Эдуард Хруцкий

Один шанс из ста

© Хруцкий Э.А. (наследники)

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

WWW.SOYUZ.RU

Один шанс из ста

Над Москвой повисло солнце, жаркое, яростное, растопило асфальт тротуаров. Казалось, оно тянется к земле, ухватившись лучами за деревья, за крыши, карнизы домов. В такую погоду жалеешь, что живешь на солнечной стороне. С утра комната накалилась, знойное марево повисло над шоссе Энтузиастов.

Николай только что вернулся с пробежки. Немного устал. Нелегко пробежать пять километров по такой жаре. Даже душ не освежил.

После завтрака на речку – решил Королев. – Поваляться на песочке в выходной.

Включил приемник. Женский голос, ласково просивший птицу-чайку передать привет милому другу, оборвался, не кончив песни.

Опять сопротивление перегорело! Николай встал из-за стола.

Нет, вроде в приемнике все в порядке… И вдруг комнату наполнил знакомый голос Левитана: «К гражданам Советского Союза…»

Война!

Уже несколько часов дерутся пограничные заставы. Немецкие самолеты обрушили бомбы на Минск, Киев..

Война! С внезапностью урагана ворвалась она в утреннюю тихую Москву. И сразу пригасло солнце, и город, по-воскресному нарядный, стал серьезным, суровым.

Николай бросился к письменному столу. Паспорт, военный билет, удостоверение мастера спорта… Всего неделю назад он боролся за звание абсолютного чемпиона столицы. Его противник, средневес Иван Ганыкин, славился как лучший боец-темповик. Королев решил лишить его этого преимущества. Сам в первом раунде завязал острый, быстрый бой. В результате победа. Как это было давно! Совсем в другой, мирной жизни. Будет ли еще когда-нибудь ринг, крики болельщиков.

Дверь с табличкой «Военком».

Во дворе военкомата толпа. Говорят мало, курят. Военный с тремя шпалами на петлицах взял билет, полистал.

– Не могу, товарищ Королев. Понимаю вас, но на вас распространяется бронь… Ну вот что, поезжайте в горвоенкомат…

Три дня ходил из кабинета в кабинет. Три дня усталые, не выспавшиеся работники военкомата сочувственно разводили руками, но твердо отказывали.

Наконец, один капитан заговорщически шепнул в коридоре, что на стадионе «Динамо» формируется из спортсменов специальная бригада.

Около Белорусского вокзала троллейбус остановился: по Ленинградскому шоссе проходили войска. По– мальчишечьи румяные лица, новенькие гимнастерки, не разношенные сапоги…

– Горе-то какое, вздохнула рядом женщина. – Вот и мой вчера ушел добровольцем… Николаю стало мучительно стыдно. Стыд сменился злостью: «Не возьмут – уеду сам!»

На стадионе сразу попал в толпу знакомых – почти все московские мастера. На сердце стало веселей: все будет в порядке, раз так.

Через несколько часов абсолютный чемпион страны по боксу Николай Королев надел гимнастерку с синими петлицами.

Утром над лагерем пел горнист. Голос трубы, требовательный и резкий, врывался в палатки, выбрасывал бойцов из постелей.

Спортивный лагерь на станции «Строитель» превратился в воинский учебный пункт. Физзарядка, утренний осмотр, завтрак.

Снова труба – на занятия.

Строевая, политинформация, матчасть оружия.

Мимо станции идут эшелоны. «На фронт, фронт…» – стучат колеса. Из открытых дверей выплескивается грозная песня.

Идут эшелоны. Теплушки, командирские вагоны, платформы с техникой. На западе тяжело дышит фронт…

– Боец Королев!

– Я!

– Перечислите основные части пулемета.

Лицо у сержанта тревожное, глаза запали. В перерыве подходит.

– Киев оставили… Мать там, братишка… Третий рапорт вернули, не пускают на фронт…

– Раз! Раз! Раз, два, три! Рота, подтянуться!

Старшина молодой, туго в талии перехвачен ремнем. Гимнастерка как влитая, сапоги хромовые глаза слепят. Лучший строевик. Мастер!

– Рота, стой! Где строевой шаг? Не вижу!

Вчера ночью немецкие самолеты бомбили Москву. Сводки все мрачнее и мрачнее.

Идет вдоль строя старшина. Щеголеватый, ладный, точно картинка из строевого устава.

– На-пра-во! Шагом мар-ш!

Тактика: ползком по-пластунски, рассыпаться в цепь.

– Рота, в атаку! Вперед!

Винтовку на руку.

– Ура-а-а!

Теперь гранатой, штыком, прикладом. На вскидку -пах, пах…

– Рота, стой! Перекур.

Валяются на земле исколотые чучела, неразорвавшиеся деревянные гранаты. Здесь победили. А там?

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Слушаю вас, боец Королев.

– Прошу отправить меня на фронт.

Командир бригады встает, поскрипывая ремнями.

– Идите. Учитесь. Выучитесь отправим.

В прицеле автомата – силуэт в рогатой каске. Николай подводит мушку, плавно давит на спусковой крючок.

Та-та-та-та!

– На, получай!

Брызгает ненавистью ствол.

– Встать! Осмотреть мишени!

– Молодец, Королев, пять пробоин!

Ночью поднимают по тревоге. Повзводно усаживают в машины. Впереди Москва. Патрулирование. Темные пустые улицы. Гулкие шаги.

Человек навстречу.

– Стой! Документы!

– Можете идти.

Рассвет. Аэростаты в небе.

Враг все ближе к Москве.

С раннего детства, с первой рубиновой звездочки на груди, с первого пионерского костра внушали Николаю любовь к Родине. И он любил ее. Любил всем сердцем, всем существом. Сначала границы ее расширялись маршрутами пионерских походов, потом их раздвинули самолеты и поезда. На соревнованиях за рубежом тосковал о ней, защищал ее честь в упорных боях на ринге. Теперь наступила пора защищать ее в бою не на жизнь, а на смерть.

А рапорт опять без ответа.

В это утро стреляли из ручного пулемета. Кисло пахло порохом, сизоватые дымки курились над разогретыми стволами «дегтярей». Николай только что отстрелялся, отошел с огневой. Вдруг кто-то хлопнул его по спине.

– Димка!

Перед ним, широко улыбаясь, стоял его ученик, боксер Дима Староверов.

– Здорово, Коля! Как жив, старик?

– Паршиво.

– На фронт не пускают? – Староверов оглянулся, перешел на шепот. – Я тут о тебе говорил кое с кем. Понял?

– Нет.

– Потом поймешь, жди.

– Чего?

– Увидишь, – Дима таинственно подмигнул и побежал догонять свою группу.

Шли дни. Наступала осень. Ночами она уже чувствовалась в палаточном городке. По утрам дневальным приходилось сметать листья с передней линейки. В свободное время Николай уходил в соседнюю рощу. Думал.

От Димы ни слуху, ни духу. Николай уже разуверился в нем – трепач. И вдруг:

– Боец Королев! Срочно в штаб.

– Есть!

Бегом мимо палаток, мимо дощатых каптерок и ружпарков. Знакомый кабинет командира бригады. За столом полковник, рядом Дима Староверов.

– Товарищ полковник, боец Королев прибыл по вашему приказанию!

– Собирайтесь, Королев, вы откомандировываетесь в распоряжение полковника Медведева.

И снова какая-то тайна.

– Кто этот Медведев, Дима? Где он находится?

– Медведев, Коля, командует специальным чекистским отрядом, мы уходим в тыл к фашистам.

– Здорово! Ну, а кто же все-таки Медведев?

Сегодня это имя знает любой мальчишка. Герой Советского Союза полковник Дмитрий Николаевич Медведев, автор книги «Это было под Ровно». Но тогда только начинался боевой путь его отряда, о котором потом будут рассказывать легенды.

Отряд они нашли в Подольске. Медведевцы выезжали на фронт. В зале вокзала темно. Староверов включил фонарик. Слабый луч высветил деревянный диван с клеймом НКПС, спящих вповалку людей.

– Товарищ полковник!

