он не шутит.

Спустя годы я все еще задаюсь вопросом, зачем я это сделал, но тогда я брякнул:

— Мы сделаем это вашим рождественским подарком, господин президент.

Буш усмехнулся и кивнул головой.

— Было бы очень мило, — сказал он, выходя из-за занавеса. — А теперь мне нужно поговорить с некоторыми ребятами.

В общей сложности Буш провел в Ираке два часа и тридцать две минуты. Самолет «Борт номер один» уже направлялся обратно в Соединенные Штаты, когда в 20:00 по иракскому времени, то есть в полдень по американскому, когда американские семьи собирались на праздник, было объявлено о его неожиданном визите.

Когда я смотрел, как «Борт номер один» исчезает в ночном небе, мне хотелось биться головой о стену. Я только что пообещал президенту Соединенных Штатов, что мы захватим Саддама Хусейна к Рождеству, но я понятия не имел, как мы собираемся это сделать.

Мой отряд вернулся к рутине ежедневных, обычно многократных, специальных мероприятий по захвату или уничтожению особо важных целей. Пока что мои предчувствия, возникшие после перестрелки на Хэллоуин, о том, что присутствие иностранных джихадистов изменит характер наших задач, не оправдывались. Мы по-прежнему уничтожали бывших сторонников режима, повстанцев-националистов и ученых, а также охотились за обычными преступниками, пытавшимися воспользоваться хаосом. Но иностранных боевиков больше не становилось.

Однако то, что люди, которых мы захватывали, не были сумасшедшими религиозными экстремистами, желающими умереть, чтобы попасть в мусульманский рай, не делало нашу работу безопаснее. Во-первых, мы заметили увеличение числа придорожных бомб и террористов-смертников.

Этот урок я усвоил на собственном опыте вскоре после визита президента, когда нас вызвали на одну из операций днем, чтобы уничтожить одного из просаддамовских подозреваемых. Судя по прошлому опыту работы с подобными функционерами, особой угрозы в бою он не представлял, поэтому я не волновался.

Замысел заключался в том, чтобы подъехать к намеченному дому на бронированном автомобиле, оснащенном устройством, которое выпускало водяную струю такой силы, что позволяло сбивать ворота. Это было быстрее, тише и безопаснее для местных жителей, чем срывать ворота с помощью взрывчатки. Я ехал в бронетранспортере, а мои группы находились в машинах впереди и позади меня. Они должны были штурмовать здание сразу после запуска водомета и сноса ворот.

Однако, когда машина подъехала к зданию, водитель заметил, что ворота уже открыты. На подъездной дорожке стояли двое иракцев и курили сигареты. Поскольку в водомете уже не было необходимости, я приказал водителю свернуть с дороги — мне не хотелось, чтобы машина случайно сработала и задела людей на подъездной дорожке или мою группу, которая уже выдвигалась на место.

— Не могу. Передо мной припаркован автомобиль, — указал водитель.

— Так убери его с дороги, — ответил я, открывая заднюю дверь БТРа, чтобы выйти и последовать за своими людьми в дом.

Как только водитель подтолкнул машину, раздался грохот, и тринадцатитонный бронетранспортер подался назад, подбросив меня в воздух. Перевернувшись на бок, я приземлился на плечо и шею в тридцати футах от дома и сразу же увидел звезды, поскольку моя правая рука онемела.

*****

Придя в себя, я понял, что меня отправила в полет взорвавшаяся машина. Я знал, что ранен, но встал и побежал к штурмовым группам. Когда я добрался до въезда, то увидел, что люди, курившие сигареты, не пострадали, а их охраняет штурмовик. Я немедленно отправил его продолжать работу и взял людей под стражу, чтобы начать их допрашивать.

Когда «удар» уже был проведен, я с удивлением подумал, как это меня не вырубили. Все были настолько сосредоточены на своей работе, что я даже не знал, видел ли кто-нибудь мою воздушную акробатику.

Высадив задержанных и приведя себя в порядок, я решил не идти на осмотр к медикам. Голова болела, правая рука еще не отошла, но я надеялся, что это пройдет, поскольку не хотел оставлять своих людей, пока меня отстранят по медицинским показаниям.

В течение нескольких недель после инцидента мне снились взрывы и полеты по воздуху, пока это не вошло в другие мои кошмары, но я делал вид, что нахожусь в порядке как психологически, так и физически. Не хотелось, чтобы кто-то считал меня слабым.

Однажды вечером, спустя чуть больше двух недель после визита президента Буша, разведка перехватила сигнал мобильного телефона, связанного с Мохаммедом Ибрагимом Омаром аль-Муслитом. Он был родственником Саддама Хусейна и его личным телохранителем во время нахождения Саддама у власти, и мы полагали, что этот человек является одним из немногих входящих в ближний круг лиц, все еще поддерживавших контакт с бывшим диктатором.

Мои группы выполняли так много заданий, что все они сходились в моей голове. За это время было столько ложных зацепок и слухов о Саддаме, что трудно было радоваться еще одной. Однако если нам удастся поймать аль-Муслита, это может стать тем самым прорывом, к которому все так долго стремились. Нельзя было терять время: такая важная цель вряд ли задержится надолго на одном месте, а аль-Муслит был слишком крупной рыбой, чтобы упустить ее из-за задержек.

Хотя это неприятно напоминало мне Сомали, я решил действовать согласно типовому порядку действий, а не ждать, пока командиры групп выработают план действий. Мы вышли за ворота через десять минут после получения разведданных.

К счастью, местоположение объекта находилось всего в десяти минутах езды от «Зеленой зоны», что увеличивало шансы на то, что он все еще будет там. Группы быстро покончили с домом и взяли несколько пленных, но найти аль-Муслита не удалось.

Разочарованные, мы готовились к отъезду, когда зазвонил мобильный телефон одного из наших задержанных. Звонок был с того же номера, который нами отслеживался, и сигнал проследили до места, расположенного неподалеку.

В то же время я услышал выстрелы, доносившиеся с задней стороны дома. Отправившись посмотреть, в чем дело, я одновременно выслал одну из своих групп на новое место. Спецназовцы прибыли к небольшому многоквартирному дому, окруженному, как обычно, стеной с воротами, с двумя квартирами на первом этаже и двумя выше через лестничный пролет. Один из тех, кто проделывал проход, как раз устанавливал на ворота подрывной заряд, когда к ним изнутри подошел человек. Охранник заметил операторов тогда, когда стало слишком поздно, — с приставленным к лицу пистолетом, он отпер ворота и впустил группу.

Штурмовики быстро разделились и обследовали каждую из четырех квартир. В трех квартирах не было ничего интересного; четвертая тоже казалась «сухой дырой», однако, когда один из моих операторов, Брэд Т., допрашивал жильца, он заметил, что матрас на одной из кроватей лежит не совсем на своем месте.

Отодвинув матрас, спецназовцы обнаружили, что под ним прячется человек. Он сжимал в руках, как оказалось, игрушечный АК-47, и ему очень повезло, что его не подстрелили.

Брэд внимательно осмотрел мужчину. Ему показалось, что тот соответствует описанию аль-Муслита, которое у нас было. Мужчина это отрицал, но спецназовцы скрутили его и привели туда, где с остальным отрядом располагался я. Мы забрали его с собой, и он был отправлен в следственный изолятор в Баладе.

В ожидании, что разведка сообщит нам о новых задержанных, я приказал парням немного поспать. Может пройти какое-то время, прежде чем задержанные заговорят, и все должны быть начеку, если новости будут хорошими.

Хорошие новости дошли до нас рано утром. Человек, прятавшийся с игрушечным автоматом, определенно был аль-Муслитом, и сейчас он вываливал все, что знал, утверждая, что Саддам прячется на ферме к югу от Тикрита, небольшого города в девяноста милях к северо-западу от Багдада.

Место было вполне логичным. Город был местом рождения Саддама и родовым домом его племени тикрити, выходцы из которого составляли большинство руководителей режима, а также Республиканской гвардии. Беглецы обычно бегут туда, где они чувствуют себя в безопасности, а Тикрит, вероятно, был единственным местом во всем Ираке, где Саддам мог считать себя в безопасности и окруженным верными последователями.

Тринадцатого декабря 2003 года началась операция «Красный рассвет». Поскольку отряд С-1, который возглавлял мой друг Даг К., базировался в Тикрите, аль-Муслита переправили туда на вертолете. Используя карту, предоставленную Дагом, бывший телохранитель указал, что Саддама, скорее всего, можно найти в одном из двух мест. Он находился либо в фермерском доме, расположенном на отдаленном участке, либо в соседнем доме, где жил его личный повар.

Пока все это происходило, я со своим отрядом экипировались под музыку в стиле хэви-металл, вновь накачиваясь «Рип Итсом». Когда все были готовы, мы сели в наши пять бронемашин и начали более чем двухчасовую поездку в Тикрит.

Предстояло ответить на множество вопросов. Лгал ли аль-Муслит, надеясь отвести нас от своего босса, направив не туда? Возможно ли, что это ловушка? Мы старались не слишком надеяться на успех, ложных зацепок было и так слишком много. Но никогда прежде в наших руках не оказывался человек, настолько близкий к окружению Саддама, и, похоже, все складывалось как нельзя лучше.

Я заметил растущее волнение среди своих солдат и был вынужден признать, что тоже чувствую его. Мы охотились за Саддамом почти три месяца, а до нас это делали эскадроны «В» и «А». Наша девяностодневная служебно-боевая командировка почти закончилась, и поимка бывшего диктатора стала бы чертовски приятным восклицательным знаком в конце нашего турне перед возвращением домой. Мы не ожидали публичного признания этого факта — обычно армия ставит успехи в заслугу какому-то другому подразделению, а не сообщает о том, что в выполнении задания участвовало Подразделение, — но это будет известно нам, и сообществу Сил специальных операций тоже.

Прибыв в Тикрит, мы соединились с Дагом и отрядом С-1. Командование координировало свои действия с регулярной армией, чтобы обеспечить дальнейшее прикрытие и не допустить разглашения новостей — если бы об этом стало известно, частью «удара» захотел бы стать каждый. Однако нам удалось соблюсти скрытность, и удержать сведения об этом на уровне минимально необходимой информированности.

С помощью командования мы с Дагом разработали план. Отряды C-1 и C-2 будут использоваться для проведения налётов и рейдов, а 4-я пехотная дивизия, которая являлась соединением регулярной армии, ответственным за этот район, окружит город, установив контрольно-пропускные пункты для контроля за въездом и выездом. В то же время мы должны были поддерживать радиомолчание между двумя отрядами. По соображениям безопасности нам нужно было как можно дольше сохранять тайну о своей задаче и захвате любых лиц. Если в Тикрите распространится информация о том, что захвачен Саддам, мы можем оказаться в очередном Могадишо.

Поскольку Тикрит был районом ответственности отряда С-1, и они знали его особенности, спецназовцам предоставили выбор, какой объект брать: фермерский дом или дом повара. Фермерский дом стоял в стороне от других жилых зданий, хотя на территории, у небольшой реки, была хижина. Дом повара находился в небольшом поселке, похожем на американский квартал, с несколькими магазинами по углам.

Даг выбрал фермерский дом. Я был разочарован, так как считал, что это более вероятная цель, но с другой стороны, мой отряд будет выполнять свою работу в доме повара и, возможно, нам повезет. Этот повар должен был быть мастером по приготовлению рыбы, поскольку мы знали, что Саддам любит этот продукт. Может быть, мы застанем его за ужином.

Погрузившись в машины, мы отправились в путь. Отряд С-1 планировал отделиться, когда они доберутся до грунтовой дороги, ведущей к фермерскому дому, а мы отправимся брать повара. Время нужно было подгадать идеально, чтобы ни один из них не смог предупредить другого.

Было непонятно, чего ожидать. Это был бывший лидер своей страны, и у него по-прежнему было много верных последователей. Однако благодаря новейшим технологиям, таким как беспилотники, мы смогли убедиться, что рядом с объектом нет большого количества вооруженных людей. Конечно, они могли прятаться в домах неподалеку от дома повара, но не было никакой возможности узнать это, не побывав на месте.

Пока наша колонна катилась мимо танков 4-й пехотной дивизии и блокпостов на дорогах, я не сводил глаз с местных жителей, стоявших на обочинах. Но они казались обычными мирными жителями, занимающимися своими делами, безоружными и незаинтересованными в том, что делают американцы.

Мы свернули к дому повара и покатили по горячим следам прямо к объекту. Машины остановились, и из них высыпали спецназовцы. Дом был окружен, на каждой двери был установлен подрывной заряд, который затем был подорван — и все это в течение пятнадцати секунд.

Группы двинулись в дом, я пошел следом за ними, и тут почувствовал под ногами что-то мягкое. Посмотрев вниз, я увидел, что практически наступаю на маленьких детей, которые спали на полу.

«Как кто-то мог проспать такое?» — задался я вопросом, осторожно поднимая их и перекладывая на диван.

Через десять секунд в доме было все под контролем. Но Саддама не было. Я доложил начальству, расстроенный тем, что мои ребята, которые так радовались этой возможности, потерпели очередное фиаско.

Однако что-то здесь было не так. Я понял это, когда начал требовать, чтобы мне сообщили, где находится Саддам. Жену повара скрутило от страха, а сам повар, которому на вид было около 80 лет, стал хвататься за сердце и задыхаться, словно собирался потерять сознание. Я был уверен, что он знает, где прячется его босс, и мне нужна была эта информация, причем прямо здесь и сейчас. Подозвав медика, я настойчиво продолжил задавать вопросы.

Перепуганный до смерти повар отрицал, что знает о местонахождении Саддама. Он сказал, что они с женой просто мирно живут на участке со своими внуками.

Я наклонился вперед так, чтобы оказаться у него перед лицом.

— Если здесь только вы и ваша жена, почему у вас в морозилке лежит сорок пять фунтов рыбы?

Остальные присутствующие операторы поняли, что я его раскусил. Они ранее уже видели подобную реакцию на «всезнающего американского солдата». Повар начал что-то лепетать в ответ — да, он мог бы привести нас к Саддаму, если мы оставим в покое его семью, и указал, что его босс прячется за фермой.

Я спросил у медика, может ли хозяин передвигаться. Тот ответил, что может, но ему потребуется наблюдение.

— Мне все равно, что ты будешь делать, только сохрани ему жизнь, — попросил я.

Мы готовились к эвакуации и уже погрузили повара в машину, когда меня вызвало командование, приказав возвращаться на базу в Тикрите. Я сообщил по рации, что у меня есть сведения о возможном местонахождении Саддама и положительное подтверждение от «Джек Пота № 2», нашего кодового имени для повара. Я сказал, что хочу провести каскадную операцию, то есть что у меня есть еще один объект, который нужно проверить.

— Не подтверждаем. Возвращайтесь на базу, — приказали мне.

Я повторил свою просьбу, но мне снова отказали. На этом все и закончилось. Пришлось вернуться, у меня даже не было шанса убедиться, что повар был прав.

На обратном пути я был подавлен и чувствовал усталость. Это была долгая ночь, пока мы захватывали Аль-Муслита, и раннее утро, чтобы подготовиться к рейду в Тикрит. После всего этого планирования и долгой дороги я был измотан и чувствовал, что меня прервали так близко к реальному шансу поймать Саддама.

Добравшись до дворца в Тикрите, я пошел жаловаться Крису Ф., сержант-майору моего эскадрона. Мне сказали, что Крис находится в одной из комнат для допросов, и я отправился на его поиски, однако ворвавшись в комнату, готовый выплеснуть свое разочарование тем, что меня отстранили от задания, я остановился на полуслове.

Криса там не было, там находился только охранник, а через стол от меня сидел бородатый, лохматый пожилой мужчина. Он выглядел как бездомный бомж со станции нью-йоркского метро, и мне потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, что этот «бомж» и есть Саддам Хусейн.

Несмотря на свой потрепанный вид, он смотрел на меня с неприкрытой ненавистью.

— Это он? — с недоверием спросил я охранника. — Этот грязный старый ублюдок похож на дядюшку Фестера[40].

При этих словах Саддам наклонился вперед и плюнул в меня, попав в щеку. Я подумал, не перепрыгнуть ли мне через стол и не ударить ли его, но сдержался, и вместо этого лишь улыбнулся и произнес:

— Ничего страшного. Ты скоро умрешь.

С этими словами я повернулся и вышел из комнаты, чтобы пойти рассказать об увиденном своему отряду.

Как вскоре выяснилось, мы действительно чуть было не поймали Саддама. Когда отряд С-1 вошел в дом, в нем был только один человек, отрицавший, что он знает о местонахождении бывшего диктатора.

Однако аль-Муслит повел отряд С-1 через большое поле к маленькой хижине у речки, которую мы видели на картах и с воздуха. Она тоже оказалась пуста. Но когда операторы уже собирались уходить, один из них заметил конец веревки, торчащий из-под ковра. Он отодвинул ковер и обнаружил лаз, ведущий вниз.

Открыв люк и направив оружие в паучью дыру, спецназовцы увидели, что из прохода идет туннель. С помощью переводчика они сообщили, что если кто-то там и находится, он должен сдаться, иначе туда полетит граната. Через мгновение появился растрепанный старик, которого вытащили из дыры.

— Вот черт! — воскликнул один из бойцов. — Это же Саддам!

Захват Саддама Хусейна закончился не так, как надеялись некоторые высокопоставленные чины американского командования — там дали понять, что было бы лучше, если Саддам погибнет во время операции. Опасения были связаны с тем, что известие о его захвате активизирует повстанцев.

Однако в отряде не было ни единого человека — и уж точно их не было в тот день — который оказался бы готов казнить безоружного человека, каким бы злонамеренным он ни был. Но это не означало, что Саддам отделался легким испугом.

— Я Саддам Хусейн, правитель Ирака, — высокомерно объявил через переводчика неопрятный бывший диктатор. — Я хочу вести переговоры!

«Переговоры» закончились мгновением позже, когда один из операторов ударил его по лицу и заявил:

— Джордж Буш передает тебе: «Привет, сука!»

На этом поиски пикового туза закончились.

Новость о поимке Саддама быстро распространилась как в «Зеленой зоне», так и в Багдаде, где жители праздновали это событие, стреляя в воздух из своих АК-47. Несомненно, в тот вечер было много счастливых иракцев и солдат коалиционных сил.

В Вашингтоне президент Буш обратился к нации, заявив, что захват стал поворотным пунктом в войне в Ираке и «обнадеживающим днем» для иракского народа. «Вам больше не придется бояться правления Саддама Хусейна».

Однако его послание для американцев было более осторожным. «Поимка Саддама Хусейна не означает конца насилия в Ираке. Мы по-прежнему сталкиваемся с террористами, которые предпочтут продолжать убивать невинных людей, чем смириться с возрождением свободы в сердце Ближнего Востока».

Многие американцы знали о Саддаме только по телевизионным репортажам, в которых он был одет в западные костюмы и спокойно сидел за столами заседаний в окружении членов своего режима, или в форме, стреляя из АК-47 в воздух и обещая «мать всех войн». Но даже такие образы не раскрывали всей глубины его злодеяний.

*****

Войска коалиции, включая операторов Подразделения, которые охотились за ним, знали, что его режим был убийственно безжалостным. Они обнаружили средневековые камеры пыток с кандалами на стенах, в которых допрашивали заключенных, и камеры, в которых насиловали жен тех, кто не хотел сотрудничать. Мы увидели, каким настоящим злом был он и его верные последователи. Было приятно и радостно, что нам удалось положить конец его царству террора.

Все, кто не был на объекте операции, немного сожалели, что их не оказалось там в тот момент, когда его вытащили из паучьей норы. Но в конце концов большинству бойцов, в том числе и мне, было все равно, кто схватит его или любого другого говнюка, за которым охотились. Мы рисковали своими жизнями каждую ночь на протяжении почти трех месяцев, преследуя их, и были рады, что этот этап закончился.

Многие операторы чувствовали, что наша миссия выполнена. Мы могли покинуть эту адскую дыру и вернуться домой. И, надеюсь, никогда не возвращаться.

Конечно, Подразделение не получило никакой публичной похвалы за поимку Саддама — армейское командование уже приписало его пленение 4-й пехотной дивизии. В прессу просочилось несколько фотографий плененного диктатора с солдатами, позирующими рядом с Саддамом и паучьей норой, и ни один из них не был из нашего Подразделения.

Для нас такие фотографии «ради славы» были недопустимы, однако мне хотелось что-то сделать для воинов, которые, рискуя жизнью, захватили жестокого диктатора и, как я надеялся, положили конец повстанческому движению.

Через несколько часов после захвата Саддама должны были доставить в тюрьму, где ему предстояло ждать суда. Я велел бойцам своего отряда выстроиться по обе стороны коридора и сказал, что заключенный на выходе вынужден будет пройти через нас.

Когда Саддам дошел до конца коридора и увидел, что там выстроились в ряд все спецназовцы, он приостановился. Затем, когда видеооператор начал снимать происходящее, ему пришлось медленно пройти мимо людей, которые его выслеживали.

Это последнее унижение злобного, жестокого человека никто никогда не увидит за пределами Подразделения. Оно будет хранится под замком и останется тайной. Но это было не страшно. Мы знали это, и этого было достаточно.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Май 2004 г.

Форт-Брэгг, Северная Каролина

Однажды на моем рабочем столе появилась коробка — словно нежелательная почтовая корреспонденция, которую кто-то бросил, проходя мимо. Я открыл ее, — внутри оказалась Бронзовая звезда с дубовыми листьями и литерой «V». Дубовые листья я получил потому, что у меня уже была такая же награда, полученная за Могадишо, а литера «V» — за «доблесть в бою», также вторая. Я взглянул на удостоверение, прилагавшееся к медали: в нем стояло мое имя и что-то говорилось о том, что награда была присуждена за проявленное «доблестное упорство» в преследовании Саддама Хусейна. Я забросил коробку в шкафчик и занялся своими делами.

Церемонии награждения в Подразделении проводились не часто. И не за то, что мы выполняли свою работу. Мы должны были захватывать или убивать особо важные цели, такие как Саддам и террористы. Это то, на что мы подписались. Мы преподнесли президенту Бушу рождественский подарок, который он хотел получить, и на этом все закончилось. Весь оставшийся месяц мы занимались следующим важным делом, а потом еще одним.

*****

Я не придавал большого значения наградам. Многие ребята сделали столько же, сколько и я, и ни хрена за это не получили. Другие сделали больше, и отдали больше; их имена были высечены на мемориальной стелле в штабе Подразделения. Некоторые получили «Пурпурное сердце» в благодарность за потерянные конечности, выбитые глаза, раздробленные кости, поврежденные органы, постоянные увечья или физическую инвалидность.

Конечно, никто не давал медалей за ранения, которые нельзя было увидеть. Их не признавали: раны в голове, проявляющиеся в виде изменения поведения. О них и их последствиях никто даже не разговаривал. Многочисленные разводы… Неблагополучные семьи… Вождение в нетрезвом виде… Алкоголизм… Домашнее насилие… Импульсивное рискованное поведение…

Большинство других парней в Подразделении относились к наградам так же, как и я. Награды захламляли столы и полки по всему расположению эскадрона или пылились в шкафчиках. Я даже не помнил, что сделал со своей медалью за Могадишо.

Тем временем многие парни из частей регулярной армии получали медали просто за то, что пришли на службу, — особенно Бронзовую звезду, которые в армии раздавались как конфеты. Что-то вроде трофеев за участие в детских спортивных соревнованиях.

Награды были важны только по одной причине: они шли в послужной список и помогали в продвижении по службе, а значит, и в уровне оплаты. Поскольку Подразделение было окутано тайной, наши операторы зачастую не получали похвал за свою храбрость и достижения, такие как захват Саддама Хусейна, но командование наконец-то осознало, что из-за скрытности военнослужащие находятся в невыгодном положении, когда дело доходит до продвижения по службе, поэтому нас стали назначать на более высокие должности.

С другой стороны, ребята в Подразделении знали, что им не до почестей. Мы не искали славы или даже благодарности от благодарной нации. Мы с честью служили своей стране, защищая ее граждан, особенно свои семьи. То, чего нам не хватало в похвалах других, мы восполняли в чувстве боевого товарищества. Мы были братьями по оружию; мы были частью друг друга.

В самолете, возвращавшемся в Штаты из Ирака, было много усталых, но гордых и счастливых воинов из Подразделения. Мы выполнили, наверное, несколько сотен заданий, выиграли больше перестрелок, чем я когда-либо хотел, включая битву с иностранными боевиками на Хэллоуин, и захватили или убили сотни плохих парней, включая самого большого отморозка из всех, Саддама Хусейна. Мы даже привезли пистолет из паучьей норы Саддама, чтобы подарить его президенту Бушу в качестве запоздавшего рождественского подарка.

В завершение своей командировки мы схватили Камиса Сирхана, пятьдесят четвертого номера в «Черном списке». Мы следили за ним на протяжении всего нашего пребывания в стране и наконец поймали его после того, как он посетил бордель в Багдаде.

Единственное, что действительно имело значение, по крайней мере с моей точки зрения, это то, что никто из моих солдат не был убит или даже серьезно ранен. Мой самый сильный страх, что я поведу своих людей в еще один Могадишо, не оправдался. Мне еще предстояло разобраться со своими внутренними демонами, но я выполнил свою работу, выполнил задание и обеспечил безопасность своих людей.

Больше всего меня беспокоило то, что я пытался найти удобное сидячее положение в транспортном самолете C-5 после того взрыва. Я все еще испытывал онемение в правой руке, особенно в стреляющем пальце. В течение последнего месяца, во время выполнения заданий, мне часто приходилось снимать стреляющую руку с оружия и трясти ее, чтобы вернуть чувствительность, — штука, которую не хотел бы проделывать ни один оператор на территории плохих парней. Может, что-то не так с моей шеей? Я все время крутил и вращал головой, пытаясь разогнуться, но ничего не получалось. Мне было интересно, заметил ли это кто-нибудь из других сослуживцев — тот самый старый страх, что меня постоянно будут оценивать.

Я был готов вернуться домой. Хотя нам пришлось провести Рождество и Новый год в Ираке, я с нетерпением ждал возвращения на пятый день рождения сына в марте и встречи с женой. Находясь в Ираке, я нечасто звонил домой, и винил в этом то, что не мог сосредоточиться — «держать голову в игре», — но мне не хватало общения с женой и безопасного места, даже если я не чувствовал себя по-настоящему романтичным. Наша электронная переписка и случайные письма были наполнены словами «Я скучаю по тебе» и «Не могу дождаться, когда мы снова увидимся», а также милыми историями о Томасе и о том, что мы будем делать всей семьей, когда я вернусь домой. Все это звучало замечательно. Звучало нормально.

В основном я с нетерпением ждал возможности отдохнуть. Я давно не спал по-человечески, и мне казалось, что, как только я окажусь вне зоны боевых действий, мои сомнения, тревоги и страхи рассеются. Тогда я смогу расслабиться настолько, чтобы восстановиться психически. Не знаю, почему я так решил — ведь мне действительно не удавалось нормально спать или «психически восстанавливался» после Сомали. Но, наверное, я решил, что если буду достаточно врать себе, то это сможет произойти.

Я также надеялся, что мои физические недуги излечатся, и мне не придется обследоваться у врачей — не хотелось знать, есть ли у меня что-то, из-за чего меня могут уволить из Подразделения. Кроме того, это был наш способ двигаться вперед, никогда не останавливаясь и не жалуясь.

Конечно, по возвращении домой с войны ничего не бывает так, как ты себе это представляешь, и первое разочарование наступило прямо на пороге своего собственного дома. Я представлял, как мой сын побежит ко мне и прыгнет в мои объятия, но увидев меня, он разрыдался. Кристин заметила, что это, должно быть, из-за бороды, которую я отрастил в Ираке. Я согласился: «Да, наверное, так и есть», — но было чертовски больно.

Однако прошло совсем немного времени, прежде чем он потеплел ко мне, и, глядя на фотографии, которые сделала Кристин, вы никогда бы не догадались о том, как я его принял. Он был в моих объятиях, мы были такими, какими я их себе представлял: мы смеялись, обнимались и любили друг друга. Я говорил сам себе, что все будет хорошо.

Первые три месяца после возвращения из Ирака в Подразделении считались «небоевым» временем. Предполагалось, что вы возьмете отпуск на несколько недель, проведете время с семьей, восстановите силы, придете в себя. Считалось, что через пару недель ваш режим сна немного нормализуется. Затем снова нужно было работать, оттачивая боевые навыки и выезжая на различные тренировки. Расслабиться мы не могли: когда ты лучший, ты не остаешься таким, валяясь дома.

Я пытался освоиться в семейной жизни. Было трудно найти общий язык с пятилетним ребенком, у которого были свои представления о развлечениях, отличные от моих. Я хотел откинуться на спинку кресла, расслабиться и забыть об Ираке, а он хотел играть, разговаривать и ходить в общественные места. Мне же не нравилось ходить туда, где вокруг было много других людей, и я придумывал кучу отговорок, почему не могу пойти прямо в этот момент, или предлагал заняться чем-то другим. Я просто больше не умел веселиться, и вскоре он снова обратился к матери за тем, что ему было нужно.

