Ужин

Софья Мироедова

© Софья Мироедова, 2024

ISBN 978-5-0062-7039-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Глава, в которой я понимаю, что ничего не помню

Из кабинета Ника доносился его громогласный голос. Он спорил с сослуживцами об очередной задаче. Я лежала в постели, сонно листая ленту новостей. Дурацкая привычка, но как же сложно избавиться от неё в современном мире. Через полчаса муж, умерив свой пыл, попрощался с коллегами, и я поняла, что можно позавтракать. Я потянулась в постели, скинула одеяло, натянула домашнее платье и отправилась на кухню, поджарить замороженные сырники и заварить чай.

— Твой доппель прислал мне видео с котиком, — сказал муж. — Она что, работает даже в офлайне?

— А? — я ковыряла вилкой варенье из гуавы, стараясь привести мысли в порядок.

— Твоя цифра, ты её не выключаешь?

— А-а, цифровой доппельгангер? Да, приложение работает круглосуточно, я не знаю, когда студентам взбредёт в голову мне написать.

— Ты ж не автоответчик! Я думал, ты сохраняешь это в тайне.

— Нет, есть часть вопросов, на которые доппель вполне адекватно отвечает. Студенты в курсе.

— Ну а котики?

— Какие котики?

— Блин, ты где? Я тебе уже пять минут рассказываю про совещание!

— Про это я помню, — слукавила я. — Вы там фиксите баги. Но что с котиками?

— Твоя цифра прислала мне котиков! Видео с котиками.

— Какое?

— Серьёзно? Тебе важно, какое?

— Ну, конечно, — поморгала я. — Она ведь подключена к моим девайсам, так что могла поделиться с тобой контентом, который я лайкнула. Так какое видео?

— Ту это уже звездец, она следит за тобой?

— Также как твои часы за тобой, — пожала я плечами. — Так какой там котик?

— Вот, — муж протянул мне свой экран, демонстрируя трёхсекундное видео с белым котёнком, потешно катающимся по полу.

— Прикольно, — улыбнулась я.

— Ты его видела?

— А? — я всё ещё не могла проснуться. — Нет, это не видела. Странно.

— Эй, это же мрак! Твой доппель присылает мне котов, она что, клеит меня?

— Слушай, ты преувеличиваешь. Ты в моей семейной группе, наверняка она делает рассылку по всем заинтересованным. Ты постоянно смотришь на котиков. Скажи спасибо, что не прислала горячую азиатку, танцующую под Фреди Меркьюри!

— Котиков смотрят все, — насупился муж.

— Не знаю, посмотрю в настройках, правда, странно, — я отправила сырник, приправленный вареньем в рот.

Мы закончили завтрак, оставив посуду на столе, и разошлись по кабинетам заниматься делами. Мне предстояло проверить задания студентов, с которым ещё не разобрался доппель.

Кстати, о цифровом доппельгангере, я ведь ещё не успела о нём рассказать. Я нашла его в сети, когда обнаружила, что трачу по четыре часа в день на проверку заданий моих студентов. Это был ещё альфа-тест, но работал очень прилично. Суть заключалась в том, что обученная нейросеть копировала меня по найденным в сети материалам и загруженным данным. Блогеры использовали её для создания контента, а мне она пригодилась для обучения.

В первую очередь предстояло разрешить снятие моего внешнего вида, реакций и голоса. У меня куча роликов, последние десять лет я записала сотни образовательных лекций. После этого мне дали доступ к куцей модели, которая могла отвечать на вопросы, копируя мою манеру и заложенные в материалах знания. Для обучения этого, конечно, было маловато. Некоторые подключали своих доппелей к Гуглу, но тогда они превращались в карманный справочник и теряли идентичность.

Чем больше личных записей, дневников и фотографий было в базе нейросети, тем более убедительным был образ. Поэтому следующим этапом я разрешила нейронке подключиться к моему компьютеру и другим устройствам. Она загрузила и обработала терабайты данных и стала больше похожей на меня. Я дала ей доступ к своим подпискам на всех ресурсах, которыми пользовалась: от киноплатформ до онлайн-библиотек, чтобы она могла загрузить фильмы, книги и графику, с которыми я была знакома.

Цифровой двойник становился всё достовернее с каждым новым загруженным битом. Я даже попросила у родителей отсканировать мои старые фотографии, рисунки и прислать школьные сочинения, чтобы дубль получил прошлое.

Финальным штрихом были записи личных консультаций и копия чата со студентами. Доппель стал не просто отвечать на вопросы, подражая мне, но и давать ценные советы по композиции, колористике и даже авторскому почерку, который мы оттачивали с каждым подопечным в отдельности. Конечно, оставался ещё ворох незакрытых тем, так что человеческое вмешательство по-прежнему было необходимо.

В отличие от многих, кому был доступен альфа-тест приложения, я предупредила студентов, что ввожу его в наш образовательный процесс. Я ожидала, что все будут против, однако после небольшого согласованного эксперимента, мы пришли к выводу, что такая помощь этична и весьма качественна. Ведь я по-прежнему передавала свой опыт, не скатываясь до трансляции материалов, не знакомых мне. Осталась пара ребят, с которыми мы работали только лично. Другие же десять с лишним были довольны быстрыми ответами в любое время суток, которые направляли их в точности так, как могла направить я. Если же доппельгангер не находил в своей базе ответа, либо вопрос касался слишком эфемерных материй, он сообщал собеседнику, что ему нужно подождать, пока приду живая я, чтобы обстоятельно помочь с проблемой.

Так мой рабочий день сократился с четырёх часов до двух. Сказать, что я была довольна — не сказать ничего. У меня освободилось время для живописи и авторских проектов, которые раньше постоянно откладывались в долгий ящик.

Теперь я могла отдаться искусству почти полностью, чем и занималась последние недели. Я не отходила от холста и делилась своим восторгом с узким кругом друзей, кто мог понять и разделить удовольствие от волны творческого вдохновения. Проблема была только в том, что с приходом новых технологий, которые появились за последние пару лет, знакомый мне мир галерей и музеев сильно изменился. Да, и здесь не обошлось без новшеств. Мой верный цифровой доппельгангер сам по себе мог бы считаться произведением искусства. Для меня такой взгляд на вещи был уже естественным, но отчего-то я его немного стеснялась. Художники, использовавшие в средневековье камеру Обскура, не распространялись об этом на каждом шагу. Мне технологии казались одновременно и передовым словом в искусстве, и обманом.

Я открыла приложение доппеля и посмотрела, какие задания сеть успела проверить. Оказалось, у меня было не так много задач, и вот-вот можно будет вернуться за мольберт. Увы, вместо того, чтобы открыть чаты со студентами, я продолжала размышлять о судьбе современного художника.

«Всё искусство двадцатого и начала двадцать первого века было авторским. Был важен не столько объект искусства, сколько личность за ним. Покупали Пикассо, Ротко, Хокни и Хёрста, а что именно покупалось, было не так важно. Миллиардеры вкладывали в имена, как в акции крупных компаний. Неизвестные художники молились на легендарных коллег, точно на иконы, стараясь перенять не авторский почерк живописца или скульптора, а маркетинговую стратегию бренда. За колоссами мира искусства стояли огромные фабрики и производства, штампующие удачные экспонаты. Так, во времена Ренессанса за именитыми мастерами скрывались мастерские прилежных учеников, повторявших их манеру на сводах капелл и соборов.

Что могло измениться в мире индивидуализма, доведённого до абсурда? Казалось, ничего. Казалось, пузыри грандиозных имён будут раздуваться, пока не охватят всю планету в плотную коммерческую Сферу Дайсона. А потом, в конце двадцатых, появилась заморозка памяти. Действительно, как можно больше унизить творца? Это стало новым словом среди неизвестных художников. Они создавали произведения, забывая о творческом акте до нужного момента, пока не раскрывалось авторство. Пока очередной шедевр Бэнкси не оказывался произведением случайного мастера, забывшего, что когда-то красил стены по трафаретам в узких улицах Стамбула. Ведь недавнее открытие становилось чудом даже для него. Помни он, что создал шедевр, тот превратился бы в россыпь жемчуга, горстями разбросанного у ног сытой толпы. Кому интересно искусство, чей автор известен? Теперь никому. Намного интереснее стало исследовать, разгадывать и открывать. Это превратилось в новую страсть миллиардеров и обывателей — разглядывать искры в пламени и давать им имена. Коллекционеры тратили баснословные суммы на расследования, заметив какой-то необычный рисунок без имени в витрине проходной галереи. А любители со страстью, достойной лучшего применения, следили за этими детективами. Однако имена, стоявшие за триллерами от искусства, забывались так же быстро, как и были названы. К счастью, дивиденды от открытия и права на экранизацию поисков по закону принадлежали художнику, якобы режиссировавшему всю эту канитель. Искусством стало не создание шедевра, а поиски его автора и причин создания.

Что же оставалось творцам, носившим и воплощавшим замыслы, которые нужно было забыть? Лишь вечное чувство тревоги и дюжая сила воли, не сковырнуть едва заметный силиконовый прыщик, спрятанный где-то под гривой волос. Он и блокировал участок памяти, связанный с произведением. Лотерея, которую каждый использовал по-своему.

Я долго сторонилась этого подхода, придерживаясь архаичного лозунга, что искусство должно иметь автора. Модная рулетка была не по мне, ведь я никогда не была последовательницей трендов. Я пишу маслом на холсте не ради признания, а ради процесса. К счастью, и в наши дни такие работы находят своих почитателей.

Но в воскресенье, ложась спать, я нащупала на затылке под длинными волосами крошечную резиновую пластинку. Это была блокировка памяти. В жизни я ими не пользуюсь, нет причин. Неужели я стала очередной авантюристкой, жаждущей краткой славы жертвы детективного расследования? Было сложно в это поверить. Я повернулась набок, чтобы спросить у мужа, не в курсе ли он, что за крамольную идею я придумала, но тот уже спал.

После завтрака я обнаружила в переполненном ящике электронной почты подтверждение моего участия в большой выставке, приуроченной к Биеннале Современного Искусства. Разве я подавала заявку? Что я выставлю? Конечно, последние полгода я работала над внушительной живописной серией, но у меня и в мыслях не было выставить её на ярмарке современного искусства. Что современного в яркой фигуративной живописи? Если вы не живёте в начале двадцатого века, то ничего. Я была вне себя, учитывая, что биеннале проходило в моей родной стране, куда я уже два года не могла долететь. В смешанных чувствах я набрала своего арт-агента и в лёгкой тревоге, поглаживая песчинку под волосами, стала ждать её ответа. Олеся ответила не сразу. Немудрено, сколько у неё таких, как я. Вообще удивительно, как ей хватает времени и душевных сил на всех причудливых подопечных.

— Привет, Фи! Как ты? — ответил заботливый голос.

— Олеся, привет, я в порядке, — машинально ответила я, забыв на мгновение о причине звонка.

— Всё готово?

— Готово? — этот вопрос окончательно выбил меня из колеи. — Что готово?

— Отлично, — в голосе слышалась улыбка. — Ты не помнишь?

— О чём?

— Умница! Поражаюсь, как художник может быть таким пунктуальным и адекватным. Ты просто исключение из правил.

Я попыталась сглотнуть, но в горле пересохло.

— Так значит?.. — я снова потрогала едва заметную родинку на макушке.

— Да, значит, ты, наконец, решилась!

— На что?

— А вот этого я тебе не скажу. Всему своё время! Ты получила приглашение от биеннале?

— Да, — я кивнула, будто она могла меня видеть.

— Замечательно! — на распев ответила Олеся.

— Там написано, что моя заявка принята, — я открыла письмо и пробежалась по строчкам. — Мне выделяют отдельное помещение и даже оплачивают часть расходов на, — я перечитала поставивший меня в ступор отрывок. — На ужин. Что за ужин?

— Ах, ерунда. Мы решили, что будет здорово провести ужин перед открытием ярмарки и презентацией твоего, — Олеся задумалась, подбирая слово. — Твоего экспоната.

— Кто приглашён?

— Я пришлю тебе список чуть позже. Это все наши.

— Наши, — по инерции повторила я, пытаясь осмыслить новости.

— Да, все свои.

— Ладно. А что нужно делать? Я писала сценарий?

— Просто ужин в кругу друзей, ничего такого. Чтобы тебе было проще перед открытием. Ты ведь не помнишь, что ты там задумала. Да и вообще этого не знаю даже я. Я подготовила всё по твоим заметкам, но общей картины у меня нет. Это может быть живопись или, может, какой-то ролик. На открытии узнаем. Наверное, — она весело хмыкнула. — А если не узнаем, ещё лучше!

— Картина или ролик, — я была в замешательстве.

— Не переживай, всё готово. Я взяла вам с Никитой билеты. Вылетаете накануне, в четверг.

— Спасибо, — выдохнув, сказала я.

— Ладно, мне пора, тут Серж мне присылает пачки голосовых, нужно разобрать. До завтра?

— Да, до завтра.

— Я пришлю тебе список!

— Да, спасибо.

— Счастливо! — и её голос растворился в тишине студии.

Я, обескураженная разговором не меньше, чем письмом от организаторов ярмарки, поднялась из-за стола и обернулась. Со всех стен, из каждого угла и с обоих мольбертов на меня смотрели мои разноцветные воображаемые друзья — яркие живописные портреты, над которыми я работала последние месяцы. Я окинула их взглядом, стараясь держать себя в руках, но хватило меня всего на минуту. Я судорожно бросилась к холстам, перекладывая прислонённые к стенам рамы, стараясь понять, кого не хватает. Спустя двадцать минут и десять седых волос, я убедилась, что все нераспроданные картины были на месте. Это означало лишь одно: на выставке моей живописи не будет. Я отряхнула ладони, запачканные пылью, скопившейся на торцах старых работ, вздохнула и вернулась за компьютер разбирать студенческие проекты.

Просидев за экраном полтора часа, рецензируя эскизы, наработки, палитры и концепции учеников, я потянулась, размяла шею и пошла налить себе чаю, чтобы приступить к тревожному. К списку гостей загадочного ужина, который маячил в конце рабочей недели.

По дороге на кухню я наткнулась на мужа, расхаживающего по гостиной с ноутбуком. На его лице читалось недоумение. Зная, насколько сложно включиться в работу после внезапного вмешательства, я хотела тихо пройти мимо, но он поймал меня резким:

— Приехали!

Я остановилась и вопросительно посмотрела на него.

— Ты же знаешь, что мы в компании используем нейронки для кода? Это лютый костыль, чаще мешает, чем помогает. Точнее, помогает только полным нулям, или предсказуемому коду. Ну, как Т9.

— Да, знаю, — об этом я слышала последние пять лет.

— Так вот, у нашего бэкендера есть новая сетка, написанная на алгоритме твоего доппеля.

— О, уже и к вам полезли.

— Ну! Так вот, он загрузил в неё свой код, свою часть нашего гита и какую-то ещё фигню из своего общения в рабочих чатиках, — Ник замолчал, кивая сам себе.

— И? — подтолкнула я.

— И это полный атас! Сетка генерит код в точности, как он! Прикинь?

— Это хорошо или плохо?

— Ну не знаю. Она делает те же ошибки и пишет так же мудрёно, не сокращая лишние строки.

— Пф, — фыркнула я, увлекая мужа за собой на кухню, чтобы продолжить разговор.

— На фиг такая нейронка нужна? Она же не помогает, а ставит палки в колёса. Он думает, сэкономил время! Как же! Нам теперь разбирать его дебри по три раза на дню, вместо раза в неделю. Это ад!

— Почему он не обучил её на нормальном коде?

— Да фиг знает. GPT обучен на нормальном коде. Когда надо, выдаёт что надо. Всё чётко. А тут сетка действует по паттернам этого чувака. Так что это уже не рандом, а просто забор из душного кода.

— Сочувствую, — покивала я, снимая кипящий чайник с плиты.

— Это то же ядро, что и в твоей сетке!

— Я поняла.

— Это жесть! Значит, твой доппель посылает мне котиков, потому что думает, что так бы поступила ты!

— Ну да, — я в замешательстве заливала заварку кипятком.

— Тебе самой-то не страшно?

— А что такого? Удобный инструмент.

— Даже не знаю. Получается, она тянет за собой не только пользу, но и ошибки.

— Это часть натуры человека. Иногда в ошибках тоже есть свой смысл.

— Ну не в коде.

— Наверное. Но для искусства это справедливо.

— Налей мне тоже.

Пока мы вели светскую беседу о нейросетях, копирующих наше поведение, я совсем потеряла мысли о главной причине своей тревоги. Сказывалось утро. Как истинная сова, я всегда плохо соображала спозаранку. Мысли о новом забытом проекте плавно всплыли на поверхность вместе с глотком чая.