– А, Дима! Привез своего друга?

– Так точно.

– Давай его сюда.

Красноватый огонек папиросы освещает твердые губы, подбородок Медведева. Старый чекист знает, как говорить с людьми. Из нескольких фраз Медведев составил представление о своем собеседнике. Грозный боксер, чье имя гремело на рингах страны, просит принять его в отряд голосом, срывающимся от волнения.

– Ну, а если не приму? – усмехнулся в темноте полковник.

– Примете!

– Вот как? Комиссар, слышал?

– Слышал.

– Как считаешь, возьмем чемпиона?

– Возьмем, товарищ Королев, – голос Медведева стал твердым, – зачисляю вас в разведку отряда.

– Есть, товарищ полковник!

Осенью дни короткие. Это особенно заметно в лесу. Темнота наступает сразу, без перехода, плотная – хоть пробуй рукой.

Где-то в нескольких километрах фронт. Его ощущаешь каждой клеткой, каждым нервом. Фронт не спит, вздыхает тяжело орудийными залпами, взрывается всполохами за горизонтом. Приказ: не курить, не разводить костров.

Не курят, не разводят. Мерзнут, молчат, стиснул зубы.

Через час-полтора армейские разведчики поведут отряд сквозь «окно». Поведут во вражеский тыл.

Николай сидел, прислонившись к дереву. Вот он – главный экзамен в его жизни. Ошибиться нельзя, оценки ставят пулями. Вспомнился вокзал в Берлине, где несколько часов стоял поезд с нашей сборной, следовавшей на олимпиаду в Антверпен. Хищный орел на фронтоне, лающий репродуктор, люди в черных фуражках с черепом на околыше…

– Творогов, ко мне!

Это Медведев. Творогов – начальник разведки.

Пора.

Николай поднялся, удобнее приладил автомат, подтянул пояс с пистолетом.

Вытягиваются в цепочку, выходят из леса. Впереди командир, с ним пара армейских разведчиков. Идут аккуратно, стараясь не шуршать листьями. Уже близко ухают разрывы, лопаются ракеты, захлебываются яростью пулеметы. Но это – в стороне. Там, отвлекая внимание врага, начал ночной бой стрелковый батальон. Там молодые ребята, кинув на руку тяжелые винтовки, бегут к вражеским окопам. Значит, нужно пройти во что бы то ни стало…

Первое партизанское утро. Солнце мячиком выпрыгнуло из-за верхушек елей, обломало лучи в тумане. Туман оседал медленно, неохотно. Цепляясь за кусты, уползал на дно оврага. Отряд выстроился на поляне.

– Товарищи! – голос Медведева ломок от сырости. – Мы в тылу фашистов. Но помните, мы на своей земле! Советская власть на Брянщине – это мы. Каждый из нас! Я думаю, не требуется учить вас, как нужно вести себя…

Командир тронул кобуру маузера.

– Думаю, все ясно. В путь, товарищи!

Двигались осторожно. Впереди и по бокам – разведка. Двигались дальше во вражеский тыл.

На следующий день отряд подошел к проселочной дороге. Только собрались переходить, как вдалеке запели моторы.

– К бою!

Рассыпались в кустах. Голоса машин все ближе, басовитее.

Николай лежал на прелой листве, прижавшись щекой к прикладу автомата.

– Сейчас, сейчас… Вот-вот покажутся из-за поворота. В лесной тишине особенно мощно гудят двигатели.

Первым вырывается сверкающий лаком «оппель-капитан». На крыле флажок с двумя молниями – СС. Следом мотоцикл.

Медведев поднимается, бросает гранату.

– Огонь!

«Оппель» в кювете, посредине дороги опрокинутый мотоцикл.

Из-за поворота выскочила крытая машина. Затормозила, из кузова высыпались солдаты. Вот один поравнялся с Николаем.

Та-та-та….

Немец дернулся на бегу, словно получил удар в подбородок, выронил автомат, рухнул ничком на дорогу. И снова силуэт в прорези прицела. Бьется в руках автомат, отсчитывает вражеские жизни.

Потом все затихает. Горят на дороге останки машин, остывают на земле трупы в серо-зеленых шинелях.

К Королеву подошел Староверов, протянул пачку фотографий.

– Гляди, Коля.

Всегда веселые, добрые глаза Димы были неузнаваемо холодными.

Николай взял карточки. Виселицы, виселицы, люди у рва, люди у стены… А рядом бравые, улыбающиеся эсэсовцы.

Нет, страшна не война. Страшен фашизм, породивший ее. Ведь если уничтожаешь змею, это не убийство. Это акт милосердия по отношению к тем, кому она угрожает своим ядовитым жалом…

Через четверть часа партизаны ушли. Отряд открыл свой боевой счет.

Слух о том, что в Брянских лесах появились партизаны, облетел окружные села. В деревнях приветливо встречали разведчиков, по мере сил снабжали продуктами, теплой одеждой, выкладывали все, что накопилось на душе против носителей «нового порядка».

Однажды в полночь Николая вызвал Медведев.

– Королев, возьмешь двух разведчиков, пойдешь в деревню. Туда приехал пьянствовать к куму начальник полиции из Людинова. Помни – это не человек, это предатель, зверь, садист. Вот приговор, вынесенный нашим трибуналом.

О начальнике людиновской полиции в отряде достаточно наслышались, о его зверствах знала вся Брянщина. С начала войны этот дюжий мужик отсиживался в лесу, скрываясь от мобилизации, объявив себя сектантом. Но как только в Людиново пришли фашисты, сразу предложил им свои услуги.

До деревни километров пять, расстояние пустяковое, если идти днем и по сухой дороге. Но сейчас все наоборот. Кромешная тьма, под ногами чавкает грязь. На сапоги налипают пуды глины.

Часа в два ночи добрались до околицы. В крайней избе, у самого леса, жил партизанский связной пожилой, степенный лесник Иван Егорович. Трижды стукнули в окно. Дом ожил, скользнул в щели ставни желтый лучик, со звоном покатилось ведро в сенях.

– Кого носит?

– Свои, дядя Иван.

– Много своих, покажись поближе.

Николай шагнул на свет.

– А, это ты, кудрявый! Ну что стоишь, избу выстудишь.

Поднялись на крыльцо, вошли в душноватую темноту дома.

Просторная горница, печь в полкомнаты, иконы в переднем углу, голый стол, лавки. Хозяин десятый год живет бобылем.

– Надо подождать, ребята. Пока упьются. С часок назад мимо шел, видел – гуляют, песни орут.

Иван Егорович гасит лампу. Темнота, только вспыхивают цигарки. Кажется, что за бревенчатыми стенами время остановилось.

Но вот пора. Старик встает, что-то нашаривает на печке. При свете спички видно – топор.

В деревне тишина. Даже собак дождь загнал в конуры. Разведчики без шума пробираются вдоль плетней.

– Здесь, – шепчет связной.

– Собаки есть?

– Есть кобель, злющий, но меня знает…

Скрипнула калитка, Иван Егорович растаял во тьме.

Зарычала собака, завизжала, узнав.

– Все, пошли, – вернулся старик. Я его в конуре бочкой прикрыл. Пожалел, кобель-то не виноват, что хозяин сука…

Николай поднялся на завалинку, потянул на себя ставень. Заставленный бутылками стол, широкая спина, головы не видно…

– Давай, Иван Егорыч!

Старик поднялся на крыльцо, постучал – не слышат. Изо всей силы задергал дверь.

В сенях завозились.

– Кого там, так вашу…

– Я, Семеныч, Иван-лесник, отвори, дело есть.

– Что за дела по ночам?

– Спешное! Солдат красный ко мне зашел, говорит, из плена бежал…

Загремела щеколда.

Один из разведчиков прижался к косяку, в руке финка. Дверь распахнулась. Взмах – хозяин мягко осел на порог.

В избе за столом – трое. Расстегнутые мундиры, пьяные морды. Сидящий лицом к двери потянулся к ремню с кобурой, брошенному на лавку.

– Кто такие? В чем дело?

Так вот он каков, предатель. Остекленевшие глаза, мокрый рот…

– Руки на стол, сволочь!