Медовый месяц для нас с Кристин тоже длился недолго. Как и многие жены военных, когда их мужья возвращаются домой из-за границы, я нарушал привычный уклад их жизни. Она научилась справляться со всеми проблемами воспитания ребенка в одиночку, заботиться о счетах и ремонте дома без меня. Теперь же я менял распорядок и «правила» Томаса, требовал, чтобы дом был в чистоте, и ставил под сомнение расходы или процессы, которые не имели для меня особого смысла. Это было не очень приятно, особенно потому, что я отдавал много приказов и мало помогал. Жена становилась холодной и отстраненной, а я просто злился.

На самом деле казалось, что я злюсь всегда. Такие мелочи, как то, что Томас бросил свои игрушки, выводили меня из себя, и я впадал в ярость, которая выходила за все рамки. Он плакал и убегал к маме, а Кристин давала мне понять, какой я плохой отец. Успокоившись, я чувствовал себя еще хуже. Все это приводило к порочному кругу гнева, за которым следовал стыд.

Я жил с большим количеством призраков. Хотя мои кошмары перед отправкой на служебно-боевую командировку утихли, теперь они возвращались, еще более странные и частые. В одном из них я видел, как подросток, которого мы застрелили, бежит по лестнице, но застревает на самом верху и оборачивается ко мне, его глаза полны паники и страха. В другом эпизоде я находился в Диснейленде рядом с американскими горками, а разъяренные дети с оружием пытались захватить мою позицию.

Во сне я слышал причитания матерей над телами погибших сыновей и крики раненых парней, моих братьев по оружию, после чего просыпался в холодном поту, в панике, не понимая, где нахожусь, готовый бежать или сражаться.

Я пытался поговорить с Кристин о том, что мне пришлось пережить и что я пережил в результате, но она не хотела ничего слышать.

— Ты сам подписался на это и получил то, что хотел, — огрызалась она. — Не тащи это с собой в дом. Увольняйся, если тебе это не нравится.

В Подразделении проделали отличную работу по моей подготовке, но никто не научил ее, как помочь мне сейчас, не говоря уже о том, как со мной обращаться.

Я понял, что мне не с кем об этом поговорить. Я точно не мог ничего сказать своим людям — нельзя было допустить, чтобы они воспринимали меня иначе, чем сильного и уверенного в себе лидера; слабый командир в бою никому не нужен. Я не мог рассказать об этом ни начальству, ни психологам Подразделения, потому что боялся, что меня могут уволить. И не мог выложить все своей семье — либо они, как Кристин, не захотели бы об этом слышать, либо мне просто не хотелось волновать своих родных и братьев.

Помимо сослуживцев по Подразделению, друзей у меня не было. Мы с Кристин стали хорошими друзьями с Джоном Хейлом и его женой Региной. У них было три дочери, которые нянчились с Томасом, пока мы вчетвером собирались вместе.

Но даже в этом случае моя дружба с Джоном была связана с нашим общим опытом в Могадишо, Израиле и Сараево, а не с чем-то, находящемся вне работы. Мы сидели у него дома или у нас, выпивали и разговаривали о подготовке, о чем-то, связанном со службой, в то время как женщины говорили о том, чем занимаются они.

Джон никогда не показывал, что ему больно. Он всегда казался таким сильным и собранным. Бывали вспышки гнева по поводу чего-то, связанного с армией, или наезда на какого-нибудь политика, но в нашем мире это было обычным делом. Если бы меня научили, что искать, или если бы я знал то, что знаю сейчас, возможно, все закончилось бы иначе. Но этого сделано не было, что и привело к печальным последствиям.

В остальном я не поддерживал связи со старыми друзьями со школы и даже с парнями, которых знал по службе до того, как попал в Подразделение. Мне казалось, что я одинок, поэтому запер все в бутылке, плотно закрутил крышку и притворился, что со мной все в порядке.

В итоге я вернулся на работу раньше, чем нужно. Так было проще, чем жить в реальной жизни. Я не знал, как общаться с семьей, и убедил себя, что мое присутствие просто портит им жизнь. Мне казалось, что если я сосредоточусь на своей работе, то все мы будем немного счастливее.

Очень скоро я снова стал ходить в бары со своими друзьями по Подразделению, возвращаться домой поздно и, как правило, пьяным. Мы с приятелями не обсуждали психологические проблемы, потому что это означало бы, что нас высмеивают за то, что мы «ведем себя как бабы», — но, по крайней мере, у нас был общий опыт.

Если я возвращался домой после работы, то первым делом наливал себе рюмку, а потом еще одну. Режим сна был нарушен, поскольку я привык вставать после обеда и настраивать себя на еще одну ночь страха и насилия, подпитываемых кофеином, а потом, может быть, немного поспать утром.

Кристин любила ложиться рано, как только укладывался Томас, а я оставался смотреть телевизор, пить ром «Капитан Морган» вместе со «Спрайтом», играть с другом в Call of Duty на игровой приставке, пока не засыпал в своем кресле.

Выход на службу отвлекал меня от семейных проблем, но не решал их. Мне казалось, что я больше не могу расслабиться, куда бы ни пошел. Если я отправлялся в бар или ресторан, то хотел сидеть лицом к двери и первым делом искал пути отхода и выявлял потенциальное оружие. Я был гипербдительным, осознавал все, что происходило вокруг, постоянно оценивал угрозы. Во мне постоянно чувствовалась странная усталость, но не в том смысле, в каком я мог бы объяснить это своей физической подготовкой. Я никогда не был любителем вздремнуть в середине дня, но сейчас это было просто замечательно.

Мне просто не удавалось собрать себя в кучу. В конце концов я сломался, пошел в медпункт и поговорил с врачом — своим приятелем, которого встретил в обычной больнице, когда мне нужно было выровнять спину.

Услышав о моих проблемах, он улыбнулся.

— Поздравляю, — произнес он, протягивая мне баночку «Прозака»[41] — Ты продержался дольше многих.

Мы с друзьями были не единственными, кто сталкивался с этими проблемами. За два с половиной года войны с терроризмом Форт-Брэгг и прилегающие к нему военные гарнизоны пропитались гневом и болью.

Проявлялось это по-разному. Было много драк — парни заявляли о боевом опыте, которого никогда не было, а другие молча выслушивали эту чушь, пока не набирались достаточно и не начинали обличать фальшивых коммандос во лжи. Тогда в ход шли кулаки, бутылки и стулья, пока не появлялись копы, чтобы увести нарушителей порядка в тюрьму.

Казалось, что многие рискованные поступки становятся все более опасными. Пьяные за рулем; ухлестывание женатых парней за женщинами; экстремальные увлечения в свободное от работы время, такие как бейсджампинг[42], парасейлинг на автомобиле[43], одиночное скалолазание. Прилив адреналина в бою заменить был трудно, но парни честно пытались.

*****

Как обычно, больше всего страдали семьи. Произошел резкий всплеск числа разводов, как и случаев домашнего насилия. В 2002 году Форт-Брэгг потрясла смерть четырех жен военнослужащих, которые на протяжении шести недель были убиты их мужьями-спецназовцами. Трое из них только вернулись после боевой службы в Афганистане.

В первом случае один из «зеленых беретов» вернулся домой и обнаружил свою жену в постели с другим мужчиной. Он спокойно отвез детей к родителям, а вернувшись, убил ее, а затем и себя. Другой тоже сначала убил свою жену, а затем приставил пистолет к собственной голове и нажал на спуск. Третий свою жену просто застрелил, а четвертый свою зарезал.

В одной из статей репортера агентства Associated Press отмечается, что в связи с убийствами Министерство обороны направило в Форт-Брэгг группу из шестнадцати человек, чтобы изучить «широкий спектр проблем, связанных с поведенческим здоровьем, которые могли привести к убийствам». Пентагон также объявил, что солдаты, проходящие службу в Афганистане, будут проходить психиатрическое обследование перед возвращением домой.

Я впервые услышал о каком-либо обследовании возвращающихся ветеранов. Может быть, в регулярной армии так и поступают, но мне никогда не доводилось слышать, чтобы до или после возвращения домой подобную проверку проходили военнослужащие подразделений специального назначения. Но на бумаге это звучало неплохо.

Чего я не знал, — поскольку никто в Подразделении об этом не говорил, — так это того, что незадолго до срока, когда нас снова должны были отправить в Ирак, в «Медицинском журнале Новой Англии» было опубликовано исследование о посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) у американских ветеранов боевых действий в Ираке и Афганистане. В нем говорилось, что если до отправки на боевую службу этим расстройством страдало девять процентов новобранцев, то после отправки этот показатель вырос почти до 20-ти процентов. В переводе на человеческий язык это означает более десяти тысяч дополнительных случаев ПТСР на каждые сто тысяч военнослужащих, служивших в Ираке или Афганистане.

Хотя я еще не знал, как это называется, у меня определенно были все признаки ПТСР, определяемого как «психическое расстройство, вызванное пережитым или увиденным ужасающим, или травмирующим событием». А в случае с ветеранами боевых действий — множественных событий.

Хотя мне никогда раньше не доводилось слышать о посттравматическом стрессовом расстройстве, то, что я начал о нем узнавать, казалось мне признанием в собственной слабости. А слабость означала провал.

Никому из нас не хотелось быть сломанной игрушкой, и я поклялся, что никогда таковой не стану. Когда придет время передислоцироваться в Ирак или куда бы то ни было, я буду готов и хочу, и твердо намерен, чтобы в моей медицинской карте не было ничего, что могло бы меня остановить.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Август 2004 г.

Багдад, Ирак

Мы ехали за новым переводчиком по дороге на операцию, когда я увидел мальчика. Ему было лет девять, может быть, десять; он стоял на тротуаре, направив на нас автомат АК-47. Я прицелился, ненавидя то, что собирался сделать, но потом разглядел маленький оранжевый наконечник.

— Это игрушка! Это игрушка! — крикнул я в рацию. — Не стрелять! Не стрелять!

Я знал, что на ребенка направлено несколько винтовок, и затаил дыхание. Никто на спуск не нажал, но если бы кто-то и выстрелил, я бы не сказал ни слова — такова была природа этой войны. Пацану повезло.

За те шесть месяцев, что мы отсутствовали, в Ираке многое изменилось, и далеко не в лучшую сторону. Определенно изменилось и повседневное отношение иракцев к нам. Забудьте о «Я люблю Буша и Джона Уэйна», теперь наши задницы они ненавидели. Возможно, это было связано с более чем двенадцатью тысячами иракских граждан, которые были убиты, и сотней тысяч или более раненых с момента вторжения, отсутствием прогресса в восстановлении коммунальных услуг и другой инфраструктуры, а также нашей неспособностью защитить их от плохих парней. Мы больше не были «спасителями»; справедливо это или нет, но причину своих страданий они видели в нас.

Это мы взорвали водоочистные сооружения и источники электроэнергии. Они знали, что на улицах и рынках небезопасно, пока рядом американцы, потому что мы притягиваем повстанцев и джихадистов, как дерьмо мух. В общем, многие из них считали, что если мы просто уйдем, то у повстанцев не будет причин закладывать СВУ, подвозить бомбы на автомобилях к их торговым центрам или казнить людей за сотрудничество с коалиционными силами.

В нас тоже накопилась усталость от них, от этой лжи и междоусобиц. Мы свергли жестокого, репрессивного диктатора, а они, как нам казалось, разбазаривали эту возможность своей мелкой племенной политикой и жадностью. Неблагодарные ублюдки.

Иракцы также не гнушались использовать нас для улаживания личных или межплеменных разногласий. Однажды мы получили наводку, что в одной из квартир в центре Багдада скрывается «высокопоставленный посредник». Мы нашли это место и выбили дверь. Внутри находился бородатый мужчина средних лет с пистолетом в руках. Через мгновение он был мертв — две пули попали ему в череп.

Только потом наша разведка выяснила, что «высокопоставленный посредник» был никем. Это была подстава. Конкуренты заперли его в комнате с оружием, а затем направили нас казнить его. Они хотели, чтобы их соперники обвинили нас и начали нападать на нас, зная, что мы их уничтожим.

Кто бы ни был виноват в происходящем в стране — правительство США, иракцы, исламские экстремисты, — разбираться в этом не входило в наши задачи. Мы просто пытались делать то, что нам говорили, веря, что помогаем, и при этом стараясь остаться в живых.

Работа тоже сильно изменилась. Покидая страну в 2003 году, мы проводили от одного до трех боевых выходов за ночь. В июле следующего года, чаще всего это было от трех до десяти специальных мероприятий в любое время суток.

Темпы повстанческого движения ничуть не уменьшились. После вторжения в марте 2003 года, за тот год погибло более пятисот американских военнослужащих, как мужчин, так и женщин, и еще более трехсот пятидесяти получали ранения ежемесячно. Но уже казалось, что 2004 год превзойдет эту статистику как по числу убитых, так и по числу раненых американцев, которых к моменту нашего прибытия становилось в среднем шестьсот в месяц.

Предчувствие, что перестрелка на Хэллоуин стала лишь началом эры иностранных боевиков, оказалось верным. Джихадисты стекались в Ирак из Сирии, чтобы получить возможность убивать американских неверных и мученически умирать во имя Аллаха. Кроме того, для террористических организаций стало большим бизнесом нанимать для борьбы с американцами бедных иностранцев.

«Аль-Каида» перебралась в Ирак. В Афганистане им надрали задницы, хотя они и их союзники из движения «Талибан» все еще держались в некоторых районах этой страны. Однако в пустынных районах западного Ирака они нашли благодатную почву для создания лагерей подготовки террористов. Туда было легко добраться из других стран. Открытая пустыня, за которой в то время никто особо не следил, и автострады, ведущие в Рамади и Фаллуджу, — все это было не более чем прыжком к Багдаду.

Враг также не стеснялся убивать мирных жителей, чтобы добраться до американцев, или использовать их против нас, иногда таким образом, что это, казалось, нарушало все нормы человечности. Достаточно было десятилетнего ребенка с АК-47, чтобы убить взрослого мужчину. В результате потенциальные угрозы стали называться нами МПВ — мужчины призывного возраста, то есть в основном подростки и лица постарше[44].

Это оказало разрушительное воздействие на американских солдат. Если ребенок направлял на нас оружие, он, скорее всего, получал пулю. А травма от убийства ребенка, если ты защищал себя или своих сослуживцев, будет преследовать человека до конца его жизни.

Менялся и характер наших операций. В 2003 году, когда мы в основном охотились за особо важными целями бывшего режима, разведка говорила нам, что наши объекты будут склонны к бегству или сдаче. Теперь разведка сообщала, что большинство целей, особенно иностранные боевики, скорее всего, будут сражаться на смерть.

Кроме того, враг стал более изощренным в своих атаках. Когда мы покидали Ирак после нашей первой служебно-боевой командировки, самодельные взрывные устройства становились все более распространенными. Однако в то время большинство СВУ представляли собой грубо изготовленные придорожные бомбы, созданные путем переделки старых боеприпасов таким образом, чтобы они срабатывали, когда автомобиль проезжает по нажимной пластине; или еж их подрывали с помощью дистанционного управления, как правило при помощи сотового телефона, используемого в качестве устройства инициации. Тем не менее СВУ оказывали разрушительное воздействие, если срабатывали вблизи легкобронированных машин или пеших подразделений.

В 2004 году с помощью иранцев у наших врагов появилось новое, еще более страшное, оружие. Оно получило название «взрывоформируемые проникающие заряды» (ВПЗ)[45]. Они представляли собой металлические пластины с установленными с одной стороны зарядами взрывчатого вещества. При детонации взрыв превращал пластину в снаряд, разгоняя его к цели.

Противник также усовершенствовал свои самодельные взрывные устройства, устанавливаемые на транспортных средствах, известные также как «автомобильные бомбы»[46].Они стали больше, лучше и надежнее, чем в 2003 году. На них также устанавливались защитные экраны для водителей-смертников, которые защищали их от наших пуль, чтобы они могли проехать дальше, пробивая ворота или блокпост.

В ту ночь, когда я чуть не застрелил ребенка с игрушечным автоматом, нас вызвали на операцию против лидера повстанцев на восточной окраине Багдада. Сначала мы подобрали переводчика — невысокого, худощавого, легковозбудимого человека, чья семья была вынуждена бежать из Ирака из-за Саддама. Сейчас он жил в Мичигане и заключил контракт с военными по оказанию своих услуг. Мы никогда не работали с ним раньше, но он якобы знал, где живет плохой парень.

Прибыв в «спальный» район, мы планировали, что мой отряд будет выдвигаться к дому с одного конца улицы, а переводчик станет проводником. Тем временем рота рейнджеров будет медленно двигаться к нам с другой стороны. Две БМП «Брэдли» и два танка М1 остались ждать в нескольких кварталах от нас на случай, если у нас возникнут проблемы.

Тактически грамотно двигаясь по обеим сторонам темной дороги, мы остановились перед жилым комплексом на моей стороне улицы, а наш переводчик-дробь-информатор некоторое время изучал ворота, прежде чем покачать головой.

— Не эти.

Мы двинулись к следующему дому. Дойдя до этих ворот, переводчик растерянно посмотрел на них, затем пожал плечами.

— И не эти.

*****

Улица, наполовину вымощенная, наполовину грунтовая, была типичной для этой части города. Единственным источником освещения служила пара лампочек, висящих на проводах, протянутых через дорогу, и несколько слабых фонарей на крыльце. Освещение не имело для нас никакого значения, поскольку мы смотрели на мир через спектральный серо-зеленый цвет наших очков ночного видения. Но хотелось надеяться, что никто из местных жителей не выглянет на улицу и не заметит двадцать пять теней с оружием, крадущихся по тротуарам.

Неподалеку лаяли обычные иракские собаки, но они всегда так делали, и еще шумно работал генератор, размещенный в небольшом здании на другой стороне дороги. В остальном на улице было тихо.

С каждым темным окном и затененным дверным проемом, мимо которых мы проходили на другой стороне улицы, у меня начинали возникать воспоминания о Сомали. Я больше не чувствовал себя в безопасности в бронированных машинах, — не то чтобы дело было в СВУ, просто в животе образовался холодный узел, и мне пришлось заставлять себя сосредоточиться на работе.

— Не эти.

Переводчик продолжал вести нас по улице, останавливаясь у каждых ворот, чтобы рассмотреть и отвергнуть еще несколько входов. Внезапно он остановился.

— Вот они! — крикнул он, выхватил пистолет, спрятанный в куртке, и начал палить по воротам.

«Дьявол, — подумал я, — вот тебе и элемент внезапности!»

Что бы там ни задумал переводчик, которого я позже прозвал Уайаттом Терпом[47], — прозвище, которое я больше никогда не использовал, — это возымело немедленные и смертельные последствия.

На противоположной стороне улицы из генераторной выскочил бородатый иракец с АК-47, начав из него палить в небо. Оглядываясь назад, можно сказать, что он просто охранял свой генератор и пытался отпугнуть воров.

Находившиеся на другом конце улицы рейнджеры, услышав пистолетные выстрелы Уайатта Терпа, ответные выстрелы из АК-47 теперь уже мертвого охранника генератора и выстрелы из винтовок M4 моих парней, решили, что мы вступили в перестрелку, и сделали то, что они умеют делать лучше всего, — бросились в бой, как стая диких росомах.

Некогда спокойная ночь мгновенно обернулась сплошным хаосом. Рейнджеры, ведя огонь, начали двигаться в нашу сторону. Они бросали светошумовые гранаты, которые не просто взрываются, а продолжают взрываться девять раз, создавая шум разгорающегося боя.

Находившийся на пункте обеспечения операции (ПОО) сержант-майор эскадрона Крис Ф. следил за поступающими данными от разведывательного беспилотника. Благодаря БЛА над головой он мог видеть, как летят трассеры, взрываются светошумовые гранаты, как мои ребята и рейнджеры движутся навстречу друг другу, словно вступая в бой с врагом. И он услышал, как я передал по рации: «Контакт!», — команду, означавшую, что выстрелы были, но обстановка неясна. Крис сделал свою работу и вступил в бой, направив два танка и «Брэдли» в сторону нашей позиции.

Беспокоясь, что мы попадем под дружественный огонь рейнджеров, я крикнул своим ребятам, чтобы они убирались с дороги. Операторы начали перепрыгивать через стены и укрываться в домах, чтобы укрыться от случайных пуль. В их число входил и наш объект; группы, выделенные для «зачистки» этого дома, не собирались позволить перестрелке помешать им выполнить свою работу. Они подбежали к стене и вошли в дом, как планировалось. Тем временем я со своей группой управления, состоящей из медика и парашютиста-спасателя ВВС («пиджея»), заняли другой дом, где столкнулись с очень милой, очень напуганной и сонной иракской семьей.

Примерно через четыре минуты хаос прекратился, мы извинились за неудобства, причиненные нашим «хозяевам», и вернулись на улицу. Дом-объект был под контролем, а на всех задержанных надели наручники. Другая группа бросилась к генераторной, чтобы проверить, нет ли там еще вооруженных людей, но бородатый мужчина был там один. Тем временем рейнджеры организовали по периметру охранение и натянули проволоку, чтобы блокировать передвижение автотранспорта.

Примерно в это же время появились танки и БМП «Брэдли». Командир бронегруппы спросил меня, что я хочу, чтобы они делали. Я указал на пустое поле через дорогу и сказал:

— Становитесь там и примите угрожающий вид.

Когда одна из «Брэдли» покатилась вперед, она нечаянно наехала на ноги мертвого охранника генераторной и раздавила их. Что-то в произошедшем меня обеспокоило. Я не знал наверняка, спал ли этот человек в своей хибарке, и, услышав стрельбу, вышел на улицу, паля из АК-47, чтобы отпугнуть грабителей, или же он намеревался напасть на американцев, но склонялся к тому, что он был просто бедным человеком, выполнявшим свою работу и оказавшимся не в том месте и не в то время.

Из уважения к погибшему я решил оттащить его на улицу, чтобы его тело больше не страдало, поэтому схватил его за руки и вытащил на проезжую часть.

Примерно в это же время из дома, к которому я притащил тело, вышла женщина, одетая в традиционный черный хиджаб на голове и длинное черное платье, а за ней топал мальчик лет десяти на вид. Взглянув на окровавленный, изуродованный труп, она бросилась к нему и принялась кричать и выть во всю мощь своих легких.

Сбитый с толку и сильно напуганный, мальчик прижался к спине матери, в ужасе глядя на меня. Было два часа ночи, его окружали страшные люди в очках ночного видения, которые, должно быть, выглядели как чудовища, один из них навис над ним, пока его мама кричала и сжимала в руках окровавленный труп, лежащий на подъездной дорожке.

В тот момент я понял, что ненароком затащил мужчину на его собственную территорию — прямо к его жене и ребенку. Случившееся потрясло меня. Я увидел там своего собственного сына, обнимающего свою маму. К крикам женщины присоединились крики другой матери, годом ранее рыдавшей над телом своего погибшего сына-подростка, и вопли моего командира эскадрона Гэри Эйча, лежавшего на спине возле ангара в Сомали, с перебитыми осколками ногами. Я не знал, что из этого было реальностью, а что просто моим личным адом.

Я отвернулся со слезами на глазах, но, к счастью, за моими очками их никто не мог увидеть. Мне нельзя было сломаться или проявить слабость, поэтому я перешел на юмор.

— Если он не был повстанцем раньше, то стал им теперь, — сострил я с одним из других парней.

Это был Ирак. Мы были на войне. Я подписался на это. По дороге на базу я сообщил армейскому офицеру, «владельцу боевого пространства», о случившемся, чтобы он извинился перед местным старостой и заплатил женщине за ее потерю.

И снова я ушел с женским горем, отдававшимся эхом по темной улице и в коридорах моего сознания. Я знал, что этот звук поселится среди других моих призраков и демонов. Я доложил о том, что «все под контролем», но впервые с тех пор, как поступил на воинскую службу, мне захотелось начать зарабатывать на жизнь чем-то другим.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Сентябрь 2004 г.

Юсуфия, Ирак

Над домом на окраине Багдада в темноте завис «Черный ястреб», а восемнадцать операторов Подразделения спускались по тросовым системам на крышу. Когда крайний человек приземлился и присоединился к остальным, огонь из стрелкового оружия, которому подвергались мой отряд и вертолеты с момента нашего прибытия несколькими минутами ранее, усилился.

Руководя штурмом с поля в тридцати метрах к северу от объекта операции, я наблюдал в очки ночного видения, как «борта» начали набирать высоту и удаляться. В этот момент на фоне яростного лая автоматов и пулеметов я услышал слишком знакомый звук и увидел красный след от гранаты РПГ, прочертивший небо.

Граната ударила «Черный ястреб» по лопастям и взорвалась. Элитные летчики «Ночных сталкеров» уже проходили через это и знали, что они не успеют вернуться на базу, поэтому нацелились на поле в пятистах метрах от объекта, чтобы посадить свою раненую «птичку».

Вертолет сильно пострадал, но остался целым, стал вертикально и не вспыхнул, но вот экипаж сразу же попал под шквальный огонь противника, который велся из дома во все стороны.

«Вот черт, — подумал я, — опять началось». От одной мысли о словах, которые я собирался передать на командный пункт, меня пробирал озноб.

— Сбит «Черный ястреб»!

Задача по захвату и «зачистке» дома в коварном районе Юсуфия на южной окраине Багдада начиналась, как и любая из сотен других. Уолт Г., главный сержант по разведке эскадрона, управлял системами разведки, наблюдения и распознавания целей[48], то есть следил за множеством технических систем, используемых военными для сбора и обработки информации, и уловил сигнал сотового телефона, который, как было известно, использовался одним из лидеров «Аль-Каиды» Мохаммед Нури Мутар Ясин аль-Абади. Сигнал исходил из дома, расположенного рядом с открытыми сельскохозяйственными угодьями.

МНМ, как Мохаммеда для краткости называли в Подразделении, занимался контрабандой припасов, денег, оружия и боевиков по «Крысиным норам» — ряду второстепенных дорог, ведущих от сирийской границы через Фаллуджу и далее в Багдад. Он был той самой важной целью, за которыми мы любили охотиться, и он разыскивался нами с самого момента нашего прибытия в Ирак.

Мы немедленно запустили разведывательную «Маленькую птичку», чтобы засечь любую активность с высоты. Когда Уолт просматривал видеозаписи, передаваемые в пункт обеспечения операции (ПОО), он подумал, что группа людей, некоторые из которых были вооружены АК-47, может быть свадебной вечеринкой. Бракосочетания в Ираке праздновались стрельбой в воздух точно так же, как букетами роз в Штатах.

Однако было известно, что эти так называемые свадебные вечеринки — один из способов, которым враг любит прикрывать свою деятельность. Они знали, что у нас повсюду висят разведывательные беспилотники; это было «немигающее око», как его называли. Я научился принимать собственные решения и оценивать обстановку по мере ее развития. Находясь на границе между городом и открытой пустыней, в районе, где никто и глазом не моргнет, чтобы вас пристрелить, это было хорошее место для отработки стрельбы по мишеням. И идеальное место для боевиков, прибывших из Сирии, чтобы укрыться на некоторое время.

Свадьба это была или нет, но было принято решение захватить дом и, как надеялись, взять МНМ. Когда мои ребята включили музыку и начали готовиться, мы с командирами групп разработали быстрый план.

Непрочный глинобитный дом стоял на отшибе в пальмовой роще; недалеко от него, с трех сторон находились другие дома, а с четвертой раскинулись открытые фермерские поля и пустыня. По оценкам разведчиков, в доме находилось восемь плохих парней, но нужно было учитывать и обитателей близлежащих домов. Этот район пользовался дурной славой как место обитания повстанцев и террористов.

*****

Планировалось, что «Маленькие птички» быстро высадят несколько человек, чтобы обеспечить огневую поддержку и сбить всех плохих парней, которые попытаются уйти. Взвод из тридцати рейнджеров должен был прибыть на «Черных ястребах» и занять блокирующие позиции вокруг объекта на всех подступах и перекрестках. Я должен был высадиться из «Черного ястреба» к северу от дома, и проконтролировать все аспекты происходящего в районе объекта.

Имея разработанный план, сразу, как только стемнело, и все перешли в боевой режим, мы прыгнули в вертолеты и отправились в двадцатиминутный полет, направляясь на юг к объекту, чтобы застать врага врасплох.

Когда штурмовая группа находилась уже в паре минут от цели, оператор технических средств разведки сообщил, что обитатели дома, должно быть, услышали наше приближение. Они выбежали во двор, где один из них только что открыл тайник с оружием, которое начал раздавать. Для свадебной вечеринки это было ненормально, и стало понятно, что дело будет интересным. Это заставляло меня нервничать, но я старался не отвлекаться.

Мы попали под обстрел, как только оказались в зоне досягаемости защитников на земле, и огонь усилился, когда мы приземлились и развернулись в боевой порядок. Наступивший хаос привел к тому, что обитатели дома начали разбегаться во все стороны. Одни возвращались в дом, другие уходили в поле и к соседним домам.

Когда рейнджеры и моя группа управления заняли свои позиции и вступили в бой, к крыше дома подсел «Черный ястреб», на котором находилась штурмовая группа Подразделения. Операторы спустились по тросовым системам и двинулись к дому, когда вертолет поднялся и начал удаляться. В этот момент я услышал выстрел из РПГ и увидел, как в «птичку» попали.

Когда летчики смогли посадить раненый вертолет без дальнейших происшествий и повреждений, я почувствовал облегчение. Это означало, что физически они, скорее всего, в порядке. Я приказал половине подразделения рейнджеров добраться до вертолета, защитить экипаж и не допустить попадания «борта» в руки врага.