— Кстати! — опомнилась я. — Ты не в курсе, что за проект я затеяла?

— Ты про выставку?

— Да.

— Ты мне особенно не рассказывала. Знаю только, что в пятницу ты организуешь ужин перед открытием во Владимире. Кстати, круто, мы давно хотели провести праздники с родными.

— Точно, совсем ничего? Может, хоть какой-то намёк?

— Ты говорила, что это будет акт забытого искусства. Вчера мы были на сеансе блокировки. Ты не помнишь?

— Нет.

— Прикольно. Не знал, что это так работает. А куда тогда, по-твоему, делись пять часов?

— Мы потратили на это пять часов?

— Ну да.

— Я помню, что мы ездили в город за покупками, слонялись по моллу. На этом всё.

— Ну примерно так всё и было. Клиника памяти там рядом.

— Точно.

— Интересно, что ты там задумала.

— И мне.

Я налила мужу чашку чая, он взял её и пошёл в кабинет продолжать возмущаться решениями своих коллег. А меня ждал список приглашённых гостей, который должен был хоть как-то намекнуть на мой позабытый замысел.

Я открыла Олесино письмо и выдохнула. Действительно, там были все наши. Все, кто был в маленькой группе художников-энтузиастов десять лет назад, когда мы, ещё неоперившиеся двадцатилетние птенцы, пытались что-то доказать миру. У нас был маленький круг сообщников от искусства. Мы старались транслировать свежие ценности и идеалы современникам. Участвовали в фестивалях и ярмарках, рассказывая о новой эстетике, хотя ещё сами не определились с личной манерой, проводили собственные конференции искусства, надеясь убедить такие же юные умы, что нужно стряхнуть с себя пыль университетских доктрин и творить что-то новое, неопробованное и непроверенное. Тогда в течение трёх лет мы были в городе на слуху, нас знали по именам и приглашали на ток-шоу, чтобы высказать нашу точку зрения. Запал прошёл, как прошли и юношеские страсти. Мы обросли опытом, откинули снобизм и стали обычными, ничем не примечательными профессионалами — каждый в своей области.

Значит, ужин не грозил стать сюрпризом.

К списку прилагалось меню, рассадка и программа вечера. Прежде чем забыть о замысле, я продумала всё. Что было неудивительно, несвойственный творческой натуре педантизм начал преследовать меня после тридцати. Я так и не поняла, был ли это ценный опыт или упорство в непреложных лично для меня истинах. Даже моя живопись с годами стала более детализированной, ведь в молодости я всегда стремилась к экспрессии. От неё осталась лишь яркая палитра, хотя я по-прежнему убеждаю себя, что невероятно далека от скучного реализма.

Успокоившись, я закрыла документ и с лёгкой душой оставила цифровую реальность, вернувшись к мольберту, где меня ждала очередная полная скрытых страстей фигуративная живопись.

2. Глава, в которой я встречаюсь со старыми друзьями

Огромное новое здание Экспоцентра Изящных Искусств было похоже на распустившийся цветок лотоса. Конечно, спроектированное архитектурным бюро давно почившей Захи Хадид, оно сегодня уже не удивляло никого. Но в городе моего детства, куда мы с мужем возвращаемся в лучшем случае раз в год, футуристическое здание по-прежнему было жемчужиной современной архитектуры.

Мы едва успели отоспаться после перелёта, окружённые заботой моих родителей, как наступил день таинственного ужина. Я всё ещё не понимала, как смогла убедить Ника взять выходные для этой авантюры. Но он был полон энтузиазма и радовался Рождественскому настроению, которого мы так долго не могли поймать, живя в вечнозелёной стране юга.

В моём багаже был кофр с элегантным белым комбинезоном, который я купила специально для ужина. Конечно, о его существовании я не ведала, пока не начала собирать вещи и не обнаружила чехол со стикером «для Ужина» в своём шкафу. Переодевшись и приведя себя в порядок после перелёта и короткого беспокойного сна, я вышла в холл. Там меня уже ждал Ник, облачившийся в смокинг, оставшийся после нашей свадьбы и хранившийся у родителей. Костюм смотрелся на нём изумительно, учитывая, что расписались мы семь лет назад. Я глянула на себя в зеркало и подумала, что чёрное платье было бы более подходящим туалетом. Что поделать, другая моя версия была уверена, что лучшим решением будет молочный строгий приталенный комбинезон с широкими брюками, длинными рукавами и высоким воротником. Как я могла спорить с собой, пусть и не помнила собственных порывов.

Мы попрощались с родителями, пожелавшими нам успеха, и сели в такси, которое безмолвно доставило нас до Экспоцентра. За двадцать минут пути я воспроизвела в голове, казалось, все возможные сценарии вечера, чтобы немного себя успокоить. Как же я ошибалась в своих прогнозах.

Здание нового музея приветствовало нас мрачным безмолвием. Лишь несколько художников, закончивших развески, спешили вон в предвкушении завтрашнего открытия. Ник вышел из такси первым, наказав мне ждать, и открыл мне дверь, чтобы помочь выбраться из машины, не запачкав длинные брючины моего наряда в подтаявшем снеге. Кутаясь в тёплое пальто, за руку с мужем, я зашла в тёмный холл центра. Казалось, там не было ни души, но в наверху в атриуме высокого здания горел свет. Я посмотрела на часы с навигатором и поняла, что именно там был павильон, выделенный для ужина. В музее было всего три этажа, так что лифты предусмотрены не были, лишь обездвиженные траволаторы, так что наше шествие к назначенному месту показалось мне Голгофой. Конечно, никаких физических страданий я не испытала, но каков бы мой ужас, когда, проходя мимо галерей других художников, я видела нечто невообразимое, совершенно не совместимое с моей скромной цветной живописью. Здесь было всё что угодно, но не холсты. Что же я задумала? Что было моим проектом, представленным на биеннале? Ноги двигались вверх по лестницам, но внутренне я хотела, чтобы ступени провалились, забрав меня с собой в небытие. Что я скажу своим давним друзьям? Что до сих пор вожу кистью по хосту, не пытаясь, как в старые добрые времена, рушить стены между зрителем и художником, не взывая к новым технологиям, способным вытащить моё искусство из средневековья?

Ступени закончились, и перед нами открылись верхние внутренние балконы центра, обрамлённые павильонами чудес творческой мысли. А вместе с ними и открытая площадка с длинным столом, за которым уже сидели силуэты моих знакомых.

— Фима! Сколько лет, сколько зим! — поприветствовал меня Семён, модный реалист, с которым мы не виделись не меньше восьми лет.

— Салют, Фи! — обернулась Геля, успешный арт-директор и продюсер. — Ник, — она подняла наполненный стакан воды.

— Привет, ребята, — улыбнулась я, подходя к столу, и обратилась к мужу. — Это Семён Сепия, я рассказывала тебе о его невероятной живописи, дополненной виртуальной реальностью. Это Костя Лесной, он занимается перформативной скульптурой. Остальных ты уже знаешь. Мы все давние друзья, — Ник был знаком с большинством собравшихся, кроме этой парочки.

— Ребята, это Никита, мой муж, он занимается исследовательскими разработками орбитальных систем.

Ник поприветствовал собравшихся, мужчины пожали руки.

— Ну как вы в своём тропическом раю? — спросила Инна, моя давняя подруга, занимающаяся видео-артом.

— Изнемогаем от жары, — ответила я, вешая пальто на спинку стула и усаживаясь на место с именной табличкой.

— Вот это было неожиданно, — подал голос Вова, открывая бутылку вина. — Мы вообще в России проездом!

— Но как мы могли пропустить такое событие, — продолжила мысль Ксения, его жена. — Мы-то ждали вас в гости в марте, а тут такая удача!

— Есть повод напиться! — Вова повёл горлышком откупоренной бутылки, приглашая остальных подставить бокалы.

— Какие вы ранние пташки, — сказала я, протягивая пустой бокал. — Не похоже на вас.

— Не знаю, в моём приглашении стояло полдевятого, — скромно улыбнулся Костя.

— Да, у тебя в брошюре написано, что вы придёте к девяти, чтобы мы могли познакомиться и подготовиться к предстоящему. Кстати, а что намечается? — хитро улыбнулась Инна.

— Честно говоря, понятия не имею, — ответила я, уронив голову на руки, мой джетлаг ещё не отпустил, очень хотелось спать.

— О нет! — засмеялась Геля. — Ты что, наконец, присоединилась к трендам?

— Видимо.

— Ох, Фима, что ни встреча, то сюрприз, — повёл густыми бровями Сепия. — Кстати, этот твой фигуратив ну просто конфета. Продаёшь пачками?

— Если бы. Я всегда была слаба в продажах.

— Котова, — Семён обратился к Геле. — А что это ты до сих пор не переметнулась в агенты? Вон, сколько у тебя золотых слитков за пазухой.

Ангелина хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Сёма, мы же с Серафимой были в одной команде, так что считай, у нас общий провал в искусстве продавать!

— Зря, зря! Могла бы и подкачать свою рекламную мышцу. Я видел твои визуалы для Баленсиаги, ты богиня!

Геля засмущалась и залпом прикончила бокал вина.

— А что же нас не зовёшь? — удивился Костя.

— Ну вы что, я ведь ещё новичок в этом. Дайте поработать годик-другой! И вот тогда развернёмся.

— Да ты там с апреля, или как? — Семён продолжал водить бровями.

— С начала мая, да. Но мне нужно наработать связи. К тому же вы же знаете, тренды ушли от виртуальности и перформанса. Сейчас работает креатив масс, поэтому так много художников из Индии и Бангладеша.

— Это было резко, — поперхнулась Инна. — Хорошо, что не упомянула африканцев.

— Не масс, ладно, — Геля подняла глаза, подбирая правильные слова.

— Лучше не продолжай, — покачал головой Вова, он слегка картавил. — Мы тебя поняли.

— Да, в общем, сложно подтянуть…

— Белых? — уколол её Сепия.

— Блин, Сёма, хватит! Вы меня поняли! Это минное поле! Реклама должна быть нацелена на виноватых богатых. Поэтому сделать креативы с вами, с вашим понятным искусством и адекватным прошлым почти нереально.

— Говно, — опустились густые брови. — А мы стараемся, распинаемся.

— Фима не распинается, — парировал ему Вова. — Она просто фигачит.

— Даже не знаю, комплимент ли это, — кисло улыбнулась я.

— В любом случае твои последние работы — просто шедевры! — погладила меня по плечу Ксеня.

— Твои слова — бальзам на сердце!

— Живописная психология — это правда новый тренд, — подтвердила Геля. — Но самое крутое — текущая работа! Как ты решилась? Отрезать память? Мне кажется, у меня до сих пор всего пара знакомых, кто это делал.

— Это как с беременностью, — повёл бокалом Вова. — Не распробуешь, пока не попробуешь.

— Очень неуместно, — подобрала губы Инна.

— Это реальность! Реальность человеческой плоти.

— Не тебе рассуждать.

— Друзья, мы говорим о проекте Фимы, давайте не будем опускаться до этого уровня? — тактично осадил их Ник.

Я посмотрела на него через стол, отправив со взглядом всю благодарность. Для него такие встречи никогда не были приятным развлечением. Он оказывался в незнакомой среде, где ни один разговор не касался его области.

— Вот именно! — поддержала его Геля. — Давай, расскажи о своём опыте забытья!

— Слушай, — замялась я. — Я ведь даже не помнила об этом, пока не узнала о приглашении на Биеннале. Вообще не уверена, должна ли я знать об этом.

— Полно, — сказал Ник. — Ты бы продумала такой нюанс.

— Да, наверное. В любом случае, я не помню, что это за пис оф арт.

— А стикер ты нашла? — с азартом спросила Ксения.

— Да, это первое, что меня озадачило.

— Так сковырни его на фиг! — округлил глаза Сепия.

— Это нечестно.

— Пф, подруга, ну ты даёшь! Думаешь, хоть кто-то из этих реально соблюдал режим забвения? К чёрту! Уверен, большинство даже не вырезали память.

— Сём, эту историю придумала я. Я себя знаю. Я не буду нарушать собственные правила.

— Вот это я понимаю, стоицизм!

— Неужели тебе неинтересно? — Инна улыбнулась уголками губ. — Ты собрала нас всех здесь, в твоём родном городе. Все мы чудом приехали, сидим, пьём Совиньон Блан в свежеокрашенных интерьерах модного центра притяжения искусства. И ты просто будешь поддерживать интригу?

— Может, в этом и заключается акт искусства? Запечатлеть момент, когда она расколется? — предположил Костя.

— Слишком плоско, — ответила Инна. — Ты что, не знаешь Фи? Он не сковырнёт свой стикер до последнего. Почему? Она уже ответила — потому что эти правила придумала она.

— Некультурно говорить о присутствующих в третьем лице, — негромко прокомментировал Ник.

— Серафима! Ты взяла себе в мужья ещё большего душнилу, чем сама, нужно за это выпить! — поднимаясь со своего места, торжественно провозгласил Семён.

— Вот это точно был комплимент, — кивнула я мужу, чтобы успокоить его обидчивый нрав.

Все потянулись бокалами, чтобы чокнуться в честь нашего брака. Ник встал, поправил полы смокинга и, скрывая недовольство, улыбнулся моим друзьям из прошлого. Единственными его соратниками здесь была чета Ильиных, Ксения и Владимир, с которыми мы познакомились на Шри Ланке, когда муж впервые повёз меня учиться сёрфингу. С тех пор мы постоянно встречались в разных морских городах, а последние два года и вовсе стали жить по соседству.

К слову, придерживались светского туалета и дресс-кода, указанного в приглашении, только мы с Ником, Инна и Геля. Остальные пришли в привычном смарт-кэжуале, не стесняясь джинсов, толстовок и свитеров. Хоть я и не помнила своей задумки, меня это слегка укололо. С другой стороны, я не могла не предполагать, что едва ли все захотят и смогут одеться по случаю. Так, Ильины бывали на родине не чаще, чем мы, и вряд ли у них были светские туалеты, так что это было оправдано. Костя был завидным путешественником, и хотя часто бывал в местных краях, смокингом так и не обзавёлся, так что Хемингуэевский свитер был вполне уместен. Ну а Сепия, он никогда не отличался покорностью к условностям, поэтому его чёрную толстовку и джинсы можно было рассматривать, как своеобразное соблюдение традиции блэк тай.

— Эти новые технологии не оставляют места воображению, — посетовала Инна.

— Странно слышать от тебя такое, ты всегда была поклонницей новых изобретений!

— Да, это не изменилось. Однако едва ли современное технологическое искусство апеллирует к фантазии. Всё показано точно так, как в реальности. Даже кино. Какое стало кино? Никаких недомолвок, никаких тайн. Всё разжёвано и преподнесено на блюде со всевозможными приборами. Хотите, вилка с ножом, хотите, палочки, хотите, ешьте руками! Где Линч? Где Джармуш?

— Это что-то на языке стариков, — ухмыльнулся Вова.

— Но ты ещё больший старик, чем я! Хоть мы и знакомы без малого час, я понимаю, что ты такой же избирательный потребитель прекрасного, как и все собравшиеся.

— Я-то думал, сарказм за этим столом уместен.

— Конечно! Об этом я и говорю. Сарказм — это прекрасно, где сарказм в современном искусстве? Где сатира? Опасная, резкая сатира! А не понятная каждому встречному-поперечному жвачка.

— Да о чём ты, Инна! Инна, правильно?

Она покровительственно кивнула.

— Наше искусство разделилось на классы ровно так, как это было в начале девятнадцатого века. Для изысканных интеллектуалов — Делакруа, а для крестьян — лубок. Вот и всё! Мы возвращаемся к корням.

— А что из этого, по-вашему, искусство забвения, если можно это так назвать? — вмешалась я.

— Ширпотреб, — фыркнул Сепия, раскуривая электронную трубку. — Как детективы Конан Дойля и Агаты Кристи.

— В таком случае ширпотреб в лучшем смысле этого слова, — возразила Геля.

— Всем понятно, всем интересно. Что это, если не ширпотреб?

— Как Дэмьен Хёрст?

— Хуже. Хёрст был расхожей монетой либо для фанатов авангарда, либо для твоих толстосумов. А это так, царапина на Ролексе.

— Царапина на Ролексе — это серьёзная заявка для твоих толстосумов, — сказал Костя.

— Моих? По-моему, это в большей степени твои толстосумы. Кто покупает твою физически-виртуальную скульптуру с казуальным хэппенингом? Те, у кого цифровой валюты полные карманы, и им некуда её девать.