Полицаи мигом отрезвели.

Королев достал приговор.

«Именем советского народа…»

Вскинул автомат, увидел глаза, полные животного страха…

В отряд вернулись на рассвете. Николай вошел в палатку командира, выложил взятые у изменников документы, оружие.

– Товарищ командир, приговор приведен в исполнение.

Приближалась зима. За ночь лужи пустели, покрывались стеклянным ледком. Постоянного лагеря у медведевцев не было, кочевали с места на место. За ними по пятам шли каратели.

Однажды разведчики, вернувшись с очередного задания, принесли объявление, которое гитлеровцы расклеивали по деревням. В нем черным по белому было написано, что партизанский отряд, действовавший на Брянщине, полностью уничтожен.

– Видал, комиссар? – усмехнулся Медведев. – Похоронили нас господа фашисты. Ну что ж, мы им о себе напомним. Николай, зови командиров!

К Хотимску подошли в сумерках. Город, опоясанный противотанковыми рвами, лежал тихий и темный. Где-то ветер стучал железом на крыше, изредка доносился собачий лай. Совсем стемнело. Вернулись разведчики: они должны были перерезать телефонные провода.

– Вперед!

После лесных тропинок непривычно на городских улицах: стук сапог далеко разносится в тишине.

Медведев бежит, зажав в руке тяжелый маузер. Еще поворот, городская площадь… Впереди раз за разом рванули гранаты: группа захвата ворвалась с другой стороны. Загрохотал пулемет, ему ответили партизанские автоматы. Но пулемет не унимался. Теперь минута решала исход боя.

– Николай, – Медведев повернулся к адъютанту. – Уничтожь!

– Есть!

Королев сбросил шинель, побежал вдоль забора. Плечом выдавил доску, пролез во двор. Перебежал к сараю, затем, рывком, к крыльцу. Навстречу гитлеровец – мундир расстегнут, в руке парабеллум. На миг встретились глазами, Николай ушел нырком под его руку.

Левой в челюсть – нокаут!

Перепрыгнул к дверям, бросил во тьму противотанковую гранату. Взрыв, тишина… Полоснул веером из автомата, при свете вспышек увидел запрокинувшийся стволом к небу пулемет в окне, на полу – двух гитлеровцев…

– Ура-а-а!

Гарнизон Хотимска смят, уничтожен.

Собрать документы, повалить телеграфные столбы, расклеить по городу листовки дело получаса.

Отряд возвращается в лес. За спиной – зарево над городом. Горят тюрьма, комендатура, полицейское управление.

С каждым днем отряд доставлял все больше неприятностей оккупантам: взрывались мосты, летели под откос эшелоны, горели на дорогах десятки машин…

Вражеское командование не на шутку обеспокоилось. Особенно после того, как партизанам удалось взорвать железнодорожный мост на линии Брянск – Сухиничи. Образовалась пробка, наша авиация, предупрежденная заранее, в щепки разнесла несколько эшелонов с техникой и живой силой. Важная стратегическая артерия гитлеровцев была надолго прервана.

В ту ночь мела пурга. Снег бешено крутился вокруг деревьев, наметал сугробы, врывался в палатки и шалаши. Партизаны почти не спали. Ночь тянулась томительно долго. К рассвету ветер утих, задымились костры, повара начали готовить немудреный завтрак.

Николай стоял, прислонившись к сосне, слушал лес. Казалось, никакой войны нет. Тишина, только изредка с ветки обрушится снежная шапка…

Взрыв раскатился по лесу громом. И сейчас же ему ответили десятки автоматов.

– Отряд, в ружье! Тревога!

Прибежал боец из секрета:

– Товарищ командир, каратели! Окружают!

– Николай! За мной! – позвал Медведев адъютанта.

Увязая в снегу, добежали до гребня оврага, залегли за стволы поваленных деревьев.

На другой стороне уже появились гитлеровцы. Неровной цепью, задрав шинели, торопятся, продираясь сквозь сугробы.

Справа и слева заговорили партизанские пулеметы. Сзади тихо: отряд начал отходить… Королев осторожно выглянул из-за ствола. Вот уже рядом – человек семь. Взглянул на командира.

– Огонь! – Медведев приподнялся, метнул гранату.

За ним Королев – раз за разом, три.

Ближние гитлеровцы взмахнули руками, ткнулись головами в снег.

И сразу огневой шквал, справа, слева… На краю оврага начали рваться мины.

– Дмитрий Николаевич, я прикрою!

Перебежками, отстреливаясь, уходили в глубь леса. Королев бежал рядом с командиром. Вдруг Медведев охнул, опустился в снег.

– Товарищ командир!

– Уходи, Коля! Я их…

Николай молча наклонился, взвалил командира на плечо.

Автоматы стегали по деревьям, пули шипели в снегу. Он бежал, проваливаясь по колено, сердце стучало пот заливал глаза. Били по ногам гранаты в карманах прыгал на груди автомат, дыхание стало горячим хриплым.

И вот поляна. Черный раструб пулемета. Немцы. Человек пять.

Он опустился на колени, осторожно уложил командира.

– Ну, Коля? Все? – Медведев, корчась от боли нашаривал скрюченными пальцами карман. Королев щурясь смотрел на немцев. Не стреляют, хотят взять живьем. Нет, не все…

Нет, не все. Есть один шанс. И это может сделать только он. Только он, потому что он – боксер.

Николай встал во весь рост, поднял руки.

– Стой, – хриплый голос Медведева.

Сухо щелкнул курок маузера.

«Неужели не поверит?.. Тогда конец».

Николай шел медленно, навстречу шли немцы. Вот они рядом. Один снимает с него автомат. Офицер улыбается, хлопает по плечу.

– Рус, партизан, гут, гут!

Николая подвели к бывшей партизанской землянке. Офицер и два солдата спустились вперед. Сзади двое, дышат перегаром, подталкивают в спину…

Королев молниеносно поворачивается – удар, удар!

Хруст сломанных челюстей, острая боль в кисти – без перчаток, перестарался…

Левой рукой из кармана гранату…

Осел жиденький накат, из входа в блиндаж закурился дымок. Порядок!

Через полчаса их встретили партизанские разведчики. Отряд прорвал кольцо, а ночью по рации был получен приказ: «Возвращаться в Москву».

Линию фронта перешли в районе Сухиничей. Их погрузили на машины, отвезли на вокзал. Кончился четырехмесячный поход.

И вот Москва. Николай бежит по знакомым улицам. Прохожие изумленно оглядываются: здоровенный, бородатый, увешанный оружием мужичина с ярко-красной лентой на шапке эдакий кинематографический партизан.

Знакомый подъезд, ступеньки. Звонок. Такие шаги могут быть лишь у одного человека. Мать…

Потом был Кремль. И добрые, с умным прищуром глаза Михаила Ивановича Калинина. Королев осторожно жмет ему руку. Калинин поздравляет его, вручает коробочку с орденом Красного Знамени…

Хроника десантной группы

Мост через Сейм

В самолете темно. Только маленькая лампочка над дверью в кабину пилотов еле-еле высвечивает углы.

Они сидят вдоль борта на жестких алюминиевых скамейках. Молча, словно опасаясь, что звук голосов услышат внизу.

Их трое. Парашютисты-разведчики. Люди, уходящие в тыл врага для выполнения специального задания. Еще – уходящие. Самолет для них еще кусочек Большой земли.

Старший группы лейтенант Маслов взглянул на часы. Скоро. Покосился на товарищей. Спокойны.

Несколько месяцев назад Николая вызвали в Москву. Пожилой подполковник в новом кителе с непривычными для глаз погонами внимательно посмотрел на него.

– Вы откомандировываетесь в распоряжение штаба партизанского движения.

– В тыл?

– В тыл, – подполковник усмехнулся.

Потом Николай понял его усмешку. За несколько месяцев в нашем глубоком тылу он должен был постичь великую науку побеждать врага в его собственном тылу. Занимались до изнеможения. Рукопашный бой, ночные стрельбы, радиодело. Один должен драться за десятерых…

И вот, час назад, в землянке фронтового аэродрома он уточнял на карте задание с руководителем операции.