В это же время, вернувшись на ПОО, мой командир эскадрона сказал командиру моего отряда, чтобы тот проследил за тремя людьми, которых мы называли «ссыкунами»[49]. По данным наблюдения с беспилотника, они выбежали из дома и уходили прочь от места боя. Они не пытались вступить с нами в бой, поэтому я знал, что командир эскадрона беспокоился, что один из них — это МНМ, уходящий от нас.

Однако у меня были другие заботы, чем преследование какого-то отморозка-террориста из «Аль-Каиды». Мои ребята и рейнджеры были заняты тем, что защищали сбитый экипаж «Черного ястреба», «зачищали» окрестные здания, включая наш объект, и стреляли в тех, кто стрелял в нас. Я не собирался отправлять кого-то из них в погоню за тремя людьми.

Одиннадцатью годами ранее мы уже охотились за другими террористами, когда был сбит «Черный ястреб». Тогда задача изменилась, и, поскольку мы оказались не готовы, нам пришлось восемнадцать часов сражаться за свою жизнь, и многие из нас не выжили. Сейчас обстановка пока что была не настолько плохой, как в Могадишо.

Тем не менее все менялось, и в ситуации было достаточно сходных черт, чтобы заставить меня волноваться. У меня был подбитый вертолет, которому нужно было обеспечить охранение и спасти его экипаж; ночной бой с интенсивным огнем, ведущимся с разных направлений; мои силы были разбросаны и смешались с вражескими боевиками во враждебном районе; и кто знал, получат ли плохие парни подкрепление.

Тем временем танкам и БМП «Брэдли» потребуется час или больше, чтобы добраться до нас, и то это после того, как они соберутся и все погрузят. Это означало, что на прибытие подкрепления, если оно понадобится, уйдет не менее двух часов. Два часа — это целая вечность; в бою десять секунд могут показаться часами, а люди умирают за секунды.

Вместе со своей группой управления я двинулся к объекту. Он был взят под охрану штурмовой группой, и все его бывшие обитатели были либо мертвы, либо захвачены в плен и ждали моего допроса. На крыше ко мне присоединились командир моего отряда и его штабная группа.

Мы пытались разобраться в ситуации, когда командир эскадрона в четвертый раз попросил командира моего отряда организовать преследование трех человек, которых все еще отслеживает разведывательный беспилотник. На этот раз я выхватил рацию у своего командира и прокричал в нее:

— Это Зет-22. У нас сбитый вертолет. По нам ведут огонь с разных направлений, и наши группы зачищают несколько зданий. У меня пока нет данных о количестве личного состава и его местонахождении на объекте. Конец связи!

*****

Радио замолчало, и больше просьб преследовать «ссыкунов» не было. Уроки, полученные на крови в Могадишо, давали о себе знать. Я знал, что мне нужно закрепиться в определенных местах, поэтому обратился ко всем бойцам — рейнджерам и своим ребятам — с требованием закрепиться на объекте, на месте падения сбитого вертолета или в одном из соседних домов, которые они захватили. Я верил, что командиры групп уточнят для меня обстановку, когда найдут своих людей и определят их местоположение. Как только мы получим эти данные, командир отряда сможет передать их выше.

Тем временем я занялся следующим делом — тем, ради чего мы там оказались: МНМ. Я спустился с крыши и прошел в главную комнату дома, где содержались пленные, ожидавшие своей очереди. Взяв в руки фотографию МНМ, которая была изъята у одного из пленников, пойманных ранее, я быстро убедился, что его среди них нет.

Был ли МНМ одним из тех, кого видовая разведка засекла во время побега, я понятия не имел, но особо об этом не беспокоился. Обстановка снаружи оставалась сложной. Летали пули, и каждая минута была еще одной минутой, когда плохие парни должны были позвать на помощь своих друзей. Нужно было забрать у пленных все, что можно, и убираться оттуда.

Я знал, что эти задержанные либо работают с другими плохими парнями, либо слишком напуганы, чтобы признаться в чем-то. Моя задача заключалась в том, чтобы выяснить правду и получить как можно больше сведений, пока не прошел шок от захвата.

Мы были весьма ограничены в том, что нам разрешалось делать. Одного за другим я хватал этих парней, прижимал их к стене и впивался в их лица, словно мог вырвать легкое. Но все было не так, как в кино. Нам нельзя было никого бить до тех пор, пока он не сломается, или подключать автомобильный аккумулятор к соскам, или подвергать кого-то обработке водой, чтобы докопаться до правды.

Поэтому приходилось проявлять изобретательность. Настоящие плохие парни знали, что нам разрешено делать или не делать. Они вели себя как крутые, зная, что я не могу их тронуть, поэтому особо времени на них не тратили; для настоящих допросов мы отправляли их в Балад.

Однако парни, которые, возможно, были новичками во всем этом, или не были такими жесткими, не понимали, что нам нельзя их пытать или бить. Они легко пугались, и я видел это по их глазам, если они еще не утратили контроль над своими кишками.

Этих парней отделили от остальных и отвели в другую комнату, где им предложили еду и воду. Я сыграл в старого доброго полицейского, вежливо поинтересовавшись, не знают ли они чего-нибудь о настоящих злодеях в этом районе.

Я как раз допрашивал одного из них, когда снаружи раздался яростный радиовызов от одного из моих парней. Он вместе со своим напарником преследовали боевика, который только что забежал в пристройку, примыкавшую к дому, в котором мы находились.

Через несколько мгновений, когда я затаил дыхание, по ту сторону стены раздались звуки выстрелов. Еще через несколько ударов сердца дом сотряс громкий взрыв.

— Надеюсь, никто из моих парней не пострадал, — прорычал я по-арабски, обращаясь к стоящему передо мной пленнику. Однако эта надежда вскоре развеялась.

В помещении, куда забежал парень, не было прохода в основное здание, где мы находились. Не имея иного выхода, он повернулся лицом к операторам с гранатой в руке. Те выстрелили в него, и боевик рухнул на землю, однако взрыва не последовало — до того момента, пока один из спецназовцев не подошел и не перевернул его тело ногой. Умирая, человек успел вытащить чеку из гранаты, поэтому когда его тело сдвинулось с места, она взорвалась.

Ближайший к боевику спецназовец, Кевин Т., был тяжело ранен. Второй оператор, Брайан С., был заслонен от взрыва своим напарником и остался невредим. Тем, кто находился в доме, повезло, что из той комнаты не было прохода в ту, где сидели мы, иначе террорист мог оказаться среди нас, извлекая чеку.

Стресс был ужасным, но мне нужно было сосредоточиться на том, чтобы не стало еще хуже. Когда медик доложил о состоянии Кевина и сказал, что он в плохом состоянии и нуждается в немедленной эвакуации, мой ответ был сердитым и коротким.

— Да мне насрать! У меня есть еще шестьдесят человек, за которых я отвечаю!

Конечно, я не это имел в виду. Я был близок с Кевином, но просто не мог позволить ему влиять на меня, когда на кону стояли жизни других людей. Поэтому я перевел тумблер в положение «Выкл.» и отключился от эфира.

*****

Немедленно вызвали санитарный вертолет, но прежде чем я разрешил бы ему приземлиться, мы должны были убедиться, что нас больше не обстреливают. Летчик оказался бы под огнем, а я не хотел повторения ситуации в Сомали, когда падает второй вертолет.

Через несколько минут новости стали еще хуже, когда перекличка показала, что один из моих операторов пропал без вести. Мое сердце упало. Неужели его подстрелили, и он лежит где-то в темноте?

Стрельба уже стихла, звучали лишь редкие выстрелы. Но я не знал, ушли ли боевики или перегруппировались где-то, например, в домах, окружавших нас с трех сторон.

Возле нас по-прежнему на большой скорости сновали машины. Когда мой офицер огневой поддержки спросил, что он должен с ними делать, я ответил:

— Уничтожь любую, если ее нужно уничтожить. Если она представляет угрозу, она должна умереть.

Я также сообщил ему, что, по моему мнению, находится достаточно близко, чтобы представлять угрозу. Таким образом, я мог выполнять свою работу, а он — свою, не переспрашивая меня каждый раз.

Это было самое подходящее время, чтобы отправить поисковую группу обратно к последнему известному месту нахождения пропавшего оператора. Чуть позже они доложили, что нашли его, и с ним все в порядке.

На самом деле, если бы не тяжелая ситуация с тяжелораненым, которого нужно было погрузить на вертолет, ожидавшего разрешения на посадку, их сообщение могло бы вызвать улыбку. Они обнаружили пропавшего человека в поле, разговаривающего с коровами. Да, с коровами. Судя по всему, он был «не в себе», но причины этого пока были неизвестны.

Вскоре его перевели в дом, где его усадили и дали воды. Боец разговаривал так, словно у него был тяжелый случай обезвоживания, которое может вызвать галлюцинации и «спутанность сознания». Он определенно был в замешательстве, но у меня не было времени спрашивать, почему он решил, что коровы могут оценить его переговорные навыки в разгар перестрелки. Я собирался отправить его на санитарном рейсе вместе с Кевином.

Поскольку все были учтены, а наличие ганшипа AC-130 позволило устранить любые возможные угрозы, которые могли возникнуть, я подумал, что нам остается только ждать, когда прилетит санитарный вертолет и вывезет двух моих раненых. Затем еще немного подождать, пока «Черные ястребы» вернутся и доставят нас и наших пленников на базу.

Обычно сбитый вертолет уничтожали, чтобы он не попал в руки врага. Но когда я обратился к командиру эскадрона с просьбой прислать «Черные ястребы» и вывезти нас, мне ответили, что нам придется подождать — к нам отправляют группу ДАРТ. Я никогда о такой не слышал, и мне пришлось переспросить, что это такое.

Мне сказали, что ДАРТ означает «Группа по эвакуации сбитых вертолетов»[50],которая включает в себя летчиков-испытателей, которые оценят повреждения вертолета, слетают в Багдад за необходимыми запчастями, затем вернутся, починят его и вылетят. Тем временем мой отряд и рейнджеры должны были оставаться на месте и защищать сбитый летательный аппарат. Я оторвался от рации и выругался. Было понятно, что начальство хочет выяснить, можно ли спасти вертолет, ведь он стоил кучу денег, но все равно мне это не нравилось.

Вместо того чтобы вернуться в относительную безопасность «Зеленой зоны», нам предстояло провести ночь во враждебном районе, жители которого еще несколько минут назад пытались нас пристрелить. Я корил себя за один из уроков Могадишо, о котором я забыл.

Со времен Сомали я больше никогда не отправлялся на боевую задачу без очков ночного видения и настаивал на том, чтобы мои люди тоже их брали. И неважно, что это была часовая операция, проводившаяся утром.

Однако в этот раз я не подумал взять с собой запас воды. В доме воды не оказалось, и у нас было только то, что мы носили с собой во флягах. Меня уже мучила жажда, было трудно глотать, и я знал, что ребятам, которые бегали вокруг, наверняка еще хуже. Кроме того, если плохие парни перегруппируются и предпримут ночью какое-нибудь крупное нападение, нам может не хватить патронов.

Стало еще хуже. Из штаба сообщили, что к Юсуфии отправлены два танка и «Хаммер», но им потребуется около трех часов, чтобы добраться до населенного пункта. Нас ждала долгая ночь.

Сон ускользал от меня. Сбылись мои худшие опасения: один из моих парней был тяжело ранен, и ему требовалась скорейшая медицинская помощь. Я постоянно прокручивал в голове, что можно было бы сделать по-другому, чтобы исход оказался иным.

Стоя той ночью под звездным иракским небом в окружении призраков и голосов, некоторые из которых кричали, некоторые шептали, я выкурил огромное количество сигарет. Я размышлял о Могадишо и потерянных жизнях, о других операциях и о том, что они могли пойти ужасно плохо, а также обо всем, что происходило в Ираке.

Наконец прибыли наши «Черные ястребы», и через двадцать минут мы вернулись на базу. Я отправился в Центр боевого управления, чтобы посмотреть, как AC-130 уничтожает обнаруженную рядом с домом машину, начиненную старыми ракетами и взрывчаткой. Взрыв сравнял дом с землей и, вероятно, убил всех, кто в нем находился.

Затем мы провели разбор проведенной операции и проанализировали все, что произошло, включая то, что случилось с Кевином. Что мы сделали правильно? Что мы сделали неправильно, включая приближение к плохому парню с гранатой?

Что же касается оператора, который был в поле и разговаривал с коровами, то судя по всему, у него случился срыв, вызванный слишком большой дозой «Амбиена» в сочетании со слишком большим количеством энергетических напитков и таблеток, которые мы все принимали, чтобы не заснуть. После нескольких дней отдыха он должен был поправиться.

Однако после того как я осмотрел его комнату и нашел все таблетки, меня осенило: мы все были зависимы — от таблеток, от энергетических напитков, от образа жизни, от цикла ярости и ненависти. Я делал все возможное, чтобы защитить своих ребят от врага, не понимая, что иногда врагом были мы сами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Октябрь 2004 г.

Фаллуджа, Ирак

Мы возвращались с операции, когда неожиданно натолкнулись на блокпост, оборудованный из пятидесятипятигаллонных бочек, установленных прямо посреди равностороннего перекрестка. Пламя, вырывающееся из бочек, лишь частично освещало восьмерых мужчин с автоматами АК-47, сгрудившихся вокруг них.

Когда мы замедлили ход, они приблизились, направив стволы на нас четверых, сидевших в седане BMW. Люди были одеты как типичные иракцы — в таубы и шемаги, которыми они обмотали свои лица. Мы никак не могли понять, кто они — иракские полицейские или военные, террористы «Аль-Каиды» или обычные преступники, желающие нас ограбить.

— Будь готов идти на таран и уходить, — сказал я водителю со своего места на заднем сиденье. Не было необходимости говорить ему это — будучи оператором Подразделения, он и так знал, что делать в такой ситуации. Но мне стало легче от того, что я произнес это вслух, поправляя винтовку так, чтобы ее ствол был направлен из темного тонированного окна на человека, приближавшегося к моей двери. Это те моменты, когда решения, принятые за доли секунды, требуют слишком много времени. Они остаются на всю жизнь, и воспоминания о них тоже.

Хорошей новостью было то, что где-то позади нас находилась колонна бронетехники и остальная часть моего отряда. Плохая новость заключалась в том, что их еще не было на месте, и если что-то пойдет не так, они конечно появятся, чтобы спасти положение, но при этом мы окажемся под перекрестным огнем.

Еще хуже было то, что в одной из этих машин находился адмирал М., начальник вышестоящего штаба Объединенного командования специальных операций. Он напросился на задание, и его присутствие обеспечивало дополнительный уровень стресса. Меньше всего мне хотелось, чтобы в узких улочках разгорелась перестрелка, а на колонну обрушился весь город.

Четырехдверный седан BMW не был бронированным, и не имел пуленепробиваемых стекол. Это была обычная модель 321i, которую можно купить на любой американской барахолке, и что бы вам ни говорил Голливуд, тяжелая пуля от автомата Калашникова калибра 7,62×39-мм пробивает дверь автомобиля и все, что находится внутри. Более того, прохождение пуль через стекло и сталь увеличивает количество осколков, разлетающихся по салону.

Подъехать к блокпосту в Фаллудже — это вам не шутка. Семью месяцами ранее четверо вооруженных американских гражданских подрядчиков, работавших на компанию «Блэкуотер», были вытащены из машины, избиты и сожжены. В ужасающей сцене, напоминающей Могадишо в октябре 1993 года, их обугленные тела протащили по улицам, а затем повесили на мосту через реку Евфрат.

Фотографии этого зверства были распространены среди новостных агентств, вызвав возмущение в Соединенных Штатах. Когда я услышал об этом, то сразу же вспомнил Сомали. Я знал, что подобное варварство, связанное с обезглавливанием, сожжением и осквернением тел — это часть плана террористов, направленного на достижение известности и публичности. Но это также вызывало у таких парней, как я, желание ответить насилием на насилие.

В апреле американские военные объявили о начале кампании по умиротворению города, но он по-прежнему оставался очагом повстанческого движения и домом для тысяч иракских повстанцев и иностранных боевиков. Основные дороги представляли собой смертельные ловушки, усеянные самодельными взрывными устройствами.

И вот мы оказались здесь, посреди ночи, в окружении вдвое бóльшего числа людей, а сзади к нам приближалась ВИП-персона. И мы никак не могли понять, кто эти люди — друзья или враги.

Человек, являвшийся явным лидером группы, приказал нам опустить стекла.

— Только водитель, — сказал я. — Всем остальным быть наготове.

Это было классическое мексиканское противостояние. Они превосходили нас числом и вооружением. Мы были лучше обучены, но они этого не знали, и опасность заключалась в том, что кто-то из них решит рискнуть и начнет стрелять.

В воздухе между нами повисло напряжение. Я не мог поверить, что, когда до окончания нашей второй командировки в эту дыру, известную как Ирак, остается всего пара недель, она может закончиться шквалом выстрелов на темной пустой улице Фаллуджи.

*****

После того, как «Черный ястреб» упал, а Кевин был ранен, все изменилось. Прошло уже две трети нашей второй служебно-боевой командировки и до этого момента никто не был ранен или убит. Отчасти это объяснялось тем, что мы были очень хорошо подготовлены и отлично справлялись со своей работой. Но мне нравится думать, — и в этом меня с тех пор уверяют некоторые ребята, — что отчасти это было связано с моей навязчивой идеей читать разведывательные донесения, знать, во что мы ввязываемся, и иметь хороший план действий, разработанный вместе с моими командирами.

Теперь эта полоса прервалась. Вместо того чтобы возвращаться с операций с благодарностью за то, что никто не пострадал, я ждал — мы все ждали, — что вот-вот свалится следующий ботинок. Это был лишь вопрос времени и статистики. Чем чаще ты выходишь на боевые операции, тем больше вероятность того, что что-то пойдет не так, только на этот раз кто-то может погибнуть.

Как я уже говорил, мы выполняли ежедневно так много задач, что в моей голове все они сплелись воедино, особенно те, что проводились в крайние несколько недель нашей командировки. Но несколько из них выделяются особо.

Один из таких эпизодов — когда меня снова чуть не взорвали. Мы ехали на задачу, и только проехали под эстакадой, миновав ряд мусорных контейнеров, когда рядом с бронетранспортером, в котором я находился, взорвалось взрывное устройство. Взрыв на мгновение приподнял двадцатидвухтонную машину на два колеса, повалив меня на пол и свалив мне на голову тяжелое снаряжение для проделывания проходов.

Я почувствовал сильный, электризующий толчок боли в пояснице и увидел звезды. Я понятия не имел, что произошло, и даже не помнил, как услышал взрыв, но похвалил водителя за то, что он не остановился после того, как машина стала почти вертикально, пока мои ребята снимали с меня тяжелое снаряжение.

Это был незначительный инцидент, и я отмахнулся от боли и осознания того, что с моей спиной что-то не так. Больше никто не был ранен или убит. Плохие парни не остались сражаться, и это было хорошо. На самом деле мы выполнили задание.

Однако со мной было что-то не так. Я постоянно спотыкался обо что-то правой ногой, и вынужден был встряхивать правой рукой, чтобы вернуть чувствительность стреляющего пальца, но к врачу не обращался. Мне не хотелось, чтобы меня отстранили, чтобы в результате этого я не смог защитить своих людей.

Я пытался скрыть это, но мне пришлось выпить столько обезболивающих таблеток, что сержант-майор моего эскадрона Крис Ф. заметил, что мне немного не по себе, что у меня появляются гримасы от боли и я спотыкаюсь, поэтому, когда мы отправлялись на следующее плановое задание, он признал меня «неэффективным в боевых условиях» до тех пор, пока врач не разрешит мне вернуться.

Я отправился к доктору, который дал мне смесь из обезболивающих таблеток, мышечных релаксантов и снотворного, которая, по его словам, должна была свалить меня «на несколько дней». Однако через четыре часа я, потрясенный как черт, забрел в комнату планирования, где как раз находился доктор. Мне приказали вернуться в постель, иначе меня будут вынуждены отправить домой. Я ни за что не собирался возвращаться в Штаты раньше своего отряда, поэтому выполнил приказ.

Прошло четыре дня, прежде чем врач разрешил мне вернуться на службу. Не потому, что мне стало лучше, — просто благодаря чудесам современной фармацевтики мне удалось скрыть стреляющую боль в спине и онемение правой ноги.

После операции, во время которой был сбит «Черный ястреб», «американские горки» не замедлились, а, наоборот, набрали скорость. Мы проводили множество специальных мероприятий в районе Садр-Сити — огромной трущобы, состоящей из серых жилых домов и унылых одноэтажек на окраине Багдада. В Садр-Сити проживало около миллиона человек, значительная часть которых была нашими врагами.

В Садр-Сити произошло два восстания. Одно из них случилось в апреле, еще до нашего прибытия, когда американский патруль попал в засаду, в результате которой погибли восемь солдат и еще пятьдесят семь были ранены. Второе восстание началось в августе, после нашего прибытия; оно продолжалось до сих пор.

Из-за интенсивных боевых действий Соединенные Штаты не могли восстановить инфраструктуру Садр-Сити. Это означало, что миллион человек оставался без электричества, воды и канализации. Основные дороги были настолько насыщены самодельными взрывными устройствами, что их объявили небезопасными для гражданского транспорта, да и для наших войск они были ненамного безопаснее. Разумеется, лидеры восстаний обвинили в отсутствии прогресса американцев — отличный инструмент вербовки для врага.

*****

Садр-сити являлся шиитским анклавом, поэтому в нем было сильно иранское влияние. Поначалу, из-за принятой политики, если во время «ударов» нам попадались иранцы, мы должны были обращаться с ними по-другому и передавать в вышестоящий штаб. Но в конце концов в какой-то момент во время ротации мы получили право задерживать их, как и любых других отморозков.

Поскольку с ними стали сталкиваться все чаще и чаще, нам пришлось научиться разговаривать с ними. Однажды во время полевого допроса на объекте, мой переводчик сказал иранскому задержанному, что я «аятолла Томала». Похоже, это придало мне некоторую уличную значимость, и задержанный начал говорить.

Как бы плохо ни обстояли дела в Садр-Сити, в других местах они были ненамного лучше. Мы постоянно проводили спецоперации по всему нашему району ответственности, концентрируясь на любом руководстве, управляющих деньгами или особо важных целях, приказы на ликвидацию или захват которых поступали свыше.

Было ясно, что ни мы, ни американские военные в целом не в состоянии уничтожить всех боевиков, будь то бывшие солдаты режима, религиозные ополченцы или джихадисты. Один падет, а десять других появятся или проберутся из Сирии или Ирана. Но мы полагали, что если перекрыть поток денег и оружия и уничтожить самых «умных», планировщиков, которые мыслили стратегически, и лидеров-демагогов, которые мотивировали людей умирать за них и их дело, то нам удастся победить в этой борьбе.

Мы всегда играли с плохими парнями в кошки-мышки, вот только в этом состязании победители оставались жить, а проигравшие — нет. Возможно, у врагов был менталитет каменного века, когда речь шла о правах человека, но они были далеко неглупыми и не ждали, когда мы появимся и убьем их.

Они сидели и наблюдали за нашей работой, возможно, иногда даже из дома напротив, а затем разрабатывали план. Они учились устанавливать мины или СВУ вдоль тропинок, по которым, как они знали, мы будем ходить, или выстраивали их вдоль стены, ведущей к входной двери, зная, что мы соберемся там перед входом.

Они научились начинять взрывчаткой целые дома, а затем по наводке сообщали, что внутри находится важный объект, после чего, когда операторы штурмовали здание, они его взрывали. Во время одной из операций эскадрона, вокруг бойцов взорвали дом; чудом никто из операторов не пострадал, но террорист и его ребенок погибли. Жена подрывника была зла на наших ребят. Моя реакция, когда я узнал об этом, была такой: «Не живите с террористом-смертником».

В ответ на это мы стали быстро оценивать обстановку, как только входили в здание. Нужно было действовать быстро и опережать в принятии решений террористов. Войти и оценить, после чего продолжить «зачистку» или выйти. Всё должно было происходить в течение нескольких секунд, и все участники должны были смотреть по сторонам. Если что-то было не на месте или казалось странным, следовала немедленная эвакуация.

Несколько раз это спасало нам жизнь. В одном случае отряд вошел в дом и увидел, что он совершенно пуст, — кроме мобильного телефона на столе там не было ничего. Это показалось кому-то странным, и он потребовал немедленной эвакуации. К счастью, все успели выбраться из дома до того, как зазвонил телефон и дом взлетел на воздух.

Хитрость состояла в том, что никогда нельзя было привыкать делать одно и то же, одним и тем же способом, в любое время. Наличие шаблона в виде типового порядка действий в Могадишо позволило противнику изучить наши привычки и придумать ответные меры. Я постоянно менял способы подхода и приближения к объектам.

Летом, для нанесения удара по центру Багдада, я использовал «Маленькие птички» и транспортные средства одновременно. В жаркую погоду люди спали на крышах. Проблема для нас заключалась в том, что некоторые из них сбрасывали гранаты и минометные мины на группы, когда мы подходили к их дверям, поэтому перед нами стояла задача зачистить крышу, чтобы защитить штурмующих на земле.

Для «Маленьких птичек» это было непросто. Иракские улицы и крыши были густо переплетены электрическими проводами и телевизионными антеннами. Если летчики теряли осторожность, в их двигатели могли засосаться одеяла и подушки и свалить вертолеты на крышу. И опять же, нам приходилось узнавать об этом на собственном опыте, когда один из штурмовиков во время одной из таких аварий потерял ногу. Но летчики «Ночных сталкеров» были лучшими в своем деле, поэтому мы сделали так, чтобы это работало, и наносили удары по плохим парням с крыши и с земли одновременно.

Враг изменил свою игру, мы приспособились. Смерть стала альтернативой.

*****

Однако из всех мест, где мы побывали, Фаллуджа была самой жестокой. Для меня Фаллуджа и Могадишо являлись городами-побратимами. Оба населенных пункта были жестокими, опустошенными войной, контролируемыми циничными, жаждущими власти демагогами, которые манипулировали невежественными, невостребованными молодыми людьми, чтобы те выполняли их грязную работу — молодыми людьми, которых учили ненавидеть американцев.

По мере того как враг наращивал уровень насилия, мы тоже наращивали свои усилия. Поступал вызов, гремел хэви-металл-рок, и мы один за другим поглощали «Рип Итс», доводя себя до того, что я бы назвал контролируемым безумием, если такое вообще возможно. Мы были похожи на акул, доводящих себя до неистовства. Хищники, чувствующие кровь в воде от своей добычи.

На войне так бывает: чтобы убивать без колебаний, нужно сначала расчеловечить врага. Не позволяйте себе думать, что он считает себя патриотом или что ему промыл мозги шейх или аятолла, ради собственной власти убеждающий неграмотную, нищую молодежь, что, убивая американцев, они выполняют волю Бога. Даже не думайте о том, что у него могут быть жена и ребенок, молящиеся за его возвращение с войны.

Когда мы были на войне, мне было наплевать, кого мы убиваем, если они представляют угрозу. Я был таким же жестоким и безжалостным, как и все. Мне хотелось быть таким. Я должен был быть таким. Убить врага — единственный способ вернуть всех своих людей домой в целости и сохранности. Не больше, не меньше; и все, что меньше, оставалось моим самым большим кошмаром. Я ненавидел ситуацию, когда, будучи сержант-майором, вынужден был отправлять других людей в дверь впереди себя. Я бы предпочел пойти первым, чем допустить, чтобы что-то пошло не так, пока я стою позади своих ребят.

Бои в Фаллудже были жестокими и неумолимыми. Мы преследовали иностранных боевиков, контрабандистов, которые их привозили, и изготовителей бомб. Противник окапывался и превращал город в очередной Могадишо с окопами. Я с ужасом думал о том, что мне приходится вести своих людей в такой обстановке: нас было недостаточно, и у нас не было достаточно вооружения для такого рода продолжительных боев.

Наследием Подразделения было спасение заложников и уничтожение особо важных целей, будь то террористы, тираны или наркобароны. Мы были созданы для того, чтобы получить задачу, выполнить ее и вернуться домой, а не проводить по десять операций в сутки изо дня в день. Мы не были похожи на фронтовые подразделения с большим количеством людей и огневой мощи. И казалось, что все тоже пытаются выполнять нашу работу: рейнджеры больше не выставляли охранение и не удерживали позиции, они выбивали двери и охотились за важными целями.

В ту темную ночь противостояния на блокпосту, вместе с адмиралом М. среди нас, хорошей новостью было то, что спецоперация прошла без заминок. Объект чуть не совершил роковую ошибку, когда услышал, как взломщик выбивает дверь, и вбежал в комнату с АК-47. Он выронил оружие за мгновение до того, как его мозги были бы выбиты парой пуль. Через минуту он и еще шесть задержанных — мужчины и женщины — сидели на полу с застегнутыми наручниками руками за спиной.

Наш объект был худым, хрупким и напуганным человеком. Когда я начал его допрашивать, он обмочился. Это был бывший представитель режима, который теперь зарабатывал на жизнь тем, что изготавливал бомбы и взрывные устройства для тех, у кого были деньги, чтобы заплатить ему за грязную работу. Сколько по его вине погибло невинных людей и американских солдат, можно было только догадываться. Допрашивая обосранный, рыдающий, лживый кусок дерьма, я жалел, что у него не хватило смелости оказать сопротивление, когда мы вошли в дверь.