— Цифровая валюта падает, — тихо прокомментировал Ник.

— Да ну?

— Да, в последние месяцы стало очевидно, что вся цифра сравняется в фиатом и будет просто аналогом.

— То есть, надо продавать? — спросила Геля.

— Я не специалист, но прогнозы рынков открыты. Сами посмотрите.

— Это почему?

— Ты слышала о доппелях? — вставил Вова.

— Кто не слышал!

— Так вот, говорят, что брокеры запрограммировали своих доппелей на просчёт роста, и те начали майнить и скупать коины. Так что скоро этот пузырь лопнет.

— Минуточку, — Инна громко поставила на стол свой пустой бокал. — Цифровые двойники до сих пор далеки от совершенства. Кто даёт им такие права?

— Фи спроси, — кивнул на меня муж.

Инна вопросительно подняла филигранно выточенную бровь.

— Да, у меня есть доппель, — я пожала плечами, почувствовав, как к щекам приливает румянец.

— Да ладно, Фима! Я, конечно, знал, что ты ловишь все современные инструменты, но цифровой? — воскликнул Вовка.

— Что такого? — я поджала губы. — Очень классный помощник, половину дел забирает на себя.

— Надеюсь, ты не экспортировала ему свою память? — нацелив на меня чёрные глаза, спросил Сепия.

— Ты что, конечно, нет! — отмахнулась я, поймав озадаченный взгляд мужа.

— Кто тебя знает! Мы здесь, потому что ты что-то задумала, но не помнишь об этом.

— Нет, это просто блок. Я не настолько сумасшедшая.

Над столом повисла тягостная тишина.

— Ладно, что до цифровых двойников, это точно ещё зачаток. Моя знакомая из Дрездена попробовала и говорит, полный отстой, — порвала молчание Геля. — Они плохо подражают, не могут снять элементарных реакций!

— А что она им кормила? — мрачно спросил Ник.

— Да закинула доступ к соцсетям. Это же масса материала!

— Зависит от того, что она там публикует, — отведя глаза, сказала Ксения.

— Ну, у неё игровой блог по психологии.

— Игровой?

— Она разыгрывает сцены из самых распространённых вопросов к психологу.

— Ничего личного?

— Может, что-то и есть, — засомневалась Геля. — Всё равно очень плоский двойник. Она в блоге показывает столько характеров и реакций!

— Но почти никаких своих? — спросил Ник.

Ангелина пожала плечами, перекатывая пустой бокал по столу.

— Пора освежить, — нашёлся Вова и достал из мини-бара, стоявшего рядом с ним, ещё пару бутылок белого.

— Может, найдётся что-то покрепче? — кивнул ему Ник.

— Я ждал этого вопроса, — ехидно расплылся тот, склоняясь над холодильником. — У нас есть виски, джин, кола, содовая, пара свежевыжатых соков и ещё куча всякого дерьма. Твоя жена позаботилась обо всём. Кому что? Только чур я не смешиваю!

Ник поднялся, чтобы помочь другу. Они извлекли на свет содержимое, и мой муж начал принимать заказы на коктейли. Я удивилась, почему не поставила минибар рядом с ним. Но почти сразу поняла, если бы холодильник стоял возле него, он посчитал бы, что я назначила его барменом и едва ли был бы этому рад. Моя забытая версия рассудила, что будет лучше, если его друг начнёт подавать напитки, но спасует, когда дело дойдёт до коктейлей, в которых мой муж — настоящий ас. Ему будет приятно продемонстрировать всё изобилие вариаций, которые можно собрать из трёх алкогольных напитков и пары-тройки соков.

Женщины продолжили пить вино, а мужчины разжились коктейлями.

— Кажется, вы недооцениваете современные нейросети, — сказал Ник, отпивая свою порцию Негрони.

— Так страшно? — улыбнулась Геля.

— Фи, ты рассказывала им про своего?

— Когда бы, — нахмурилась я. — Мы же практически не общаемся.

— Время раскрыть карты! — прищурившись, покачал головой Сепия, потягивая Олд Фэшн.

— Что тут раскрывать? — удивилась я. — Очень полезно для работы со студентами. Мне его Олеся посоветовала.

— Олеся? — обрадовалась Геля. — Как она? Слышала, она переехала в Эмираты.

— Да, у неё дела идут отлично. Она хороший агент.

— То-то твой фигуратив не продаётся, — съехидничал Семён.

— Слушай, для такого ископаемого, как фигуративная живопись, она справляется на ура. Не надо тут.

— Да, былые времена прошли, — вздохнул тот.

— Ой, прекрати, Сёма, твой сарказм стал таким же плоским, как моя грудь в пятнадцать лет!

Сепия прыснул прямо в свой Олд Фешн и стал суетливо вытирать брызги коктейля с подкрученных усов.

— Короче, Олеся в порядке, сын пошёл в первый класс. Кому интересно, напишите ей лично. Я не мастак сплетен.

— Что там с нейродвойником? — вернула меня на рельсы Геля.

— Да, — кивнула я, сделав глоток белого сухого. — Мой доппель учит студентов, пока я пишу. Получается отлично. Заменить меня на сто процентов она не может, но я счастлива и этим.

— Фима — фабрика образовательного контента, — подал голос Костя, крутя в руке Лонг-Айленд. — Неудивительно, что твой двойник так хорошо отвечает на вопросы студентов.

— Да уж, не ленива! — подмигнул мне Вова.

— Кстати, твои уроки очень обстоятельны. Нашим девочкам очень помогает введение в основы изобразительного искусства. Они смотрят взахлёб!

— Ксеня, ваши девочки от природы талантливы, им можно дать любой урок с ютуба, и он сделает из них профи, — покачала головой я.

— Ну, не скромничай, — сказал Сепия. — Все мы знаем, что ты разбазариваешь наши секреты направо и налево.

— Ничьи секреты я не разбазариваю, — я нахмурилась, вечеринка перестала мне нравиться. — Я делюсь исключительно своим опытом.

— Конечно! — брови Семёна вспорхнули. — Ты сначала проводишь детективную работу, препарируешь шедевры коллег, а потом кидаешь свои приговоры в массы. Это ничего не значило бы, не будь ты таким хорошим сыщиком от искусства! Без имён разоблачила всех.

Я вовсе помрачнела. Никогда я не старалась никого вывести на чистую воду. Всё, что я делала — это пыталась понять, как проще и эффективнее добиться результатов, схожих с теми, что показывали те или иные мастера. Притом сама я редко использовала эти тропы, потому что они были мне неинтересны. К тому же я и не подозревала, что хоть где-то попадала в точку. В моём восприятии, никто из них никогда не срезал пути, а всегда шёл напрямую, как и я, поскольку у всех за плечами были годы академического образования и экспериментов. Теперь оказывалось, что обходные пути, которые я передавала студентам, были главными инструментами моих коллег. Приятного в этом вечере не осталось ничего.

Едва я нашлась, чем парировать обвинения Сепии, как в павильоне мигнул и погас свет. Мы погрузились в непроглядную темень, не видя даже белой скатерти стола. Даже крытый стеклом атриум не давал света.

— Что за ерунда? — спросила я пустоту.

Мне ответила безликая тишина.

3. Глава, в которой я ищу выход

Я просидела во тьме и тишине ещё какое-то время, периодически называя имена гостей вслух. Никто не откликался. Никита, которого я звала чаще остальных, тоже оставался безмолвен. В какой-то момент стало очевидно, дальше сидеть не двигаясь не было абсолютно никакого смысла. Нужно было действовать. Как я действовала всю свою жизнь, смело ступая на неизвестные земли, исследуя их, спотыкаясь и ошибаясь, и передавая остальным свой опыт, чтобы те могли избежать хотя бы части синяков и шишек. Отчего-то порыв, внезапно родившейся в сознании, быстро угас перед лицом кромешной тьмы. В моих экспериментах я заходила лишь на территорию интеллектуальных областей, к тому же за плечами всегда был опыт прошлого. Теперь это была физическая реальность, которая, признаюсь, пугает меня до заикания.

Пальто! В кармане был телефон, а в нём помощь и спасительный фонарик. Боясь пошевелиться, я нащупала меховой лацкан и опустила руку в правый карман, где всегда держала самое важное. Там было пусто. Выдохнув и стараясь успокоить бешено колотившееся сердце, я пошарила рукой в левом. Там тоже ничего не было, кроме завалявшегося скомканного чека с завёрнутой в него жвачкой. Сколько лет этому пальто? Точно больше семи, я ведь нашла его в родительском шкафу, куда был сослан весь мой зимний гардероб. Может, я переложила телефон в сумку? Маленький клатч лежал рядом со мной, но, поводив руками по столу, я не нашла ничего. Ни сумки, ни бокала, ни разложенных для ужина приборов.

Тогда я пожалела, что так и не обзавелась часами. У Ника на запястье всегда была скорая помощь: всевозможные датчики, трекеры, солнечные батареи, кнопка sos и луч света. Сколько раз муж не предлагал мне в подарок новый умный девайс, я всегда отмахивалась, объясняя, что единственное, что мне важно в часах — узнать время. Если не лукавить, то мои старомодные Ситизен были ещё и элегантным аксессуаром. В отличие от этих слепых и безликих браслетов, сверкавших под рукавами всех моих знакомых. Да, я архаична не только по части живописи, удивительно, как я настолько легко обзавелась цифровым двойником, правда? Моё технологическое слабоумие касается ничем не объяснимых областей жизни. Насколько я люблю нейросети и умные дома, настолько же преклоняюсь перед тактильностью и винтажем.

Фонарика я не нашла, но действовать было необходимо. Я медленно поднялась из-за стола, держась за его край и спинку стула, облачённую в меховое пальто, чтобы не потерять ориентиров.

— Ник? — вновь позвала я.

Тьма безмолвствовала.

Я глубоко вдохнула и не торопясь пошла вдоль длинного стола в сторону лестницы, всё ещё держась за край и выставив вперёд руку, чтобы не споткнуться о стулья. Их не было. Они исчезли вместе с моими друзьями, вместе с Ником. Когда стол закончился, я остановилась, понятия не имея, в каком направлении двигаться дальше. Я была в этом музее впервые и плохо помнила интерьеры, ведь когда мы пришли, было уже темно, только дежурные огни, да яркая длинная лампа, освещавшая узкий стол и собравшихся. Насколько я помнила, лестница была слева, чтобы не споткнуться и не полететь головой вниз, стоило пойти в противоположную сторону. Так я и сделала.

После череды осторожных шагов я осмелела и пошла быстрее, не шаря ногой, прежде чем сделать движение. Зря. Уже через несколько секунд я ударилась туфлей обо что-то мягкое, лежавшее на полу, и рухнула вперёд, вытянув руки. Это не смягчило падения, приземлилась я на колени, которые мгновенно отдались резкой острой болью. Я села и подобрала ноги, растирая ушиб. Тогда я и поняла, что внезапно начала видеть очертания окружения. Мои глаза привыкли к темноте? Едва ли. Появился какой-то слабый свет. Я посмотрела в направлении источника, и увидела, что он идёт со стороны высокого стеклянного потолка атриума. Там из-за плотных туч выглянул край бледного пятна луны. Похоже, она была почти полной. Случись всё это дома, весь музей был бы залит ярким холодным светом. Но здесь часто ходили циклоны, поэтому луна была редким гостем на небе. Особенно зимой.

Поймав себя на любовании переливами света в дымке тяжёлых туч, я встряхнулась. Нельзя было терять ни секунды, в любой момент я могла вновь погрузиться в кромешную тьму. Я опустила взгляд и посмотрела, что стало причиной моего падения. В некотором отдалении лежала какая-то бесформенная тёмная куча. Не поднимаясь, я подползла ближе, чтобы осмотреть находку.

Это был Сепия. Распростёртый на гладком кафельном полу в своих чёрных одеждах, он устремил взгляд в потолок, будто тоже пытаясь разглядеть луну. Семён был невероятно бледен, чёрные раскрытые глаза и угольные пышные брови ярко выделялись на белом лице. Я дотронулась до его руки, она была ледяной.

— Сём, — позвала я.

Он не шелохнулся.

— Семён, — повторив призыв, я дотронулась до шеи, где должна была бить яремная вена.

Он был недвижен и холоден, как скульптура. Ни пульса, ни дыхания. Я приложила ухо к груди и замерла на минуту, чтобы услышать даже редкий стук. Его не было. Сепия был мёртв. Я села рядом в оцепенении. Всё это не было похоже на правду, чья-то дурная шутка. Неужели старые друзья меня разыгрывали? Но Ник! Я не могла поверить, что он тоже включился в злой розыгрыш.

Пока луна не скрылась за тучами, я решила исследовать пространство. Поднявшись, я осмотрелась, пытаясь запомнить расположение внутренней архитектуры здания. Чтобы не потеряться во внезапной тьме, я подошла к ближайшей стене и решила двигаться вдоль неё, пользуясь правилом левой руки. Сразу бежать на лестницу мне отчего-то не хотелось. Я двинулась по периметру павильона с раскрытыми пастями галерей.

Все отсеки были открыты, готовясь принять первых посетителей утром. С замиранием сердца я смотрела на экспонаты, разворачивающиеся передо мной. Где-то были монолитные геометрические столбы без росписей или рельефов, устремившиеся в высокие потолки. Какие-то комнаты оказались совсем пустыми белыми камерами. В одном из альковов я наткнулась на вибрирующие чёрные полотна. Казалось, можно было поместить руку в жидкость, висевшую вертикально и расходившуюся кругами. Я не стала её трогать, с меня было достаточно тьмы.

Внезапно из-за угла я увидела мелькнувший свет. Обрадовавшись, я бросилась туда, забыв о предосторожности и выпустив из-под пальцев гладкую поверхность стены. Яркий луч света ударил мне в глаза, стоило повернуть за угол.

— Фима! Слава богу! — я услышала родной до боли голос.

— Ник, это ты? — я пыталась разглядеть мужа, щурясь на свет.

— Да! Что произошло?

Никита отвёл луч фонарика и подошёл по мне, заключив в объятия.

— Понятия не имею, — дрожащим голосом ответила я. — Как хорошо, что ты здесь!

Я крепче прижалась к мужу, уверенная, что теперь мы вдвоём быстро найдём выход из музея. С остальным разберёмся потом.

— Ты видела кого-то их твоих? Может, Ксю с Вовкой?

— Никого, — я замотала головой. Но чуть помедлив добавила: — Видела Сепию. Кажется, он…, — я замолчала, силясь подобрать верные слова.

— Что он? Мудак?

— Кажется, он мёртв, — выдавила я из себя.

— Да ну, — Ник похлопал меня по спине. — Он просто издевается. Пойдём, где он?

Я повела мужа к телу. С фонариком мы добрались туда за пару минут, хотя, казалось, я бродила по музею не меньше часа.

На полу по-прежнему лежал неподвижный Семён. Ничего не изменилось.

— Какого чёрта?! — прошипел Ник и кинулся к трупу.

Он прощупал пульс, послушал сердце, приложил стекло циферблата часов, чтобы проверить дыхание. Моё заключение подтвердилось. В нём не было жизни. Ник внимательно оглядел тело, посветил на лоб, посмотрел, нет ли признаков насильственной смерти. Сепия лежал на полу, словно притворяясь мёртвым. Никаких следов падения или убийства не было.

— Не выдержало сердце? — спросил Ник.

— Я не специалист.

— Отчего он умер?

— Я не знаю, — призналась я. — Он такой холодный, как будто мёртв давно. Сколько прошло с тех пор, как выключился свет?

— Хороший вопрос, — муж посмотрел на часы. — Когда я очнулся, было уже десять.

— Очнулся? Десять? — я не знала, чему удивляться больше.

— Да, когда вырубился свет, я оказался вон там, — он посветил фонарём в дальний угол павильона. — Было десять, потом появилась ты. Сейчас семь минут одиннадцатого.

— Я вроде не отключалась.

— А где тогда остальные?

— Не знаю, когда выключился свет, все просто исчезли. Ты тоже.

— Странно, — постановил Ник.

— Не то слово.

— Ты пыталась вызвать помощь?

— Мой телефон пропал.

— Из кармана?

— Там пусто, хочешь, проверим!

Мы поднялись и пошли в сторону, где должен был стоять стол. Его там не было. Ни его, ни стульев, никаких следов присутствия шумной компании. Ник обошёл соседние павильоны в поисках стола, высвечивая невероятные арт-объекты, но так ничего и не обнаружил.

— Кто-то явно издевается над нами. Ты слышала, чтобы передвигали стол или громко ходили? Или вообще ходили?