– Наша основная задача – парализовать коммуникации противника. Мост на реке Сейм должен быть взорван…

Ярко вспыхнула красная лампочка. Николай вскочил, ощупал парашют.

– Приготовиться!

Распахнулась дверь кабины.

– Приехали, ребята, – штурман открыл люк.

– Пошел!

Один за другим в темноту шагнули двое.

– Счастливо, – штурман крепко пожал руку Маслову.

Николай боком вывалился навстречу клочковатым облакам.

– Раз, два, три, – мысленно отсчитал и дернул кольцо.

Над головой хлопнул купол, рвануло под мышками. Он опускался к земле. К земле, которой не видел. Никогда не знаешь, что ожидает внизу. Засада? Тогда надо рвануть еще одно кольцо – гранаты. Живым в руки даваться нельзя.

Вот она уже различается, земля. Ближе, ближе. Свел ноги, согнул в коленях, подтянулся на стропах. Удар. Парашют, словно парус, потащил его по земле. Расстегнул пряжку, высвободился, вскочил. Тихо. Свистнул – ответили.

Быстро закопали парашюты, проверили снаряжение, поровну разделили тяжелые мешки с толовыми шашками и ушли в лес.

Земля пробуждалась неохотно. Осенний туман плотно окутал ее. Новый день не спешил, задержался где-то на востоке, словно не хотел встречаться с исковерканной землей. Потом над деревьями поднялось солнце, спокойное и холодное.

Николай проснулся первым: с непривычки на сучьях долго не проспишь. Невдалеке, прислонясь к дереву, с автоматом на изготовку стоял один из товарищей.

– Ложись, отдыхай.

Николай встал, потянулся. Утренняя свежесть забралась под ватник. Несколько раз присел, помахал руками, разгоняя кровь. Пошарил в карманах табака не было. Видимо, остался в мешке, который заменил одному из ребят подушку. Не тревожить же…

Оттого, что табак достать невозможно, курить захотелось еще сильнее. Так не пойдет, нужно думать о чем-то другом…

Валуйки… Глиняные домишки, кривые улочки, гордость города – здание гимназии. У Валуек не было окраин. Просто улицы обрывались, упирались в поле. Весной прилетал оттуда ветер, приносил запах талого снега. Потом – черемухи, Потом – выпускной вечер. Работа в райкоме комсомола, отъезд в военное училище… Как там сейчас живут люди в родных Валуйках? Что делают? Спят или курят у темных окон…

Да. А вот недавнее. Когда после школы снайперов попал на Калининский фронт.

На огневой рубеж выдвигались ночью. Фронт молчал. Только изредка, словно во сне, всхрапывали пулеметы да лопались в небе хлопушки ракет.

– Пора, – сказал наблюдатель, пожилой степенный сержант.

Вылезли из окопов. Что такое тридцать метров? Полминуты ходьбы, если можно идти во весь рост. Пять минут – если можно ползти. А тут… Вспыхнула ракета – сливайся с землей. Погасла вперед два метра..

Потом долго отлеживались, приводили в порядок дыхание. Времени осталось много до рассвета. Николай полулежал на дне воронки, над воронкой, перебирая кусты, шептались ветерки.

Затем небо посветлело, показалось солнце, по-весеннему большое и яркое. Николай вылез на край воронки, устроился поудобнее, поместив в тени ствол винтовки. На этом участке было затишье.

Немцы обжили траншеи с возможным комфортом. Устроили умывальник, с кухни привозили теплую воду. Из наших окопов эта ложбинка не просматривалась, поэтому вели себя как дома. В оптическом прицеле четко рисовались голые по пояс фигуры. Николай поймал в перекрестие одну, негромко хлопнул выстрел.

Гитлеровец сделал шаг, другой, рухнул ничком на землю.

Первый, сержант-наблюдатель воткнул в снег палочку.

Николай осторожно повел стволом, поймал следующего.

В это утро сержант срезал девятнадцать сучков. Потом их засекли. Пулеметы хлестали по краю воронки, они лежали на дне. Вдруг Николай увидел: из-под талого снега выбился маленький синеватый росток. Подснежник!..

Николай взглянул на часы. Шесть тридцать. Пора будить ребят.

Развели небольшой костер, разогрели консервы, позавтракали. Сориентировались по карте, наметили маршрут.

Тронулись.

Шли через лес, гуськом, след в след. Автоматы, пистолеты, мешки с толом…

Вот и мост. Он лег на каменные быки тысячами тонн металлических конструкций. Маслов внимательно изучал его в бинокль. Да, на славу поработали инженеры…. Вновь ветер донес паровозный гудок, загромыхал над рекой тяжелый состав. Вагоны, вагоны, платформы с танками… Четвертый… Сколько же их за день проходит!

Много. На востоке идут тяжелые бои, немцы вводят все новые и новые резервы. Тяжело смотреть на проносящиеся составы. Чужие, короткотрубые паровозы везут смерть сотням наших людей…

Охраны человек двадцать. Парные посты по обеим сторонам моста. Меняются каждые два часа. Кроме того, один солдат у пулемета рядом с входом в блиндаж.

Двадцать и – три. Но разве в этом дело. Ночью трое поползли к насыпи. Двоим – снять часовых, Маслову уничтожить гарнизон в блиндаже.

Последние метры, последние секунды…

Вперед! Николай прыгнул на насыпь. Успел услышать приглушенные вскрики на мосту, взрыв гранаты..

– Хальт! – немец у блиндажа рванул с плеча винтовку.

Маслов полоснул по нему из автомата, рванул дверь.

Стол, аккумуляторная лампа, растерянные лица…

Взрыв толкнул землю.

Тол заложили под основание фермы, над самым быком. Работали четко, как на занятиях. Вставили шнуры, подожгли. Скатились с насыпи кувырком, в кровь расцарапав лица и руки… На пять минут рассчитан бикфордов шнур. Триста секунд. Пятьсот метров бегом. Сначала увидели пламя. Оно осветило на миг все, как днем. Потом ударил взрыв, потом грохот огромных масс стали…

Они лежали, прижавшись к земле. Рядом тяжело бухались в землю обломки. Потом – бегом по воде, чтобы собаки не взяли след. Бегом, бегом, пока сердце совсем не подступит к горлу.

Пробежав километра четыре, упали. Несколько минут хватали ртами воздух, как рыбы на берегу. Затем разделись, вошли в ледяную воду, подвязав к головам одежду…

Наутро в условленном месте их встретила партизанская разведка. А через день с лесного аэродрома поднялся самолет, взяв курс на Большую землю.

Это был не последний мост…

Утро во Львове

Мир разделился на две несоизмеримые части: вражеский тыл и Большая земля, которая вся была домом. Неважно, где отдыхала группа: в Москве ли, Смоленске, в маленькой Дарнице это все равно был дом. Свой родной дом, где можно ходить во весь рост, разговаривать во весь голос, спать, закутавшись с головой.

Но дома они лишь гостили. Все содержание жизни их – их работа было там, по ту сторону фронта, «в тылу».

Работа… Люди, которые всю жизнь мечтали строить разрушали. Люди, которые хотели стать врачами, убивали. За линией фронта они досыта насмотрелись на акции зондеркоманд, на виселицы, рвы с трупами, выжженные деревни. И понимали необходимость своей работы. И законно гордились ею: они врачевали землю от самой страшной болезни – фашизма.

Во Львов Николай приехал утром. Юркий «виллис», недовольно урча, крутился в лабиринтах узеньких улиц. Город еще спал. Казалось, его не коснулась война. Стрельчатые башни, элегантные особняки, море зелени… Николай воспринимал город сквозь дрему, как недосмотренный сон. Только у памятника Мицкевичу проснулся окончательно. И сразу забыл обо всем, кроме дела.

«Виллис» затормозил у мрачного каменного здания.

– Приехали, товарищ капитан!

– Здесь?

– Здесь.

– Невеселый домик…

– Вполне подходящий, – в голосе шофера послышалась обида.