На столе в гостиной были обнаружены схемы изготовления бомб; во дворе перед домом был зарыт большой тайник с материалами для СВУ — 105-мм артиллерийские снаряды, старые мины, взрывчатка и капсюли-детонаторы, а также мобильные телефоны и устройства для открывания гаражных дверей, предназначенные для подрыва.

Когда мы собрали все, за чем приехали, и погрузили пленных, те из нас, кто был в BMW, уехали. Остальным было велено подождать три минуты и следовать за нами.

Повернув за угол и выехав из района на шоссе, мы наткнулись на блокпост с горящими бочками и восемью вооруженными людьми. Когда мы замедлили ход и оказались в окружении, мое тело взяло себя в руки и приготовилось к бою.

Я направил свой ствол на парня, который, похоже, был главным. Я видел только его глаза и пряди черных волос, выбивавшиеся из-под шемага, которым он обмотал голову. Его взгляд метнулся к винтовке водителя, опустившего окно — он должен был знать, что независимо от того, каким будет исход, он умрет первым.

Это был один из тех моментов, когда время замирает. Все наши жизни — их и наши — повисли на волоске. В ту ночь плохой парень сморгнул. Он решил жить, а значит, и все мы выбрали жизнь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Октябрь 2004 г.

Багдад, Ирак

Как же мне хотелось вернуться домой! Измотанный физически, а еще больше эмоционально и психологически, я существовал на «Прозаке», «Амбиене», «Рип Итсе», адреналине и обезболивающих таблетках. Мое тело и разум представляли собой кипящий котел из враждующих химических веществ, которые проявлялись в агрессии, ненависти, отвращении к себе, депрессии, тревоге и суицидальных мыслях. Во время сна меня преследовали лица мертвых и крики живых.

Другими словами, я находился в полном дерьме. Вся эта бочка дерьма, которую я накапливал в себе со времен Сомали, была переполнена и выливалась через край, разлагаясь на иракской жаре.

Как же так получилось, что спецназовец, Sine Pari[51], не имеющий себе равных, человек, прекрасно обученный убивать врагов своей страны без колебаний и эмоций, оказался в таком дерьме? Или еще лучше — как добросердечный паренек из Индианы, который любил свою семью и просто хотел играть с друзьями, который плакал, просматривая «Язык нежности»[52],превратился в пустую, лишенную сострадания, злобную оболочку того, прежнего мальчика?

Позвольте мне попытаться нарисовать вам картину. А вы расскажите мне, что вы видите.

Представьте себе, что вы живете в страхе, в состоянии непрекращающегося стресса и тревоги, в постоянном состоянии адреналинового возбуждения, повышенной настороженности на протяжении девяноста дней подряд. Вы подсаживаетесь на дэт-метал, хард-рок и ярость, вызванную кофеином и таблетками, десять, а может, и больше раз в день.

Приходит вызов, и вы надеваете кевларовый жилет и шлем, проверяете свое оружие и оружие своих товарищей. Убеждаетесь, что у вас достаточно гранат, запасных магазинов с патронами, очков ночного видения, воды, снаряжения для выживания, жгутов и медицинских препаратов, которые можно засунуть в зияющие кровавые раны, в случае, если вы или кто-то из ваших людей лишится конечностей.

Если вы командир отряда или группы, вы разрабатываете план, который, как вы надеетесь, позволит выполнить боевую задачу без собственных потерь, пока в помещении грохочет песня «Завоюй всех» группы «Бегемот»:

Ни один из твоих пустых богов никогда не встанет выше меня,

Ни один из твоих слабых братьев никогда не разделит мою кровь.[53]

А в это время люди, которых вы скоро подставите под удар, с оскаленными ухмылками и горящими глазами хлопают друг друга по плечам и кричат в лицо: «Убей гаденышей!» и «Тиль Вальгалла!»

Когда у вас есть план — и молясь, чтобы вы ничего не упустили, ничего не испортили, — вы отдаете боевой приказ. Дверь распахивается, и вы со своими людьми выходите в палящий зной дня или в ночь с зеленым отливом. В воздухе пахнет дизельным топливом, выжженным на Солнце цементом — как на стоянке грузовиков в жаркий день на Среднем Западе — и еще, да поможет мне Бог, смертью и экскрементами. Вонью, от которой невозможно избавиться.

Обвешанные восемьюдесятью фунтами «легкого» снаряжения плюс оружие, вы бежите на погрузку к вертолетам, и усаживаетесь задницей в двери грузового отсека, болтая ногами в пространстве. Поднимаетесь в небо, лопасти вертолета бьют по воздуху, как боевой барабан, и вы летите над городом в ожидании, когда местные жители начнут в вас снизу стрелять. Иногда они стреляют ради забавы, как дети, разбивающие машины у себя дома, только это реально и потенциально смертельно; а иногда они действительно пытаются вас убить.

Вероятнее всего, вы вжимаетесь в бронетранспортеры, идущие в первых рядах, двигатели которых рычат, а танки угрожающе грохочут неподалеку. Или в седаны BMW, если вы пытаетесь незаметно смешаться с местными жителями.

Но чаще всего вы находитесь в наземных транспортных средствах. Выезжая из крепостной стены, известной как «Зеленая зона», вы молитесь, чтобы за воротами вас не поджидала мина или террорист-смертник. Затем вы отправляетесь в «Красную зону» — любую часть города, а также Фаллуджу, Рамади или любую другую маленькую деревню в пустыне, которая не находится под контролем хороших парней.

Вы знаете, что, как бы хорошо вы ни были обучены, это не защитит вас от придорожных бомб, достаточно больших, чтобы перевернуть бронетранспортер, или способных пробить дыру в боку раскаленным металлическим ударным ядром, который будет носиться вокруг, как бешеный шершень, разрывая и сжигая всех, кого он ужалит. Если будет подрыв на СВУ, то в лучшем случае плохие парни уберутся восвояси; в худшем и наиболее вероятном варианте — после того, как машину остановит взрывное устройство, они откроют огонь из пулеметов, пока вы будете пытаться спасти раненых и тех, кто попал в ловушку.

Враг прячет подрывные заряды повсюду. Самодельные бомбы в мертвых ослах, в собаках, под кучами мусора. Иногда они прокладывают туннель под дорогой и взрывают ее снизу. Изобретательности скучающего террориста нет предела.

Прибыв на место проведения спецоперации, вы наносите мощный удар, чтобы преодолеть сопротивление, или же подкрадываетесь в темноте, как ночные воры, чувствуя, что у вас за спиной тысяча глаз, а может, и прицелов. Кто-то взламывает дверь, и группа вваливается в здание, где, как вы надеетесь, обитатели спят или настолько потрясены вашим внезапным появлением, что едва могут соображать. Или же вы входите в дом, полный вооруженных людей, готовых вступить с вами в перестрелку. Может быть, они ждут вас на противоположной стороне улицы, а в квартире заложена взрывчатка. Дело в том, что вы никогда этого не знаете наверняка.

Вам хочется игнорировать вид того, что пули делают с человеческими головами и телами, но вы никогда не сможете выкинуть это из головы, и пытаетесь сдержать гнев, когда обнаруживаете оборудование для изготовления самодельных взрывных устройств, жилеты смертников и автомобили, переоборудованные для того, чтобы на них можно было въехать на переполненный рынок и убить невинных мужчин, женщин и детей, сея ужас и горе, точно так же, как фермеры сеют семена.

Рыча, как бешеный волк, вы выстраиваете задержанных для допроса, пока шок от захвата еще свеж. Выявляете тех, кто наложил в штаны или трясется и потеет от страха — эти заговорят. Обращаете внимание и на тех, кто ухмыляется или смотрит на вас с нескрываемой ненавистью, зная, что правила ведения боя — правила, которые они не соблюдают, — защитят их. Вам хочется пустить им пулю между глаз, потому что они знают, и вы это знаете, что если их не обвинят в преступлениях, то отпустят в течение трех дней, чтобы они снова принялись замышлять убийства американцев и невинных иракцев.

Когда вы заканчиваете, то возвращаетесь в «Зеленую зону», сдаете пленных и возвращаетесь в жилые помещения, чтобы дождаться следующего вызова. Но времени на то, чтобы дать адреналину, таблеткам и кофеину выветриться прежде, чем придется делать все заново, никогда не хватает, поэтому вы занимаетесь спортом, тренируетесь в стрельбе на стрельбище, читаете донесения разведки. И остаетесь начеку, не теряя бдительности, иначе вы можете умереть.

Когда вы возвращаетесь после крайнего ночного «удара» и пытаетесь расслабиться и, возможно, немного поспать, то понимаете, что на самом деле не имеет значения, что вы находитесь в «Зеленой зоне». Вы провели столько времени в «Красной», что уже не чувствуете себя в безопасности. Вокруг вас все красное.

Вы пьете пиво с ребятами, несмотря на общий приказ № 1, запрещающий употребление алкоголя. Глотаете таблетки, которые армия дала вам от тревоги, депрессии, боли, и чтобы помочь отдохнуть. Вокруг вас разносится храп тех счастливчиков, которые могут спать. Вы видите, какие муки они испытывают, когда лежат, дергаясь и рыча, убивая кого-то, где-то, или просто пытаясь пережить кошмары. Остальные сотрудники группы — те, кто не может уснуть, — кричат и вопят, играя на игровых приставках или в какую-нибудь другую игру.

Снаружи доносится гул прилетающих и улетающих вертолетов, лязг танковых гусениц и рев дизелей других машин — звуки заглушаются стенами дома, но присутствуют постоянно. Вы лежите на своей койке и таращитесь в потолок или в дно койки сверху, заново перебирая в памяти все те ужасные вещи, которые вы видели, слышали и делали. Подросток, задыхающийся в своей постели, с кровавой пеной на губах, с глазами, полными паники; женщина со своим ребенком, рыдающие над изрешеченным пулями телом мужа и отца. Вы снова смотрите в умирающие глаза человека, которого убили много лет назад. Свежая и запекшаяся кровь ваших врагов и друзей на вашем лице и руках. От видений, звуков, ощущений и вони войны никуда ни спрятаться, ни скрыться.

Если вы достаточно измотаны, и вам повезло, если вас не выкинуло из кровати взрывом бомбы или ракеты, то вам удается заснуть на несколько часов. Работа превратила вас в ночного хищника, который охотится ночью, а днем отдыхает.

Когда вы встаете, то не чувствуете себя освеженным. Вы просто физически способны продолжать и делать все заново. Час за часом. Операция за операцией. День за днем. Неделя за неделей. Месяц за месяцем.

Девяносто дней. С неумолимой неотвратимостью, один за другим. Боевых выходов столько, что все они складываются в одно гигантское дерьмовое воспоминание, и настолько переплетаются в вашей голове, что вы не в состоянии сказать, где у них начало и где конец; и если уж на то пошло, в какой день они произошли или в каком году. Вы даже не знаете, что произошло первым. Это жизнь, которая летит на быстрых, жестоких американских горках, которые не останавливаются, чтобы отпустить вас, пока вы не поймаете пулю или какой-нибудь необразованный террорист с безумными глазами не выбьет вас из колеи. Или вы сами не прыгнете и не покончите с этим.

Не поймите меня неправильно. Я не жалуюсь. Я подписался на это, стал добровольцем. На самом деле, я был добровольцем четыре раза — в сухопутных войсках, в парашютной школе, в армейском спецназе и в Подразделении. Я достиг предела своих физических, эмоциональных и психологических возможностей, чтобы пройти отбор и Курс боевой подготовки операторов, когда 95 процентов тех, кто начинал, не дошли до конца, потому что мне хотелось этого больше всего на свете. И каждый день с тех пор я боролся за то, чтобы доказать, что я все еще принадлежу к этой элитной группе.

Я делал это, потому что любил свою страну. Я хотел защитить свою семью, своих друзей, американских граждан и других невинных людей в мире от бандитов и тиранов, убийц и террористов. Я верил, что сражаюсь для того, чтобы этого не пришлось делать другим и они могли спокойно спать по ночам в своих постелях. Я верил, что нахожусь в Ираке, чтобы принести людям свободу и защитить их от терроризма — терроризма, с которым мы будем бороться у себя дома, если не остановим его там. Я делал это для того, чтобы тем, кому не хотелось этого делать, и не пришлось этим заниматься.

Честно говоря, в моей работе было много такого, что мне нравилось. Мне нравилось быть лучшим в том, в чем мало кто мог сравниться с другими людьми в мире. Мне нравилось чувствовать себя полезным и ощущать, что то, что я делаю, имеет значение для всего мира. Мне нравилось быть воином, который не столько убивает, сколько защищает.

Больше всего я любил ребят, с которыми работал в Подразделении. Во всяком случае, большинство из них. Они были моими братьями, моим племенем, с узами сильнее крови.

Нет, я не жалуюсь. Я просто пытаюсь объяснить, почему не является тайной тот факт, что парни возвращались травмированными и израненными до глубины души. Но большинство, включая в то время и меня, не могут в этом признаться, поскольку это считалось бы слабостью. Когда-нибудь, много лет спустя, именно за ними я буду присматривать, именно им больше всего нужна будет помощь. Тихим, но по всему сильным людям.

*****

На обратном пути в Штаты я думал о Валгалле, мифическом скандинавском рае для воинов. Мы использовали фразу «Тиль Валгалла», чтобы настроиться на битву, как будто это должно было заставить нас чувствовать себя лучше, что если мы не вернемся, то встретимся там снова. Потом мы снова будем сражаться весь день, умирать славными смертями и снова подниматься на закате, чтобы пировать и пить медовуху в большом зале. Вроде того, как в детстве я играл с друзьями в войнушку, а потом меня звали домой на ужин. Только в роли взрослого солдата, когда ты умирал, ты оставался мертвым.

Мне стало интересно, в какое место я попаду, если погибну в бою. Мне не хотелось, чтобы это была Валгалла. Я не хотел убивать и быть убитым на протяжении целой вечности. Мне хотелось мира и не хотелось больше причинять боль.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ноябрь 2010 г.

Форт-Брэгг, Северная Каролина

— Остановитесь!

Лимузин затормозил, заскрипев по гравию на обочине одинокой дороги, проходящей через учебный полигон Форт-Брэгга. Я рывком открыл заднюю дверь и, пошатываясь, выбрался наружу.

Мы с Кристин и несколькими знакомыми парами из Подразделения ехали на ужин в Саузерн-Пайнс, который должен был стать праздником. Я только что официально уволился из армии после небольшой церемонии в штабе Подразделения и должен был с нетерпением ждать выпивки и стейка. Но меня внезапно затошнило.

Споткнувшись в высокой траве, по которой я ходил более двадцати лет во время тренировок, я нагнулся, и меня вывернуло наизнанку. Рвота была безостановочной и сильной, словно я пытался очиститься от какого-то темного яда.

В любое другое время мою тошноту можно было бы списать на то, что я слишком много выпил. Я был настоящим алкоголиком, но за весь тот день не выпил ни глотка. Полагаю, отчасти это могло быть связано с тем, что я весь день ничего не ел. Горстка таблеток, которые я принимал от боли, тревоги и депрессии, могла оказаться тяжелой на голодный желудок. Но дело было не в этом.

Настоящая причина заключалась в том, что у меня болело сердце. Это было предательство. Меня ранили до глубины души; казалось, что люди и организация, которым я отдал лучшие годы своей жизни, меня целенаправленно унизили и выбросили на помойку.

Мои друзья и семья остались сидеть в машине, недоумевая по поводу моего внезапного приступа тошноты. Уверен, они решили, что я тайно пил, но забравшись обратно в машину, я объяснил это «автомобильной болезнью».

Мы продолжили путь как ни в чем не бывало. Глядя в окно на Солнце, садящееся за соснами на западе, я никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким и потерянным.

*****

Прошло почти ровно шесть лет с тех пор, как я вернулся домой после второй служебно-боевой командировки в Ирак, которая стала для меня повторением первой. Вы фантазируете о большом возвращении домой — все будут рады тебя видеть; будет много любви, «я так рада, что ты дома» и вот это вот всё. Вы играете с сыном в мяч; отдыхаете за коктейлем, флиртуете с женой, пока не приходит время ложиться спать. Вы думаете, что теперь, когда вы в безопасности, то можете расслабиться и выбросить все это дерьмо из головы. Заглушить призраков. Пусть все плохое выветрится, как воздух из воздушного шарика.

Это продолжалось около трех дней. У Кристин была работа на полную ставку и своя жизнь, а я был лишь раздражителем. Томас учился в школе и почти все время отсутствовал днем, а потом рано ложился спать. Это было вполне нормально. Я был для него чужим, и не знал, как общаться с шестилетним мальчиком. Мне хотелось играть с ним, но я уже не знал, как это делать. Я знал, что люблю его, но не мог этого показать. Я чувствовал себя мертвым внутри.

Устав бороться с болью, я наконец пошел и проверил свою спину. Магнитно-резонансная томография показала, что я получила обширный разрыв межпозвоночного диска, когда на меня упало снаряжение. Из-за этого у меня развилась «отвисшая нога»[54], которая и являлась причиной того, что я спотыкался и оступался.

Вдобавок к лопнувшему межпозвоночному диску в шее у меня теперь был еще и дефектный диск в спине. Правое плечо постоянно болело, но я списывал это на проблемы с шеей и просто продолжал двигаться вперед. Меня беспокоило то, что из-за моих физических недугов мне было трудно идти в ногу с молодыми ребятами. Поскольку я занимал руководящую должность, это было не так уж необходимо, но мне никто не мог этого сказать; я скрывал это как мог и тренировался столько, сколько позволяло мне мое тело, чтобы меня не уволили или не заменили.

В начале 2005 года мне предложили стать главным сержант-майором эскадрона боевого обеспечения. Это означало, что я буду отвечать за всех «специалистов» Подразделения, которые обеспечивали работу штурмовых эскадронов в полевых условиях. В их число входили наши группы по работе с оружием массового поражения и особо мощными взрывчатыми веществами, которые по мере необходимости могли быть развернуты в боевых условиях. В эскадроне также были специалисты по проникновению на особо защищенные объекты, эксперты по обезвреживанию взрывчатых веществ, а также другие необходимые специалисты для обеспечения боевых действий.

Я был не в восторге от такого предложения. Это означало, что мне придется много заниматься кабинетной работой, и меня не отправят в служебно-боевую командировку. Как и любой другой оператор, я хотел попасть в штурмовой эскадрон. Знаю, это звучит как противоречие — с одной стороны, я ненавидел пребывание в Ираке и устал от убийств; но после нескольких недель, проведенных дома, я чувствовал себя неудачником и как отец, и как муж, но по крайней мере, знал, что умею воевать. Это было то, чему меня учили, и среди своих братьев по оружию я знал, что меня любят.

Однако командование настаивало. По их словам, это была важная работа, и они хотели, чтобы я взялся за нее. Я не знал, как относиться к подъему по карьерной лестнице — чем выше ты поднимался, тем меньше видел действий и тем больше времени проводил, сидя на заднице и печатая на машинке. Но это была та траектория, по которой я двигался, поэтому с неохотой согласился. 2005 год оказался тяжелым для Подразделения. Во взаимодействии с 6-й командой «морских котиков» и другими подразделениями регулярной армии и морской пехоты наши эскадроны участвовали в операции «Змеиные глаза», целью которой было уничтожение местных сетей боевиков, особенно «Аль-Каиды» в Ираке. Операция была направлена против «посредников» — системы финансовой поддержки, вербовщиков и производителей СВУ — по всей стране.

В мае, во время выполнения задания вблизи сирийской границы, был убит оператор подразделения Стивен Лангмак, что стало первой безвозвратной потерей в Подразделении со времен смерти Энди Фернандеса в 2003 году. Отряды, в том числе штурмовые группы подразделения, столкнулись с новым уровнем изощренности и жестокости противника, поскольку наряду с иранским влиянием, в Ирак проникало все больше иностранных боевиков, подготовленных в лагерях за рубежом.

Затем 17-го июня штурмовые группы Подразделения брали штурмом дом в Аль-Каиме, недалеко от места гибели Стива, нацелившись на боевиков «Аль-Каиды» невысокого уровня. Но враг оборудовал внутри здания бункер, и операторы попали в ловушку. Прежде, чем группа смогла отступить, двое из них, мои друзья Майкл Макналти и Роберт Хорриган, были убиты. На дом была сброшена высокоточная бомба, уничтожив повстанцев, но потеря еще двух парней стала катастрофической.

Затем, 25-го августа, еще три оператора подразделения и рейнджер погибли, когда их бронемашина была уничтожена противотанковой миной.

Слышать о гибели друзей и других операторов было ужасно. Теперь я понимал, насколько беспомощными чувствовали себя другие эскадроны Подразделения, когда узнавали о том, что происходит в Могадишо. Мне казалось, что я подвожу этих ребят, сидя в своем безопасном месте за столом.

Такое количество потерь оказалось катастрофическим для такого маленького Подразделения, как наше, не только с точки зрения оперативной численности, но и с точки зрения влияния на наше сообщество, особенно на семьи. Даже если вы не были близкими друзьями со всеми ребятами, вы все равно знали, кто они, видели их с женами и детьми. Это были люди со своей жизнью и потребностями. Люди, которые ушли навсегда.

У нас сплоченное сообщество, но мой гнев вернулся. Я хотел убивать террористов, но вымещал его на всех остальных.

В январе 2006 года, когда я служил сержант-майором эскадрона боевого обеспечения, меня отправили в Ирак, где я стал главным сержант-майором тактической группы. Когда в марте меня отправили домой, особого счастья я не испытывал. Знаю, это прозвучит странно, но я не чувствовал себя там в безопасности. Кристин и слышать не хотела ни об Ираке, ни о моих проблемах.

Конечно, в том, что наш брак увядал на корню, виновата не Кристин. Я был полным мудаком — легко выходил из себя, вспыльчивый, эмоционально отстраненный, постоянно пил. Но мне не с кем было поговорить о том, что я испытывал: ни с ней, ни с семьей, которая просто беспокоилась, ни с другими парнями в Подразделении, которые посчитали бы меня слабаком, ни с психологами подразделения, которые могли бы отметить меня перед командованием как непригодного. Сейчас я очень жалею, что у меня не было возможности поговорить с кем-то, не беспокоясь о том, что это поставит под угрозу мою карьеру или повлечет за собой клеймо, которое накладывается на психологические проблемы.

В 2007 году меня дважды отправляли в Ирак — на месяц в начале года и затем с апреля по август — снова в качестве главного сержант-майора тактической группы.

Я понимал, что это большая честь — стать главным сержант-майором тактической группы и получить это задание, пусть даже только в Ираке и пусть временно. Это был знак доверия со стороны командования, но для меня все это было неважно; мне хотелось снова оказаться в бою. Как ни странно, непосредственный бой был единственным событием, когда я чувствовал себя в своей естественной стихии; нигде более я не чувствовал себя в такой безопасности, как в случае, когда я ставил на кон свою жизнь.

В бою я должен был быть хладнокровным, и невозмутимым голосом по рации раздавать указания и перемещать людей, запрашивая средства для подавления огня противника. А дома я мог быть яростным зверем. Я закидывался таблетками, как будто это были конфеты M&Ms, и запивал их ромом «Капитан Морган» и «Спрайтом». Я был агрессивен в общении как дома, так и на службе. Я стал тем, с кем никто не хотел разговаривать; я знал это, но не мог выйти из режима мудака. Я чувствовал, что меня перестали уважать в Подразделении, хотя был уверен, что все еще могу справиться с работой.

*****

Затем, осенью 2007 года, мне сообщили, что на меня возлагается большая ответственность — должность главного сержант-майора эскадрона. Но это будет не один из первоначальных трех; меня попросили создать четвертый штурмовой эскадрон, эскадрон «D». Влияние непрекращающейся войны в Ираке на Подразделение было таково, что три эскадрона были измотаны. Во время войны в Ираке Подразделение понесло реальные потери; уровень потерь у нас составлял 20 %, а половина операторов была награждена «Пурпурными сердцами».

Это была огромная ответственность и, как мне казалось, вершина моей карьеры. Кто-то проявил исключительное доверие ко мне, предоставив мне возможность работать над формированием совершенно нового эскадрона вместе с его командиром, офицером, которого я обучал, будучи инструктором на КБПО.

Весной 2008 года я пришел на медосмотр уже в возрасте «за сорок», который иногда называют «поцелуем смерти». Как обычно, меня проверили, взяли кровь, и я вернулся к работе, думая, что все в порядке.

Церемония ввода в строй нового эскадрона состоялась 6-го июня 2008 года, в годовщину дня «Д», дня вторжения в Нормандию. Эта дата казалась для эскадрона «D» подходящей — эскадрон, созданный для войны.

Я совсем забыл о медосмотре, когда меня вызвали в медпункт, где сообщили, что у меня «нулевой» уровень холестерина.

— Ну, это же хорошо, не так ли? — спросил я.

Оказалось, что нет. Нулевой уровень холестерина — это не нормально. Доктор спросил меня, какие лекарства, какие добавки или какие «иные» препараты я принимаю. Я объяснил, что, кроме рецептов, которые они мне выписали, я принимал практически все, что мог достать в магазинах питания, чтобы восстановиться после всех операций.

Об одном препарате, который я, не подумав, заказал через Интернет, я рассказал доктору. Он назывался «Нольвадекс», и, как мне сказали, он повышал уровень тестостерона, помогая организму восстанавливаться и наращивать мышцы без использования стероидов.

Доктор ничего особенного не ответил, и я отправился домой, размышляя, что же все это значит. Поздно вечером мне позвонил командир моего эскадрона. Мы были друзьями и хорошо сработались, и нам обоим не терпелось ввести наш новый эскадрон в строй. И все же было странно, когда он сказал, что хочет приехать ко мне домой, чтобы поговорить. Он сказал, что врач сказал ему, что мои показатели холестерина вызваны приемом стероидов.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал командир.

Это означало только одно — у меня проблемы.

— Ты можешь просто сказать мне по телефону все, что сочтешь нужным, — ответил я. — Просто сделай это; я не возражаю.

Однако он настаивал на том, что нам нужно переговорить с глазу на глаз. Он уже собирался в дорогу.

В ожидании его приезда, я попросил у Кристин «Ксанакс»[55]. Я чувствовал, что качусь по спирали вниз, и подумал, что это может помочь. Я не принимал никаких стероидов и не знал, откуда взялась эта информация.

Когда прибыл командир, мы сели, чтобы он мог сообщить мне плохие вести. Командир Подразделения снимает меня с должности главного сержант-майора эскадрона из-за употребления стероидов. Я был шокирован, но не стал спорить. Это было бессмысленно. Если заговорил сам командир Подразделения, значит, так тому и быть. Мой командир эскадрона просто сообщал новости.

Помните, как в детстве ко мне подходил хулиган, обзывал меня, бил по лицу, по яйцам, а я просто стоял и плакал? Это было похоже на то. Я не плакал, по крайней мере, не при нем, но был близок к этому. В остальном я чувствовал себя так, словно меня только что обозвали обманщиком, лжецом, а потом дали по яйцам. А когда он ушел, я рыдал несколько часов.

Позже я узнал, что «Нольвадекс» часто принимали те, кто принимал стероиды, чтобы нейтрализовать некоторые побочные эффекты, в том числе негативное влияние стероидов на уровень тестостерона. Увидел ли доктор что-то в моем приеме «Нольвадекса», на который я должен был получить рецепт, или это была лабораторная ошибка, я тогда не знал. Однако несколько месяцев спустя, попросив знакомого врача из Армейского медицинского центра Вомака помочь мне разобраться в случившемся, он сказал, что это точно была лабораторная ошибка. Ни у кого, сообщил он, не бывает нулевого уровня холестерина. Я стал жертвой быстрого принятия решений, а идти против решения командира, будь оно основано на фактах или на необоснованной информации, — это не то, что сделало бы большинство. Поэтому решение осталось в силе, и я был снят с должности главного сержант-майора.

Другого наказания не последовало, и в звании меня не понизили. Но это был конец моей человеческой сущности. Я стеснялся ходить на работу, а если и ходил, то избегал столовой, чтобы не думать о том, что все смотрят на меня и задаются вопросом, почему меня отстранили. Я стал банкротом. Неудачником.

Поначалу мои друзья защищали меня. Но, хотя они и поддерживали меня за глаза, я не помню, чтобы кто-то за меня заступился. Кто захочет рисковать своей карьерой или подвергнуться остракизму за то, что поддержал меня?

В конце концов даже поддержка сошла на нет. Мои друзья продолжили жить своей жизнью в Подразделении, а я исчез. И по сей день я не могу описать свою боль от этого.

Я не знал, что с собой делать. У меня не было работы, но, когда до пенсии оставалось всего два года, мне нужно было оставаться на службе. Я согласился на то, что предложило Подразделение, — специальную миссию в Ираке. О ней я до сих пор не имею права рассказывать, разве что скажу, что это была «разведывательная миссия». В любом случае, длилась она недолго.

Перед отъездом в Ирак мне сделали магнитно-резонансную томографию плеча. Примерно через месяц после отправки мне позвонил врач Подразделения, и сообщил, что я должен вернуться домой: мое плечо оказалось более серьезной проблемой, чем можно было представить. Он сказал, чтобы я не брал в руки ни рюкзак, ни что-либо еще тяжелое — у меня была разорвана суставная губа, которая почти полностью исчезла, и мне срочно требовалась операция.