— Нет, — я покачала головой, прекрасно помня, услышь я какой-то звук в своих скитаниях по темноте, я бы это заметила.

— Чертовщина.

— А что твой телефон?

— Не знаю, где он. Был в кармане, — Ник похлопал себя по попе. — Сейчас ничего.

— А часы, они всё ещё с тобой.

— Да, но максимум, что они могут — отправить сигнал SOS.

— Так отправь.

— Я отправил его тебе.

— Нет, в службы спасения!

— Да подожди, может, это тупой пранк. Давай сперва выберемся отсюда, а там уже решим, что и кому отправлять.

Я согласилась, и мы двинулись вниз по лестнице в поиске выхода.

— Правда думаешь, ребята могли над нами подшутить?

— А почему нет?

— Как минимум Ксюша с Вовой едва познакомились с остальными, думаешь, можно было бы убедить их так нас разыграть?

Ник дёрнул плечами, спускаясь по узким ступеням впереди меня.

— Да и потом, Геля. Она никогда не была поклонницей розыгрышей. Максимум Сепия. Он мог что-то такое учудить. Но кто бы его поддержал?

— Это твои друзья.

— Ксюша с Вовой изначально твои.

— Не знаю, тут точно что-то не так. Кто-то пытается нас обдурить. Что было в твоей брошюре? Что сказала Олеся?

— Да ничего особенного. Просто ужин перед открытием, чтобы я почувствовала себя спокойней и увереннее. Знаешь, друзья, непринуждённая обстановка.

— И что, получилось?

Я испытующе посмотрела в спину мужу промолчав.

— Имею в виду, пока не началось это мракобесие.

— Нет.

— Вот именно. Старые друзья, с которыми ты не общаешься — плохой батут.

— Да нет, всё равно мы держим связь. Пусть лайками в соцсетях и редкими пьяными сообщениями о взаимной неподражаемости, но мы на одной стороне. Они бы не стали играть со мной злую шутку.

— Поражаюсь твоей вере в людей! — огрызнулся Ник уже на пределе своей выдержки.

— К тому же Сепия правда выглядит мёртвым.

— Художники, — отмахнулся он.

Мы добрались до первого этажа и подошли к стеклянным автоматическим дверям. Они были закрыты и заблокированы. Я дёрнула ручку аварийного выхода рядом, тот тоже не поддался. Тут я подняла глаза за стекло. Там была такая чернота, которой я никогда не видела. Матовая, непроглядная ночь, безлунная и острая.

— Что там, снаружи? — хрипло спросила я.

Ник, возившийся с замками только сейчас посмотрел за двери.

— Это ещё что? — простонал он.

— Там ничего нет. Ни стоянки, ни деревьев. Даже неба нет.

Муж прочистил горло и развернул меня к себе.

— Надо бить стекло.

Я коротко кивнула и оглянулась, в поисках подходящего объекта. Ник посветил лучом в темноту.

— Тут должен быть пожарный набор, — с этими словами он ринулся искать шкафчик с огнетушителем и топориком.

Спустя десять с лишним минут моего внутреннего времени, мы, наконец, наткнулись на заветный артефакт. Ник разбил локтем стекло, хотя я видела, что его можно было открыть без усилий, опустив ручку, и достал топорик.

— На, — он протянул его мне. — Я возьму огнетушитель.

Мы вооружились и двинулись обратно к входу. Ник постоянно путал повороты, к счастью, я запомнила, мимо каких экспонатов, леденящих кровь в тусклом свете фонаря, лежал наш путь. Вскоре мы вернулись к парадному входу. Муж отставил огнетушитель, снял пиджак смокинга, повесив его мне на плечи, засучил рукава и взял у меня топорик.

— Поехали, — провозгласил он и начал рубить стекло входной двери.

Оно не поддавалось, топорик отскакивал, как шарик пинг-понга от ракетки.

— Гадина! — проревел Ник, бросил топорик и схватил увесистый баллон.

Он бил стекло огнетушителем со всей силы своего внушительного роста и массы, но дверь по-прежнему была цела.

— У них что, бронированные стёкла?

— Не знаю, — прошелестела я из-за его спины, отойдя достаточно далеко, чтобы брызги битого стекла не попали в меня.

— Дурь какая-то, — Ник обрушил огнетушитель на пол, тяжело выдохнул и стёр рукавом пот со лба.

— Может, поискать другие выходы? Наверняка их тут много.

Муж обернулся и просверлил меня взглядом:

— Ты реально думаешь, там будут нормальные двери?

— Вдруг, — я скованно пожала плечами.

Эти нечеловеческие усилия Ника внушили мне животный ужас перед тем, что мы заперты в неизвестном месте. Единственное, что успокаивало, — мы были вместе. Муж не стал спорить, забрал пиджак, поднял топорик, и мы пошли искать дополнительные выходы из музея. Освещённый слабым лучом фонарика широкий атриум подстерегал нас ликами жутковатого искусства. Окажись я здесь днём, наверняка всё выглядело бы иначе. Сейчас же было ощущение, что мы бродим по кунсткамере или комнате страха в луна-парке. За каждым углом нас поджидали вывернутые наизнанку статуи ни то людей, ни то животных, ни то каких-то химер; ужасающие движущиеся и вибрирующие полотна, моргающие абстрактными глазами; разверзали сверкающие острыми зубами рты хромированные инсталляции; протягивали к нам свои тонкие руки-проволоки кибернетические скульптуры. Я держала Ника за руку, стараясь унять дрожь. Мне стало холодно в моём элегантном костюме, и я пожалела, что не захватила шубку, пока она не канула в Лету.

Мы вышли к аварийному выходу. Муж оказался прав, двери там были такими же непроглядными и непробиваемыми, как и парадные. Топор точно так же отскакивал от стёкол, а за ними была та же матовая ночь.

— Может, краска? — Ник поковырял дверь ногтем. — Нет, гладкое. Разве что покрашено с другой стороны. Но какого чёрта стёкла не бьются? На фига тогда этот хлам? — он отбросил топорик.

— Что будем делать? — я рухнула на пол, подтянула ноги и обняла колени руками.

— Предлагаешь обойти остальные?

— Это похоже на квест с запертой комнатой.

— Дурацкий какой-то квест. Я не подписывался в нём участвовать.

— Может, нужно найти какой-то ключ? Не в прямом смысле, — я задумалась.

— Давай, в играх ты всегда разгадываешь головоломки.

— У нас есть труп, мы не можем выйти из здания. Какая-то Агата Кристи.

— Только вот нас всего двое. Так что убийца либо ты, либо я, — нервно хмыкнул Ник.

— Подожди, в этом что-то есть…

— В том, что мы убийцы?

— Нет. Точнее, да, в этом тоже. Это похоже на один из моих повторяющихся снов, когда меня обвиняют в убийстве, а я скрываюсь, точно виновная.

— Да, у меня такие тоже бывают.

— Вдруг нужно распутать убийство, чтобы выбраться?

— То есть теперь ты согласна со мной, что это пранк?

— Не совсем, — я помедлила. — Кажется, что-то здесь есть, какая-то зацепка…

Тут за углом мелькнул яркий огонёк, и раздался облегчённый возглас:

— Вот вы где!

Из-за поворота показались двое. Ник посветил на них фонариком. Это были Ксения и Вова. У них были ошалевшие глаза и растрёпанный вид.

— Мы уже час бродим по этому лепрозорию! — продолжил Вова, смягчая «р» на каждом повороте.

— Ужас какой-то! — поддержала его Ксения. — Что случилось?

— Мы думали спросить у вас, — спокойно, но с ноткой надежды ответил Ник.

— Да услышали какой-то грохот и пошли на него.

— Так себе идея, — улыбнулся мой муж.

— Как оказалось, напротив! Вы чего тут?

— Пытаемся разбить стекло в дверях. Не даётся.

— Да ну! — удивился Вова. — Дай-ка я!

Он взял у Ника топорик. Друг был вдвое меньше моего мужа, и старше лет на десять, но самоуверенности ему было не занимать.

— Сейчас поправим! — с этими словами он начал рубить дверь, не метя в стекло.

Через несколько минут Вовка сдался и заправил топорик за ремень.

— Ну и музеи у вас, — сказал он, покачав головой.

— Что со стеклом? — спросила Ксения, внимательно рассматривая дверь.

— Мы думаем, это краска, — ответил Ник.

— Или мы где-то в далёком космосе, — добавила я. — Там, куда не доходит свет звёзд.

— Это уж совсем, — фыркнул Вова. — Краска, ясное дело! Но дверь-то что? Пуленепробиваемая?

Мы снова обсудили бесполезность пожарного набора и возможные выходы из ситуации. Ребята предложили свою версию, они думали, что охрана посчитала, что в музее никого не осталось, и потому отключила электричество.

— А где вы оказались, когда выключился свет? — хмуро спросил Ник.

Супруги переглянулись.

— Сидели за столом, а в следующий момент уже были на верхнем этаже, в кафетерии. Также на стульях, даже не сразу поняли, что произошло.

Мы рассказали наши истории, это не внушило надежды друзьям. Ксения опустилась на пол и сложила ноги в позе лотоса задумавшись. Вова стал ходить кругами.

— Покажите труп, — сказал он, резко остановившись.

Ксения поднялась, отряхнула юбку, и мы пошли наверх, следуя за узким лучом фонарика Ника. Было решено экономить энергию на швейцарском ноже Вовы. Телефонов, к слову, ни у кого не оказалось.

Поднявшись, мы пошли туда, где лежал бездыханный Сепия. Я хорошо запомнила это место, оно было ровно посередине между лестницей и отсеком с чёрными текучими полотнами. Только вот сейчас там было пусто.

4. Глава, в которой мы ищем убийцу

— Что за чертовщина, — сглотнув, просипел Ник. — Он лежал прямо тут, вот у этой плитки с точками.

— Может, мы пришли не туда? — предположила Ксения.

— Нет! — резко ответил Никита. — Это точно то место. Вон там уродская скульптура с кишками, намотанными на телевизор, — так муж описал абстрактный кубический постамент, обёрнутый подобием вытянутых надувных шаров. — Там чёрные текут, — он указал на замеченные мной полотна. — А тут труп. — Ник топнул по плитке, на которую обратил внимания.

— Это какой-то больной художник, — покивал Вовка. — Сто пудов! Решил провести, как там это называется, перформанс?

— Акцию, — поправила его Ксения.

— Точно. Решил провернуть акцию, распотрошить парочку коллег, чтобы донести какую-то свою убогую мысль. А теперь водит нас за нос.

— Может, это музей? — предположила его жена. — Поворачивается, сдвигает стены, двигает полы.

— Бесшумно? — скептически спросил Ник.

— Почему нет?

— А почему вы ничего не помните? — в отчаянии крикнула я.

Все изумлённо обернулись на меня.

— Почему только я помню всё от начала и до конца? Я была за столом, потом погас свет, но я была всё ещё за столом! А вы разбежались!

— Ты уверена, что была за тем же столом, за которым мы сидели? — прищурившись, спросил Вовка.

— Да! На стуле была моя шуба.

— А на столе? Бокал твой был?

Я вспомнила о потерянной сумке и мотнула головой.

— Ничего не было.

— Значит, тебя перенесло на стуле. Могло откинуть чёрт знает куда!

— Я бы почувствовала!

— Думаешь, мы бы не почувствовали, что нас кантуют? — воззрился на меня Ник. — Я вообще даже не на стуле очнулся! Стоял, пялился в темноту, пока не включил часы. Врубил свет, а передо мной эта Венера, блин, Милосская! Мятая бумага в виде человека без головы.

— Не знаю, — я отчаялась, заломив руки.

— Что это вообще за чертовщина?

Вопрос Ника остался без ответа.

— Надо бы выпить, — кивнул нам Вовка. — Бухло тоже тю-тю?

Все оглянулись в поисках бара. Конечно, нас приветствовала лишь пустота атриума и заполненные ужасами отсеки музея.

— Что это там? — Ник уставился в дальний конец зала, посветив туда фонарём.

В углу одной из галерей за частоколом из гипсовых половых членов виделось какое-то движение. Мы переглянулись и стеной направились туда.

— Эй, — крикнул Ник в сторону фаллосов.

Послышалось суетливое шуршание.

— Кто тут? — обратился к пенисам Вовка.

— Костик? — тише спросила я, заметив край большого серого свитера. — Это ты?

— Фи? — из-за мощного, в человеческий рост, фаллоса показался скрючившийся в ужасе художник. — Фима?

— Да, это я. Это мы. Всё в порядке, выходи!

— Капец, — протянул он и выполз из-за скульптур. — Я думал, умер.

— Ну тогда умерли мы все, — подбодрила его Ксения.

— Ага, и почему-то мы с Ником находимся в аду для художников, — прокомментировал Вовка. — А я, вообще-то, инженер.

Костя поднялся во весь немаленький рост, оправил джинсы, отряхнулся, расправил широкие плечи и подтянул рукава свитера.

— Ты давно тут? — спросил Ник.

— Минут пять. Что случилось? Сидели нормально же. С электричеством что-то?

— А где ты был пять минут назад? — я посмотрела на Костю.

— Там же, где и вы, за столом. Свет-то включат? Я не допил Лонг-Айленд.

— Пять минут? — изумилась Ксения. — Мы тут бродим битый час!

— А я больше двух.

— Шутите? — расплылся в улыбке Костя, прищурив свои наивные голубые глаза.

— Нам тут не до смеха, — осадил его Никита, отводя луч фонарика.

— Ну хоть ещё одна заблудшая нашлась, — развёл руками Вовка.

Мы поделились с Костей своими приключениями, и он потребовал осмотреть место убийства Сепии. Теперь все сходились на том, что его убили.

— Может, это ты? — спросил инженер.

— Я-то что? — Костик, присев на корточки, рассматривал крапчатую плитку, на которой час назад покоился Сепия.

— Может, ты убийца?

— Мне-то зачем? Мы с Сёмой дружили, обещал рвануть со своим ко мне на Бали в марте.

— Мы, видимо, подозреваем всех, — вздохнула я.

— Остальных не видели? — спросил Костя.

— Ты их тут видишь? Или, по-твоему, мы их тоже убили? — округлил глаза Вовка. — Или, может, они отлучились в туалет?

— Откуда ж мне знать? — просто ответил тот. — Я вообще пять минут назад пил коктейль и хотел обменяться с тобой контактами. Мне нужен хороший инженер-кибернетик, я готовлю новый проект.

— Телефон есть? Скину контактик, — съязвил Вова.

Костя похлопал себя по карманам и обомлел.

— Мой тоже того, исчез!

— Не может быть! — наигранно воскликнул Вовка. — Вот это поворот.

Костя поднялся, снова поправил задравшиеся узкие джинсы и уже открыл рот, чтобы ответить на сарказм, как пространство прорезал высокий крик. Все обернулись на звук. Он шёл снизу, со второго этажа. Не тратя времени, мы кинулись туда, следуя за тревожным лучом Ника.

На лестнице, между этажей сидела Геля, обняв колени руками и дрожа как осиновый лист. Она обернулась на свет и прикрыла лицо.

— Ангелина! — воскликнула я, кидаясь обнять подругу. — Что случилось?

— Как я очутилась здесь?

— Ты помнишь что-нибудь?

— Только что вы препирались с Сепией, и тут тьма! Я чуть не свалилась с лестницы!

— Ещё одна, — кивнул Вова. — Ну, вперёд, кто на этот раз будет рассказчиком?

Геля непонимающе уставилась на него. Мы помогли ей подняться и пошли на верхний этаж в кофейню. Там можно было посидеть и перевести дух.

Мужчины сдвинули столики, и все расселись. Только Вовка пошёл за стойку, проверить, что за там было съестного — пока мы шли, напряжённую тишину нарушали только переговаривавшиеся желудки. Все рассчитывали на ужин, но едва успели перехватить по бокалу. Усевшись, все посмотрели на Ника в ожидании рассказа. Он удивлённо окинул друзей взглядом, пожал плечами и подробно передал все наши истории, к счастью, каждая следующая была короче предыдущей.

Учтиво прекратив поиски, пока Никита вёл повествование, Вовка дождался конца и спросил:

— Ну что, кто проголодался? У нас тут сухарики, чипсы, бастурма, наборы сыров, какие-то охлаждённые супы и, вы не поверите, десять контейнеров с курицей по-французски и пастой болоньезе. Всё ледяное.

— Может, есть салаты? — с надеждой спросила Геля.

— Салаты найдутся: греческий, с кабачком, — он поморщился. — Цезарь и, как ни странно, оливье. Ещё есть сэндвичи: с курицей, с беконом и вегетарианский.