– Ну-ну…

Дверь охраняли два каменных рыцаря в потрескавшихся латах.

– Караул, – усмехнулся Николай.

Караул находился в вестибюле. Невыспавшиеся автоматчики, хоть и прекрасно знали капитана в лицо, придирчиво просмотрели удостоверение.

– Маслов! – по лестнице спускался дежурный офицер разведотдела. – Вали к полковнику, только что о тебе справлялся!

– Не знаешь, зачем?

– Знаю. Дай закурить.

Николай протянул пачку папирос.

– Ишь ты! Богато живете – «Гвардейские».

– Так в чем дело?

– Полковника тебе присвоили, за душевную доброту, брат Коля. Интендантской службы!

– Трепло же ты, Мишка! Находка для шпиона. Самого бы в банно-прачечный отряд… Николай одернул гимнастерку, взбежал по отлогой лестнице.

Начальник разведотдела полковник Углов сидел за огромным дубовым столом, холодным и чистым, как крышка саркофага. Да и вся комната была под стать столу. Панели мореного дуба, украшенные готической резьбой, в углах фигуры рыцарей, закованных в доспехи. Свет пробивался сквозь стрельчатые окна, собранные из разноцветных витражей.

Не дослушав доклада, полковник махнул рукой – садись. У него было лицо смертельно уставшего человека. Николай понял, что Углов еще не ложился спать.

– Вот что, Маслов. Дело, из-за которого я тебя вызвал… Необычное, скажем, дело. Нам стало известно, что в Татрах, вот здесь, – полковник подошел к карте, – расположена некая организация, именуемая «Командо-А». Руководит ею штурбанфюрер Раух. О нем нам известно много. Это один из лучших немецких контрразведчиков. Задача организации – разведка и диверсии в прифронтовой полосе. Вчера к нам доставлен перебежчик. Сейчас ты его увидишь. Углов поднял трубку телефона..

– Задержанного ко мне.

Через несколько минут два сержанта ввели в комнату высокого, неправдоподобно худого человека. Увидев офицеров, он резко дернулся и застыл, вытянувшись.

«Локти-то выворачивает на немецкий манер, выучили», – отметил про себя Николай, внимательно разглядывая задержанного..

Обыкновенный галицийский крестьянин. Грубые сапоги, потертая куртка из телячьей кожи, вышитая рубашка. Сотни таких они встречали на дорогах Львовщины.

– Прошу вас повторить ваши показания, – прервал паузу полковник. – Садитесь, можете курить.

В комнату вошла миловидная девушка – младший лейтенант, приготовилась стенографировать показания.

Николай услышал довольно обычную историю. Крестьянин-безземельник, батрак.. Чтобы отработать долг, завербовался в немецкий строительный отряд, а попал в диверсионную школу. Был выброшен с парашютом в отроги Карпат. А там сдался первому же красноармейцу.

– Ваше задание?

– Я, пан офицер, должен был сегодня днем приехать в деревню Смеляны под Бродами. Там, в доме, у которого не хватает одной ставни на окнах, разыскать Данилу Гнатюка, показать ему вон те часы, что вы у меня отобрали.

– А дальше?

– Потом мы с Гнатюком должны были принять людей оттуда.

– Сколько их ожидается?

– Не знаю.

– Кто знает?

– Гнатюк.

– Откуда?

– У него рация.

– Уведите, – кивнул полковник конвою. – Лена, сверьте его показания. Ну? – повернулся к Николаю.

– Поехать с визитом к Гнатюку?

– А вдруг с той стороны ему передали приметы связного?

– У меня есть сержант, который ростом и цветом волос похож на этого. Кстати, из местных, знает язык хорошо. Но… Зачем все-таки шел связной?

– На этот вопрос ответят наши эксперты. Кстати, следовало бы их поторопить…

Полковник поднял трубку, но в ту же минуту в комнату вошел старший эксперт майер Епатко.

– Вот, товарищ полковник, положил на стол кусок материи, на котором была отпечатана какая-то карта.

Любопытно, – Углов взял в руки лупу. – Где нашли?

– Портянка двойная. Аккуратно сделана, даже пленочкой переложена от пота.

– Любопытно, Углов протянул карту Маслову. – Hy-c?

– Карта шифрованная, ключ у Гнатюка.

– Ну что ж, вызывайте вашего сержанта. Как его Фамилия? Шантырь? Помню. Я ему орден Красного Знамени вручал. Вполне подходящая кандидатура. Через полчаса будет здесь? – Углов паял трубку. – Дежурный, через полчаса перебежчика ко мне…

Деревня Смоляны

Из Смолян Данила Гнатюк пропал в самом начале войны. Сразу, как только прошел по Львовщине украинский батальон с развеселым названием «Нахтигаль», что в переводе значит «Соловей».

Пропал и пропал. Дело военное. Подивились мужики только новую хату поставил, и на тебе. Жена Данилы отвечала односложно: «На заработки подался куда-то в Луцк».

Что ж, дело законное. Данила был мужиком работящим, мастером на все руки. Год прошел, второй, о нем и забывать стали.

Только в сорок четвертом, когда пришла Красная Армия, появился Гнатюк в селе. На чем приехал, никто не видел. Поутру вышел его сосед Бронислав Горб на крыльцо, видит – Данила у коровника возится. Поздоровались, будто виделись только вчера. В украинских деревнях на Западе лишнее любопытство неприличным считается.

Данила жил, как все. Работал, строгал что-нибудь, если сосед часы-ходики направить принесет, брал недорого, без запроса. Жил у всех на виду, как на ладони. Только каждую ночь спускался в старый, давно высохший колодец на дворе, где еще в сороковом тайничок был устроен. Он и теперь не пустовал. Хранились в нем пять автоматов «шмайссер», легкий пулемет «МГ», два ящика гранат, пистолеты.

Но не ради них спускался пока что в колодец «Сова», а был там еще приемник. Каждую ночь от часа до трех ждал Гнатюк из-за линии фронта шифровки. Передатчика не было, да и не нужен он был. Если, не дай бог, прихлопнут его, нужно только нажать на панели кнопку и в эфир полетит продолжительный сигнал. И там его сразу примут….

Да, никто из односельчан Данилы не знал, на какие ходил он заработки.

Как только фашисты временно оккупировали Западную Украину, к боевику «Сове» пришел связник. Приказ был коротким – немедленно во Львов. Там Данила скинул пиджак, а вместо него одел мышиного цвета мундир охранного батальона. Что должен охранять этот батальон, не было известно никому, функции его были другими: расстрелы, обыски, этапирование в лагеря смерти. Гнатюк «работал» на совесть, всеми силами стараясь заслужить расположение новых хозяев. Там, где даже эсэсовские офицеры отворачивались, он только щурил светлые глаза и продолжал порученное дело. Без него не обходился ни один серьезный допрос. Его заметили и, естественно, повысили: «Сова» стал штатным палачом луцкого гестапо. Теперь он не служил в охранном батальоне, носил эсэсовскую форму с шифром «Галичина» на рукаве и имел звание шарфюрера.

И его еще раз заметили. Фашисты понимали, что Украину придется оставить, но, уходя, решили обеспечить себе надежные опорные пункты. «Сову» полгода учили в диверсионной школе: шифры, тайнопись, подрывное дело. Он и здесь показал себя с лучшей стороны, являясь первым учеником.

Перед бегством из Львова Гнатюка вызвал штурмбанфюрер Раух.

– За примерные успехи вам присваивается звание обершарфюрера. Благодарить будете после. Сейчас выслушайте задание. Вы возвращаетесь в Смоляны, документами для легализации мы вас обеспечим, дадим аусвайс дорожного рабочего. Получите приемник, каждую ночь в определенное время ждите наших указаний. Потом к вам придет связной, покажет вот эти часы. Осмотрите внимательно. Запомнили? У него в портянке будет зашита карта, на ней шифром указано место высадки группы. Примете и начнете действовать. Задание у старшего пятерки, командовать будете вы. А пока вот вам советские деньги.

Раух протянул Гнатюку чемоданчик.