*****

После того как я немного восстановился после операции, никто не знал, что со мной делать. Поэтому меня назначили офицером по связи и координации в школу, расположенную чуть дальше по дороге, где бойцов спецназа обучали стрельбе и тактике ближнего боя. Ребята, с которыми я работал, были первоклассными операторами спецназа. Я по-прежнему любил преподавать, и это, вероятно, стало моим спасением.

После работы я превращался в затворника. Напивался до беспамятства каждый вечер, перестал отвечать на личные телефонные звонки. У меня даже не было домашней жизни; я был просто человеком, который жил в одном доме с Кристин и Томасом, ночуя в свободной спальне.

Наконец, в 2010 году пришло время уходить на пенсию. По правде говоря, меня вполне устраивало получить документы и больше никогда не переступать порог Форт-Брэгга, поэтому мне не хотелось устраивать церемонию ухода на пенсию, я хотел просто раствориться в новой жизни. Однако командир эскадрона «С», который также был одним из моих курсантов на КБПО, попросил меня провести церемонию в старом классе моего эскадрона.

Я возражал. Мне было горько, мне просто хотелось покончить с этим. Но он считал, что мне нужно такое завершение карьеры, и не переставал давить на меня. Наконец я сдался, и в тот знаменательный день приехал на стоянку Подразделения вместе со своей семьей.

Дело в том, что я уже знал, что что-то случилось. Последний нож в спину. Накануне я зашел в отдел кадров, чтобы подписать кое-какие бумаги, и заметил, что во время церемонии мне будет вручена награда. Я был представлен к награждению орденом «Легион почета», который вручается за «исключительно достойное поведение при выполнении выдающихся заданий», и полагал, что заслужил его, однако судя по всему, мне не доведется его получить, а вместо него мне вручат менее значительную награду, которых у меня было уже пять.

Поэтому, увидев стоящего на парковке сержант-майора, я спросил его об этом.

— Мы не хотели представлять тебя к столь высокой награде после того, что произошло, — ответил он.

— Вот как? Не хочешь пояснить? — спросил я. Это был парень, с которым я служил в одной группе на протяжении многих лет. Мы вместе воевали в Сомали. Тогда я разложил матрасы вдоль стен, и один из них не дал осколкам и обломкам попасть в него, когда в дом попала граната от РПГ. Мы вместе проливали кровь.

Он ответил, что не знает, что мне сказать. Он просто стоял с неловким видом.

— Так я и думал, — произнес я и пошел внутрь на церемонию, которой мне не хотелось. Но они еще не закончили пинать меня по яйцам.

В комнате было полно народу. В основном это были сотрудники Подразделения, несколько старых друзей и моя семья. Мне сказали, что на церемонию прибудет генерал Остин «Скотт» М., командир наземных сил во время битвы за Могадишо, а ныне заместитель командующего Силами специальных операций в Афганистане.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, откуда последует следующий удар. На столе были разложены мои награды и грамоты, а также памятная табличка, которую я получу. Но кое-что отсутствовало, кое-что очень заметное, то, что значило для меня больше всего на свете — вымпел моего подразделения.

Вымпел подразделения — это маленький флажок, который выносит личный состав вместе с другими флагами во время торжественного построения. По традиции при выходе сотрудника в отставку, вымпел помещают в рамку под стекло, и дарят уходящему. Теми, кто служил, вымпелы ценятся так же, как и любая награда, но, судя по всему, получать мне его не придется.

Я снова поинтересовался у главного сержант-майора, что происходит.

— Последние два года, Том, — ответил он, затаив дыхание.

— Последние два года я делал то, о чем вы меня просили, — сказал я, — не говоря уже о восемнадцати предыдущих.

Но он просто остался стоять на месте, не зная, что сказать.

Я не мог поверить в происходящее. Это было прямое нападение на мою жизнь, на все, что я сделал для Подразделения, на мою преданность. Подобное унижение стало моей наградой за двадцать пять лет службы в армии, за звание солдата года, за службу в парашютно-десантных частях, в спецназе и за двадцать лет службы в Подразделении.

За то, что я заслужил пять Бронзовых звезд, две из которых — за доблесть: одна — за участие в самой продолжительной перестрелке в армии США со времен Вьетнама, другая — за участие в поимке Саддама Хусейна. И за все остальные награды и благодарности, которые мне были вручены за эти годы. Я никогда не обращал на них особого внимания, думаю, и Подразделение тоже.

По-видимому, после многочисленных командировок в Ирак в качестве командира группы и сержант-майора отряда и сотен боевых задач по выслеживанию террористов и повстанцев, проходя через двери, за любой из которых могла оказаться смерть, вымпел моего подразделения оказался слишком непомерной наградой. Не говоря уже о службе в качестве сержант-майора эскадрона и, наконец, главного сержант-майора, самого высокопоставленного военнослужащего в самой элитной воинской части страны.

Возможно, было бы лучше, если бы меня застрелили на входе в дверь. Тогда я бы наверняка получил вымпел, а также сложенный флаг, переданный моей вдове.

Я брал на себя другие опасные и тайные задачи в таких уголках мира, о которых большинство американцев никогда не слышали и тем более не знали, что люди там замышляют их убить. И останавливал их.

Моя жизнь была поставлена на кон больше раз, чем я могу сосчитать. Мое тело было изранено, в голове царил бардак. Моя преданность службе стоила мне двух браков, а третий трещал по швам. Я отдалился от сына, почти не общался с родителями, братьями и сестрами, друзьями. Я скорбел о тех, кто не вернулся домой с поля боя, а также о тех, кто вернулся, но был так же сломлен, как и я. И вот такую я заслужил благодарность? На самом деле это было мое наказание. Отбор действительно продолжается, до того дня, когда ты уходишь. Тогда вы остаетесь судить самих себя, помня все свои промахи и ошибки и не помня ничего хорошего.

Когда меня отстранили от работы в эскадроне «D», я пытался продолжать быть хорошим солдатом. Я говорил себе, что это просто Подразделение защищает себя. Что, наконец, после двадцати лет командование решило, что я больше недостаточно хорош. Я ожидал, что когда-нибудь это произойдет, но не таким образом.

В тот день мне пришлось сдерживать слезы, слушая, как генерал Миллер рассказывает о моем героизме в Сомали, Ираке и других местах, а также личные истории о том, как мы все тренировались и развлекались по всем Соединенным Штатам. Это было очень приятное и личное посвящение, но, в конечном счете, для меня все это казалось просто бессмысленными словами. Я знаю, что он имел в виду, и что они были приятным свидетельством того, как он меня оценивал и воспринимал, но я был опустошен.

После речи генерала Кристин подарили цветы, а моему сыну Томасу, — ленточку с какой-то фигней, чтобы приколоть к моей форме. Мне вручили традиционную простую треугольную деревянную памятную табличку с эмблемой Подразделения и единственным словом: «Спасибо».

Когда все закончилось, я наклеил на лицо дежурную улыбку и пожал руки. А затем уехал сразу же, как только смог.

Кристин арендовала лимузин, чтобы отвезти нас и наших друзей на ужин. Когда мы проезжали через ворота Подразделения, я молчал, пытаясь справиться со всеми своими эмоциями, которые крутились в моей голове, сжимали сердце и когтями впивались в мое нутро. Кто-то принял сознательное решение не рассказывать мне об ордене «Легион почета», и особенно о вымпеле подразделения, чтобы я все равно приехал на церемонию и был унижен. Внезапно меня затошнило.

— Остановитесь.

Я стоял в темноте и вытирал со рта горькую слюну. Мне казалось, что Подразделение использовало меня, а теперь, когда я был сломленным солдатом, завернуло меня в тряпку и выбросило, как кусок мусора. Я всегда любил своих братьев из Подразделения и гордился тем, что служил своей стране. Но Подразделение и те, кто не хотел портить мне настроение и заступаться за меня, ранили меня сильнее всего.

Если бы мне довелось в тот момент умереть, лежа там в траве, где я так упорно трудился, чтобы стать лучшим из лучших, то я бы предпочел такой исход своей жизни.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Май 2013 г.

Сеймур, Индиана

При первой нашей встрече я почти не обратил внимания на симпатичную блондинку. Кажется, я не перекинулся с ней и парой слов.

Все, что я знал, — это то, что она и ее фирма получили контракт на съемку рекламы для показа в кинотеатрах для компании, принадлежащей бывшему оператору Подразделения. Фирма обещала гражданским лицам возможность стать «операторами», входить в здания в стиле ближнего боя и «убивать» ролевых игроков, притворяющихся «зомби», из пейнтбольных ружей.

Я отвечал за «обучение» гражданских тому, как надевать экипировку, заряжать и использовать оружие, планировать задачу, штурмовать здание и спасать мир от зомби-апокалипсиса. Я также руководил действиями по уничтожению «зомби», большинство из которых были бывшими солдатами Сил специальных операций, нуждавшимися в работе. Все выглядело очень фальшиво, но гражданским нравилось играть в войнушку так же, как и мне в детстве.

В тот день, когда нас с блондинкой познакомили, я возмущался, что мне вообще приходится разговаривать с ней и ее группой. Мой босс вдалбливал им, что я «легенда спецназа», а я чувствовал себя обманщиком. Мне также не нравилось, что кто-то использует мое прошлое, чтобы заработать на этом деньги. Но это была работа, а мне нужен был доход.

Я не испытывал желания общаться с представителями «мира искусств». Как по мне, все они учились в дерьмовых колледжах, развешивали лапшу на уши своим зрителям, жаловались на то, что у них все так сложно, и говорили солдатам, как мы неправы, что убиваем людей, — как будто нам действительно нравилось это делать. Эти люди не имели ни малейшего представления о том, через что пришлось пройти мне или другим ребятам.

Оказалось, что я был так же невежественен по отношению к ним, как и они по отношению ко мне. Но чтобы это понять, потребовалось время.

А пока меня водили по кругу, как заезжего пони. Они даже дали мне сценический псевдоним «Баллер»[56] и придумали вымышленную биографию в рекламных целях. Вот как низко я пал с 2010 года.

*****

Десять дней спустя после моей «вечеринки по случаю выхода на пенсию», я оказался в иорданском Аммане, работая на компанию, которая получила контракт на организацию огневой подготовки в Центре подготовки специальных операций имени короля Абдаллы II. Для меня это был идеальный вариант. Мне предстояло работать с иностранными и американскими воинскими подразделениями, причем последние либо направлялись в зону боевых действий, либо прибывали из нее и нуждались в тренировках вдали от места выполнения повседневных задач. Я обустраивал стрельбища и полигоны для отработки навыков ближнего боя, проводил инструктаж, когда это было необходимо, и следил за тем, чтобы у них было все необходимое для лучшей работы.

Я, как и многие другие ветераны боевых действий после увольнения со службы, чувствовал себя за границей комфортнее, чем дома. Именно там были работа и деньги, и там не было давления, связанного с «нормальной» жизнью. Вечная временная командировка, длительность которой равна сроку службы, в городе с барами, гостиницами и служебной квартирой. Это было здорово.

После девяти лет войны возникла процветающая индустрия по поставке «подрядчиков» для частных компаний, особенно из числа бывших ветеранов Сил специальных операций, для обеспечения антитеррористической защиты и безопасности ВИП-персон, а также для обучения военных других стран. Либо такая работа, либо работа на правительство США по обеспечению безопасности Госдепартамента, или же участие в «черных операциях» ЦРУ или Агентства национальной безопасности[57].

К сожалению, для ветеранов боевых действий сил спецназа, почти вся их подготовка сводится к обучению тому, как убивать других людей. Очень мало времени и усилий тратится на то, чтобы научить солдата возвращаться в «реальный» мир. Поэтому, когда парни уходят из армии и начинают искать работу, многие из них сразу же попадают на контрактную работу, которая, по сути, возвращает их туда, где они были.

Если вы умны, то вы пользовались возможностями образования, например, обучения в колледже. Те, кто поступил на службу и работал в разведке или по компьютерной специальности, в отделе кадров или занимался обезвреживанием взрывоопасных предметов, обладают набором навыков, которые можно применить в гражданском мире. Но их не так много у тех, кто рисковал своей жизнью в бою. В гражданском мире стрелять в людей приходится не так уж часто, разве что в полиции, да и то это крайняя мера. Остается уходить на контракт.

Использование Закона о правах военнослужащих для получения образования — это одно, но мало что делается для обучения жизненным навыкам, необходимым для жизни на гражданке. Многие из молодых парней, которые поступают на службу сразу после окончания школы, а затем уходят через несколько лет, не приобретают навыков, необходимых для самостоятельной жизни. Они все еще находятся в той же жизненной точке, в которой были, когда поступали на военную службу. Они могут управлять танком, но не могут свести баланс чековой книжки или составить эффективное резюме. А когда дело доходит до соискания должностей в гражданском секторе, они также отстают от своих коллег, которые учились в колледже.

Но это не обязательно должно быть так. Если воспользоваться толикой воображения и правильно применить ресурсы, то уроки, преподанные военными, можно считать преимуществами в гражданской жизни. К ним относятся лидерские качества, ответственность, надежность, лояльность, работа в команде и повышенное внимание к выполнению поставленных задач даже в стрессовых и неблагоприятных ситуациях.

Но дело не только в том, кто лучше всех подготовлен к адаптации к гражданской жизни, и не в том, чтобы убедить работодателей, что ветераны обладают столькими необходимыми навыками и чертами характера. Помимо уровня оплаты труда или использования того, чему их научили, существует еще одна причина, по которой ветераны боевых действий тяготеют к работе подрядчиками за границей.

Для тех, кто страдает посттравматическим стрессовым расстройством, проблемы дома усугубляются. Когда вы выполняете задания в Ираке, никто не обращает особого внимания на то, что вы злы, подавлены, агрессивны, чрезмерно бдительны или склонны к насилию. Но вернись вы с этим в Штаты, и вас начнут подвергать остракизму как слишком плохого или сломленного человека, неспособного справиться с жизнью и освоиться в обществе.

Я был способен всадить на бегу две пули в голову террориста, но никто не научил меня, как возвращаться домой, запирать все насилие и жестокость в каком-нибудь сейфе в своей голове, а потом общаться с сыном или помогать жене решать, в какой цвет покрасить стены в спальне. А ее тоже никто не учил, как справляться с отцом и мужем, который всегда был зол, вспыльчив и требователен, но при этом эмоционально недоступен.

Неудивительно, что посттравматическое стрессовое расстройство проявляется в виде алкоголизма, наркомании, домашнего насилия, импульсивности и принятии неправильных решений, которые оборачиваются вождением в нетрезвом виде, внебрачными связями и столкновениями с законом. Какой гражданский руководитель захочет иметь дело с подобным типом личности, обладающим взрывным характером или зависимостью от алкоголя и/или болеутоляющих таблеток? Я даже не затрагиваю вторичное посттравматическое стрессовое расстройство, которое влияет на супругов и детей дома.

Теперь я понимал, что испытывали те бездомные ветераны Вьетнама, которые попрошайничали на углах улиц в Индианаполисе. Они ушли на войну, а когда вернулись домой, то, как свидетельствуют данные Министерства обороны, до 30 процентов из них страдали от психологических проблем, вызванных «боевым воздействием». Здесь для них ничего не было; общество не принимало их роль в непопулярной войне и не ценило их службу. Никому, кроме нескольких социальных работников, не было дела до того, что они страдают и нуждаются в помощи и социальной адаптации.

ПТСР просто не является популярной темой для обсуждения среди военных; например, не припомню, чтобы о нем говорили в Подразделении. Я почти не слышал об этом термине и не представлял, что могу от него страдать, просто полагая, что я злой, гипервозбудимый неудачник, который не может спать или веселиться, предварительно не напившись. Я не задумывался о том, почему я могу быть таким. Я просто знал, что я именно такой. И, как правило, винил в этом себя.

Дело в том, что даже ветераны боевых действий, которые признают, что на них негативно повлияло посттравматическое стрессовое расстройство, вызванное боевыми действиями, чувствуют себя более комфортно в военной обстановке или зоне боевых действий, чем пытаясь быть «нормальными» дома. Я знаю, что так оно и есть, и именно поэтому я оказался в Иордании. Фраза «я скучаю по этому» постоянно звучит в устах страдающих от ПТСР ветеранов.

Я занял эту должность из чувства долга, чтобы поддержать свою семью; да и сам я беспокоился об этом не меньше. Вся моя личность была связана с работой оператором в Подразделении, где я чувствовал, что делаю что-то хорошее в мире. Но то, как меня унизили и выбросили на помойку при выходе в отставку, заставило меня задуматься, не являлось ли все это иллюзией. Однако по крайней мере, когда я находился за границей, обучая солдат сражаться, я знал, кто я есть и что я делаю.

Я был достаточно счастлив в Иордании и остался бы там, но примерно через год финансирование программы прекратилось, и я снова оказался в Штатах. Без работы и без дальнейших планов я чувствовал себя как никогда неудачником. На свою пенсию отставного сержант-майора я не мог содержать даже свою семью.

Можно сказать, что после Иордании я совсем опустился. Без армейской структуры, которая была единственной жизнью, которую я знал с подросткового возраста, я оказался потерян и испытывал боль как физическую, так и душевную.

Полдюжины операций на спине, шее и плече мало что сделали, чтобы облегчить боль; таблетки от депрессии и тревоги ничего не дали, чтобы разогнать демонов или избавиться от кошмаров. Моя служба оказалась фикцией. Я не мог поддерживать отношения ни с женщиной, ни с сыном. Я не чувствовал себя комфортно ни в собственной шкуре, ни даже в своей стране.

Мой моральный компас тоже съехал с катушек. Во время пребывания в Иордании у меня случился роман. Я, конечно, винил в этом Кристин, говоря себе, что она не способна дать мне то, что мне нужно. Позже я узнал от одной из ее бывших подруг, что Кристин призналась ей, что хотела бы, чтобы я нашел себе девушку и оставил ее в покое. Я был вынужден бросить ее за полмира и убедил себя, что все это потому, что она заставила меня чувствовать себя нелюбимым, чем и толкнула в объятия другой женщины.

Конечно, я не задумывался о том, что, возможно, это я сам не любил, что жизнь со мной и моими проблемами — это не то, ради чего она подписывала свидетельство о браке. После возвращения в Штаты из Иордании я несколько месяцев страдал, валялся без дела, пил, спал целыми днями и смотрел по ночам телевизор. Оглядываясь назад, я вижу, что сдался в борьбе за жизнь, с каждым днем понемногу умирая.

В конце концов я отчаялся найти любую помощь. Однако в армии мне сказали, что у меня нет посттравматического стрессового расстройства. То, как там это определили, — или, точнее сказать, как это диагностировал психиатр из Администрации по делам ветеранов, — звучало довольно странно и ничуть не научно.

Во время одной из поездок домой из Иордании я прошел медосмотр в Администрации по делам ветеранов. Предыдущее медицинское обследование выявило во мне лишь 10-процентную потерю трудоспособности из-за артрита в коленях. Я был, конечно, более нетрудоспособен, включая алкоголизм, и прошел еще один медосмотр.

На этот раз психиатр сказал мне, что у меня травматическое повреждение мозга, вызванное постоянным воздействием взрывов во время работы в качестве «проделывателя проходов». Это, по ее словам, и стало причиной моего алкоголизма, и она определила, что у меня 50-процентная потеря трудоспособности.

Однако «хорошей» новостью было то, что мои многочисленные проблемы не были вызваны посттравматическим стрессовым расстройством. Она объяснила, что поняла это по тому, как я ответил на один из вопросов анкеты по ПТСР. Опросник был вполне обычным: «Снятся ли вам кошмары?» «Видите ли вы что-то днем?» и так далее. Но именно этот вопрос поставил меня в тупик: «Вернулись бы вы назад?». То есть вернулся бы я на войну.

Я ответил, что не хочу возвращаться, но мог бы. Конечно, мог бы — из чувства верности, ради братьев по оружию, чтобы помочь другим. Это было то, чему я учился всю свою жизнь. Но я бы ужасно боялся этого и ненавидел бы каждый момент.

Но поскольку ответ был, что я мог бы вернуться, то, по словам психиатра, у меня не было посттравматического стрессового расстройства. Она сказала, что люди с ПТСР отказываются возвращаться, несмотря ни на что. Такая оценка казалась пародией на популярную концепцию армейского бюрократического менталитета.

После нескольких месяцев безделья мне позвонил бывший сотрудник Подразделения и предложил работу. У него были контракты с правительством на подготовку рейнджеров, и он хотел, чтобы я стал инструктором, а также помог ему с новым «развлекательным» предприятием — обучением гражданских лиц быть «специальными операторами» и стрелять в «зомби». Этот человек не был одним из моих любимых коллег в Подразделении — фактически, его оттуда выгнали, — и я не испытывал восторга от обучения гражданских стрелять в «зомби», но, как я уже сказал, мне нужны были деньги.

Еще меньше энтузиазма я испытал, когда ему пришла в голову идея снять рекламный ролик для компании по «отстрелу зомби», который будет демонстрироваться зрителям перед началом фильма. Он как бы навязал мне знакомство со съемочной группой, когда мы были в Сеймуре, — городе, где я родился, и где мы искали подходящие места для съемок. Может, я и кивнул тогда блондинке, но убрался оттуда настолько быстро, насколько только смог.

И только мой давний друг Джейк, который служил со мной в Сомали, Ираке и находился на той встрече, спросил, заметил ли я «горячую цыпочку», которая будет участвовать в съемках. Он так долго рассказывал о ней, что я заглянул в ее профиль на «Линкедин»[58]. Звали ее Джен Хальски. Она была симпатичной блондинкой с веснушками и ореховыми глазами. Более того, она выглядела доброй, заботливой и умной. Сам не зная почему, я почувствовал, что меня тянет к ней.

Как я не заметил ее в первый раз, понятия не имею. Наверное, слишком погрузился в собственные страдания. В тот момент я даже не подозревал, что только что встретил человека, который спасет мне жизнь… и не единожды.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Август 2013 г.

Акрон, Огайо

Сев на водительское сиденье арендованного автомобиля, я извлек из-под сиденья пистолет «Глок-22» — знакомая тяжесть, такая же часть моей руки, как и мой онемевший палец. Когда я обдумывал то, что собирался сделать, на глаза навернулись слезы.

Я был разгорячен, вспотел и все еще оставался в камуфляже после долгого дня съемок видеороликов, которые компания, на которую я работал, использовала для рекламы своих программ подготовки к проведению специальных операций, которые мы продавали американским военным.

Я вернулся в отель, в котором остановился вместе со своими «актерами», бывшими спецназовцами и рейнджерами, а также оператором-постановщиком Джен Хальски. Остановившись на парковке отеля, я сказал пассажирам — моему другу Тедди Л., бывшему ветерану спецназа, и Джен — идти без меня.

— У меня остались кое-какие дела… — сказал я, держа в руке телефон так, словно мне нужно было сделать звонок. — Встретимся в холле через несколько минут.

Джен бросила на меня недоуменный взгляд, и я на мгновение задумался, не почувствовала ли она, что здесь что-то не так. В тот день я вел себя тише обычного, особенно на обратном пути в отель. Обычно я провожал ее до холла, потом мы расходились по своим номерам, складывали снаряжение, и собирались в баре, чтобы провести еще один вечер за коктейлями. Но она вышла из машины, взяв свои фотоаппараты, еще раз оглянувшись на меня.

— Увидимся, приятель, — произнес Тедди своим мягким северо-каролинским говором. Самозваный реднек[59], бывший «зеленый берет», вылез наружу, и они с Джен ушли, оставив меня наедине со своими мыслями.

И с пистолетом.

Я смотрел, как Джен уходит, и жалел, что все сложилось так, а не иначе. «Ну что ж, прощай», — мелькнула у меня мысль.

Когда мы снимали первые рекламные ролики про «зомби», я быстро понял, что Джен — непревзойденный профессионал в своем деле. Подобно моему первому инструктору по строевой подготовке, она знала, чего хочет от каждой сцены, и заставляла прыгать всех нас вместе со своей съемочной группой.

Джен также начала снимать видеоролики о тренировках, которые мы проводили с рейнджерами, которые очень нравились армии. Это означало, что ей нужно было быть в непосредственной близости от происходящего.

Джен, по собственному признанию, была сорванцом, и ее ничуть не пугали взрывы, стрельба или висящие над головой вертолеты, когда парни стремительно падали на землю. Позже я узнал, что она хотела стать фотографом и антропологом канала National Geographic, поэтому, когда ей представилась возможность изучать другую культуру и одновременно снимать ее, она сразу же вжилась в эту роль и стала ее частью. Это привлекло меня к ней еще больше.

С самой Джен тоже было нескучно. Она отдавала столько же, сколько и брала от нашего порой мрачного армейского юмора, и, несмотря на свои сто пятнадцать фунтов, в конце дня могла опрокинуть коктейль с лучшим из нас.

Постепенно, по мере того как я знакомился с ней, разговаривая днем и после работы, мы начали делиться друг с другом информацией о своей личной жизни. Она была хорошим слушателем, и я начал рассказывать о том, через что мне пришлось пройти, о проблемах, о которых моя жена не хотела слышать. Пока ничего конкретного — никаких ужасов Могадишо или Ирака — но о разочаровании в отношениях, которые давно остыли, о сыне, с которым я терял связь, и о боли, которую мое тело причиняло мне днем и ночью.

К тому времени я уже расстался с Кристин, и для развода номер три оставалось только заполнить бумаги. Несмотря на то что я работал в Фейетвилле, жил я в гостинице, а она с Томасом оставались в нашем доме. Все равно мне редко приходилось бывать дома, так что жить с чемоданом было проще.

У Джен были свои проблемы с собственным браком. Ее муж, который был ее творческим партнером в их студии дизайна, кино и фотографии, был хорошим парнем, ее лучшим другом. И хотя внешне все было в порядке — никаких серьезных ссор, никаких драматических ситуаций, — она уже давно не ощущала связи с ним как с мужем, и оставалась с ним ради их двух маленьких детей, Люка и Клаудии, хотя они уже и говорили о расставании.

Разговор о наших браках и одиночестве, вероятно, и стал тем, что изначально и сблизило нас как друзей. Но по мере того, как я узнавал ее — общаясь с глазу на глаз после съемок видеоклипа или посредством многочисленных СМСок и телефонных звонков, — меня все больше влекло к ней. Каждый раз, когда телефон звенел, я хватался за него, надеясь, что это сообщение от нее. Я стал вести себя глупо, как школьник, пытающийся произвести впечатление на девушку, чтобы заставить ее смеяться. А смеялась она замечательно.

Похоже, я ей тоже нравился, хотя и не мог понять, что она во мне нашла. Я полагал, что все хорошее, что было во мне во время службы в Подразделении, уже практически исчезло. У меня был лишний вес — двести шестьдесят фунтов, — и выглядел я так, словно каждую ночь напивался до беспамятства и глотал таблетки горстями. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Износ от посттравматического стрессового расстройства, гнева и депрессии вытравил на моем лице морщины, которые отказывались разглаживаться, даже когда я расслаблялся. У меня постоянно болела спина, вечно затекала шея, плечо все еще болело, а физическая боль была такой, что я не мог ее объяснить. Однако красными флажками для Джен прежде всего должны были послужить психологические проблемы — сигналы «Внимание! Не подходить!» Она уже обратила внимание на вспышки гнева и резкие перепады настроения, но продолжала со мной общаться.

Почти во всем мы являли собой полные противоположности. Она именовала себя хиппи; и хотя не была политиком, она склонялась к более либеральному мышлению, проводила свою жизнь в творчестве с другими художниками, была неисправимым оптимистом и смотрела на мир и людей, которые его населяли, как на нечто «хорошее».

Я же был стереотипным военным — консервативным, скептичным, закрытым от своих эмоций и мира. Я говорил так, как, по моему мнению, должен был говорить оператор спецназа, — громко и грубо, особенно в своих высказываниях о женщинах. Я называл людей, с которыми сражался, — сомалийцев, иракцев и иностранных боевиков — уничижительными прозвищами, которые мы сами себе придумали: «скинни», «тюрбанники», «верблюжьи жокеи» и «духи».

Однако Джен была более чем способна поставить меня или кого-то из других парней на место, если мы делали замечания, которые, по ее мнению, действительно выходили за рамки дозволенного.

Вместо жесткой конфронтации она выслушивала и ждала, пока у нее появится возможность высказаться. А затем доносила свою точку зрения.

Другие парни комментировали это, и я заметил, что их тон, поведение и поза смягчались — по крайней мере, в ее присутствии. Я знаю, как она это делала, потому что она так же влияла и на меня.

Постепенно она начала менять мои взгляды на мир. Может быть, он не такой уж плохой. Может быть, другие люди и культуры тоже имеют ценность.

Не поймите меня неправильно. Я не испытываю симпатии к террористам и тиранам, убивающим невинных людей, особенно женщин и детей. Но разговор с Джен помог мне увидеть в других — даже во врагах — людей, а не просто мишени. Возможно, они считали себя патриотами или послушными Божьей воле; может быть, они считали себя хорошими парнями, а нас — плохими; может быть, они тоже мечтали вернуться домой к своим женам и детям.

С каждым месяцем мы становились все ближе. Во время съемок она всегда ездила со мной и ждала, когда я провожу ее обратно в отель. Даже в окружении других людей, участвующих в съемках, мы проводили бóльшую часть времени вместе. Не проходило и часа, чтобы между нами не было сообщений и телефонных звонков.