Минуту назад удручённые рассказом друзья поднялись и присоединились к Вовке, чтобы выбрать ужин на вечер. Тем временем тот шарил по другим полкам, отложив себе холодные макароны.

— Тут и выпивка есть! — обрадовался он. — Джеймсон, мартини, какие-то вина, ну и всякого по мелочи.

— Не лучшая затея, пить, — протянул Костя.

— А мне бы не помешал бокал, — неожиданно подала голос Геля. — Я в каком-то ужасном стрессе, нужно немного расслабиться.

— Заснём, — ответил ей скульптор.

— Я точно не засну. Моя тревожность не даст мне спать ещё неделю, даже если сейчас на крышу спустятся вертолёты и спасут нас.

— Сочувствую, — сказал Вовка, открывая бутылку красного найденным в столе штопором.

Геля пожала плечами и протянула руку к наполняющемуся бокалу.

— Кому ещё? — спросил самоназначенный бармен.

— Мне, — я утомлённо кивнула.

— Я бы тоже не отказалась от глотка, — поддержала нас Ксения.

— Я пас, — прояснил свою позицию Костя.

— Я сам выберу, — Ник подошёл к другу и начал исследовать содержимое бара.

Мы вернулись на свои места, открыли нехитрый ужин и стали тихо ковырять его пластиковыми вилками, не лишёнными лаконичной элегантности. Наше мерное шуршание прервал негромкий звук. Все переглянулись и обернулись в сторону шороха. Вовка схватил свой нож и посветил им в темноту. Там, щурясь на свет, стояла Инна. Я окликнула её. Поняв, что рядом были знакомые, она подошла ближе, точно осторожный зверь из тёмного леса.

— Не знаю, как это случилось, но, похоже, я потеряла сознание. Это вы уложили меня в служебной?

— Нет, — коротко ответил Ник.

— Тогда кто?

— Инна, подойди, присядь, ты проголодалась? — заботливо спросила Ксения, поднявшись к ней навстречу.

— А что у вас есть? В меню был осьминог.

Вовка прыснул не пережёванной пастой.

— Инна, — начала я. — Садись, нам есть что тебе рассказать.

Вновь прозвучала загадочная история нашего заточения, всё больше пополняющаяся подробностями. На этот раз из моих уст, Ник не слишком хорошо ладил с Инной.

— Ни у кого не найдётся сигареты? Страшно хочется курить, — сказала она, когда я умолкла.

— Моя электронка исчезла вместе с сумкой, — посетовала я.

— Мои сигареты тоже, — буркнул Ник.

Вовка пожал плечами кивая. Остальные не курили.

— Чёрт, — Инна потёрла виски. — Что вы пьёте? Найдётся шабли?

— Бар к вашим услугам, — Вова указал рукой на нашу сокровищницу.

Она повела плечом, поднялась и проследовала за стойку. Быстро сориентировавшись, она извлекла из шкафчика какую-то бутылку, взяла бокал и штопор и вернулась на стул, протягивая находки Косте. Тот охотно откупорил бутылку и наполнил её бокал.

— На закуску лишь изысканные яства средней России, — провозгласил, улыбаясь Нику, Вовка.

— Сыр?

Я подтолкнула в её сторону открытую пластиковую тарелку с нарезкой.

— Хотя бы здесь они не ударили в грязь лицом, — вздохнула Инна и начала выбирать подходящие её тонкому вкусу сыры. — Похоже на сценарий дешёвого фильма ужасов. Вы смеётесь надо мной? Серафима, это и есть твоя идея? — она строго посмотрела на меня.

— Я так шутить не умею, — я поджала губы.

— Да, это больше похоже на Сепию. Увы, его мы расспросить не можем. Он, как загадочный экспонат, теперь испарился.

— И как вам эта выставка? — ехидно ёрзая на стуле, спросил Вовка.

— Из того, что я видела, немногое достойно экспонирования, — ответила Инна.

— Этот музей только открылся, — я зачем-то начала оправдываться, хотя было очевидно, что Вовкин вопрос был иронией. — К тому же каким бы модным ни стал город моего детства за последние годы, здесь ещё есть над чем поработать.

— Это не укор музею. Это укор современному искусству.

— Да брось, — нахмурилась я. — Современное искусство всё же ушло от нарочитости десятых, сейчас очень много достойного!

— А что вы видели? — раскрыв голубые глаза, спросил Костик.

Все обернулись.

— Кто-то что-то видел? — ответил ему Ник, глядя на свой сэндвич.

— Ну, при свете я успела лицезреть немало оказий, — сказала Инна, делая глоток вина и скривившись. — И все они склонны к подражанию.

— Это какие? — спросил Костя. — Я так бежал, что ухватил всего пару штуковин.

— Начнём с первого этажа, — степенно начала Инна. — Вы видели эту кибернетику? Смешно! Ещё в шестнадцатом Сунь Юань и Пэн Юй показали свою «Can’t help mtyself», спонсированную Гуггенхаймом. Разве это значит, что каждый лентяй теперь должен её повторять?

— Инна, тут я с тобой не соглашусь, — ответила я, отставив бокал испанского белого. — Они дали толчок направлению. Безусловно, до них были десятки других, творивших в том же жанре. Но согласись, робот, пытающийся стереть кровь, когда все его попытки ведут к обратному, это же идеальный метамодерн своего времени, коррелирующий к действительности. В нём сразу всё, и художественная повестка, и развитие кибернетики, и одновременно устаревшие законы робототехники Азимова.

— Разумеется, с этим я и не спорю. Именно поэтому такими куцыми кажутся попытки современных художников сделать что-то стоящее.

— Без попыток не будет прогресса! Нужно идти вперёд, ошибаться, отбрасывать лишнее.

— Но Сунь и Пэн смогли сделать выдающуюся работу.

— Да, после десятков лет попыток коллег!

— Девочки, девочки, вы вообще о чём? — смеясь, спросил Вова.

Художники единым порывом осуждающе посмотрели на инженера.

— Я показывала тебе видео, — вздохнув, сказала Ксения. — Большая роботизированная рука с полотёром, которая пытается собрать растекающуюся из-под неё густую красную жидкость, похожую на кровь. Чем больше она прикладывает усилий, тем больше течёт. В своих попытках убраться, робот брызгает на пол, стены и на себя. В какой-то момент, в бесполезных попытках завершить свою миссию, он отключается.

— Ну вы даёте, — покачал головой Вовка.

— Ты не помнишь?

— Смутно.

— А я согласен, — вдруг оживился Костя. — Я не видел здесь почти ничего, но все старания сделать что-то новое сейчас обречены на провал.

— Жизнеутверждающе, — буркнул Ник, отпивая виски с колой.

— Если так рассуждать, можно вообще ничего не делать, — пожала плечами я.

— Нужно делать только то, в чём уверена, — поджав губы, сказала Инна.

— Можно быть уверенной и ошибаться.

— Нет.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Ребята, скажу, как артдир, — вмешалась Геля. — Чем больше выстрелов, тем ближе к цели! Если не реализовывать свои идеи, никогда не узнаешь, насколько они попадают в ЦА.

— Так можно разориться, — улыбнулась Инна.

— Конечно! Пусть даже два шага вперёд, один назад! Искусство и культура развиваются!

— По мне, так шаг вперёд, два назад, — ответила та, махнув копной иссиня-чёрных волос. — Мы движемся назад во всём: в культуре, в искусстве, в морали.

— Но не в технологии, — поднял свой стакан Вова. — Тут мы на коне.

— Возьмите эту вашу блокировку памяти, — продолжила подруга. — Я ничего плохого не хочу сказать о твоей идее, но вы только подумайте, лишить художника права помнить о своём творении! Как можно унизить его ещё сильнее? Разве мало на нашу долю выпало несправедливости?

Я была полностью согласна с ней, но не могла защитить свой проект, ведь понятия не имела о том, что задумала. Поэтому просто промолчала.

— Да, это полный швах.

— Мне тоже от этого не по себе, — поёжилась Ксения.

— Это результат вашего преклонения перед капиталистами, — развёл руками Вовка улыбаясь.

— Чьего это, «нашего»? — повысила голос Инна.

— Вашего мира современных художников. Подмазать, подлизать, лишь бы выйти на пьедестал наравне с Гуччи и Эпплом.

— Ничего такого истинные художники не делают! — вспылила Инна.

— Истинные умирают в забвении, — посетовал Костя.

— Или живут в нём, — вздохнула я.

— Как ты вообще решилась? — возмущённо спросила подруга.

— Слушайте, так нечестно. Если бы я помнила, могла бы защититься. Иначе вы требуете от меня домыслов.

— Так может уже сорвать блокировку?

— Как это поможет? Даст нам пищу для размышления, пока ждём утренней смены охраны?

— Вы только посмотрите, она всё ещё хочет хранить тайну. Что ж, труп Сепии вы потеряли, так что никакой причины торопиться нет. Еда у нас есть, не умрём до утра.

— Думаешь, утром кто-то придёт за нами? — вкрадчиво спросила Ксения.

— Естественно. Как иначе?

— Иначе как угодно, ты что, не смотрела кино? — фыркнул Вовка. — Какой-нибудь маньяк переубивает нас всех. И не осталось никого! Десять негритят, точнее, восемь. И снежинок.

— Уже семь, — поправил Костя.

— Да тут не сосчитать, то один появился, то другой. К тому же, пусть это не убийца. Это первый, самый очевидный вариант, какие ещё? — Вова начал загибать пальцы.

— Самый очевидный, что Фиме с Ником что-то померещилось в темноте, а на самом деле о нас забыла охрана, — вставила Инна. — А Сепия в своей манере покинул борт тонущего корабля.

— Ладно, — он загнул два пальца. — Третий вариант — мы выпали из времени и пространства. Не самый очевидный, но вариант. Потом, может, нас похитили инопланетяне.

— Вместе с музеем?

— Почему нет? Они могут думать, что это наш дом. Вечер, ужинаем. Оторвали с корнем и тю-тю!

Все захихикали.

— А что вы смеётесь, нужно рассматривать все варианты, даже самые фантастические!

— Разве ты не слышал о бритве Оккама? Я ставлю на охранников.

— Ладно, — Вовка разогнул пальцы. — В любом случае пока мы все живы, лучше держаться вместе. Мы с мужиками сможем дать отпор любому убийце. Если только это не призрак, — он весело помахал большим пальцем.

— Видишь, твоя затея привела нас к каким-то умалишённым рассуждениям, — покачала головой Инна, глядя на меня. — Не пойми меня неправильно, мне всегда нравилось твоё предвосхищение трендов, ты всегда на острие. Но это. Это ведь оскорбительно.

— Да, я согласна с тобой, — я кивнула. — Жаль, я не помню своих намерений, но уверена, в этом был смысл. Жаль, мы узнаем только завтра, — я отвела взгляд, поразмыслила несколько секунд и продолжила: — Наша мораль и этика не успевает за технологиями. Мы не готовы к нашим открытиями, не мыслим достаточно широко и глубоко.

— Почему это? Мы мыслим. Я мыслю, ты мыслишь, они мыслят, — парировал Вовка.

— Это очень специфическая выборка. Возьми человечество в целом. До сих пор люди убивают, воюют, спорят не по делу. Морально мы ещё в средневековье.

— Значит, человечество поведут единицы, вай нот? Так было всегда. Вот, например, ты. Берёшь и как-то совмещаешь в своём уме прогрессивную общественную мораль и технологии. Понятно, таких не десять миллиардов, максимум пара сотен миллионов, но мы есть! И вот, собрались отужинать при лучине.

— Я только за, именно в это я и верю, но иногда, кажется, слишком наивно. Вот пример.

— А цифровому двойнику ты смогла внушить свои идеалы? — надменно повела бровью Инна.

— Она очень похожа на тебя? — внезапно спросила Геля. — Твой доппель.

— Вроде, — я подняла брови. — Студенты говорят, что разница только в скорости. Ну и в моментах, когда она себя выдаёт, сообщая, что на каверзный вопрос ответит человек.

— Им нормально, что они общаются с нейронкой?

— Ну ведь не все сто процентов консультаций. Так, спрашивают о мелочах. Когда спорный или сложный этический, эстетический или сюжетный вопрос, уже идут ко мне. Иначе я бы уже бросила преподавание.

— Если она отправляет мне котиков, — встрял Ник. — Не удивлюсь, что и с вами общалась.

Все посмотрели на него. Никита рассказал историю с забавным видео, все улыбнулись, но никто не был шокирован.

— У твоего доппеля свой аккаунт? — спросил Вовка.

— Нет, она общается с моего, но сообщения приходят с пометкой A.I.

— Не видел я этого, — надулся Ник.

— На самом деле, я тоже сделала себе доппеля, — призналась Геля. — Правда меня немного пугает, когда она говорит, как я.

— А что ты ей давала?

— Соцсети, переписку, доступ к телефону.

— А зачем?

— Было любопытно, какие она нагенерит креативы.

— Мы тоже сделали, — сказала Ксения.

— Эй! — возмутился её муж. — Это же наш секретный семейный эксперимент!

— Тоже соцсети давали?

Ксения смущённо покачала головой.

— Мы накидали ей дневники, — сухо ответил Вова.

— Какие дневники? — спросила я.

— Ну, мы оба давно ведём личные дневники. Плюс старые записи от руки отсканили.

— Обалдеть! — округлила глаза Геля.

— Ну а что, — подняла бровь Инна. — У меня тоже есть цифровой двойник. Я воспитывала её на творчестве. На записях своих видеоартов, перформансов и бэкстейджей. Очень недурные идеи подаёт. Я ещё загрузила ей расширение «дегустация», тогда она ведёт себя, точно в лёгком подпитии.

— А откуда она знает, как ты себя ведёшь «в лёгком подпитии»? — хитро посмотрел на неё Вова.

— Я же сказала, добавила ролики с бэкстейджа.

— Я тоже накидал модель, но как-то забросил её, — пряча глаза, сказал Костя. — хотел использовать для подвижной скульптуры.

— Много загрузил? — спросил Вовка.

— Да просто открыл доступ к своему серваку. Там всё года с десятого. Ну и какие-то архивы ещё.

— Офигеть, чувак! Ты грузанул её почище, чем остальные.

— Да нет, у Фимы роликов в сто раз больше, чем всё моё хранилище.

— Да дело не в этом! Текст и фотки весят меньше, чем видосы, но часто самые информативные.

— Приехали, все с доппелями, что ли? — изумлённо спросил Ник.

— А у тебя нет? — улыбнулась Ксения.

— Ну я собрал какую-то ерунду с кодом и чатом рабочим, после того как коллега пустился во все тяжкие. Да и Фи со своей меня заинтриговала. Но это же фигня! С вами не сравнить!

Все настороженно переглянулись.

— А у Сепии был доппель? — тихо спросила я.

— Мы это не обсуждали, — развёл руками Костя. — Даже если и был, мне он не говорил.

— Думаешь, тут какая-то связь? — Ник серьёзно посмотрел на меня.

— Вряд ли. Ведь у нас всех доппели были по-разному настроены, на разных материалах.

— Но все мы после отключения света как будто загрузились из облака, — осторожно вставил Вовка. — Вот был свет, и вот его нет.

— И ни у кого нет телефонов. Никакой связи с миром, — похолодев, добавила Ксения.

— И что? — скептически спросила Инна. — К чему вы ведёте? Мой цифровой двойник вымуштрован исключительно в искусстве.

— Вот именно так ты себя и ведёшь, — хмыкнул Вовка.

— Как «так»?

— Ну…, — я попыталась найти правильные слова, но спасовала. — Но Инна всегда такая.

— Какая?

— Немного высокомерная и надменная, — мне пришлось обезоруживающе улыбнуться, потому что едва ли кто-то нашёл бы менее обидные слова.

— А, да. Тут я не спорю. Это не значит, что я какая-то программа.

— Так-то все мы программы, — Ник уставился в стакан.

— Тогда разницы нет, продолжаем веселиться! — Вова поднял свой бокал с виски, отсалютовав другу.

В густой темноте, освещённой тусклым светом фонарика, едва выхватывавшем лица окруживших столы людей, повисла гнетущая тишина. Кто-то продолжил трапезу, кто-то наполнял бокалы, кто-то рылся в карманах в поисках сигарет. Я сидела, окутанная сомнениями. Всё происходящее стало казаться нереальным. Как бы я отличила настоящий мир от подделки? В подробностях фактур? Но вокруг была кромешная тьма. В поведении людей? Но здесь были мои знакомые, создавшие своих цифровых двойников, никто не мог поручиться, насколько те были достоверны.