Гнатюк вернулся в Смоляны и стал ждать. Шли ночи. Одна, вторая, третья… десятая… двадцатая… Сигнала не было. И наконец, позавчера «Сова» услышал в эфире два слова: «Ночная птица».

Утром Данила проснулся от стука. Кто-то бил молотком в стену дома. Ничего не понимая, выскочил на улицу и обомлел – жена прибивала ставню.

– Кто просил? – от ненависти у «Совы» сдавило горло. Дел других нет? Скотину пои, сука!

– Да ты что, Данила, ты что, – жена в ужасе попятилась, взглянув в белые глаза мужа. – Я же как лучше, как лучше… перед соседями стыдно…

Она не успела договорить, Гнатюк коротко, без замаха, ткнул ее кулаком в живот.

– Не лезь не в свои дела, сволочь! – процедил сквозь зубы, рванув ставлю. Еще раз тронешь – убью!

Ох, если бы не конспирация, выписал бы он из Львов хорошую девочку, зажил бы с ней, благо и денег и золотишка хватает…

Солнце уже было высоко, когда он опять проснулся. Жена тенью, боясь потревожить его, скользила по комнате.

«Верно, обедать пора…»

И в это время кто-то постучал в окно.

Данила нехотя натянул сапоги, набросил на плечи куртку. После полумрака комнаты солнечный свет на секунду ослепил его. Когда Данила вновь открыл глаза то увидел перед собой высокого, худого человека, одетого в телячью куртку. Внимательно вгляделся в него. Нет, этот нескладный, длиннорукий пахарь едва ли мог быть связником.

– Что тебе, друже?

– Горилки нема, хозяин?

– С ума сбрел? Откуда ей быть у нас, – Гнатюк повернулся.

– Да ты погоди, хозяин, я ж не на деньги…

– А хоть бы на что. Закон не велит.

– Я тебе за нее часы дам.

«Часы»! – обожгло Данилу.

– Какие у тебя часы могут водиться, – обратно шагнул на крыльцо.

Длинный протянул руку, разжал. На огромной ладони лежали карманные часы вороненой стали, в крышку вделан серебряный крест с трещиной посередине.

– Заходь, добрый человек, – Данила посторонился, пропуская гостя в хату.

– Марш на двор, – рявкнул, войдя, на жену. И пришельцу: – Оттуда?

– Не, – в глаза усмехнулся тот. – Отсюда.

– Ты со мной не шуткуй, – Данила опустил руку к карману.

– А ты меня покорми сперва, а то я второй день не жрамши, а уж потом пугай.

– Успеешь! Снимай правый сапог.

Из кустов, расположенных необыкновенно удачнно Маслов видел, как Шантырь подошел к крыльцу, о чем-то поговорил с хозяином. Потом они оба скрылись в доме. За сержанта Николай не боялся. Несмотря на видимую неуклюжесть, Шантырь обладал недюжинной силой, был очень подвижен и ловок. Беспокоило другое: как узнать у Шантыря, что и когда задумали немцы? Не пойдешь же и сам в гости к Гнатюку. А, собственно, почему бы и нет? Ведь известно, что Гнатюк промышляет ремонтом по мелочам. Вот и повод.

Обед был обильным. По военным временам не часто приходилось Шантырю видеть такую роскошь. Хозяин от души угощал своего человека.

– Значит так, – разлил самогон по глиняным стопкам. – Встречать надо сегодня же ночью, в половине двенадцатого.

– Кого? – сделал удивленное лицо Шантырь.

– Наших. Группу. Пойдем вместе.

– Куда?

– Увидишь. Недалеко здесь. Оружие есть?

– Откуда! Хотел на себе спрятать, так Раух чуть не убил.

– Н-да, Раух, – Гнатюк пожевал кусочек сала. – Как он, усы-то выкрасил?

– Усы? Может, когда ты его видел, он и с усами был, а при мне все бритый.

– Ну да, он же сбрил их. Вообще-то на кой они, рыжие…

Шантырь вдруг сгреб Гнатюка за рубаху.

– Ты это о ком, сволочь! Какой он рыжий? Чекист?

Левой рукой вытащил нож из-за голенища.

– Стой! Да стой, друже, – Гнатюк не мог оторвать глаз от ножа. – Да знаю я! Высокий, лысый, в очках… Я же тебя проверял….

Шантырь неохотно отпустил хозяина, спрятал нож.

– Других проверяй. А меня уже вот как проверили.

– Ладно, Гнатюк застегнул рубаху. – Оружие тебе дам. А ты горячий, прямо порох! И здоровый!

Еще налили по стопке. Только собрались выпить, как дверь распахнулась без стука в горницу вошли Маслов и ефрейтор Самохин.

– Вы Гнатюк будете? – вежливо спросил капитан.

– Я самый. А это мой швагер, в гости приехал.

– Извините, пожалуйста. Мы вас вот почему побеспокоили. Говорят, вы мастер хороший?

– Да уж какой-никакой…

– Мы тут неподалеку стоим от вас. Хотим часы вам в ремонт принести.

– Ну что ж. Приносите, посмотрю. Смогу, так постараюсь.

– А пока я бы вас попросил взглянуть на часы в моей машине. Барахлят что-то, а как снять, не знаю…

– И это можно.

Гнатюк встал, взял с полки ящик с инструментами.

– Ты посиди, угости солдата, я сейчас, – кивнул Шантырю. Во, мол, видал, как окопался, красный офицер на поклон идет…

Когда хлопнула наружная дверь, Шантырь склонился к столу, шепнул:

– Сегодня ночью. Где – не знаю, но где-то неподалеку, пойдем вместе, идите за нами.

Ночная птица

Шантырь увидел над собой человека. Он стоял возле койки и, наклонившись, внимательно смотрел ему в лицо. Черная скособоченная фигура, без лица, без четких очертаний, и такой же зыбкий, нечеткий отблеск лежал у него на плече. Шантырь хотел оттолкнуть его, но рука прошла сквозь него, тогда он заскреб пальцами по бедру, ища кобуру, и проснулся.

– Пора, – сказал Гнатюк. – С кем это ты воюешь?

– Да снится гадость всякая…

– Это бывает. Особенно, когда с голодухи нажрешься.

Шантырь стал одеваться. Хозяин возился в другой комнате. Потом послышался знакомый звук: щелк, щелк…

«Магазин снаряжает, к автомату…» Потом услышал бульканье, почувствовал запах самогонки.

– Пить будешь? – вошел Гнатюк.

Шантырь хотел сказать «не стоит»: перед заданием – нарушение дисциплины. Но чутье подсказало обратное.

– Что ж, давай.

– На столе. Там и автомат твой и пистолет.

За порогом сразу окунулись в ночь. Даже тренирванные, привычные к темноте глаза сержанта еле различали дорогу.

– Держись за мной. Как поднимемся на горушку, светлее будет.

Шли по мокрой, росистой траве. Шантырь жадно вслушивался. Неужели ребята просмотрели их? Но уже через минуту почувствовал, что они не одни в этой ночи. Обычно это тревожное чувство приходило за линией фронта, как сигнал о смертельной опасности. Сегодня – наоборот…

Посветлело. Григорий видел широкую спину Гнатюка, перетянутую автоматным ремнем. Видимо, дорога была ему хорошо знакома. Сначала Шантырь считал шаги, просто так, чтобы убить время. Потом сбился и бросил.

Наконец впереди показались деревья.

– Теперь тихо! – прошептал Гнатюк. – Чтоб ни одна ветка не хрустнула…

В лесу тишина стала особенно емкой. Григорий боялся не за себя, под ним-то не хрустнет… К счастью, вскоре лес поредел.

– Тут тропка… – одними губами шепнул Гнатюк.

И вдруг Шаптырь услышал шорох: кто-то из ребят оступился. Почувствовал, как вздрогнула спина Гнатюка и, не раздумывая, рухнул в кусты.

– Ты что! – давясь злостью, склонился Гнатюк.

– Споткнулся, начальник…

– Говорил, по тропке…

И снова шли по лесу. Григорий еще больше боялся за ребят: второй раз подобный номер не пройдет. Поднялись по отлогому скату холма, вновь спустились в низину.