Мне нужно было радоваться этому, и в каком-то смысле так оно и было, но это также и беспокоило меня. Я боялся, что просто испорчу ей жизнь, как испортил свои собственные браки, будучи по-прежнему подверженным приступам ярости и самоуничижения, все еще испытывая душевную и физическую боль. Мне не хотелось тянуть Джен за собой.

Сидя на парковке с пистолетом в руке и слезами на глазах, я размышлял обо всем, что со мной пошло не так. Думал о том, что уже не раз задумывался о самоубийстве, но так и не нажал на спуск. Очевидно, сейчас для всех было бы лучше, если бы меня не стало. После Могадишо у меня появлялись мысли о суициде, но не думаю, что я действительно хотел умереть. Я просто не знал, как жить дальше, и решил, что это лучшее решение.

Я перевернул пистолет, изучая, как естественно он лежит в моей руке. Сколько же раз мне доводилось стрелять из него или ему подобных на тренировках и в бою за эти годы? Сколько жизней я унес с его помощью? И что значит на этом фоне еще одна — моя собственная?

Я задумался, как лучше всего совершить этот акт. Засунуть ствол в рот? Может, между глаз? А может, приставить к виску?

«Только не облажайся», — сказал я сам себе. Мне уже приходилось выслушивать всякие ужасы, как например, о парне, который пытался убить себя из дробовика, но пороховые газы, вырвавшиеся из ствола, опередив картечь, отбросили его голову назад, разнеся лицо, но оставив в живых. В других историях, где обсуждался вопрос о том, куда производить выстрел — в рот или в голову, — отмечались случаи, когда неудачно попавшая пуля оставляла стрелка вести растительное существование. Мне же не хотелось оказаться еще бóльшим бременем, если не сделать все правильно.

Оставлять записку я не собирался. Это будет мой последний акт эгоизма, поскольку пришел к выводу, что всем все равно. Если и стоило из-за чего-то расстраиваться, так только из-за того, что возникнет проблема у компании по прокату автомобилей, которая будет вынуждена чистить салон.

Я сидел с дрожащей рукой, но мой разум застыл. Просто пустое место. Что ж, пора заканчивать с этим. Но тут раздалось жужжание моего мобильного телефона, оповещающее о том, что мне пришло текстовое сообщение. Я взглянул на экран. Оно было от Джен.

«Ты где?»

Не обращая внимания на вопрос, я поднял пистолет.

Еще одно жужжание.

«Эй! Почему тебя нет в холле? С тобой все в порядке?»

«Черт! Нет, я не в порядке. Я хочу умереть». Но я не ответил.

Снова жужжание.

«Мы ждем тебя».

Блин, эта девушка понимала, как заставить меня реагировать. За то короткое время, что мы были знакомы, она поняла, что у меня есть особенность появляться там, где я должен быть, и тогда, когда мне необходимо там появиться. Двадцать лет работы в Подразделении не проходят бесследно.

Вспоминая тот момент, я понимаю, что, вероятно, мне хотелось, чтобы меня спасли. И если в моей жизни в тот момент и был кто-то, кто мог бы оттащить меня с краю пропасти, то это была Джен. Я тонул, и хотя часть меня хотела все бросить и прекратить страдания, другая половина потянулась за спасательным кругом, который она бросила.

Я отправил ответное сообщение: «Уже иду», — и положил пистолет обратно под сиденье.

Посидев еще с минуту, я обнаружил, что меня колотит озноб, и я покрылся холодным пóтом. Я почти сделал это. Еще несколько секунд, — и я бы выстрелил. Моя боль ушла бы, и, как мне казалось, все остальные почувствовали бы только облегчение.

Словно в тумане, я выбрался из машины и зашагал к отелю, направляясь прямо к лобби-бару. Все уже были там и уже вовсю предавались вечернему кутежу.

Когда я подошел к Джен, она бросила на меня обеспокоенный взгляд.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да, да… просто… эээ… хотелось накуриться после долгого дня, — ответил я. Можно было наверняка сказать, что она не поверила, но уточнять и переспрашивать не стала.

Особого настроения для вечеринки, оказавшейся так близко к самоубийству, у меня не было, и в итоге мы сидели в баре и просто разговаривали. Я не стал объяснять, что делал в машине и что, если бы не ее своевременное сообщение, был бы уже мертв. Что если бы я все сделал правильно, то мозги разлетелись по всему салону арендованной машины, но боль ушла бы навсегда. Я даже не помню, о чем мы говорили, но был благодарен ей за то, что она сидела рядом.

*****

Я не рассказывал ей о суицидальных мыслях на протяжении нескольких месяцев, и открылся только после того, как мы провели вместе выходные в Сент-Луисе перед двадцатой годовщиной встречи ветеранов битвы за Могадишо.

К тому времени, когда мы встретились в Сент-Луисе, мы уже были в отношениях. Меня все еще одолевали сомнения, была ли эта идея достаточно хороша для нее, но она ответила, что тоже пыталась не влюбиться в меня, но увидела во мне что-то, что ей было нужно. Они с мужем расходились и проходили через ад, распутывая деловую, а также эмоциональную паутину своей жизни. У него уже была новая девушка, но в итоге им удалось остаться друзьями и хорошими совместными родителями.

До этого момента я не вдавался в подробности о Могадишо или Ираке, но Джен знала, что мне приходится бороться со многими демонами. Она слышала, как я кричу во сне, борюсь с невидимыми врагами, имею дело с чувством вины и призраками. Однажды ночью она попыталась разбудить меня и вырвать из лап кошмара, но едва не получила удар, быстро скатившись с кровати на пол. После этого, если она хотела разбудить меня, то делала это криком или бросала подушку.

Когда она впервые затронула тему Сомали за столиком на открытом воздухе в округе Клейтон, я был не против поговорить. Пока я отделывался общими фразами, вроде: «Это было хаотично и долго», — все было в порядке, но когда она спросила меня: «Каково это было?» — слова поразили меня, словно самодельная бомба.

Это мгновенно вернуло меня в октябрь 1993 года, когда я вошел в свой дом после возвращения из Сомали и моя первая жена задала мне тот же вопрос. Тогда я разрыдался, увидев на ее лице шок и растерянность. Тогда я быстро совладал с собой и больше никогда не разговаривал об этом, разве только с другими ветеранами боевых действий, или бегло отвечая на вопросы любопытных молодых операторов.

Я не стал поднимать эту тему с Бренди, которой было бы все равно, и прекратил попытки с Кристин, которая посоветовала бы мне бросить работу. Но когда об этом спросила Джен, плотина, сдерживающая воды этого молчания, словно начала трескаться.

Я смутился, когда на глазах выступили слезы. и поперхнулся. Но вместо того чтобы шокировать меня, привести в замешательство или сказать, что она не хочет об этом слышать, Джен выслушала меня. А когда я вытер слезы и извинился за слабость, она взяла меня за руку и заверила:

— Плакать — это не слабость.

И тут плотину прорвало, и я не смог бы сдержать потоки своих страданий, даже если бы попытался. Крепкий парень. Элитный воин. Лучший из лучших. Sine Pari. Я рыдал, как ребенок, сидя за столиком на открытом воздухе в престижном районе финансового района Сент-Луиса, где нас окружали другие посетители и прохожие на улице.

В течение следующих двух часов я изливал ей свою душу. Я не искал пути к отступлению и не использовал вилку для салата, чтобы расправиться с плохим парнем, просто говорил о своих чувствах, — возможно, впервые с тех пор, как ушел в армию. Это лилось из меня сплошным потоком, и если я пытался остановиться, она поощряла меня продолжать, выплеснуть все наружу.

Ни разу за все это время Джен не сделала вид, что услышала достаточно, или что считает меня неумным или слабым. Она заверила меня, что любой, кто прошел через то, что довелось увидеть и сделать мне, отреагировал бы точно так же, как и я, и что это совершенно нормально. Она стояла в середине того потока, который выходил наружу, словно камень в ручье, а воды моего посттравматического стрессового расстройства бились о нее, разлетаясь в разные стороны. С того момента я всегда считал и считаю ее своей самой надежной опорой.

Наконец у меня иссякли слова. Мы вернулись в отель и стали готовиться к вечеру. Она собиралась сводить меня в джаз-клуб, в место, где я еще никогда не бывал. Будучи старой душой с молодым сердцем, она любила и ценила музыку. Дикая и свободная, но мудрая и глубокая, она все больше и больше погружала меня в свой мир, и мне это нравилось.

Когда она засыпала в моих объятиях той ночью, я был так благодарен, что эта женщина выслушала меня и позволила мне выплакаться, не осуждая меня. Я был влюблен, но вместе с этим осознанием пришло и чувство вины за то, что, — и я был в этом уверен, — последует за этим. Я просто знал, что разрушу ее жизнь. Просто потому, что был злым и агрессивным алкоголиком-неудачником, каким-то монстром, который мутировал из милого паренька из Индианы.

И все же, уезжая на встречу ветеранов в Фейетвилл, я надеялся, что мы с Джен каким-то образом найдем общий язык. Я не думал, что заслуживаю ее, но мне захотелось попробовать.

Изливая ей свое сердце в Сент-Луисе, я не смог излечиться от посттравматического стрессового расстройства. Это больше напоминало промывание раны и высасывание злой черной жидкости из моей души, тогда как инфекция все еще находилась там и продолжала гноиться.

Возможно, Джен так понимала меня потому, что у нее у самой было посттравматическое стрессовое расстройство. Ее воспитывала мать, которую воспитывал отец, передавший их семьям гнев и неразрешимые проблемы. В средней школе над ней без устали издевались, а в восемнадцать лет изнасиловали. Это и стало той соломинкой, которая сломала ее, отправив в цикл саморазрушения, сравнимый с моим собственным.

Неважно, как вы получили посттравматическое стрессовое расстройство, — когда вы его получили, оно уже с вами. Я всегда говорю людям, какая разница, где вы сломали руку — в Ираке или в Айове? Рука все равно сломана, и ее нужно вылечить. Она не знала ада войны, а я никогда не мог понять травмы изнасилования. Но мы понимали, откуда каждый из нас появился.

Через месяц после уик-энда в Сент-Луисе мы разговаривали по телефону, и я рассказал Джен о том вечере на парковке, когда подумывал о самоубийстве. Как бы случайно проболтался.

Сначала она мне не поверила. Это было так неожиданно и не по теме, которую мы обсуждали, но я вдруг почувствовал необходимость сбросить с себя это бремя.

— Ты спасла меня, когда написала мне в тот день. Я сидел в машине и собирался нажать на спуск, но твое сообщение остановило меня.

Джен все еще не могла понять, о чем идет речь. Она думала, что я так мрачно шучу, и все время переспрашивала, серьезен ли я. Возможно, ей не хотелось верить в то, что у меня действительно все плохо, и точно знаю, что ей было тяжело думать о том, что я сижу в машине, настолько несчастный и потерянный, что готовлюсь покончить с собой.

В идеальном мире я был бы счастлив в отношениях с Джен. Но посттравматическое стрессовое расстройство — это вор. Помимо депрессии и гнева, оно лишает вас чувства безопасности и самоуважения. Оно даже крадет вашу способность чувствовать, что вы заслуживаете того, чтобы в вашей жизни происходили хорошие вещи.

Поэтому вы отталкиваетесь от него, вы саботируете все хорошее, говорите себе, что это не может продолжаться долго, поэтому собираетесь покончить с этим здесь и сейчас, пока все не закончилось по-иному и не стало больно, или пока вы не причинили боль кому-то другому. Вы выпускаете на волю зверя в виде самореализующегося пророчества.

Как я и опасался, этот зверь вернулся и едва не разорвал нас на части, когда два года спустя мы с Джен поженились. В январе 2014 года мы, вместе с бывшим летчиком 160-й тактической группы, открыли собственную компанию по оказанию услуг в сфере военной подготовки. Парни проводили тренировки, а Джен отвечала за съемки и производство.

Мы оба прошли через разводы и находились в процессе нового, захватывающего романа, но вместе еще не жили. Она по-прежнему находилась в Сент-Луисе и была занята съемками и монтажом тех миссий, в которые мы отправлялись вместе, а я жил в Саванне, и много путешествовал по работе, — стараясь по бóльшей части делать это вместе с Джен.

Я был благодарен за то, что мы работали вместе, благодаря чему работа по контракту снова стала интересной, ведь я мог видеть все ее глазами. Другим, свежим взглядом.

Проблема состояла только в том, что это я втягивал ее в свой мир, а не наоборот. Когда мы собирались вместе, особенно в кругу моих друзей, мы веселились, как студенты колледжа на весенних каникулах. Мне нравилось иметь под рукой умную, красивую блондинку, а ей нравилось находиться с «плохим мальчиком».

Это было весело, временами даже слишком. Мы много работали, еще больше веселились. Но за каждым углом всегда таился посттравматический стресс, выжидая возможности испортить то, что у меня было с этой женщиной, которая становилась самым важным человеком в моей жизни.

Мы пили, дрались, просыпались, и я просил прощения. Она говорила: «Это все из-за выпивки. Может, не стоит так много пить?» — но мы продолжали, и все повторялось снова и снова. Тогда я не осознавал, но я сам саботировал эти отношения, которые казались мне слишком хорошими, чтобы быть настоящими, потому что в глубине души все время ждал, что она от меня уйдет.

Однако Джен приняла мое предложение руки и сердца, и мы начали планировать нашу совместную жизнь. Я собирался переехать в Сент-Луис, и она начала подыскивать дом, который мы будем делить с Люком, Клаудией и, как я надеялся, с Томасом. Она знала, что городская жизнь не пойдет на пользу моему ПТСР, поэтому начала подыскивать дом в холмистом пригороде, где она выросла.

В следующий раз, когда я приехал в Сент-Луис, мы посмотрели несколько домов и остановили свой выбор на одном из них. Владельцы, семейная пара, согласилась на наше предложение по низкой цене. Мы начали оформлять кредит, но в пятницу выяснилось, что нам не удастся воспользоваться льготной кредитной программой для ветеранов, если мы не состоим в браке. Это нужно было сделать до следующего понедельника, до которого оставалось чуть больше недели.

Джен сразу же принялась за дело, заказывая платье и строя планы. Это было не совсем то, что нам хотелось бы — мы планировали связать брачные узы на Бора-Бора или Таити в конце года, но нам также не хотелось терять и дом.

Когда Джен приехала в Саванну в следующий четверг, я находился в плохом настроении и отнесся к ней холодно. Несмотря на то что она занималась всеми приготовлениями, включая поиск мирового судьи, который обвенчает нас на пляже острова Тайби, и фотографа, который все это запечатлеет, я вел себя так, будто мне это доставляет неудобства. Я не знал почему, но стресс и беспокойство взяли верх.

«Неужели я совершил ошибку? А может быть она еще хуже? Не испорчу ли я все снова? Смогу ли я пережить боль от ее потери?» — ответы на все эти вопросы я скомпенсировал тем, что спрятался в своей скорлупе и оттолкнул Джен.

В пятницу мы покинули мою квартиру и отправились в отель у реки в центре города. Стоял теплый солнечный день, и после заселения мы отправились на прогулку. Я был притихшим, и она не подталкивала меня. Затем настало время собираться и отправляться на остров Тайби.

Мы старались приурочить церемонию к закату, поэтому, имея в запасе немного времени, зашли в любимый пляжный ресторан Джен и выпили по стаканчику, после чего направились на пляж, где только что прошел дождь, разогнавший посетителей. Поэтому, когда мы приехали, и дождь прекратился, пляж оказался в нашем полном распоряжении.

Это была прекрасная церемония. Мы оба написали свои собственные клятвы, а после позировали для фотографий. Если бы вы увидели фотографии сейчас, то увидели бы счастливую, симпатичную пару, которая явно очень любит друг друга и надеется жить долго и счастливо. Все это было очень романтично, но в то же время было иллюзией.

Закончив на пляже, мы договорились встретиться с друзьями в одном из ресторанов в центре города, недалеко от отеля, но придя туда, я присел на выпивку, словно боялся, что спиртное в баре закончится раньше, чем я буду готов остановиться.

Не знаю, почему мне так хотелось напиться. Некоторые люди не могут справиться с болью, а я не мог справиться с радостью. В результате у меня остались лишь самые смутные воспоминания о том, что произошло той ночью, и я похоронил их, наверное, в своем чувстве стыда. А Джен, напротив, помнит все.

Судя по всему, я весь вечер просидел за столом, разговаривая с чужой женой — человеком, который меня совершенно не интересовал, — и не обращал внимания на собственную невесту. Я с ней не разговаривал, не танцевал, а когда ей наконец надоело, что ее игнорируют, и она захотела вернуться в наш номер, я разозлился.

От отеля мы находились недалеко, всего в квартале или двух. Джен дала мне ясно понять, что она думает обо все этом. Это смутило меня и заставило испытать стыд — оба триггера для моей гневной реакции. Во время нашей прогулки я выходил из себя, разглагольствовал, кричал. Дойдя до холла отеля, я заявил ей, что отправляюсь в номер.

— А ты можешь делать все, что захочешь! — кричал я.

Сцена была настолько отвратительная, что администратор спросила у нее, все ли в порядке, опасаясь за ее безопасность. Смутившись, Джен кивнула и быстро потащила меня к лифту.

Как только мы добрались до номера, я отшвырнул ее со своего пути, в результате чего она улетела на кровать, но когда она поднялась, я оказался у нее перед носом. Представляя, как я выгляжу при допросе задержанных, это, должно быть, было страшное зрелище, особенно когда я подкреплял свои слова сильными тычками пальцев в ее плечо.

В какой-то момент я швырнул стеклянный контейнер для косметики, разбив его о стену, и только после этого она убежала в ванную и заперла дверь, а я, как сумасшедший, остался бушевать снаружи.

Свернувшись клубочком на полу ванной в свадебном платье, Джен раздумывала, не попробовать ли ей уйти или остаться на ночь в моем номере, но в итоге решила, что если я проснусь, а ее не будет рядом, я могу покончить с собой. Так что она заснула прямо там, и только однажды, после того как в комнате воцарилась тишина, вышла из ванной, чтобы проверить, как я себя чувствую.

Выйдя утром из ванной, она обнаружила меня в отключке на кровати и разбудила, заявив, что уходит.

Я не помнил ни ссоры, ни того, что я натворил, но по выражению ее лица понял, что это было нечто ужасное. Когда она рассказала мне, что произошло, я рухнул перед ней на колени и стал просить прощения.

Джен стояла со слезами, текущими по ее лицу, обычно такому светлому и счастливому, на котором сейчас застыла обида и испуг. Она сказала, что больше не доверяет мне и что я напугал ее. Она поняла, что вышла замуж за человека, чье настроение может в одно мгновение превратить его из «счастливого Тома» в «Тома из Подразделения», человека, который может убить ее в одно мгновение, если выйдет из себя.

Джен хотелось провести день в раздумьях, но она сказала мне, что в понедельник собирается пойти в суд и аннулировать брак. Это не было угрозой, чтобы заставить меня чувствовать себя плохо, просто она боялась, что следующая ссора может привести к чему-то более худшему, чем синяки.

Я признался, что я полный кусок дерьма, «дьявол», который не заслуживает такого ангела, как она; сказал, что единственное, что может быть хорошего в моей жизни, — это покончить с ней, но это ее только разозлило. Теперь, по ее словам, я пытался навязать ей суицид. Мне же хотелось взять свои слова обратно; я отчаянно хотел вернуть все назад.

Мы собрали вещи в гостиничном номере, подбирая тени для век и косметику, которые были разбросаны вечером накануне. Когда мы садились в машину, чтобы уехать, я спросил Джен, можем ли мы поехать на пляж, где только что поженились. Сначала она не хотела, но после моих уговоров согласилась.

По дороге в машине стояла полная тишина. Обычно Джен болтала без умолку и сыпала шутками, но сейчас ничего этого не было, и у меня возникло чувство обреченности. Не прошло и дня, а я уже провалил брак номер четыре.

Приехав на пляж, мы отправились к качелям, на которых всегда любили сидеть. Я спросил, могу ли я взять ее за руку, но она ответила:

— Нет. Я еще не готова к этому.

Некоторое время мы сидели молча, а потом она сказала, что не собирается уходить от меня. Просто хочет вернуться домой и разобраться в том, что произошло, а потом мы поговорим о том, что делать дальше.

После того как она вернулась в Сент-Луис, мы поговорили по телефону. Джен сказала, что может простить меня, но не хочет проходить через это снова. Она останется, но только если я получу помощь.

Я с готовностью принял ее условия. Я понимал, что мне нужно измениться. Если мне не удастся победить посттравматическое стрессовое расстройство, то потеряю единственного в мире человека, которого не только люблю, но и чья любовь может спасти меня.

Еще до нашего брака я согласился с тем, что мне следует обратиться за консультацией по управлению гневом, но все время откладывал этот визит. Мне не хотелось работать над собой, чтобы стать лучше, но теперь, когда на карту было поставлено все, я первым делом позвонил в понедельник утром и уже после обеда отправился к психотерапевту.

Это был маленький шаг, который сам по себе ничего не значил. ПТСР — это не то, что можно вылечить несколькими сеансами на кушетке с врачом. Это не щенок, которого можно шлепнуть свернутой газетой, и он снова станет послушным. Я превратился в хищного монстра, который поглощал все, что попадалось ему под руку, и его нельзя было победить легко или быстро.

Мне предстояла самая значимая битва в моей жизни, и я сомневался, удастся ли мне справиться с этой задачей. За свою военную карьеру мне довелось пройти через несколько жестоких процессов отбора в спецназ и в Подразделение, но я знал, что ни один из них не сравнится с тем отбором, который предстоял мне сейчас, если я хотел сохранить брак с Джен.

И снова все шансы были против меня. Все, что я мог сделать, — это начать потихоньку идти, ставя одну ногу впереди другой, и добраться до противоположной стороны горы. Надеясь, что Джен будет находиться рядом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

9 ноября 2017 г.

Капитолий, Вашингтон, округ Колумбия

Стоя впереди зала для слушаний в Центре посетителей Капитолия, я смотрел на лица собравшихся послушать мое выступление. Как обычно, я изучал ситуацию, пытаясь установить зрительный контакт с каждым вошедшим в зал человеком, оценивая уровень его заинтересованности.

За семь лет, прошедших с момента ухода из Подразделения, распознавание замыслов людей в помещениях и толпе, или, если уж на то пошло, переходящих улицу навстречу мне, все еще было укоренившимся навыком.

Старые привычки не умирают. Они и превосходная подготовка помогли мне выжить во время сотен операций в самых опасных уголках мира. Привычки всей жизни не отпускали меня и теперь, когда моя миссия заключалась в том, чтобы рассказать о посттравматическом стрессе (ПТС) и растущей эпидемии самоубийств среди ветеранов боевых действий.

Уже подходя тем утром к входу в здание Капитолия США, я с профессиональной отстраненностью отметил сотрудника службы безопасности, который стоял спиной ко мне, лицом к зданию, вместо того чтобы следить за приближающейся снаружи опасностью. Рукоятка пистолета молодого человека была открыта и прямо таки ждала, когда кто-нибудь схватит ее и начнет стрелять.

Утро было прохладным, и я увидел еще одного охранника, держащего руки в карманах.

— Он так и будет их там держать, когда умрет, — буркнул я Джен, проходя мимо охранников, болтавших между собой.

Оказавшись внутри, я расслабился настолько, насколько это вообще возможно, хотя повышенная бдительность, которая является частью моей внутренней борьбы, никогда не спит. Наверное, лучше, чем многие другие, я понимал, что охранники и металлоискатели — это лишь иллюзия безопасности. Точно так же, как и охрана в аэропортах, на собраниях и в торговых центрах, — всего лишь бутафория, призванная отогнать призрак терроризма и заставить людей чувствовать себя защищенными, или, говоря языком Подразделения, что «все под контролем».

По моему опыту, «все под контролем» — понятие в опасном мире относительное и мимолетное. Почти половину из своих пятидесяти лет я провел, «стоя на стенах» и за этими стенами, защищая людей, находящихся дома, от существ настолько злых, что они не могли бы представить их в своих самых страшных кошмарах.

Я с гордостью нес эту ответственность, но убийства, опасность, стресс, потеря друзей и страх взяли свое. Я видел это по глубоким морщинам, прочерченным на лбу; тело сотрясала постоянная боль; а более коварный враг вел войну с моим мозгом, вызывая кошмары, воспоминания, паранойю, ярость, бессонницу и жестокие реакции на стресс.

Внутренняя психологическая партизанская война стоила мне трех браков и почти разрушила четвертый, а также испортила отношения с сыном. Это был враг, которого я годами пытался нейтрализовать алкоголем и горстями таблеток, которые военные, а затем и Администрация по делам ветеранов прописывали мне для избавления от боли и моих демонов. Битва едва не закончилась четыре года назад на парковке с пистолетом на коленях, когда я размышлял, как лучше ее закончить — со стволом во рту или у виска. И я не хочу все испортить сейчас.

Только невинное сообщение от Джен, которая теперь сидела слева от меня за столиком перед рядами кресел, моя «сила природы», спасла меня. И она продолжала спасать меня, оставаясь со мной, когда у нее были все основания уйти. Она даже сменила профессию, чтобы выяснить все, что только можно, о посттравматическом стрессе и о том, как помочь мне изменить образ жизни, избавить меня от таблеток и направить на консультацию.

Она, как и я, была предана этой крайней миссии, чтобы спасти как можно больше моих братьев и сестер по оружию. Именно поэтому мы приехали в столицу страны, надеясь, что кто-то влиятельный выслушает нас.

Сегодняшняя утренняя аудитория состояла в основном из молодых сотрудников офисов Конгресса и Сената, которых отправили записать и потом доложить. Изучая их лица, я задавался вопросом, волнует ли их вообще наше дело, эта наша крайняя миссия — добиваться улучшения диагностики и лечения посттравматических стрессовых расстройств и других психических отклонений, которые толкают на самоубийство более двадцати ветеранов войны в день. Почти восемь тысяч в год, — это больше, чем погибло в войнах в Афганистане и Ираке вместе взятых за последние пятнадцать лет.

Сможем ли мы с Джен заставить их понять, сколько жизней — не только солдат, но и их семей, и их общин — было разрушено и уничтожено врагом, оказавшимся для наших войск более смертоносным, чем все террористы, с которыми мы столкнулись за последние два десятилетия?

Или им станет скучно, и они вернутся к переписке с друзьями о вещах, которые имеют бóльшее значение в их безопасной, нормальной жизни? Посмотрят ли они вверх и увидят ли слабость или силу, когда мой голос неизбежно сорвется, а слезы неудержимо хлынут из глаз, пока я буду бороться за то, чтобы овладеть собой?

Они вежливо улыбнутся, а затем вернутся на работу, не вдохновленные моим посланием? Или они отправятся к более высокопоставленным сотрудникам, к политическим занудам, и оттуда мои слова дойдут до столов и ушей реальных политиков?

Это эпидемия, но разве это кого-то волнует?

Пришло время начинать, и молодая женщина, Эмили Блэр, лоббист Национального альянса по борьбе с психическими заболеваниями, специализирующаяся на проблемах ветеранов, вышла к подиуму, чтобы нас представить:

— Главный сержант-майор в отставке Том Саттерли и его жена Джен.

Я сжал для уверенности руку Джен и шагнул к подиуму. Опустил взгляд на бумаги, на которых напечатал свою речь, репетируя ее снова и снова, даже когда выглаживал брюки тем утром. Я уже чувствовал, как наворачиваются слезы, когда снова поднял глаза и начал.

За три года, прошедшие с тех пор, как я едва не разрушил свой брак с Джен, утекло много воды. То, что она не ушла навсегда и не осталась в стороне, пока я разбирался со своими проблемами, стало свидетельством ее стойкости, а также ее любви. Сила проявляется во многих формах, а ее сила — в сострадании и сопереживании. Она стала для меня главным защитником и поборником, — как и для тысяч других ветеранов боевых действий и их семей.

Начиная с операторов спецназа, с которыми она встретилась, когда мы работали в «компании зомби», и особенно после того, как мы открыли нашу новую фирму в январе 2014 года, Джен познакомилась со многими ветеранами Сил специальных операций, у которых были те же проблемы, как физические, так и психологические, что и у меня. Она умеет заставить людей, в том числе элитных бойцов, раскрыться так, как они не сделают этого с другими людьми, даже с собственными супругами.

То, что могло начаться с шуток и выпивки в нерабочее время с этими ветеранами, часто заканчивалось тем, что она разговаривала с ними в каком-нибудь тихом уголке бара. Или они просили у нее номер телефона, чтобы поговорить с ней наедине после возвращения домой.

Ей было нелегко слушать, как крепкий парень срывается, рассказывая о самоубийстве товарища, или переживает очередной развод и разрушение семьи, или черную безнадежность от того, что больше никогда не будет счастлив.

Я говорил ей, что она берет на себя слишком много, иногда разговаривая с пятью или шестью ветеранами боевых действий в день с момента пробуждения и до поздней ночи. Я знаю, что это не так много, учитывая, сколько людей нуждаются в помощи, но у каждого из них была своя история, и она не ограничивала их во времени, лишая возможности излить душу. Неважно, что я говорил, Джен не упускала ни единой возможности, чтобы поговорить с ними. Если они просили о помощи, она была рядом, и точка.

Чем больше она вовлекалась в процесс, тем больше голос в ее голове говорил ей: «Ты должна помочь; ты должна что-то сделать». Она начала изучать ПТС и другие проблемы со здоровьем, связанные с боевыми действиями, и была удивлена тем, как мало информации об этом доступно.