— Что, если мы все здесь доппельгангеры? — набравшись храбрости, спросила я.

5. Глава, в которой мы теряем веру в реальность

— Да полно! Это уже какой-то бред, — фыркнул Вовка. — Я это я.

— А если вся наша личность лишь фикция, основанная на загруженных нами материалах?

— Не пугай меня, — вздохнула Геля. — Я на днях была на сканировании памяти.

— Ты-то зачем?

— Да ерунда, хотела восстановить некоторые воспоминания, неважно, — она скрестила руки на груди.

— Я тоже, — сглотнул Костя. — Надо было загрузить модель. Это сейчас проще сделать прямо из головы, чем пыхтеть в компе.

— Мы ходили записать моменты для открытки на день рождения дочкам, у них в следующем месяце.

— Близняшки? — растаяла Геля.

— Да, — потерянно кивнула Ксения.

— Обо мне вы всё знаете, — виновато вздохнула я.

— Я-то не ходил, — пробормотал Ник.

— Ты был там со мной.

— И что, думаешь, они считали меня дистанционно, что ли?

— Нет, но я вот не помнила о том, что мы ходили на блокировку. Так что, кто знает.

— Я знаю! — прорычал Ник.

Все замолчали. Дав ему остыть, я продолжила:

— Думаю, этого нельзя исключать. Допустим, мы загрузились в сеть и…

— Нельзя загрузить сознание в сеть! — буркнул Никита. — Это всё ещё невозможно сделать целиком! Ты ку-ку?

— Пусть не целиком, только что-то важное.

— Лично я прекрасно помню всю свою жизнь, — покачала бокалом Инна. — Так что эта теория не выдерживает опытной проверкой.

— Кто сказал, что доппель не будет считать, что помнит всю жизнь? Ведь в реальности мы тоже помним не каждую секунду. Или среди нас есть оригиналы?

Все отрицательно покачали головами.

— К тому же пространство вокруг нас. Сплошная темнота, за окнами пустота и чернота!

— Луну видно, — кивнула в сторону стеклянного потолка Инна.

— Это сгенерировать несложно, — включился Ник.

— Так вот, мы видим реальность на пару метров. Когда фонарь светит вдаль, метров на десять, но в узкой области.

— Сохранение ресурсов, — кивнул муж.

— Кто-то на нас сэкономил? — хмыкнул Вовка.

— Известно кто! — Ник с грохотом поставил стакан на стол.

— Да нет, зачем это Сепии?

— А я не говорил, что это он! Это все мы! Мы все решили, что будет прикольно разыграть вот такую театральную постановку. Сепия, видно, отказался, как самый адекватный, так что его просто нарисовали, а потом сделали жертвой. Дело в шляпе!

— Я бы такое с собой не сотворила, — похолодев сказала я, перечёркивая все свои предыдущие доводы.

— Наверное, все так думают. Но мы тут!

— Ты же не верил в эту теорию.

— И не верю, но нужно рассмотреть все варианты, — он кивнул Вовке. — Этот идиотизм, точно реалистичнее похищения инопланетянами и разрыва в пространственно-временном континууме. Либо вы все водите меня за нос!

— Зачем? Мы не так хорошо знакомы, — вставила Инна. — Я бы поняла, если бы собрался узкий круг людей. Но Ксению с Владимиром я сегодня встретила впервые. С Гелей пересекалась пару раз за последние десять лет, да и раньше не дружили. Это смешно.

— Веришь, что мы доппели?

Инна деланно пожала плечами.

— Я ещё не видела непроглядной тьмы за дверями, так что я и в ваши сказки слабо верю. На мой взгляд, так злой розыгрыш направлен против меня. Я появилась последней, а вы уже сидели здесь хихикая.

— Инна! — возмутилась я.

— Что «Инна»? Пойдёмте, посмотрим на вашу черноту!

— Я бы тоже глянул, — кивнул ей Костя.

Мы с четой Ильиных вздохнули и поднялись, готовые указать дорогу. Все взяли с собой напитки, точно это была тематическая вечеринка. Даже Костик захватил бутылку сока. Мрачная процессия двинулась вниз по лестнице на первый этаж к парадному входу, где в одиноком отчаянии лежал избитый огнетушитель. Подойдя ближе, Ник, шедший первым, приглашающим жестом указал на двери. Там по-прежнему была густая темнота.

— Странно, — сказала Инна. — Краска?

— Разве что с той стороны, — ответила я.

— И что, не получилось разбить?

— Уж поверь мне, — протянул Вовка потягиваясь.

— Нас просто заперли здесь, потому что дворник решил, что посетителей нет.

— Мы тоже сначала так подумали. Но где наши телефоны? Почему мы очнулись в разное время? Сплошные почему.

— Ладно, но как, по-вашему, это произошло? Мы в цифре с момента сканирования или вот только с отключения света?

— С отключения, конечно, — с готовностью ответил Ник. — Хотя не очень ясно, почему мы помним вечер до этого.

— Вот именно, — многозначительно посмотрела на него Инна.

— Фигня, — парировал Вовка. — Есть уже технология, пишущая всё в режиме реального времени.

— Это слишком дорого, — я покачала головой. — Никто из нас не настолько успешен.

— Разве что Сёма, — моргнул Костик.

— И что, думаешь, он финансировал этот проект? — скептически подняла бровь Инна.

— Он мог.

— Думаешь, он всех нас уговорил?

— Может, уговорила Фи, а Сепия любит всякую дичь.

— Почему я?!

— Потому что все мы здесь по твоей милости, — процедила Инна.

Собравшиеся замолчали, вглядываясь во мрак за дверями. Вовка кивнул Нику, и они пошли в сторону лестницы, унося с собой фонарик. Остальным пришлось двинуться вслед.

Когда мы дошли до верхнего этажа, в стороне кафетерия забрезжил дрожащий свет. Сдержав порыв броситься туда без оглядки, все остановились. На столах горели свечи. Мы переглянулись и в тишине пошли ближе. Была расставлена посуда и приборы, в центрах сдвинутых столиков красовались блюда с угощениями.

— А вот и осьминоги, — практически шёпотом сказал Вовка.

Мы подошли к столам и осмотрелись.

— А что насчёт голода? — спросила Геля. — Все мы его чувствовали. И лёгкое опьянение.

— Эта вон запрограммировала бота на лёгкое подпитие, — кивнул в сторону Инны Вовка. — Что мешало включить в последовательность и голод?

— Да нет, — воспротивился Ник, усаживаясь на своё место. — Это бред. Не может быть настолько достоверной цифровой копии. До этого ещё как до звезды!

— Будешь это есть? — нахмурилась Инна, посмотрев на Никиту, рассматривавшего поданные блюда.

— Ну да, а что?

— Вдруг еда отравлена? Вы говорили, Сепия был мёртв.

— Да он мог просто притвориться, — сказал Вовка.

— Очень хорошо притворялся! — округлил глаза Ник. — Так надолго задержать дыхание — это уже возможно только для дайверов со стажем. А про сердце и пульс я вообще промолчу. Он кто, буддийский монах или чародей?

— Точно не дайвер, — согласился Костик, садясь рядом за стол.

— Я бы поела нормальной еды, — кивнула Геля и тоже заняла место.

Уселись и остальные. Я устроилась рядом с Ником, поставив буфетный бокал возле нового чистого.

— Всё равно это как-то странно, — сказала Ксения, определяясь с выбором блюда. — Кто подал нам эту еду? Вы что-то слышали?

— Это называется процедурным генерированием, — ответил ей её муж. — Сетка, в которой установлена наша игрушка, просто подсунула нам новый поворот сценария. И вот мы будем уже не такими пьяными.

Все положили себе угощения и начали не спеша есть. На несколько минут все замолчали, наслаждаясь тёплым светом и горячей едой. Пока Инна не подала голос:

— И всё же, — она промокнула губы салфеткой, держа её дрожащими пальцами. — Если бы мы были в цифровой реальности, ограниченной музеем, то как могли бы понять, что это нереально?

— Ну, как, — начал Ник, известный не только программированием орбитальных станций, но и любовью к консольным играм. — Мы бы начали проваливаться в текстуры. Для человека это ненормально.

— Только с условием, что мы помним, каково быть людьми, — вставила я.

— Конечно. Но мы берём вариант загрузки из сознания, что, на мой взгляд, полный бред, но всё же, — он с аппетитом прожевал кусок эскалопа и продолжил. — Вот нас загрузили в цифровую реальность, при этом ограниченную довольно скудно. Ведь не так дорого поместить игрока в открытый, процедурно генерируемый мир, где все локации создаются по мере продвижения героя. Что будет триггерами? Текстуры, глитчи, рассинхрон, задержка сети. Если мы сами сетевые, цифровые, мы этого, скорее всего, не заметим. Если же память живого человека при нас, могут возникнуть вопросы.

— Весь этот музей — один большой вопрос, — сказал ему Вовка. — Например, эти члены. Вы видели их? Они идентичны, как будто почерк геймдевера-новичка.

— Нет, — покачал головой Ник. — Это ерунда. Такое бывает и в реальности, — он хмыкнул. — Знаете, эти «сбои в Матрице»? Когда три машины в ряд одной марки и цвета? Или когда люди в похожей одежде в очереди. Нет, это статистика. К тому же мы в музее долбанутого искусства. Пенисы никак не подтверждают теорию.

— А что подтверждает? — спросила Геля.

— Для меня — ничего. Всё это может быть пранком. Но если рассуждать тупо, то сгодятся небьющиеся окна, чернота за ними, исчезнувший труп, материализовавшийся стол с угощениями. Да даже то, что все мы появлялись друг за другом. Как будто все мы по очереди входили в игру. Кто-то вошёл сразу и офигел, что больше нет игроков. Кто-то попозже и попал в сложившийся мир. Кто-то вообще долго доедал свой ужин и успел к занавесу. Только всё это можно притянуть за уши. Вот и всё.

— И больше ничего?

— Никто не застревал в текстурах? — спросил Никита.

Все пожали плечами.

— Когда мы нашли Костика, я подумал, он застрял в членах, — хохотнул Вовка.

— Ну, нет, — возразил тот. — Я вообще только открыл глаза и пытался понять, что происходит.

— Глитчи? — поднял брови Ник.

— Всю экспозицию можно считать одним большим глитчем, — ответила ему Инна, надрывно вздохнув.

— Это не ко мне вопрос.

— Ну а что ещё? Вот, например, я загрузилась из живой версии в сеть, как я пойму, что я нереальна? — продолжила допрос Геля.

— Скорее всего, ты будешь реальна, — повёл плечом Никита. — Просто это будет другая реальность, твоё новое цифровое сознание может всё принять за чистую монету.

— Это как с необъяснимыми ситуациями, — вспомнила я. — Когда мы видим что-то ужасающее, наш мозг объясняет это нормой. В детстве куча одежды на стуле могла быть монстром, а теперь просто куча одежды.

— Хотя это может быть монстр, — серьёзно кивнул Вовка.

Я улыбнулась:

— В общем, наше взрослое сознание объясняет все нестыковки естественными причинами.

— А как же лица? — спросила Ксения. — Которые всегда мерещатся в облаках, в рисунке ковров. Это ведь точно не лица, но взгляд цепляется.

— Это просто наша биологическая программа. Мы запрограммированы видеть лица врагов, чтобы избежать неожиданного нападения. Первобытный инстинкт.

— То есть, если мы окажемся в сгенерированной реальности, мы этого не заметим? — похолодев, спросила Ксения.

— Скорее всего, — обыденно ответил Ник. — Я не спец, это Фима постоянно слушает лекции о нейробиологии. Я так понимаю, что сознание попытается адаптироваться к новым условиям.

— Ты сейчас говоришь о технологиях, которые по-прежнему за гранью нашей науки. Сознание — сложная штука. Да, мозг адаптируется к протезам, к отсутствию своих частей. Вы знали, что если повреждено одно полушарие, другое может взять на себя его функции? В общем, мозг всё ещё неизученный орган. Можно заставить людей видеть языком, буквально. Нейрофизиолог Рамачандран писал о таких опытах, когда незрячим накладывали металлическую пластину на язык, и на неё подавали слабые электрические импульсы, когда подопытные приближались к объектам окружения. Так, слепые начинали «видеть». Конечно, не как мы, скорее, как летучие мыши, но всё же. Это подтверждает теорию адаптирующегося мозга, она работает. Но это мозг, не цифровое сознание. Так что здесь мы заходим на территорию предположений.

— Короче, ребята, — Вовка отставил пустую тарелку. — Мы можем быть цифровыми или реальными, но разницы не заметим. Поэтому какой смысл переживать?

— Мы в закрытом музее, ты хочешь прожить вечность среди этого искусства и в этой компании? — тихо проговорила Инна.

— Почему же вечность? Думаю, наши реальные версии занесут монету и расширят нашу реальность рано или поздно. Как в Симсах.

— А если просто отключат?

— Ну и что?

— Это ведь смерть!

— И что? Ты же не осознаешь свою смерть, правильно? Осознаешь только мучения, если кончина будем ими сопровождаться. Самого небытия ты не поймёшь, так что чин чинарём. Развлекаемся за чужой счёт! Мой фонарик пока не потерял заряда.

Вдруг Инна начала судорожно мотать головой:

— Нет, нет, — шептала она.

— Что не так? — участливо спросил Костя.

— Вкус. Этот осьминог совершенно безвкусный!

— Да он всегда такой, — отмахнулась Геля.

— Нет, я помню его вкус! Это просто бумага!

— Инна, ну ты что, — начала было успокаивать я подругу. — Конечно, осьминог не очень. Но мы же не на побережье. Представь, сколько он сюда ехал. Да и приготовлен не идеально, согласна.

— Нет! — воскликнула она. — Я помню, каким должен быть вкус еды! Его нет!

Инна подскочила со стула и схватила нож с блюда с тунцом холодного копчения.

— Это всё нереально! — крикнула она и с размаху полоснула себя по левой ладони, из разреза показалась густая кровь. — Я не чувствую боли! Не чувствую, её нет!

— Инна! — эхом раздалось ошарашенное восклицание.

Все повскакивали и кинулись к ней.

— Ты просто не чувствуешь боли из-за шока, — пытался увещевать её Вовка.

— Да, наше сознание купирует боль в моменты стресса, — поддержала его я.

— Нет! — кричала Инна, пряди её чёрных волос закрывали покрасневшее от ужаса лицо. — Это нереально! Мы все доппели!

— Да успокойся ты, мы же просто рассуждали, — продолжал Вовка. — Скорее всего, этому есть более простое объяснение! Давай, поешь, и подумаем!

— Зачем мне есть, если я цифровая? — Инна металась в лабиринте столиков кафетерия.

— Да какая разница! Выпей тогда ещё вина, — Вова схватился за откупоренную бутылку красного.

— Инн, ты чего, всё нормально, — вкрадчиво сказал Костя. — Иди сюда, ты просто устала.

— Как выбраться в реальность, если ты цифра? — не глядя на нас, в ступоре вслух думала она. — Надо остановить программу. Надо остановить генерацию. Надо… Надо, — замерев она прошептала ледяным шёпотом: — Надо умереть! Тогда мы точно поймём, что это нереально! — и она кинулась к перилам.

— Да нет же, — вздохнул Вова.

Мы бросились за ней, но даже Ник с Костей своими гигантскими прыжками не смогли её остановить. Инна перемахнула через ограждения и ухнула вниз. Я со всего размаху врезалась в перила и протянула руку, в неестественной надежде схватить её падающее тело.

Инна лежала этажом ниже. Архитектура музея была построена, как раскрывающийся цветок лотоса, поэтому в колодце атриума каждый нижний этаж был шире. Она была жива, лежала на боку, издавая стоны отчаянья. Не думая ни секунды, я рванула к ней. За мной побежали и остальные. Настигнув тяжело дышащую Инну, я села рядом с ней. Этажи были высокими, так что она упала с высоты не меньше четырёх метров. Увидев меня, она повернулась на спину.

— Я всё ещё жива, — надсадно дыша, сказала она. — Значит, это правда?

— Инна, ты упала этажом ниже. Конечно, ты жива! Нужно быть очень невезучей, чтобы умереть, падая с такой высоты.

— Что сломала? — подбежал следом Вовка и начал осматривать пострадавшую.

— Руку и рёбра в лучшем случае, — подошёл Ник. — Если бедро, то уже серьёзно.

— Ключицу выбила, — рядом присел Костик.

Все они занимались каким-нибудь экстремальным спортом, кто сёрфингом, кто сноубордом, кто параглайдингом, и были хорошо знакомы с подобными травмами.