– Здесь…

Они стояли на поляне, со всех сторон обрамленной поросшими лесом холмами. Естественная посадочная площадка…

Гнатюк снял с плеча сумку, вынул металлическую коробку, вытянул антенну. Раздался тихий щелчок.

– На, – протянул Шантырю фонарь. – Как махну рукой – зажигай.

Фонарь был большой, тяжелый, с похожим на дуло старинного ружья рефлектором. Медленно поползли минуты…

В общем-то, все обошлось благополучно, если не считать, что Самохин оступился. Выручил Шантырь. Молодец! Николай не зря выбрал именно его. Шантырь был единственным, с кем они воевали со времени сформирования десантной группы. После каждой операции группу приходилось пополнять, Григорий же за все время не получил ни одного ранения.

Они лежали шагах в пятидесяти от Гнатюка и Шантыря. Все было ясно: агент ждал гостей с воздуха. Парашютистов или самолет. Если с посадкой, то прилетят двое, большая машина здесь не приземлится. Хуже, конечно, если парашютисты. Только опытные десантники могут приземлиться кучно. Школа же Рауха готовит агентов-боевиков ускоренно, прыгают курсанты раза по два, от силы по три. Значит, надо ждать пока соберутся.

Как будет брать, Николай еще не решил,обстановка покажет. Конечно, хорошо бы без стрельбы. На своих ребят он надеялся. О чем они думают сейчас? О доме? Дорога домой еще слишком длинна, да и скольких из них она ждет, эта радостная дорога…

И вот с запада послышался размеренно-прерывистый, настороженно приглушенный гул. Спустя минуту поляну пересек толстый световой луч, стал равномерно описывать круги – один, второй, третий… Справа зажегся красный огонь. Значит, посадка. Маслов облегченно выдохнул воздух. Толкнул локтем Самохина – внимание, передай дальше…

Но шум мотора начал стихать, удаляться. Маслов напряженно вгляделся в небо. И вдруг увидел на синем бархате бесшумно скользящую черную тень…

И Шантырь увидел гигантскую птицу. Она летела прямо на него. Он инстинктивно отпрыгнул в сторону.

– Куда?! Чтоб ты сдох… Беги на край! Свети! Свети! – закричал Гнатюк.

Григорий понял – планер. Побежал к краю поля, на всякий случай прислонился к большому дереву. Услышал свист крыльев, рассекающих воздух. Планер сужал над поляной круги. Вот опахнул лицо ветром, длинным крылом с треском подмял кусты, протащился по земле несколько метров и остановился, завалившись набок.

«Фонарь» откинулся, на землю спрыгнул человек с автоматом наизготовку.

– Убери свет, – хрипло скомандовал он. – Стреляю!

– Гаси! – закричал Гнатюк и побежал к планеру.

Стой! – клацнул автоматный затвор.

– «Сова – птица ночная», – торопливо выговорил Гнатюк.

– «Просыпается в полночь», – ответил ему хриплый голос.

– Ну порядок, с приездом!

Из планера вылезли еще четверо.

– Вы Гнатюк? – спросил старший

– Я.

– Группа из пяти человек прибыла в ваше распоряжение, господин обершарфюрер!

– Добре, выгружайтесь. Василь, иди помоги нам!

– Хо, Василь Богут! – обрадовался кто-то из прилетевших. – Сколько лет, сколько зим…

Как всегда в минуты крайней опасности, Григорий стал совершенно спокоен. Медленно, растягивая время, подходил к планеру, зная что сейчас ребята окружают его.

– Василь! Василю, та иди ж швыдче! Иль не радый? Постой…

Шантырь в прыжке ударил Гнатюка по горлу, ногой сбил прилетевшего «друга», рванул с плеча автомат. Но в это время кто-то тяжелый прыгнул ему на спину, сбил с ног, схватил за горло. Сержант попытался сбросить с себя тяжесть, но перед глазами завертелись огненные колеса, земля опрокинулась, поплыла…

Очнулся от резкого запаха спирта.

– Ну что, Гриша, очухался? – склонился над ним старшина Евдокимов.

Перед глазами еще плыли круги, в ушах звенело. Григорий приподнялся, увидел в рассветном тумане четыре фигуры с заложенными назад руками.

– Порядок?

– Порядок, Гриша! Только вот твоего «друга» пришлось успокоить, жаль, не увидишься…

И опять кабинет полковника.

– Садитесь, капитан, можете курить.

Чем любезнее встреча, тем тяжелее задание…

– Значит так, – Углов встал, прошелся по кабинету. – За Гнатюка и прочих благодарю. Всех вас к орденам представил. Тебя и Шантыря к «Красному знамени», остальных к «Звездочкам».

– Служу Советскому Союзу!

– Садись. Разговор не короткий. Конечно, есть порядок: разведчики после операции отдыхают. Но война не ждет. В общем, летишь завтра ночью.

– Куда, товарищ полковник?

– Недалеко. Сто километров от линии фронта, в Словакию, в гости к Рауху. Пора его «командо» обезвредить. Уничтожить школу или полностью парализовать ее работу. А вот как, давай посоветуемся. Подойди к карте…

В эту ночь еще долго горел свет в кабинете начальника разведки. Три раза адъютант носил туда чай. Он уже успел вздремнуть и проснуться, а полковник с Масловым все еще сидели перед картой…

На повороте дороги

Если опытному парашютисту скажешь, что придется прыгать на горы, даже он почувствует себя, прямо скажем, не совсем весело. Ну, а если добавить, что это придется делать ночью… Но война не ждет. И приказ есть приказ.

Маленькая лампочка освещает карту. Штурман еще раз сверил по приборам курс. Все вроде нормально. Удача операции во многом зависит от его умения. Он должен точно вывести машину к месту выброски. Вот та самая точка, здесь должна быть долина. Пора.

– Приготовьтесь, ребята!

Разведчики встали. Стрелок открыл дверь.

– Пошел!

Семеро шагнули в клубящуюся тьму.

Вторые сутки в штабе не спали. Радисты, прочесывали эфир, искали знакомые позывные. Полковник Углов заходил через каждые два часа. На его молчаливый вопрос радисты пожимали плечами.

В эфире было все. Из далекой Москвы доносился голос Руслановой, над передовой с жаром перекликались истребители, Германия кричала о последнем решающем усилии.

Не было главного: короткой группы цифр – позывной капитана Маслова.

Полковник ложился на кровать, громоздкую и неудобную, как и все в этом доме, закрывал глаза и видел горы. Горы, поросшие голыми деревьями, которые у вершин заострялись, как пики, и на каждой из пик висел парашют…

Сон повторялся с удивительной назойливостью и именно поэтому был страшен. Полковник просыпался и, выругавшись, спускался вниз.

На этот раз сдержал себя, не спустился, подошел к окну. Со стороны Карпат на землю спускался туман.

Полковник наивно позавидовал ему: он-то, наверное, знает, что случилось с разведчиками.

Дверь распахнулась без стука, на порог шагнул лейтенант-связист в расстегнутом кителе, без ремня.

– Есть, товарищ полковник! У Маслова все в порядке!

И полковник, которого все в штабе знали как придирчивого строевика, даже не сделал замечания лейтенанту. Подошел и сам застегнул ему верхнюю пуговицу.

В стрельчатые окна вползал рассвет…

– Ну, что скажете, орлы? – Маслов сел, привалившись к сосне. – Какие соображения по части стратегии и тактики?

– Н-да, – протянул старшина Евдокимов.

– Весьма определенное замечание, – капитан достал кисет, принялся скручивать цигарку. -Кто следующий?

Почти под ними, у подножья горы, находилась школа. Та самая чертова «командо» штурмбанфюрера Рауха. За два дня они облазили все вокруг и убедились, что «нахалкой» ее не взять. Слишком сильна охрана – пулеметы, собаки…

– Надо как-то иначе… – подал голос старший сержант Орлов.

– А именно?

– Не может же этот Раух все время в школе сидеть, выезжает же он в город?