В сентябре 2015 года Джен получила стипендию от Фонда Дэвида Линча, чтобы мы вдвоем могли посещать занятия по трансцендентальной медитации[60]. Мы оба имели дело с посттравматическим стрессовым расстройством, вызванным нашим собственным жизненным опытом, и она решила, что сможет оказать мне большую помощь, если справится с собственными проблемами. Хотя потребовалось некоторое время, чтобы с помощью инструктора привыкнуть к спокойному сидению, я заметил снижение уровня стресса и тревожности в течение первой пары недель.

Как бы ни помогала трансцендентальная медитация, нам стало ясно, что ПТС — сложный и многогранный недуг, и чтобы справиться со всеми проблемами, какой-либо одной методики, программы или лечения недостаточно. Но даже консультанты, психологи, психиатры и другие «эксперты» не могли прийти к единому мнению о том, как такое лечить. И если они не находились рядом с крупным военным объектом, то сталкивались только с теми видами ПТС, которые наблюдаются у обычных людей — например, насильственные преступления или автомобильные аварии, — а не с особым сочетанием травм, страха и продолжительного стресса, с которыми живут ветераны боевых действий.

В июле 2016 года Джен уволилась с должности директора по кино и фотографии в компании, которую мы основали двумя годами ранее, чтобы поступить в школу и стать сертифицированным тренером по здоровому образу жизни. В ходе своих исследований Джен все больше убеждалась в том, какую роль правильное питание и здоровый образ жизни могут сыграть в процессе выздоровления.

Я продолжал работать в компании, в которой являлся одним из основателей, что требовало многочисленных поездок на практические занятия. Иногда меня не было по несколько недель. Но я устал от этого и беспокоился, что если буду продолжать в том же темпе, то потеряю Джен и семью, которую мы строили. Но, как и многие другие ветераны, я не знал, что с этим делать.

Все сошлось для меня трагическим образом в одну из ночей в январе 2017 года, когда мне позвонил друг, который тоже служил в Подразделении.

— Джон Хейл мертв! Покончил с собой!

— Какого хрена?! — Сначала я не поверил.

Я потерял связь с Джоном после того, как он вышел на пенсию и переехал обратно в Огайо с женой и тремя дочерьми. В последующие годы до меня доходили слухи об употреблении наркотиков. Некоторые его друзья из Подразделения, обеспокоенные ими, поехали навестить его, но Регина их не пустила.

— С ним все в порядке, — заявила она им. — Я ему помогаю.

Так они и уехали обратно, не повидавшись с ним и не узнав, что его демоны — это и ее демоны тоже, и что помощь нужна им обоим.

Затем пришло странное известие о том, что Джон инсценировал свое самоубийство, притворившись, что повесился. Очевидно, ему нужно было больше лекарств, чем было прописано, и он решил, что таким образом сможет их получить.

В начале января раздался еще один звоночек — от передозировки наркотиков умерла Регина. Через три недели мне позвонили снова — теперь Джон действительно пошел на это.

Опустошенный новостями, я пытался понять, как такой сильный человек, исключительный воин, храбрый и неутомимый в бою, оказался так низко. Но в конце концов понять это было не так уж сложно. Детали могли отличаться, но я знал, с чем он имеет дело. Иных наркотиков я не принимал, но пытался заглушить боль алкоголем. Однако его убили не наркотики, а посттравматический стресс. Тот же самый враг, который чуть не убил меня в тот вечер на парковке.

Меня тогда спасла Джен, и, оправившись от новостей о Джоне, я не мог не подумать о том, что если бы только у него был кто-то вроде нее, чтобы написать или позвонить ему в тот момент истины, он остался бы жив. Но тогда я еще не связывал это с посттравматическим стрессовым расстройством.

Более того, я не думал, что у меня оно есть. Армейский психиатр сказал мне, что у меня нет ПТСР, потому что я был готов вернуться на войну и встать рядом со своими братьями по оружию. Сам я считал, что я — ничтожество, недостойное своей семьи, своих друзей и Подразделения. Мне было настолько больно душевно и физически, что я просто хотел, чтобы это прекратилось, но я не задумывался о том, что, возможно, существует иная причина, по которой мне так больно, кроме того, что я слаб.

В некрологе Джона, опубликованном в местной газете, не было ни малейшего намека на то, что он боролся. Там говорилось только, что он родился 18-го января 1961 года в Беллефонтейне, штат Огайо, весной 1979 года он окончил среднюю школу Ксения и в октябре того же года ушел в армию, а в июне 1980 года женился на своей школьной возлюбленной, Регине. И что он оставил на этом свете родителей, братьев и сестер, а также трех дочерей — Маккензи, Кэти и Элисон.

Что касается его военной карьеры, то там говорилось, что он был рейнджером — без упоминания Подразделения — и что он получил орден «Легион почета» и Бронзовую звезду за доблесть. Не были упомянуты ни призраки, преследующие его во сне; ни крики, которые он слышал по ночам; ни образы, которые снова и снова возникали в его сознании. Ничего не рассказывалось о страхе, стрессе, потере друзей и необходимости притуплять боль наркотиками.

Самоубийство Джона пробудило во мне множество воспоминаний. Мне вспомнилось, что трое друзей — Эрл, Робин и Джон — были очень близки, ближе, чем братья. А теперь никого из них троих нет, и все ушли из жизни слишком рано. Первые двое — в тридцать лет, а Джону было всего пятьдесят пять.

Посттравматическое стрессовое расстройство сделало то, что не смогли сделать сомалийцы, иракцы, террористы, тираны и наркобароны, — убило этого великого американского героя. Эта трагедия сломила меня и заставила выплеснуть все свои внутренности и немало слез Джен, которая обнимала меня, пока я рыдал как ребенок.

Самоубийство Джона Хейла всколыхнуло Подразделение. Я знал об этом, потому что разговаривал с ребятами, которые все еще там служили или общались с другими его друзьями. Никто не мог и не хотел в это верить. Он был одним из ветеранов Могадишо, легендой Подразделения, известным своей храбростью и надежностью. Но никто не говорил о враге, убившем его, никто не говорил о посттравматическом стрессовом расстройстве.

Я понял, как близок я был к тому, чтобы стать Джоном — безжизненным и безвременно ушедшим, оставившим семью и друзей разбираться с последствиями. Я знал, что нужно что-то делать. Мне хотелось остановить это и помочь тем, кто чувствовал, что надежды нет. Но прежде чем помочь кому-то еще, я должен был встретиться с собственными демонами и болью и хотя бы начать путь к полному выздоровлению.

Было совершенно ясно, что нужно что-то предпринимать. По данным Ассоциации по делам ветеранов, в день себя лишали жизни более двадцати двух ветеранов боевых действий! Это более чем в два раза превышало средний показатель по стране среди гражданских лиц. Террористы не убивали американских солдат так эффективно, как ПТСР; на самом деле ежегодный уровень самоубийств среди ветеранов боевых действий превышал численность всех жертв войны в Ираке и Афганистане за последние восемнадцать лет вместе взятых.

Более того, статистика по количеству ежедневных самоубийств среди ветеранов может быть даже занижена. Не все самоубийства регистрируются как таковые, если они вообще попадают в какой-либо национальный банк данных. Кроме того, трудно определить, сколько из этих самоубийств связано с посттравматическим стрессовым расстройством, вызванным боевыми действиями. Поскольку многие из основных симптомов могут проявляться и без ПТСР — например, депрессия, хроническая боль, алкогольная или наркотическая зависимость, или негативные жизненные события, такие как развод, — трудно определить, какие именно суицидальные мысли связаны с боевым стрессом.

Но как бы не выглядели цифры, это была эпидемия. Мы с Джен поняли, что должны стать частью этого решения; мы должны помочь. В апреле 2017 года Джен начала изучать возможность создания некоммерческой организации, которая стала бы источником сведений для тех, кто теряется в поисках путей исцеления от боевой травмы. Изначально мы рассматривали эту организацию как информационный центр для сбора информации о посттравматическом стрессовом расстройстве.

В мае 2017 года Джен получила диплом сертифицированного тренера по здоровому образу жизни и начала составлять для меня программу приема натуральных пищевых добавок фармацевтической категории и регулярных физических упражнений. Концепция была похожа на выбор топлива для хорошего автомобиля: что в бак зальешь, так машина и поедет. Плохое топливо — плохие характеристики. Все начинается в кишечнике, и, как она отметила, я слишком долго пренебрегал этим.

Почти сразу же я начал замечать разницу в настроении и болях в суставах. Я стал лучше спать, у меня появилось больше энергии, и за пять недель я сбросил тридцать пять фунтов.

Я стал рассказывать о своих результатах другим, начав с близких друзей, а затем размещая информацию в социальных сетях. До начала программы я принимал двенадцать различных таблеток, которые мне прописали в Ассоциации по делам ветеранов, — от высокого уровня холестерина и кровяного давления, депрессии, бессонницы и изжоги. Через несколько недель, когда пришли результаты анализов крови и мне сказали, что лекарства от холестерина и давления не нужны, я перестал принимать все эти таблетки.

На связь с Джен начали выходить другие ветераны, чтобы узнать, как они могут помочь себе. Сотни людей сообщили, что пробовали добавки вместе с диетой и физическими упражнениями и достигли таких же результатов или даже лучше.

Джен не просто давала советы по питанию. Она буквально проводила по десять часов в день, семь дней в неделю, разговаривая по телефону с ветеранами. Обычно разговор начинался с обсуждения их физического здоровья, но почти всегда заканчивался обсуждением того, что происходит у них в голове и в личной жизни.

Крепкие парни, закаленные в боях убийцы — спецназовцы, рейнджеры, «морские котики», морские пехотинцы, бойцы Подразделения, — которые никогда бы не признались в слабости друг другу или даже собственным женам, открыли для себя материнскую сущность Джен. «Заботясь о своих мальчиках», она была беспристрастной и сочувствующей; они могли рассказать ей обо всем, включая свои интрижки и то, что преследовало их во сне. Она смеялась и плакала вместе с ними, а когда разговор заканчивался, снова снимала трубку телефона и переходила к следующему.

В каком-то смысле это было похоже на то, как если бы она тысячу раз выслушивала своего мужа. Я злюсь… Я не могу уснуть… Я выхожу из себя по самым незначительным поводам… Я слишком много пью… Я натравливаю на себя жену… Мои дети меня ненавидят… Я сел за руль в нетрезвом виде… Я не могу удержаться на гражданской работе… Мне стыдно, и я хочу покончить с собой… И так далее.

Некоторые звонки были сложнее других. Дэрил С. был добрейшей душой, все в Подразделении отмечали, что он был самым милым парнем, когда-либо ходившим там по коридорам. Однако ему потребовалось несколько звонков Джен, прежде чем он решился рассказать ей о самом мрачном периоде в своей жизни.

Сын Дэрила, боевой медик, покончил с собой на лужайке перед домом своих родителей вскоре после возвращения из Афганистана. Дэрил находился в это время дома и делал искусственное дыхание своему двадцатиоднолетнему мальчику, когда приехала скорая помощь.

Врачи, как он рассказал Джен, были в замешательстве, потому что он был исключительно безэмоционален, тщетно пытаясь спасти жизнь сына. Дэрил объяснил, что много раз оказывал помощь многим другим людям, которых любил, и, как и многих других, ему не удалось спасти своего собственного сына.

Дэрилу повезло. У него была сильная, любящая жена, и они срывались по очереди. Но после нескольких лет попыток стресс и травмы обрушились на него, и он погрузился в густой туман безнадежности. Его все чаще мучили кошмары, ему не удавалось избавиться от того, что видел и делал во время службы. Он сказал Джен, что ему постоянно мерещатся лица людей, чьи жизни он забрал, и от этого никуда не деться.

Несмотря на все это, Дэрил рассказывал, что хочет быть счастливым, просто не знает, как это сделать. Как и большинство людей, с которыми она разговаривала, он позвонил, потому что увидел наши посты в Facebook и хотел узнать, как он тоже может вернуть свою жизнь.

Что бы она ни советовала ему делать — питание, физические упражнения, медитации, сон, книги, которые нужно прочитать, — он делал это, и постепенно начал возвращаться к более счастливому и здоровому образу жизни. Он смог начать мыслить более ясно и лучше спать.

— Ты изменила меня, — сказал он ей во время одного из звонков. — Ты — основа моих перемен.

Она рассмеялась и ответила:

— Эй, мне кажется, ты только что придумал наш новый слоган.

Самое приятное в ее звонках — это смех. Он нужен им обоим, он нужен всем.

Как и для меня, Джен создавала безопасное пространство, которого больше нигде не было в их жизни. Количество звонков росло в геометрической прогрессии. Один парень рассказывал своему приятелю, тот рассказывал еще двум, и так далее.

Все эти эмоции выплескивались и на Джен. Она часто плакала вместе со своими мальчиками, я часто находил ее в слезах, сидящей на краю кровати или, — что было весьма странно, — в спальне в шкафу. Несколько раз, обнаружив ее в спальне в шкафу, я спрашивал, почему она уходит туда поговорить и поплакать.

Сначала она ответила, что не знает и не задумывалась об этом. Просто во время некоторых звонков ей случалось уходить туда, чтобы побыть в тишине, и чтобы дети не слышали, как она разговаривает с ребятами о мрачных вещах, которые они переживают; и ей точно не хотелось, чтобы они видели ее в слезах. Но потом Джен вспомнила, что, когда ее мать впадала в ярость, то: «Я пряталась в шкафу. Наверное, это успокаивает меня, когда я сталкиваюсь с чем-то сложным».

Иногда Джен не ограничивалась лишь сочувственным словом и мягким советом. Из лучших побуждений она предоставляла парням жестокую правду, которую им необходимо было услышать. В своих блогах, сообщениях в социальных сетях и телефонных разговорах она ясно давала понять:

Вы не можете просто встретиться лицом к лицу со своими демонами; вы должны изгнать их. Не все из них захотят уйти. И вам не всегда захочется вступать в бой с дерьмом, зарытым глубоко у вас внутри. Это тяжелая, изнурительная, мрачная работа. Временами это выглядит чертовски жалко. Но оставаться на месте — не вариант, если вы хотите хоть как-то жить.

Боль вашего прошлого не исчезнет в будущем, если вы не разберетесь с тем, что делает вас несчастным сегодня. То, что вы носите с собой, ложится тяжким грузом на других людей, которые тоже вас любят.

В конце дня, недели или месяца каждая унция прогресса, каждый шаг в правильном направлении будут складываться в нечто значительное. Вы находитесь в кресле водителя, ваша нога либо на газе, либо на тормозе.

*****

В августе 2017 года мы подали документы на создание фонда под названием «Все под контролем». Слово «фонд» мы взяли из комментария Дэрила к словам Джен. Мысль заключалась в том, что любое прочное строение начинается с крепкого фундамента и поднимается от него вверх[61].

Когда мы думали, как назвать этот фонд, Джен попросила меня подыскать разные военные термины. За свою рекламную карьеру она придумала названия для нескольких компаний и сотни логотипов и слоганов, но никак не могла подобрать название, которое что-то значило бы для того, чего мы пытались достичь.

Однажды она ввалилась ко мне в офис и спросила, есть ли какое-нибудь слово, которое мы использовали по радио, чтобы обозначить, что «все в порядке».

— Да, «Все под контролем».

— Вот оно! — воскликнула она. В тот момент мы оба поняли, что это идеальное название.

Решив этот вопрос, она начала работать над логотипом фонда и в итоге выбрала татуировку, которую мы вдвоем сделали теплым октябрьским днем в ее тридцать девятый день рождения.

Джен хотела, чтобы татуировка олицетворяла силу, которая потребовалась нам обоим, чтобы справиться с травмами, которые мы пережили в своей жизни. Она нашла старинный символ в виде натянутой стрелы и знака бесконечности, олицетворявший, что даже когда стрела оттягивается назад в тетиве, как будто ее тянет назад сама жизнь, на самом деле стрела набирается энергии, чтобы идти вперед к цели.

Мы представляли себе фонд «Все под контролем» как библиотеку ресурсов по ПТСР, зависимостям, отношениям, здоровью, питанию и самочувствию, и даже по работе. Джен было так трудно найти помощь при общении со мной, что теперь она решила выложить все это на сайте для других. Но наше первоначальное вѝдение продолжало развиваться, включая и то, как мы смотрели на эту коварную болезнь и как ее обозначали.

Осенью 2017 года мы, как и многие другие группы, занимавшиеся вопросами психического здоровья, а также организации, оказывавшие помощь ветеранам, исключили букву «Р» из термина «посттравматическое стрессовое расстройство». Слово «расстройство» подразумевало, что эта проблема является исключительно проблемой «психического заболевания», что порождало две трудности. Первая — это стигма, связанная с психическими заболеваниями: никому, особенно воину с твердым характером, не захочется иметь такую проблему.

Но важнее было другое: последние исследования показали, что, хотя проблемы психического здоровья и связаны с посттравматическим стрессом, по сути это физиологическая и биологическая реакция на сам стресс, при которой в организме вырабатывается высокий уровень кортизола, главного гормона стресса, а также развивается усталость надпочечников.

Кортизол помогает запустить в организме инстинкт борьбы или бегства во время кризиса. Но он также играет важную роль в управлении процессом использования организмом углеводов, жиров и белков, сдерживании воспаления, регулировании кровяного давления, повышении уровня сахара в крови, контроле цикла сна и бодрствования, повышении энергии для борьбы со стрессом и восстановлении баланса после выхода из кризиса.

В обычных условиях кортизол важен для самосохранения. Однако его избыток — например, в условиях постоянного стресса — может привести к тревоге и депрессии, головным болям, сердечным заболеваниям, проблемам с памятью и концентрацией внимания, проблемам с пищеварением, нарушению сна и увеличению веса.

Влияние кортизола на организм достаточно хорошо изучено и поддается измерению. Мой уровень кортизола зашкаливал, у меня была усталость надпочечников, я испытывал острую нехватку минералов и витаминов. Как и у большинства ветеранов боевых действий, мое тело было совершенно не в порядке.

С другой стороны, усталость надпочечников менее понятна и менее признана медицинским сообществом. По данным клиники Майо, усталость надпочечников — это «термин, применяемый к совокупности неспецифических симптомов, таких как боли в теле, усталость, нервозность, нарушения сна и проблемы с пищеварением».

Надпочечники вырабатывают множество гормонов, необходимых для жизни. Медицинский термин «гипокортицизм» или «надпочечниковая недостаточность», или болезнь Аддисона, относится к недостаточной выработке одного или нескольких гормонов. Ее можно определить с помощью анализов крови и стимуляционных проб.

Взятые вместе, все исследования показывают, что именно эти физиологические и биологические причины лежат в основе ПТС. И что связанные с ним проблемы психического здоровья — такие как гнев, депрессия и тревога — а также некоторые физические проявления, такие как бессонница и усталость, вызваны этими биологическими дисбалансами, которые, в свою очередь, вызваны стрессом.

Представьте себе, сколько кортизола и адреналина проходит через организм солдата, участвующего в боевых действиях, особенно выполняющего несколько боевых задач ежедневно на протяжении недель и месяцев. На индивидуальном уровне кортизол и адреналин поддерживали меня во время битвы за Могадишо, — в Ираке каждый раз, когда мы получали вызов на очередное задание, каждый раз, когда мы выкатывались из «Зеленой зоны», пинали двери, участвовали в перестрелках, я и мои ребята работали не только на «Рип Итсе» и таблетках, но и на кортизоле и адреналине.

Понимание физиологических и биологических причин посттравматического стресса снимает с него клеймо психического заболевания. Кроме того, если наличие высокого уровня этих гормонов можно будет определить с помощью тестирования, это может привести к более ранней и точной диагностике ПТС. Что, в свою очередь, может привести к более раннему и эффективному лечению, прежде чем оно разрушит жизнь, а также сохранить боеготовность и здоровье наших солдат.

*****

Когда мы начинали работу с фондом «Все под контролем», уже существовал целый ряд замечательных организаций, помогающих ветеранам Сил специальных операций, таких как «Сердце воина», занимающаяся реабилитацией ветеранов спецназа и сотрудников экстренных служб, и фонд тактической группы «Даггер», помогающая раненым, больным и пострадавшим ветеранам Сил специальных операций. Были группы, которые организовывали охоту и рыбалку, чтобы ветераны могли побыть на природе, и другие, которые способствовали исцелению через художественное самовыражение.

Каждая из них служила своей цели, и что самое приятное — это сплоченная группа, объединенная одной целью: помочь ветеранам спецназа. Нам не хотелось повторять то, что делали они, но считали, что есть и другие потребности, которые мы можем удовлетворить. Одной из них была поддержка супругов, близких и семей ветеранов с посттравматическим стрессом.

Когда Джен общалась с супругами и близкими ветеранов спецназа, она узнавала истории, которые были очень похожи на ее собственные. Изоляция и страх любить кого-то, бояться его, разделять тревогу и депрессию своего воина. Недоумение по поводу того, что случилось с мужчиной, за которого они вышли замуж и который ушел на войну, а вернулся совершенно другим человеком. Разочарование от того, что они не могут помочь или успокоить бурю, пока она снова не вышла из-под контроля. Непреодолимая грусть от того, что человек, которого вы любите больше всего на свете, переживает такие муки и боль. Страх, что однажды он решит, что это уже слишком.

Джен знала, как реагировать, ведь она прошла через все это вместе со мной. Продолжая принимать звонки от ветеранов, от их жен и подруг, она поняла, что среди всех групп, помогающих воинам, не так много ресурсов и поддержки для женщин. А ведь во многом именно на них выпадает основная тяжесть ПТС. Именно им приходится мириться с гневом, отстраненностью, пьянством, бабством и, что бывает слишком часто, насилием.

Здорово, что существует группа, которая берет ветеранов, страдающих посттравматическим стрессом, на охоту, но кто платил за то, чтобы жена могла уехать и отдохнуть от травмы, полученной от жизни с носителем ПТС? Кто поможет такой женщине, как Регина, разобраться с демонами мужа и не поддаться своим собственным? Кто поможет ей и ее детям, когда он бушует во всю мощь своих легких и ломает вещи?

*****

Идеальным примером того, что для семей военнослужащих нужно было что-то делать, стал наш друг Тедди Л., бывший оператор спецназа, который был с нами в машине в тот день, когда я подумывал о самоубийстве. Большой и милый деревенский парень, он был моим собутыльником в те мрачные дни, еще до того, как я встретил Джен. Он был такой же алкоголик, как и я.

Я знал, что у Тедди есть свои демоны, но в те времена мы о них не говорили, похоронив их в потоке выпивки и вечеринок.

После того как я женился и переехал в Сент-Луис, Тедди устроился на работу в Фейетвилле, и мы больше не виделись. Иногда я звонил ему, и он казался каким-то не таким, но я не мог понять, в чем дело.

Джен и Тедди тоже подружились, но когда мы приезжали в Фейетвилл, он всегда находил предлог, чтобы не видеться с нами, что на него было не похоже.

Однажды он позвонил Джен, и разрыдался. Его проблемы оказались гораздо серьезнее, чем мы могли предположить: он употреблял все мыслимые наркотики — героин, кокаин, метамфетамин, да мало ли что еще. Он также изменял своей жене, и ему было стыдно. Слушая о том, как он хочет покончить с собой, Джен стояла и сокрушалась о нем и его семье, потрясенная тем, что мы ничего об этом до сих пор не знали.

Я был на тренировке, когда она позвонила и рассказала мне о звонке. Мы знали, что нам нужно устроить его на двенадцатинедельную программу «Сердце воина». Но она стоила кучу денег, тридцать тысяч долларов, а у Тедди таких денег не было.

Тогда у меня возникла идея. Я рассказал Джен о богатом инвесторе нашей компании, который несколькими днями ранее сообщил мне, что хотел бы помочь нуждающимся ветеранам. Джефф К. подошел ко мне после мотивационного выступления, которое я проводил для его компании, и поблагодарил меня за все, что я делаю для ветеранов. Он сказал, что если мне когда-нибудь что-то понадобится, нужно просто попросить.

Джен сказала мне взять трубку и позвонить ему.

— Может быть, он выделит немного денег, чтобы помочь Тедди.

Я так и сделал, и Джефф К. не только сказал, что поможет, но и оплатил весь счет. У него был только один вопрос: «Куда мне отправить чек?»

Мы с Джен обрадовались за нашего друга, однако она отметила, что, хотя это и здорово, что Тедди получит помощь, он уедет на двенадцать недель, оставив Сьюзи заботиться о детях и вести хозяйство. С таким же успехом его можно было бы снова отправить в армию.

После этого она поинтересовалась, кто ей поможет?

— Никто, — ответила она на свой собственный вопрос. — Я не могу смириться с этим, ей нужна помощь. Ей нужно исцеление.

Когда Джен злится, она может стать настоящей силой природы, а тогда она была в ярости.

— Черт возьми, это же не нормально! Она не военный. Она не записывалась в армию, а десятилетиями жертвовала собой и снова и снова проходила через ад. И посмотри, к чему это привело!?

Подумав немного, Джен приняла решение.

— Мы исцелим воина и его семью!

Война и посттравматический стресс затрагивают всех, заявила она. Америка обязана оказывать ветеранам помощь, необходимую для исцеления, но кто-то должен заботиться и о «сопутствующем ущербе» от ПТС. Это не только политический или военный вопрос; это гуманитарный кризис, затрагивающий миллионы супругов и членов семей американских военнослужащих.

— От этого нельзя отворачиваться!

Когда ей звонили ребята, чтобы поговорить, Джен начала спрашивать у них, не хотели бы они, чтобы фонд «Все под контролем» помог им в отношениях, например, организовал выездную сессию для супругов или сессию, посвященную здоровью и самочувствию при ПТС. И каждый из них отвечал что-то вроде: «Да, пожалуйста. Помоги мне с моей домашней жизнью».

Тогда мы поняли, в чем будет заключаться наша главная миссия — восстановить фундамент дома.

Джен принялась за работу, исследуя методы терапии для семей, имеющих дело с ПТС у близкого человека. В это время мы наняли лицензированного терапевта, который обучает методу эмоционально-фокусированной терапии (ЭФТ). Они с Джен сразу же приступили к работе по созданию программ семинаров для воинов и их спутников жизни.

Тем временем мы работали на другом фронте, чтобы донести до людей информацию о том, что ПТС — это не психическое заболевание, а биологическая реакция на стресс, и о последствиях этого. Мы пытались идти сложным путем, чтобы охватить большое количество людей с помощью социальных сетей, но при этом выйти на нужных людей, чтобы достучаться об этой проблеме.

Однажды нам позвонила Эмили Блэр, лоббист Национального альянса по борьбе с психическими заболеваниями. Первоначально с нами связался Мэтт Кунц из их отделения в Монтане, чтобы узнать, не смог бы я выступить на одном из мероприятий в их штате, но рассказал о моей истории Эмили. Она рассказала нам, что специализируется на проблемах ветеранов и хотела бы узнать, не приедем ли мы с Джен в Вашингтон, чтобы помочь ей пролоббировать политические решения по выявлению ПТС у ветеранов с помощью биомаркеров, определяющих воспаление в мозге, что позволило бы пациентам немедленно получить необходимую помощь.

Она надеялась, что мы также будем готовы рассказать о своем личном опыте перед сотрудниками Конгресса, которые, как она отметила, за кулисами работают над законодательством для своих боссов. Это означало, что я буду рассказывать о своих проблемах как ветеран боевых действий, страдающий от посттравматического стресса, а Джен — как супруга, оказавшаяся в кошмаре жизни и борьбы с ним.

Сначала я колебался. Готов ли я публично говорить о своих недостатках? И что я могу предложить, кроме того, что сам являюсь сломленным солдатом с проблемами? Чем моя история может помочь?

Хотя мы обсуждали возможность того, что я буду выступать с лекциями, чтобы повысить осведомленность о ПТС, было неясно, как и с чего начинать. Мы думали, что если я готов признать, что нуждаюсь в помощи — бывший оператор спецназа первого уровня из Подразделения, — то другие ветераны, страдающие от ПТС, поймут, что обращаться за помощью можно. Но я надеялся начать свои выступления со средних школ или чего-то подобного, где, если я облажаюсь, ничего страшного не произойдет.

Выходить лицом к лицу с политиками и их сотрудниками и просить их поддержать законопроект Национального альянса по борьбе с психическими заболеваниями о биомаркерах было страшно. Что, если я всех подведу? Готов ли я публично говорить о своих проблемах, да еще на таком уровне?

Но несмотря на свои страхи и сомнения, я сказал, что сделаю это. Это была слишком хорошая возможность на слишком большой сцене, чтобы упустить ее. Мне нужно было просто смириться и сделать все, что в моих силах.

По мере приближения дня выступления я все больше нервничал, особенно после встречи с бывшим конгрессменом из Канзаса на сборе средств. Я рассказал ему о нашем предстоящем визите в Вашингтон, но он предупредил меня «не ожидать теплого приема или чего-либо подобного», добавив, что они будут сердечны, но из этого ничего не выйдет.

— В Вашингтоне все происходит слишком медленно.

К счастью, наш прием оказался отнюдь не прохладным. Первый день прошел в беготне от офиса Конгресса к офису Сената вместе с Эмили и Мэттом Кунцем, который работал с сенатором Джоном Тестером, демократом от штата Монтана и активным сторонником проблем ветеранов.