— Главное, что лёгкие не пробиты, — поставил диагноз Вова. — Иначе бы уже захлёбывалась кровью.

— Да не, — покачал головой Костя. — На это может уйти несколько минут.

— Перенесём её? — спросила Ксения.

— Лучше не надо, — покачал головой Ник.

— Да ладно, — возразил Вовка. — Шея и позвоночник вроде в порядке.

— То-то и оно, что вроде!

— Руками-ногами двигать можешь? — спросил инженер.

Инна слабо кивнула и в доказательство сжала кулаки и потрясла ногами.

— Ну и Слава богу.

— В служебной есть кровать, — прошептала Инна. — Можете принести оттуда одеяло? Я бы полежала тут. Больно локоть, плечо и саднит в бедре.

— Плохо, — скрестив руки на груди, сказал Ник. — Может быть, закрытый перелом.

— Всё принесём! — отрапортовал Костя, взял в напарники Вовку с фонариком на швейцарском ноже, и они двинулись наверх.

Девушки расселись вокруг Инны, Ник мрачно стоял сзади, патрулируя пространство узким лучом часов. Ксения гладила Инну по волосам, мерно кивая. Геля тревожно перебирала цепочку на шее, глядя пустыми глазами в пространство. Я смотрела прямо на подруг, размышляя о произошедшем.

— Если бы это была сгенерированная реальность, разве Инна могла бы так сильно ушибиться? Или исчезла бы, как Сепия, или бы осталась полностью невредима. Это похоже на реальность.

— Ты недооцениваешь процедурное генерирование, — вздохнул из-за спины Ник.

Инна привстала на здоровой руке и обратилась к нему:

— Можешь посветить вон туда, — она кивнула на ближайший павильон.

Муж прорезал лучом тьму и осветил выставку. Там была классическая развеска с изображениями в рамах.

— Что это, графика? — спросила Инна. — Или фото? Такое редко встретишь.

Я поняла, что подруга в шоке и пытается переключиться, поэтому не стала препятствовать. Геля прекратила терзать цепочку и встала посмотреть. Она прошла в павильон и окинула взглядом рамы.

— Это мемы, — ответила она.

— Мемы?

— Да, мемы на тему, — она подошла ближе, чтобы рассмотреть, Ник двинул лучом, чтобы осветить стену. — Политики и искусства.

Она ещё посмотрела на выставленные работы и сдержанно хихикнула.

— Вот это смешно, — и перейдя к следующему, помолчав секунду, добавила — А это остроумно.

— Я хочу посмотреть, — сказала Инна.

— Тебя лучше не кантовать, — отозвался Ник.

Та тяжело вздохнула и попросила:

— Можешь пересказать?

— Такое не перескажешь, ты же знаешь, современные мемы почти без слов.

— Да, — удручённо ответила Инна и откинулась на спину. — Я люблю мемы. В них столько правды. И притом эта правда всегда многогранна. Можно понять по-своему. Не то что анекдоты.

— Не знаю. Мемы в десятых и начале двадцатых были очень тупыми, — фыркнул Ник.

— Они и сейчас бывают тупыми. Просто сейчас это признанный жанр искусства, и они стали более острыми, яркими.

— Котики уже двадцать лет одинаковые, — возразил мой муж.

— Ник, ну мы же не о котиках! — сказала я поднимаясь. — Пойдём, посмотрим.

Ник не стал противиться, и луч света устремился в павильон с маленькими рамами, формата тридцать на тридцать, где в паспарту были оформлены фотоколлажи абсурдно плохого качества.

— Это же Рожин, — рассмеялась я, поймав себя на истерическом облегчении. — Я подписана на него почти десять лет! Он, конечно, оригинал. Один из немногих, кто ввёл мемы в искусство.

— Это он? — поразилась Геля. — Как я его не признала, давно за ним слежу. Жемчужина выставки!

— Мы ещё не видели остального, — заговорщически подмигнула я.

— Видели достаточно: кишки, чёрная грязь, проволока, — мрачно вставил Ник.

Он молча обошёл несколько экспонатов, а потом несдержанно хохотнул:

— Вот это чётко!

— Ну!

— Предыдущие три я не понял, — признался он. — Ну они про ваше искусство.

Тут раздалось громкое эхо тяжёлых шагов, и в свете мелькавшего фонаря мы увидели Вову с Костей, снаряжённых тёмными ношами. Когда они подошли ближе, оказалось, Ильин нёс подмышкой одеяла и подушку, а вот на плече у Лесного был какой-то человек. Мы насторожились и отвлеклись от рассматривания экспозиции. Костя небрежно бросил ношу на пол и выпрямился выдохнув. Все посмотрели на тело. Это был Сепия. Он скорчившись лежал на полу, по-прежнему казался мёртвым. Инна охнула и неодобрительно спросила Костю:

— Как ты можешь так нахально обращаться с усопшими?

— Это кукла, — пожал плечами тот.

— Что? — Ник одним шагом прыгнул к телу, опустившись на корточки. — Похож на настоящего, — он снова дотронулся до трупа. — Такой же, каким мы его видели.

— Это точно то же самое тело? — спросил Вова.

Я подошла ближе и опустилась на колени рядом с мужем. Сепия казался в точности таким, каким мы оставили его несколько часов назад. Обездвиженным и бездыханным, только поза теперь была точно вывернута наизнанку. Я пощупала кожу на лбу, она была шершавой, как настоящая.

— Похож, — кивнула я.

— Тогда вы нашли никакой не труп. Это отменно сделанный муляж, — Костик пнул Сепию носком кроссовка. — Думаю, внутри что-то подобное как в манекенах для краш-тестов. На виниле наверняка тонкий слой силикона, но не удивлюсь, если это искусственная органическая кожа. Роботов уже делают с такой. Я сам проводил с ней эксперименты, растёт довольно быстро.

— А глаза? Они всё ещё открыты, — я сделала над собой усилие и дотронулась до застывших глазных яблок, они были упругими, но не стеклянными. — Сухие.

— Если бы ты умерла несколько часов назад, твои глаза уже тоже высохли бы, — скептически прокомментирована Инна, едва слышно простонав от боли.

— Силикон со смазкой, — Костя стоял, уперев руки в бока.

— Так можно сказать о любом из нас, — донёсся ледяной голос Гели.

— А трупное окоченение? — спросила Ксения. — Разве он не должен был уже окоченеть?

Ник посмотрел на часы и сказал:

— Семнадцать минут первого. Фи нашла его во сколько, — он прикинул. — Около десяти, может, чуть раньше, не суть.

— Раньше, — вставила я. — Я потом бродила полчаса точно.

— Ну хорошо, скажем, без десяти. Он мёртв всего около двух с половиной часов.

— Это кукла, — буркнул Костя.

— За два часа тело коченеет? — спросил Ник в пустоту.

— Ещё рано, — ответила Инна. — Более или менее начинает проявляться после трёх часов.

— Почему я не удивлён, что ты это знаешь? — хмыкнул Вовка.

Инна со вздохом легла на спину. Я всё ещё переживала за неё. К счастью, открытых переломов не было, крови тоже. Кто знает, могло быть внутреннее кровотечение. Это отвлекло меня от Сепии, и я подошла к ней.

— Как ты?

— Кажется, в порядке, — вздохнула она. — Очень болит ключица, рёбра, больно двигать рукой. Болит бедро вот тут, — она провела по ноге. — Это был приступ. Со мной бывает, ты знаешь.

— Знаю, — кивнула я.

— Но как ты докажешь, что это кукла? — спросила Геля. — Если окоченение ещё не началось, то можно крутить его как угодно. Это ничего не доказывает.

— Да, как ты понял? — поддержала её Ксения.

— Костик сам занимается подобной скульптурой, — я поднялась и пошла к остальным. — Я видела его кинетические химеры, не отличишь от живых.

Костя смущённо улыбнулся.

— Да. Дело в усах, — он присел рядом с Ником. — На дешёвках их просто приклеивают. В хороших моделях ты каждый волос пропускаешь через силикон.

— Ты нанизывал каждый волос в твоих чудищах? — изумилась я, видевшая живьём его двигающихся монстров на выставке в Дубае.

— Да нет, ну, то есть, не везде, — Костя, польщённый, начал объяснять. — Там, где много шерсти, я брал синтетические шкуры. Они очень похожи на реальные, технология позволяет, — он поймал нетерпеливый взгляд Ника. — В общем, на лицах да, втыкал каждый волосок. Но их там немного, плюс, это как с татуировкой. Не втыкаешь по одному, а проходишься машинкой сразу по области.

— И? — процедил Никита.

— Ну и вот, — Костя потянул волосок из усов Сепии, и тот довольно легко выдернулся. — И вот, — он продемонстрировал тот же фокус на своей шевелюре, волос сидел крепко.

— Ты дёргал труп за усы? — с отвращением спросила Геля.

— Ну да.

— Как тебе пришло это в голову? — спросил Ник.

— Короче, — вступил Вовка. — Заходим мы в подсобку. Там, естественно, тьма. Мы начали искать перину для Инны.

В этот момент Костя спохватился, схватил одеяло и подушки и кинулся перекладывать на них Инну. Ксения пошла помогать. Я, посмотрев, что моя помощь будет избыточна, осталась слушать разъяснения.

— Да, одеяло мы нашли быстро, оно было на раскладушке. Видать, Инночка отдыхала как раз там. А потом я случайно, собирая всю эту канитель, задел лучом угол комнаты. А там труп. Я немного поседел, но быстро оклемался. Говорю Костику, гляди, Сепия, правда, того, — Вова размахивал руками, точно на театральных подмостках. — А он прищурился и говорит: «Погоди-ка» — и пошёл тыкать пальцем. Я спрашиваю, ты чего? Пусть лежит, мало ли! А Костик повернулся и говорит: «Сепия не акробат». Я подошёл, смотрю, правда. Странная поза какая-то, даже для мертвеца. Я сам давно йогой занимаюсь, Фишка знает, и шпагаты и всякое. И такое можно исполнить только после долгих тренировок. Я, конечно, засомневался. Вдруг, наш Ганнибал — извращенец какой? Взял да завязал мужика в узел. Не то чтобы прямо в узел, но как-то неестественно очень. Тогда Костик взял и за ус его потянул. Вот и всё.

— Маловато, — покачала головой Геля. — Мы сейчас издеваемся над ним, а он, может, правда, труп!

— Видать, про теорию цифровой реальности все резко забыли! — возмутился Ник поднимаясь.

— Сомневаюсь, что в цифровой реальности Инна бы так страдала, — кивнула на мою подругу Ксения. — Это уж слишком высокая детализация.

— А это? — мой муж вдруг махнул рукой. — Кто в реальном музее будет выставлять мемы? Это же чисто сетевая фишка.

— Какие мемы? — спросил Вовка.

Они с Ником были давними друзьями по сёрфингу и сноуборду, нелёгкая судьба завела их на этот ужин, как супругов двух художниц.

— Вот такие, например, — он указал лучом фонарика на павильон мемов.

Вовка пошёл в направлении света. Костик закончил раскладывать постель для Инны и присоединился к нему. Пройдя несколько работ, сначала хохотнул Костя, они пошептались — видимо, он объяснял значение мема Вове — тот тоже весело хмыкнул. Потом начали посмеиваться вместе. Через несколько минут оба вернулись в более одухотворённом расположении.

Стеснённо улыбаясь, он понимал, что не к месту, Костя сказал:

— Да ладно, мемы — это тоже искусство. Искусство мышления.

— Да слышал я уже это. Всё равно.

— Ты всё ещё веришь в то, что мы цифры? — слабо подала голос Инна.

— Я уже не знаю, что во верить. Кто знал, что у всех свои доппели и все ходили почистить память?

— А откуда вообще взялись мемы? — вдруг спросила Геля. — Они появились, когда мы ещё были детьми, это понятно. Но в целом?

— Вообще-то, мемы — это аналог генов, только в эмоционально-интеллектуальном разрезе, — вздыхая от мучившей её боли, объяснила Инна. — Докинз придумал термин ещё в семидесятые. Тогда он квалифицировал эту информацию как заложенное и наследованное культурологическое знание. Могли бы вы принести мне вина?

Костя протянул ей бутылку, заботливо захваченную с верхнего этажа.

— Мемы, — продолжила Инна, отпив из горлышка, — Это маркеры памяти поколения. В своём нынешнем, остросоциальном и сатирическом характере они появились с повсеместным распространением интернета.

— Ну, ты прям Википедия, — уважительно заметил Вовка.

Инна улыбнулась и кивнула, чуть поморщившись от боли.

— Значит, мем — это артефакт общечеловеческой памяти? — подвела резюме Геля.

— Сейчас скорее не памяти, а состояния общества.

— Память, — похолодев, шёпотом произнесла я, но всё равно привлекла взоры всех друзей. — Память! — я поднялась на ноги, хотя до этого устроилась рядом с Инной на расстеленных одеялах. — Мы все что-то делали с памятью!

— И что, — Костик поднял на меня глаза. — Хочешь снова убедить нас в нереальности происходящего?

— Нет, — я обескураженно покачала головой. — Думаю, всё реально, — я, извиняясь, посмотрела на Инну. — Мы все блокировали нашу память!

— Ой да ладно, — протянул Вовка, забирая у пострадавшей бутылку вина.

— Нет, послушайте! — я расставила ноги шире и поднесла руки к голове. — Я совсем забыла о блокировке. Она у меня есть, и я знаю где. Маленький пузырёк на макушке здесь, — я запустила руку в волосы и нащупала его. — Стоит его снять, и я вспомню, что за проект я завтра представляю.

— Чего же ты ждёшь? — спросила Геля, хрустнув пальцами.

Я пощупала искусственную родинку, подковырнула её ногтем. Сниматься она не хотела, была крепко впаяна в кожу. На секунду я представила, что если удалю её, вовсе лишусь всей своей памяти. Я увидела, как тонкая нить от силиконовой крошки идёт к мозгу и расщепляется там на сотни и тысячи отростков, точно крепкие корни дерева. Что произойдёт, когда я удалю её? Вдруг я отключусь? Что, если мы действительно доппельгангеры, и это убьёт мою цифровую ипостась? Я замерла под внимательным и ожидающим взглядом друзей. Подняв глаза на Ника, тоже нащупавшего что-то в волосах и озадаченно смотревшего на меня, я сорвала стикер.

6. Последняя глава

Я вспомнила всё. Это заняло мучительно долгую секунду. Как когда в пятом классе бьёшься над доказательством теоремы Пифагора, а потом, в мгновение, тебя осеняет. Будто пазл в твоей голове встаёт на место. Точно, задев нужную струну сознания складывая посуду в мойку, внезапно вспоминаешь сюжет сна прошлой ночи. Или забыв о нужном деле, заходя в дверь, возвращаешься, проделываешь путь вновь и схватываешь свой могущественный план.

Всё встало по местам.

Я посмотрела на остальных. Ник уже тоже сковырнул свой блок и, обескураженный, взирал на чёрную точку на пальцах.

— Ищите! — скомандовала я.

И друзья, точно стая обезьян, начали копаться в волосах. Вовка даже уточнил картавя:

— Уверена, что блокировка на черепе?

Я кивнула.

— Вот почему Сепия стал трупом, — протянул Костя. — Он же лысый.

— Блок можно спрятать в ухе, ты даже не догадаешься, — парировала Инна, разбирая свои чёрные локоны.

Когда все обнаружили зацепки в корнях волос и удалили их, я вновь подняла глаза на друзей. Они были безмолвны. В тот момент мы понимали друг друга без слов. Через секунду после открытия все посмотрели на Инну. Её падения никто не планировал. Она стала жертвой во имя искусства.

Мы списались полгода назад. Идея принадлежала Геле. Она, как отменный арт-директор предложила воскресить союз в новой ипостаси. Понимания, каким будет художественный акт нашей давно забытой группы, ещё не было. Главным было объединение. Никому из нас не нравилась новая тенденция искусства без авторства. В долгих вечерних беседах мы обсуждали, насколько обезличенной становится культура. Даже в социалистических утопиях у произведений всегда был автор. Сегодня творец отодвигался на задний план, как несущественная единица, как заводской рабочий, надеющийся обратить на себя внимание руководства. Сколько произведений получили известность, так и не обретя автора? Сколько художников, снимавших блокировку, обнаруживали, что их искусство так и покоилось в забвении? Ведь все мы относились к своим произведениям как к части себя, даже если те не слишком нам нравились. Никому из нас не хотелось растворяться в потоке. Пусть наше искусство не станет легендарным или признанным, но оно будет иметь имя. Имя человека, прожившего жизнь в этой реальности, в этом времени. Человека, прошедшего свою судьбу, написанную свыше или выдуманную собственноручно. Мы не хотели исчезнуть без следа. Таков уж удел творца. Тогда в бесконечных групповых созвонах и родилась идея этой акции или, скорее, бессознательного перформанса.