В основном мы встречались с сотрудниками офисов Конгресса и Сената, которые, как заверила нас Эмили, были теми, кого нам нужно было убедить, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Именно они будут составлять рекомендации по бюджету и законодательству, чтобы положить их на стол начальству. Несколько политиков пожали нам руки, выходя из кабинета, со словами: «Мы сделаем все возможное, чтобы изменить ситуацию». Некоторые даже говорили: «Мы никогда раньше не встречались с супругами». Нас с Джен это шокировало.

Я был впечатлен этими яркими молодыми людьми и обнаружил, что многие из них — бывшие военные. Когда я рассказывал о своем опыте, они многозначительно кивали головами, и я знал, что это происходит от искреннего понимания. Я гордился ими за то, что они взяли на вооружение свои лидерские качества и продолжают служить своей стране в Вашингтоне.

Самый теплый прием был оказан нам сенатором Пэтти Мюррей, демократом от штата Вашингтон. Она была необычайно внимательна, когда я рассказывал о том, чего мы пытаемся достичь, но при этом очень сочувствовала. Я не ожидал от нее такого.

Когда я дошел до попытки самоубийства и начал расклеиваться, она поняла, что мне нужен перерыв, чтобы собраться с силами. Она повернулась к Джен и потянулась через стол, чтобы взять ее за руку.

— А теперь расскажите мне вашу историю, — сказала она, когда они с Джен взялись за руки.

Джен рассказала ей «нашу» историю и поведала о нуждах семей и супругов. Когда она закончила, на лице сенатора Мюррей появилось выражение решимости.

— Обязательно что-то придумаем, — произнесла она.

К тому времени, когда мы закончили бегать от кабинета к кабинету, мы были измотаны, но приятно удивлены тем, сколько интереса и времени уделил нам каждый человек. Но это были политики, которых Национальный альянс по борьбе с психическими заболеваниями уже определил, как восприимчивых к проблемам ветеранов. Если мы хотели чего-то добиться, нам нужно было убедить других, и нашим шансом сделать это были переговоры, которые Эмили назначила в зале для слушаний в здании Капитолия.

Теперь, когда этот момент почти наступил, я не знал, готов ли я. Мы с Джен снова и снова репетировали наши речи на протяжении нескольких недель, предшествующих этому событию, но в тот вечер, идя по улице от нашего отеля к небольшому винному бару, чтобы перекусить и расслабиться, я едва мог говорить. Я нервничал, но понимал, что бездействие было именно тем, что убивало ветеранов с частотой более двадцати в день. Мы сделаем это для них.

Пока мы говорили о важности события, которое должно было произойти на следующее утро, Джен взяла меня за руку.

— Это важный момент в нашей жизни, — сказала она, — но не потому, что это имеет к нам какое-то отношение; мы просто говорим от имени всех, кто страдает. Завтра не наш день; завтра наступит день, когда мы скажем то, что так необходимо сказать, чтобы разбудить этих политиков, чтобы разбудить американцев.

Как всегда, Джен знала, какие подобрать слова, чтобы меня вдохновить. Да, завтра наступит день, когда я выступлю в защиту моих братьев и сестер по оружию, а также их супругов и их семей.

Стоя у входа в зал и оценивая интерес собравшихся, я подумал о своих друзьях, отдавших жизнь за эту страну, — Эрле, Мэтте, Джоне, и о многих других, кого уже нет в живых, или кто молча страдает. Я думал об эпидемии самоубийств и разрушенных семьях. Я боялся, боялся все испортить, но знал, что обязан попытаться.

Для меня, как для командира, самой важной целью всегда было вернуть своих парней с войны в целости и сохранности. Теперь у меня была еще одна миссия. С любовью и поддержкой Джен я должен был сделать все возможное, чтобы вернуть их всех домой «в целости и сохранности», и именно поэтому я нашел в себе мужество подняться на подиум, когда Эмили представила меня.

Я прочистил горло и окинул взглядом толпу. Зал был переполнен, и на тот момент их внимание было приковано ко мне.

— Мы благодарим вас за то, что вы нашли время услышать сегодня наши слова. Для меня большая честь быть приглашенным сюда и выступить перед вами от имени Национального альянса по борьбе с психическими заболеваниями, рассказать об уникальных проблемах, с которыми сталкиваются ветераны в процессе реинтеграции в гражданскую жизнь. И это после перенесенных психических, физических и эмоциональных травм, которые зачастую неправильно диагностируются и не лечатся.

Когда я поднял глаза от своих записей и посмотрела на эти ожидающие лица, я уже чувствовал, как внутри меня нарастают эмоции. Где-то в глубине моего сознания Эрла утаскивали с улицы в Могадишо, на лестничной площадке в Ираке сидел с АК-47 мальчишка, матери рыдали от горя, раненые кричали в агонии. Под ярко-голубым небом Айовы вдовам вручали флаги — дочери или сыну, лишившимся родителя в результате самоубийства, во время боевой службы или просто потерявшим себя.

— Из личного опыта могу сказать, что «существуют раны, которые никогда не появляются на теле, но они глубже и больнее, чем все, что кровоточит», и это правда.

Я чуть не поперхнулся, но прочистил горло и продолжил.

— Мы все добровольно пошли служить своей стране, и я очень трепетно отношусь к этому и горжусь тем, что за эти двадцать пять лет, двадцать из которых я прослужил в Подразделении, отдал все силы. Пожалуйста, послушайте меня, когда я говорю вам, что мы еще не закончили. Мы хотим не просто вернуться домой, мы хотим исцелиться, мы хотим восстановить наши жизни, наши отношения и предложить лидерство, которое мы несли все эти годы, домам и общинам, в которых мы живем сейчас.

Я испытываю глубокую любовь и благодарность за предоставленную мне возможность служить этой стране и обеспечивать себя и свою семью. Я бесконечно ценю друзей, которые стали мне семьей…

Слезы начали затуманивать мое зрение, и мне приходилось моргать, чтобы разглядеть слова на бумаге, лежащей передо мной. Я надеялся, что не выставляю себя на посмешище, снова плача, на этот раз перед сотрудниками с ручками и бумагой. Я чувствовал, как горячо становится в моей груди и к лицу накатывает жар.

— Я уже не тот человек, каким был до того, как мои друзья пали вокруг меня в жестокости боя, и в течение многих лет мне было не очень хорошо. Чувство вины, печаль и ярость за то, что я все еще дышал, когда мои братья погибли, сделали меня тем, кого вам посчастливилось не знать.

В зависимости от вашего личного опыта вы можете задаться вопросом, почему так трудно отказаться от того, что было, и начать новую жизнь с тем, что есть. Почему не так просто уйти со службы и просто подхватить нити той жизни, которую мы оставили позади?

Позвольте мне рассказать вам мою историю…

ЭПИЛОГ

Весна 2019 г.

Сент-Луис, Миссури

Прошло чуть больше года с тех пор, как я выступил в зале слушаний в Конгрессе. Меня поразил прием, оказанный нам с Джен тамошними сотрудниками, многие из которых подходили к нам, чтобы сказать, как они тронуты, и сообщить, что они передадут мое послание и вместе со своей поддержкой своим начальникам.

Один бывший рейнджер, служивший в Афганистане, а теперь работающий на конгрессмена, поблагодарил меня за то, что я выступил от имени всех ветеранов, которым нужна помощь. Позже он сказал моему соавтору Стиву Джексону, что тоже имеет дело с посттравматическим стрессом и что если парень из спецназа может признать, что сломлен и нуждается в помощи, то и он, и братья по оружию, с которыми он служил, тоже могут это сделать.

После того первого нервного выступления я говорил с тысячами людей в десятках организаций — от Конгресса до ветеранских групп, служб быстрого реагирования, некоммерческих организаций, университетов и корпораций. Мое послание было простым: «Самая большая неудача — это неумение попытаться».

В результате мы получили тысячи откликов в наших социальных сетях, а также текстовые сообщения и телефонные звонки.

Конечно, у нас есть несколько любимчиков, например, Тедди, который не только прошел программу в фонде «Сердце воина», но и остается чистым и трезвым при поддержке своей прекрасной жены Сьюзи. Более того, он настолько хорошо справился с программой, что ее организаторы предоставили ему должность амбассадора, распространяющего информацию о ней.

*****

Между тем, работу Джен с супругами и семьями настолько хорошо приняли, что она основала под эгидой фонда «Все под контролем» новую платформу в социальных сетях под названием «Вираго», что означает «женский воинский дух». Она увидела потребность женской половины в поддержке других женщин, которые проходят через то же самое — любят бойца, который борется с демонами посттравматического стресса. Как ветераны опираются друг на друга, так и супруги должны опираться друг на друга.

С первых дней появления «Вираго» в социальных сетях отклики были очень ободряющими.

«Мне так нужно это в моей жизни!» — написала одна из жен.

«Спасибо!!! Жаль, что мы не нашли вас раньше. Мы с мужем прошли по ту сторону ада и наконец-то видим свет. Мы стали сильнее, ближе и доверительнее друг с другом, чем когда-либо за двенадцать лет нашего брака. Примите от нас благословения, я так благодарна. Я хочу помочь. Не знаю, как, но мое сердце жаждет помочь другим, проходящим через это».

Вот еще один отзыв:

«Я просто хотела сказать вам спасибо. Мой муж — рейнджер. За четыре года у нас было четыре боевых командировки, и я была так разочарована тем, что военные не предоставляют семьям никакой информации по уходу за военнослужащими. Нам приходится справляться с этим самостоятельно, а вы предлагаете нам поддержку, которую я так долго искала. Недавно мы потеряли бывшего командира группы, который покончил с собой после того, как от него ушла жена. Это было разрушительно. Отсутствие поддержки просто ужасает, и то, что вы делаете, я ценю больше, чем можно выразить словами».

Подобные сообщения доводят нас до слез, потому что они означают, что мы оказываем положительное влияние на жизнь ветеранов и их семей.

Тем временем мы надеемся, что Министерство обороны примет идею о том, что для воинов нормально признавать, что им нужна помощь, и при этом им можно доверять выполнять свою работу.

От того, как военные решают эти проблемы, зависит боеготовность страны в военное время, особенно в том, что касается борьбы с терроризмом. Хотя наши традиционные противники, включая Россию, Китай, Северную Корею и Иран, остаются мощной угрозой, которой необходимо противостоять, большинство сегодняшних и завтрашних войн будут вестись против интернациональных врагов и террористов. В этих случаях воевать будут войска специального назначения. И в наших национальных интересах заботиться о здоровье наших лучших воинов.

В 2016 году Силы специальных операций США были развернуты в 138 странах — это 70 процентов всего земного шара, — и не только на полях сражений в Ираке, Афганистане, Сирии и Африке, но и в рамках борьбы с наркотиками в Южной Америке и на Дальнем Востоке. Несмотря на то, что Силы специальных операций составляют лишь небольшую часть обычных вооруженных сил, они несут на себе львиную часть боевых операций, а значит, испытывают наибольшее воздействие проблем, связанных с ПТС.

Командование Сил специальных операций признало, что темпы боевого развертывания — то, что известно как «оперативный темп» — изматывают наших лучших воинов. Как я уже говорил, для того чтобы какая-либо элитная воинская часть, подобная Подразделению, действовала на должном уровне, они должны проводить бóльшую часть времени в тренировках. Постоянные служебно-боевые командировки и необходимость выполнять глобальные обязательства снижают боеготовность Подразделения. А массовое воспроизводство групп специального назначения, будь то Подразделение, армейский спецназ, парашютисты-спасатели ВВС, рейнджеры, «морские котики» или рейдеры морской пехоты, невозможно.

Также, достоверные исследования показывают, что резерв бойцов для возможных войн в будущем невелик и становится все меньше.

Кроме того, опрошенные военные рекрутеры заявили, что более 70 процентов «целевого возрастного контингента» не могут служить по состоянию здоровья, включая ожирение, уровень образования, криминальное прошлое и внешние предпочтения, не соответствующие армейским требованиям. И это делает еще более насущной необходимость заботиться о тех, кто у нас есть.

На личном уровне я еще далеко не «излечился» от своих проблем с ПТС. Иногда весь процесс кажется двумя шагами вперед и одним, а то и больше, шагом назад.

Бывают хорошие дни, когда ПТС оставляет меня в покое. В это время я счастлив, расслаблен, спокоен и мотивирован; чувствую себя лучше физически и здоровее психологически. По духу я немного ближе к тому пареньку из Индианы и намного дальше от монстра, который избил свою жену в их брачную ночь.

Но бывают и плохие дни, когда мне не хочется вставать с постели. В такие дни никто не хочет быть рядом со мной, хотя Джен здесь непоколебима.

Я по-прежнему страдаю от депрессии, тревоги, резких перепадов настроения и приступов гнева. Сон может быть неуловимым. В кошмарах меня по-прежнему преследуют призраки, как друзей, так и врагов. Джен иногда приходится будить меня, когда я кричу во сне, хотя она знает, что нужно держаться на расстоянии, пока я не проснусь. Я знаю, что никогда не освобожусь от того, что видел и делал, но теперь мы оба понимаем это лучше и осознаем, что это будет постоянная борьба. Вооружившись знаниями, любовью и упорством, мы знаем, что победим демона, которым является ПТС.

Когда я встретил Джен, я принимал тринадцать видов таблеток, и все они были прописаны врачами моего бывшего Подразделения, армейскими медиками и гражданскими докторами после службы — от депрессии и тревоги до таблеток, нейтрализующих побочные эффекты других таблеток. Сейчас я не принимаю никаких препаратов, за исключением редких лекарств от аллергии, и постоянно пользуюсь качественными пищевыми добавками, которые мы протестировали. Никогда в жизни я не чувствовала себя лучше.

В апреле 2018 года мы оба начали заниматься эмоционально-фокусированной терапией (ЭФТ) с терапевтом Стейси Стоун, чтобы помочь нам наладить общение друг с другом. ЭФТ сотворила для меня чудеса в том, как я смотрю на свое поведение и реакцию на стресс и семейные события, которые раньше приводили меня в ярость. Теперь мы общаемся более четко, и я могу понять, когда меня начинают переполнять эмоции, которые не имеют должного отношения к разворачивающимся передо мной событиям.

В феврале этого года, по рекомендации другого бывшего оператора Подразделения Скота С., который сказал, что она ему помогла, я начал проходить транскраниальную магнитную стимуляцию (ТМС). ТМС — это неинвазивная форма стимуляции мозга, при которой для воздействия на определенную область головного мозга используется изменяемое магнитное поле.

Процедура, которая в целом одобрена и принимается Tricare, — планом медицинского обслуживания, осуществляемым при содействии Ассоциации по делам ветеранов, — используется для лечения депрессии и обсессивно-компульсивного расстройства. Многие изменения уже заметны, например, уменьшение гнева и депрессии; ко мне стали возвращаться эмоции среднего уровня, я лучше сплю, а суицидальные мысли исчезли.

Я готов попробовать все, что поможет, потому что знаю, что если ничего не делать, ничего не изменится.

Это не очень комфортный процесс. Но, опять же, не более, чем рассказывать о своих личных проблемах перед толпой людей или писать книгу, в которой излагается моя жизнь со всеми ее недостатками и безднами. Но, как сказал Стиву один из рейнджеров, если главный сержант-майор Подразделения может открыться, обсудить эти проблемы, снять с себя клеймо «крутого парня» и быть уязвимым — да ради Бога, даже поплакать, — надеюсь, другие тоже обратятся за помощью. Просить о помощи — это не слабость, это сила.

Путь домой, туда, где «Все под контролем», будет долгим для многих из нас. Некоторые не доберутся, но, как нас учили еще в лагере для новобранцев, и как мы на собственном опыте убедились в Могадишо, сзади не должен остаться никто. И только мы, живые, сможем помочь в этом.

Мы можем это сделать. Наши души и сердца, как и наши тела, покрыты шрамами; мы изранены и измотаны, порой до предела. Но просто продолжайте двигаться вперед, всегда вперед, пока не окажетесь там, где «все под контролем».

БЛАГОДАРНОСТИ

От Тома Саттерли

Для меня большая честь выразить признательность следующим людям за то, что они были рядом и доверили мне выпустить эту книгу. Благодаря преданности и упорному труду, много времени и энергии было потрачено на то, чтобы это произошло.

Спасибо нашему редактору Кейт Хартсон и сотрудникам издательства «Хачетт», особенно Джейме Койн и Шону Макгоуэну; моему литературному агенту Чипу Макгрегору; моему соавтору Стиву Джексону; Подразделению, в котором я провел более двадцати лет, и в котором мы вместе работали над обеспечением безопасности его людей и операций; и, конечно же, всем героическим мужчинам и женщинам, с которыми мне довелось работать или проливать кровь. Я также хочу выразить признательность тем, кто слишком рано ушел из жизни, защищая эту великую нацию, и всем супругам, которые проводят годы в одиночестве, воспитывая семьи и терпя наши душевные страдания, когда мы возвращаемся домой на короткие свидания, а также детям воинов, вдовам и вдовцам, которые продолжают жить без своих вторых половинок. Я хочу выразить признательность за свободу, предоставленную нашей великой нацией, благодаря которой я могу написать эту книгу, а также моей семье за то, что она всегда поддерживает меня в моих жизненных начинаниях, и особенно моей сестре Шелли Аспенсон за помощь в подготовке моей речи в Конгрессе и за работу в качестве амбассадора фонда «Все под контролем». Я хочу поблагодарить своего брата Стива Саттерли за то, что он всегда поддерживал меня, плакал и веселил, а мою мать, Марту Саттерли, — за ее силу и стойкость, которые она дала мне в детстве.

Я хочу поблагодарить моего очень решительного сына Томаса за то, что он был сильным и любил меня во время всех моих отлучек, а также понимал, когда я не всегда был хорошим отцом. И больше всего я хотел бы поблагодарить свою жену, Джен Саттерли, за то, что всегда поддерживала меня, понимала меня и выталкивала из зоны комфорта в мир, который позволяет нам своим опытом помочь многим другим людям. Я люблю тебя, Джен.

От Стива Джексона

Я хотел бы поблагодарить своего соавтора, Тома Саттерли, за то, что он выбрал меня для написания истории своей жизни; для меня было большой честью работать с ним. О его мужестве на поле боя ходят легенды, но мужество, которое он проявил, борясь со своими личными демонами, а затем поделившись этой историей, чтобы помочь другим, — оно особого рода. И сердечная благодарность Джен Саттерли, которая знает историю своего мужа лучше, чем кто-либо другой, и чья проницательность, а также усилия, направленные на то, чтобы корабль плыл вперед, были бесценны.

Я хочу поблагодарить своего агента Чипа Макгрегора из литературного агентства «Макгрегор», который просто лучший в своем деле, особенно в том, что касается успокоения перевозбужденных авторов и поиска пристанища для их работ. Спасибо, Чип, что поверил в меня. Я также хочу поблагодарить Жаклин Берч, друга и редактора, чья работа над рукописью до того, как она была передана в издательство «Сентер Стрит», сыграла решающую роль. И спасибо Кейт Хартсон из «Сентер Стрит» за ее терпение и за то, что она увидела ценность в истории Тома.

И наконец, я хотел бы поблагодарить свою семью и друзей, чья любовь и поддержка помогают мне печатать, особенно Лору, которая освещает мою жизнь. Посвящение этой книги принадлежит Тому, но свою роль в ней я хотел бы посвятить своему отцу, Дональду К. Джексону-младшему (сентябрь 1919 г. — апрель 2018 г.), коммодору ВМС США в отставке, еще одному американскому герою. Я скучаю по тебе, папа.

1

Подразделение (англ. The Unit) — неофициальное название 1-го оперативного отряда спецназа «Дельта» среди его сотрудников и ветеранов (здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примечания переводчика).

2

Бедный район, в который заселилось более творческое, богатое и богемное население, что простимулировало повышение благосостояния местных жителей..

3

День независимости США.

4

Один из жанров американской сельской музыки кантри, происходящий из региона Аппалачей, в первую очередь штата Кентукки («штат мятлика»), которому обязан своим названием (bluegrass — мятлик).

5

Американское телевизионное развлекательное шоу с музыкой в стиле кантри и юмором, разворачивающееся на фоне вымышленного сельского округа Корнфилд.

6

Вид прически; длинные волосы сзади, заметно короче по бокам и спереди.

7

Одна из торговых марок ибупрофена — нестероидного противовоспалительного препарата, обладающего болеутоляющим и жаропонижающим действием.

8

Т.е. повышение боевых возможностей войск без увеличения их численности.

9

В своей книге “ON KILLING: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society” (New York: Back Bay Books, rev. ed., 2009), которая представляет собой наиболее передовой анализ на эту тему, ее автор подполковник Дэвид Гроссман, бывший армейский рейнджер и инструктор Вест-Пойнта, приводит данные исследований, согласно которым только 15–20 процентов солдат на фронте на самом деле будут стрелять в противника во время боя; остальные испытывают «отвращение к убийству», даже если это ставит под угрозу их собственную жизнь. Это не значит, что они трусы. Как отмечает Гроссман, они обычно остаются на поле боя, перезаряжая оружие для тех, кто будет стрелять, или выполняют другие обязанности, иногда героические, например, ухаживают за ранеными (прим. автора).

10

Dress for Success by John T. Molloy.

11

Песня Night crawler из альбома 1990 года.

12

Пьяный, очень пьяный (исп.)

13

Исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia (FARC).

14

Очень злой человек (исп.)

15

Англ. After-Action Review (AAR). Важнейшая часть любой боевой операции, проводимая по определенному алгоритму. В отряде «Дельта» подобный «разбор полетов» называют «горячий душ» (“hot wash”), отсюда и упоминание автором необходимости «перемыть» то, что произошло.

16

Этот боевой вертолет в 160-м авиаполку предпочитали стандартному многоцелевому варианту MH-60 (прим. автора).

17

Намек на известных мультяшных персонажей Тома и Джерри.

18

32 градуса по Цельсию.

19

Тип нелетального боеприпаса; представляет собой небольшой тканевый «мешочек», наполненный свинцовой дробью № 9 весом около 40 граммов (1,4 унции). При выстреле «мешочек» вылетает со скоростью около 70–90 метров в секунду (230–300 футов/с), разлетаясь в полете и распределяя свое воздействие примерно на 6 квадратных сантиметров (1 кв. дюйм) цели. Боеприпас предназначен для нанесения удара, который вызывает минимальную долгосрочную травму и не проникает внутрь, но приводит к мышечному спазму или другой реакции, чтобы на короткое время обездвижить подозреваемого. Тем не менее, он может привести к серьезным травмам и смерти.

20

Сейчас эти очки выставлены в качестве экспоната в Музее воздушно десантных войск и Сил специальных операций США в Форт-Брэгге (прим. автора).

21

См. “The Raid That Went Wrong,” by Rick Atkinson, Washington Post, January 30, 1994 (прим. автора).

22

Поговорка времен эпохи Дикого запада, означает «быстро смотаться с какого-либо места».

23

Описание стратегии и тактики действий СНА взяты из работы: “Night of a Thousand Casualties” by Rick Atkinson, Washington Post, January 31, 1994 (прим. автора).

24

Иногда такую ситуацию называют «бейрутским эффектом», получившим свое название после взрыва казарм морской пехоты в ливанском Бейруте в 1983 году, и который привел к выводу оттуда американских войск. Успех террориста-смертника, взорвавшего казарму, считается началом асимметричной войны, призванной сломить политическую волю Соединенных Штатов, вызывая жертвы, независимо от того, какой ценой они достанутся нападавшим (прим. автора)

25

Двадцать пять лет спустя, встретив на встрече ветеранов одного из солдат 10-й горной дивизии, мне удалось узнать, что они заблудились во время боя и решили вернуться в известное им место (прим. автора).

26

Одна из торговых марок золпидема, наиболее распространенное снотворное лекарственное средство в США и Европе.

27

Сомалийцы сообщили о двадцати пяти убитых и множестве раненых (прим. автора).

28

— 7 градусов по Цельсию.

29

Соседский дозор — самоорганизация жителей американских населенных пунктов для борьбы с правонарушителями. Он не предусматривает какого-либо самосуда или задержания, а предполагает, что о подозрительных личностях будет сообщено полиции для законного разбирательства. Члены «соседских дозоров» в США занимаются не только патрулированием улиц, но и участвуют в кампаниях по повышению безопасности на дорогах, искоренению домашнего насилия и т. п.

30

Рэнди Шугарт и Гэри Гордон были посмертно награждены президентом Клинтоном Медалями Почета, первыми со времен Вьетнама. В наградных листах отмечались их «исключительный героизм и преданность», однако отец Шугарта отказался пожать руку Клинтону и открыто раскритиковал его: «Вина за смерть моего сына лежит на Белом доме и на вас. Вы не годитесь для командования» (прим. автора).

31

Государственная награда США, вручаемая за ранение в боевой обстановке

32

В 2008 году федеральный суд США признал Иран и «Хезболлу» виновными в организации теракта (прим. автора).

33

Согласно отчету Сараевского центра исследований и документации за 2012 год, в результате конфликта в Боснии погибли или числятся пропавшими без вести более 101 000 человек. Из них 61 % — босняки, 25 % — боснийские сербы и 8 % — хорваты (остальные — неизвестной национальности). Среди погибших — 38 000 гражданских лиц; 81 % босняков, 11 % боснийских сербов и 7 % хорватов (прим. автора).

34

Мальчик или юноша, подносящий клюшки и мячи при игре в гольф.

35

Четвертого ноября 1998 года Большим жюри федерального окружного суда США Южного округа Нью-Йорка Усаме бен Ладену было выдвинуто обвинение по статьям «Убийство граждан США за пределами США, заговор с целью убийства граждан США за пределами США и нападение на федеральный объект, повлекшее гибель людей» за его роль во взрывах грузовиков в Восточной Африке. В обвинительном заключении, которое было засекречено, также говорится, что «члены “Аль-Каиды” вместе с сомалийскими племенами участвовали в нападении на военнослужащих Соединенных Штатов, служивших в Сомали» (прим. автора).

36

Англ. Hit. В переводе это и удар, и преднамеренное убийство, и ликвидация, и доклад о попадании в цель, и удачная подача в игре. Так на сленге назывались специальные мероприятия по захвату важных целей, как правило, связанные с реализацией оперативных разведданных.

37

Обыгрывается одинаковая аббревиатура фразы Killing for Christ и ресторана быстрого питания Kentucky Fried Chicken.

38

Профессиональный клуб по американскому футболу, одна из наиболее успешных команд в этом виде спорта.

39

Англ. Air Force One, букв. Военно-воздушные силы один. Позывной любого самолёта ВВС США, на борту которого находится президент США.

40

Дядя Фестер (Фестер Адамс) — член вымышленной семейки Адамсов; совершенно лысый, сгорбленный и бочкообразный мужчина с тёмными впалыми глазами и часто безумной улыбкой.

41

Одно из торговых наименований флуоксетина — антидепрессанта, у которого сильное антидепрессивное действие сочетается с психостимулирующим. Препарат улучшает настроение, снижает напряжённость, тревожность и чувство страха, устраняет дисфорию.

42

Англ. BASE jumping. Экстремальный вид спорта, парашютные прыжки с высотных стационарных объектов.

43

Англ. Parasailing. Экстремальный вид спорта, полет на буксируемом парашюте.

44

Англ. Military-aged males (MAM). Я оставил термин «мужчины призывного возраста», поскольку он понятен и благозвучно звучит на русском языке, хотя это не совсем корректный перевод. В данном случае речь идет обо всех мужчинах, способных держать оружие в руках.

45

Подрывной заряд, работающий по принципу ударного ядра.

46

Англ. Vehicle-borne improvised explosive devices (VBIED).

47

Игра слов. Словом «Терп» (сокр. от англ. Interpreter) американские военнослужащие называли местных переводчиков; Уайатт Эрп — американский ганфайтер, картежник и страж закона эпохи покорения Дикого Запада.

48

Здесь, англ. Intelligence, surveillance, and Recognizance (ISR).

49

Англ. squirter. Презрительное прозвище мусульманских боевиков.

50

Англ. Downed Aircraft Rescue Team (DART).

51

Не имеющий равных (лат.). Девиз Командования Сил специальных операций США.

52

Англ. Terms of Endearment. Американская семейная трагикомедия 1983 года.

53

Conquer All, Behemoth, автор текста Adam Darski, Copyright © 2004 Sony/ATV Music Publishing LLC (прим. автора).

54

Она же «конская стопа», «висящая стопа», или парез стопы — выраженная слабость мышц голени и стопы, вызываемая патологией в нервной, мышечной или костной структуре. Дефект, при котором стопа не поднимается в полной мере и может волочиться или шлёпать по земле при ходьбе.

55

Одно из торговых наименований алпразолама — анксиолитика, противотревожного средства, используемого для лечения панических расстройств, тревожных неврозов, проявлений социофобии.

56

Англ. Baller. Преуспевающий человек, поднявшийся с самых низов и теперь живущий на широкую ногу.

57

«Черные операции» (англ. Black operations, Black ops) — любые тайные специальные мероприятия, проведение которых не должно быть приписано США, и которые официальные органы страны могут правдоподобно отрицать.

58

Англ. LinkedIn. Американская социальная сеть для поиска и установления деловых контактов.

59

Прозвище белых фермеров, жителей американской сельской глубинки.

60

Аутотренинг, предположительно содействующий душевному покою и творческому настроению; используется как средство релаксации.

61

Автор имеет ввиду различные значения слова foundation (фонд, основание, основа, фундамент).

Content

Саттерли Том Все под контролем

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ

1