Никто из нас не был автором как таковым, это было соавторство. У каждого была своя роль.

Сценарий мы писали вместе, продумывая вероятности и пути реализации. Я и Костя очень переживали за Инну и были против её участия, зная, что психика может не выдержать. Да что таиться, я не была уверена даже в себе. Как и остальные. Именно поэтому мы решились.

Нужно отметить, что цифровые двойники никак не были связаны с нашим замыслом. Это стало неожиданным обстоятельством. Мы планировали акцию, как поклон Конану Дойлю и Агате Кристи с их убийствами в закрытых комнатах. Мы хотели начать подозревать друг друга, ссориться, может, даже драться. Перед нашими глазами всё ещё ярко стояли перформансы Йозефа Бойса и Марины Абрамович, экспериментальные и непредсказуемые. Мы хотели сами стать этими случайностями.

Тогда начали распределяться роли.

Меня, как самую социально адаптированную участницу группы, назначили зачинщицей. Я должна была связаться с Олесей и убедить её в том, что необходимо провести грандиозный перформанс. Конечно, мы рассчитывали на Венецианскую или хотя бы Дубайскую Биеннале, но у агента получилось договориться лишь с новым модным открывающимся музеем в моём родном городе. Никто не воспротивился, наоборот, все решили, что это должно возыметь больший эффект. Ведь на мировых выставках всегда творят всяческое сумасшествие, это уже привычно для публики. Акт в новом музее мог дать больший резонанс.

Геля занялась логистикой, снабжением, писала сотни писем и созванивалась с десятками партнёров, чтобы у нас было достаточно средств для такого замысла.

Самым дорогим элементом стал муляж Сепии. Семён всегда был тёмной лошадкой нашей группы, так что и здесь он стал закулисным игроком. Куклу сделал, естественно, Костя, ведь был мастером скульптурных подобий. На это даже не ушло столько ресурсов, сколько можно было представить — он переделал одну из своих экспериментальных моделей, подходящий под параметры Сепии. На деле манекен был выше ростом и более широк в плечах, но Лесной на славу постарался, чтобы скрыть эти неточности.

Инна, как фотограф-видеограф и по совместительству мастер по свету и декорациям, нашла идеально чёрную краску, которой и были покрыты стены музея. К счастью, те изначально были бронированными, так что Геле не пришлось согласовывать дополнительный бюджет. Инна постаралась и над сценографией, разместив стол для ужина на площадке с театральным помостом. В музее были спроектированы полы с нишами для монтажа дополнительных сооружений. Она продумала стол так, чтобы стулья могли беззвучно складываться под него, а сама конструкция уходить под плитку.

Ника мне пришлось убеждать очень долго. Мы даже поссорились. Он бравировал тем, что никак не причастен ко всякой самодеятельности, и был готов помочь, но не участвовать. Меня спасло только привлечение к перформансу Ксении с Вовкой. Они согласились так быстро, что Ник ещё больше расстроился. В конце концов, этот бастион был взят, и в обмен на новое снаряжение для сёрфинга он согласился подключиться к нашей затее.

Почти весь, собранный колоссальными усилиями Гели бюджет, был потрачен на блокировку памяти с дополнениями. Все мы договорились, что под разными предлогами пойдём на процедуру, но, кроме прикрытия, временно удалим все воспоминания, напрямую связанные с перформансом. Это было филигранной работой, ведь мозг — сложный механизм, а памяти до сих пор плохо изучена. Однако всем хватило дополнительных обстоятельств, чтобы оправдать свои визиты к специалистам по воспоминаниям. Исключением была я, ведь я единственная оставалась автором, могла заподозрить неладное и накопать где-то в глубинах памяти обрывки бесед или ассоциации, связанные с нашим замыслом. К счастью или сожалению, всё прошло гладко.

Дорогим дополнением было краткосрочное воскрешение блокированной памяти. Оно было необходимо для момента, когда погаснет свет, и участники на определённое время вспомнят свои роли и займут должные места. Отсюда несогласованность в потерянных часах.

Сигналом к воспоминаниям был погасший свет. Прежде чем выключиться, освещение мигнуло в нужной последовательности, чем озарило нашу память, и все мы, рассмеявшись и допив свои напитки, разошлись по сценарным веткам.

Самое короткое озарение было у меня. Я выпала из реальности всего на двадцать минут, после чего очнулась, считая, что свет только погас.

У Ника был небольшой зазор, чтобы отойти достаточно далеко от меня.

У остальных времени было больше. Инна с Сепией собрали у всех личные вещи, сложили в контейнер и отнесли в служебное помещение, где моя подруга и осталась до нужного времени. Костик принёс муляж Семёна и живописно разложил его в нескольких метрах от стола. После чего удалился в дальний павильон и прятался там, пока блокировка вновь не вступила в действие. Вова с Ксенией пошли на верхний этаж и около часа сидели в служебном помещении с Инной, травя шутки, после чего вышли в буфет и сели там в тишине, ожидая забвения. Геля проконтролировала всех, проверила, что все двери закрыты, связалась со скорой на всякий случай и убедившись, что всё на своих местах, спряталась на нижнем этаже. Слыша, что мы пошли наверх и понимая, что вот-вот придёт минута, когда она всё забудет, она пошла на лестницу, чтобы в нужный момент оказаться среди нас. Но не успела и чуть не рухнула со ступенек.

Сепия всё это время сидел в комнате охраны, пил пиво в компании сонных охранников и потешался над нами, следя за нашими беспорядочными действиями по ночным камерам. Именно он с охранником убрал свой муляж, оттащив его в подсобку, где сидела Инна, ещё пребывая в сознании. Это было его шалостью, никто заранее этого не планировал. Он сильно забеспокоился, когда с верхнего этажа рухнула Инна, и дал команду скорой быть наготове. Когда медики подъехали и уже подходили к дверям, Сёма замешкался, в тот момент Костя с Вовой нашли его муляж. Он понял, что скоро мы раскроем загадку, и медлил. Сепия потом рассказал, что слышал каждый удар своего сердца с того момента, как Инна бросилась за перила. Он был уверен, что виноват в несчастном случае. Виноваты были все мы. Это и было солью нашего перформанса. Найти слабое место в забвении творцов. Конечно, на такой поворот мы не рассчитывали, но произведение никогда не рождается так, как ты его задумываешь.

Когда все мы вспомнили свои роли, на минуту застыв в осознании, вспыхнул свет и послышались щелчки открывающихся парадных дверей. Откуда-то снизу донеслось эхо торопливых шагов, почти бега. Это был Семён, он спешил к нам. На первом этаже уже заходили медики на помощь Инне.

— Я говорил, не надо её брать! — крикнул Сепия, с одышкой поднимаясь к нам. — Она нестабильна! Могла же умереть!

— Ох, помолчи, Семён, — простонала Инна. — Я знала, на что иду. Ты даже представить себе не можешь, сколько денег я сэкономила на психологе.

— Она точно выживет? — Сепия почему-то посмотрел на меня.

Я сухо кивнула, хотя ни в чём не была уверена.

— Вы идиоты, идиоты! — кричал он. — Какого чёрта вам вообще пришла эта тупая мысль про доппельгангеров?

— Да ты сам с радостью поддержал эту беседу! — вступил Костя. — Может, если бы ты так не расстроил Фи, никто бы про цифры и не вспомнил.

— Уже поздно жалеть, — сказала я. — Мы знали, может случиться что угодно.

— А если бы она умерла? — выкрикнул Семён.

— Тогда резонанс был бы больше, — пожала плечами Геля, как истинный арт-директор.

Повисла тягостная пауза. На этаж подоспели медики. Они окружили Инну, снимая показания и расспрашивая её о симптомах. Через несколько минут санитары погрузили её на носилки и двинулись вниз. Мы пошли следом.

На улице было промозгло, снова пошёл снег. Машина скорой освещала лотос музея всполохами неонового света, отчего всё происходящее ещё больше стало похоже на компьютерную симуляцию игры в стиле киберпанка.

Я подошла к Инне, лежавшей под одеялами и хмурившейся на небо.

— Ты будешь в порядке? — спросила я.

— Сказали, что в основном ушибы и перелом ребра. Ещё что-то с суставом в бедре, но, кажется, не критично, — она вздохнула. — Не так я планировала провести праздники.

— И я, — грустно улыбнулась я.

— Зачем вообще к чёртовой матери мы затеяли этот перформанс? — она серьёзно посмотрела на меня. — Это ведь ничего не решит, никак не изменит повестку.

— Может, Сунь и Пэн тоже так думали. Теперь они легенды.

— Я тебя умоляю, — она закатила глаза. — Их спонсировал Гуггенхайм. Мы так и умрём в забвении, как провели последнюю неделю.

— Кто знает, — я ободряюще погладила её по плечу».

На экране общего видеочата заговорщически переглядывались мои друзья. Мы ждали, когда будет готов полный рендер. Ещё утром, размышляя, каким должен стать проект современного художника, я решила, что он не может быть единоличным. Это будет сотрудничеством творцов из разных областей, даже не обязательно ограничиваться искусством. Так, мне и пришла в голову шальная мысль, написать старым друзьям и связать наши нейросети для создания общего замысла. Все откликнулись почти мгновенно, даже Семён, известный пренебрежением к своевременному прочтению сообщений. Ник, заинтригованный экспериментами коллег, тоже решил обучить свою сеть, пусть и на очень небольшом массиве данных. У меня был бизнес-аккаунт в приложении, так что я собрала профили друзей в группу и задала общий запрос на генерацию перформанса. Такую масштабную задачу нейросеть обрабатывала долго, несколько часов. Поэтому мы согласились созвониться вечером.

— Ну, когда посмотрим? — подал голос Сепия.

Я глянула на экран приложения доппельгангера, там неспешно ползла строка загрузки.

— Работает быстро. Уже девяносто девять процентов.

— Думаешь, нормально получилось? — спросила Геля. — Это ведь ещё бета.

— Когда я записываю рабочие уроки, выходит отлично. Правда, там меньше вводных. Тут сложный проект, много участников.

— Такое реально канает? — спросил Вова. — В смысле, в современном искусстве.

— Мы ещё не знаем, — я пожала плечами. — Это эксперимент.

— В любом случае это стоило нам по тридцать долларов, — закатила глаза Инна. — Почему не попробовать?

В окошках чатов сидели все участники запланированного нейроперформанса, загрузившие свои данные для симуляции. Кто-то пил чай, кто-то курил. Кости на месте не было, он отошёл покормить кота. Все мы были в разных частях света и встретиться лично было практически невозможно. Так и родилась идея цифрового ужина.

— Всё равно мне это кажется не слишком этичным, — грустно сказала Ксения.

— Да полно, это же просто сетка, — возразил Вовка.

— Думаешь, они не испытывают реальных чувств?

— Конечно, нет! Это всего лишь алгоритм расчёта вероятностей на основе введённых данных. Если рассуждать так сентиментально, то не стоит пользоваться даже калькулятором.

— Я тоже не вижу в этом ничего зазорного. Мы же генерируем тексты и картинки с помощью нейронок, неужели ты правда думаешь, что они испытывают катарсис, выдавая очередной абзац или серию изображений? Это просто нули и единицы.

— Кстати, где там Никитос? Ты говорила, он подойдёт, — спросил Вова.

— У него рабочее совещание. Сказал, придёт к концу загрузки.

Никита сидел в своём кабинете и громко доказывал коллегам, почему их подход в разработке не самый эффективный.

— Где в итоге мы презентуем наш проект? — обратилась к Геле Инна. — Получилось с кем-нибудь договориться?

— Разослала на все топовые ярмарки и галереи, — ответила та. — Пока откликнулось всего пара мест, но потенциально мы можем выставиться на Дубайской Неделе Искусства, они френдли к таким инициативам.

— Хоть так, — вздохнула Инна.

На моём экране подскочил бирюзовый значок приложения. Доппельгангер сообщал об окончании генерации.

— Готово, — я громко крикнула, чтобы было слышно в кабинете Ника.

Все вздрогнули.

— И не за чем так орать, — хохотнул Вовка.

— Иду! — послышался слабый голос Кости откуда-то из-за границ его окошка.

— Мочи, — кивнул Сепия.

Я услышала, как Ник прощается, даёт напутствия коллегам и хлопает дверью кабинета, направляясь в мою студию. Когда он зашёл, я кивнула:

— Все готовы?

Костя появился в своём кадре и запыхавшись откашлялся:

— Я тут! Этот монстр разворотил весь лоток!

— Рад за него, — вставил Сепия. — Давайте уже смотреть.

Я поделилась экраном и вывела на него все сгенерированные материалы. Там было несколько видео, будто снятых камерами охраны, аудиодорожки разговоров и отдельно восемь текстовых файлов с описанием происходящего от первого лица каждого из участников событий.

— Мы сразу всё не освоим, — покачал головой Ник. — Тут только видео с камер часов на двенадцать. Ещё и читать сколько!

— Есть сценарий, — я кликнула на документ, содержавший краткий план перформанса.

— Вы же не придумывали промт? Был только доступ к материалам доппелей? — спросил Ник.

— Запросом был ужин старых друзей перед открытием выставки. Никакого обмана, — кивнула я, рассылая адрес для скачивание остальным.

— Ладно, давайте посмотрим и созвонимся ещё раз? — предложила Геля.

— Да я уже вижу, что это огонь! — сказал Сепия. — Смотрю видео с первой камеры на перемотке, и это нечто! Реально мы!

— Да и текст, — воскликнула Ксения. — Как будто я писала!

— Мой тоже весьма неплох, — согласилась Инна.

— Ой, ё! — протянул Костя. — Он говорит совсем как я. Крипово.

— Всё, давайте отсмотрим материал и вернёмся с резюме, — вынесла приговор Геля. — Думаете, понадобится монтаж?

— Зачем? — нахмурилась я. — Можно запросить трейлер по сгенерированным материалам. У нас всё готово. Любая правка будет лукавством.

Все согласно закивали.

— Тогда скинь мне ссылку на трейлер, когда сгенеришь, и я пойду к галереям. Теперь можно вести диалог обстоятельно.

— Договорились.

— Ну, ребзя, это что-то, — хмыкнул Вовка.

— Да, — поддержала его Ксения. — Они точь-в-точь мы!

— Давайте не слишком обнадёживаться, — сказал Ник, склонившийся над моим столом и смотрящий на три ролика с камер, пущенных на перемотке. — Сгенерировали, и отлично. А уж что из этого выйдет, теперь зависит только от вас.

— Мы не подкачаем, — подмигнула Геля. — Ставлю встречу на завтра в то же время. Всем удобно?

— Я, может, задержусь минут на пятнадцать, — сказал Костя. — Но буду железно!

— Тогда забились, — подытожил Вова.

Мы попрощались и отключились от группового чата. Ник взял мой ноутбук и пошёл в гостиную, намереваясь вывести материалы на большой экран. Я открыла бутылку вина и наполнила наши бокалы, пока муж возился с синхронным выводом видео нескольких камер.

— Тут примерно три часа, если смотреть одновременно, — сказал он, принимая у меня из рук бокал.

— Отличный вечер в хорошей компании, — улыбнулась я, усаживаясь поудобнее в мягких подушках дивана.

— Врубаю, — Ник включил ролики и сделал погромче звук, чтобы ничего не пропустить.

Я смотрела, как наши цифровые версии поднимаются по лестнице музея, который в реальности ещё не был достроен. Видела, как придерживаю полы костюма, чтобы не наступить на них, идя вверх по ступеням. Потом наши копии вышли на этаж, где сидели остальные. Я смотрела внимательно, стараясь ничего не пропустить, и с каждой новой минутой во мне росло ощущение дежавю, будто где-то я это уже видела. Словно когда-то в недалёком прошлом сама пережила нечто подобное.

— Это ведь точно генерация? — я посмотрела на Ника, он был необычно бледен и сосредоточен.

Муж глянул на меня и неуверенно ответил:

— Конечно. Что же ещё это может быть?

Посвящается всем моим коллегам: художникам и писателям.

Февраль, 2024

Content

Ужин
Софья Мироедова

1. Глава, в которой я понимаю, что ничего не помню

2. Глава, в которой я встречаюсь со старыми друзьями

3. Глава, в которой я ищу выход

4. Глава, в которой мы ищем убийцу

5. Глава, в которой мы теряем веру в реальность

6. Последняя глава