– А как ты его узнаешь? – возразил Шантырь – Все машины проверять будешь?

– «Языка» надо взять. Знающего.

– Где взять?

– А я уже подобрал одного кандидата. Мотоциклист, кажется, регулярно ездит в город в восемь утра.

– Дельно, Орлов! – одобрил Маслов.

– Тогда разрешите, товарищ капитан, с Суворовым и Смирновым…

– Давайте!

Ночью трое ушли в засаду на шоссе. Четверо в лагере остались ждать их. Затемно на трофейных спиртовках разогрели консервы, позавтракали, зарыли в землю пустые банки. Николай не сомневался, что «язык» будет: Орлов лихой разведчик.

«А у нас в Черкизове все такие», – отшучивался на похвалы.

И если кто-нибудь спрашивал, где этот славный населенный пункт, охотно пояснял: «Рядом с метро Сокольники».

– Идут, командир, – доложил чуткий Шантырь.

Через несколько минут показались разведчики, двое из них вели под руки пленного, Орлов нес большую брезентовую сумку.

– Ваше приказание выполнено! Вот еще сумку прихватил. Вроде, фельдсвязь.

– Показывай своего «крестника». Который он у тебя?

– Тридцатый, товарищ капитан.

– Значит, «Славу» первой степени заработал!

Немец, унтер лет сорока, затравленно оглядывался по сторонам. Чутьем бывалого солдата он сразу определил старшего среди этих заросших щетиной людей, одетых в пятнистые маскхалаты. Вытянулся, глядя в глаза капитану.

– Ваше имя?

– Унтер-офицер Эвальд Фрике.

– Место службы?

– Эйнзацкомандо СД.

– Должность?

– Фельдъегерь-почтальон.

– Кто командует вашим подразделением?

– Штурмбанфюрер Раух.

– Часто он ездит в город?

– По средам, в семнадцать ровно.

– Какой сегодня день, Евдокимов?

– Среда, командир.

– А сегодня Раух собирается в город?

– Яволь, господин офицер.

– Ну что ж, ребята, – Маслов помолчал несколько секунд. Будем встречать Рауха.

От шоссе к школе шло неширокое асфальтированное ответвление – метров восемьсот. На нем два поворота – два участка, не просматривавшиеся ни с той, ни с другой стороны. По шоссе же все время сновали машины, набитые солдатами.

Николай разбил ребят на три группы. Две пары блокировали участок дороги к школе, сам с Шантырем и Орловым залег в кустах у одного из поворотов…

Занятия окончились, курсанты распущены по баракам. Два часа отдыха, и снова за дело. Времени чертовски мало: того и гляди большевики начнут наступление в Карпатах. Необходимо почти ежедневно отправлять людей за линию фронта. Нет, это не настоящие разведчики. Задача выпускников школы значительно проще – диверсия. И пусть они гибнут, выполняя приказ. Главное другое – русских должно постоянно лихорадить. А для этого хороши любые средства: взрывы мостов, одиночные убийства, поджоги складов… Раух прекрасно помнил слова обергруппенфюрера Эриха фон дем Бах-Залевски: «Учтите, штурбанфюрер, у нас почти нет времени на подготовку, и на этот раз количество должно восполнять качество, а не наоборот».

Из окна своего кабинета Раух наблюдал, как курсанты группами и поодиночке направлялись в столовую.

«Черт их знает, этих людей. Что у них в голове? Набрали по лагерям всякой сволочи. Многие, наверно, спят и видят, как перейти к русским. Надо организовать фотографии о зверствах НКВД. Поехать в гестапо и там сфабриковать материал…»

В город Раух ездил раз в неделю. Во-первых, послушать сплетни в офицерском казино, во-вторых, сыграть традиционную партию в скат, а в-третьих, посетить Кристину. Раз в неделю – некое подобие жизни. Все остальные дни – служба. Раух вздохнул, отошел от окна. Перебирая на столе бумаги, представлял, как часов через пять– шесть будет сидеть в маленькой гостиной Кристины, потягивать ликеры и кофе, курить хорошие турецкие сигареты.

В дверь коротко постучали.

– Войдите.

В кабинет шагнул начальник охраны штурмфюрер Эккен.

– Что, Фридрих?

– Штурмбанфюрер, курсант Дымов пытался ударить разводящего Лутса…

– Дымов… Из новеньких? Любопытно… Что, этот Дымов здоров?

– Вполне, штурмбанфюрер.

– Из-за чего же произошла драка?

– Попытка драки, штурмбанфюрер.

– Ну, пусть попытка. Из-за чего?

– Штурман Лутс раньше нес службу в том самом лагере, где находился Дымов.

– Понятно, Фридрих. Этого Дымова нужно примерно наказать… Впрочем, постойте, – Раух поднял телефонную трубку. – Дежурный, гауптштурмфюрера Эшке ко мне. Садитесь, Фридрих. А, Эшке, – улыбнулся Раух своему заместителю. – Вы, разумеется, слышали…

– Да, я распорядился посадить Дымова в карцер.

– Выпустите и увезите с первой группой через три дня. Только всех на аэродром, а Дымова в город, в гестапо.

– Не проще ли прямо сейчас?

– Конечно, проще. Только именно Дымов и станет первой жертвой, попавшей в лапы НКВД. Ясно? Ну а если так, то я поехал, вы уж тут без меня…

– Все будет в порядке, шеф, желаю…

– Спасибо.

Раух надел фуражку, вышел на крыльцо.

«Погода какая», – умилился, садясь в машину.

Сквозь дым сигареты Раух, щурясь, глядел на дорогу. За год он изучил на ней каждую вмятину, каждый куст у обочины. Водитель, притормаживая, вошел в вираж. И тут штурмбанфюрер увидел сумку. Фельдъегерскую сумку с печатями. Она лежала посередине шоссе. Как ее мог потерять этот идиот почтальон!

– Стой! Стой, Генрих! – Раух схватил шофера плечо. – Стой же, болван!

Он вылез из машины и пошел назад, к сумке. Наклонился. А когда поднял глаза, увидел два автоматных ствола, нацеленных прямо ему в живот.

Рука Рауха автоматически поползла к кобуре.

– Будьте благоразумны, штурмбанфюрер, – один из напавших шагнул к нему и вынул из его кобуры «вальтер».

– Послушайте, господа, где же Раух? – спросил государственный советник Хабекер. – Уж скоро семь, а его все нет.

– Да, странно, – прогудел тучный помощник коменданта, – штурмбанфюрер человек аккуратный.

– Пойду позвоню ему, – решил начальник гестапо.

Он вышел в вестибюль казино, зашел в телефонную кабину. Выскочил из нее через двадцать минут. Не заходя в зал, побежал к машине. Если с Раухом что-то случилось, то ему будет плохо, как никогда в жизни. Начальник политической полиции рейха Мюллер шутить не любит…

Две большие черные машины гестапо на предельной скорости мчались по шоссе. Вот и «аппендикс» в сторону школы. Машины с ревом взяли поворот. Еще поворот. И сразу сердце забилось в предчувствии беды. Начальник гестапо увидел у обочины машину Рауха и людей около нее.

– Свет!

А глаза уже привычно фиксировали: из машины наполовину вывалился труп шофера, никаких следов борьбы…

– Когда выехал Раух? – повернулся он к Эшке.

– Как всегда, в семнадцать…

– Штурмфюрер!– крикнул вытянувшемуся эсэсовцу. – Поднимите по тревоге батальон штурмбанфюрера Рильке и срочно – связь с Прагой!

Он шагал по шоссе молча, от поворота до поворота. И только когда рядом затормозил первый «оппель-блиц» с пятью солдатами, и из крытого фургона, повизгивая, выпрыгнула овчарка, к штурмбанфюреру вернулась его уверенность.

– Пускайте! Быстрее!

Первая собака, знаменитая, с огромным послужным списком, обнюхала шоссе, фуражку, оброненную Раухом, и рванула поводок…

Они оторвались на целый час. Но минут сорок из этих шестидесяти разведчикам приходилось карабкаться по склонам холмов. Маскхалаты стали черными от пота, оружие потяжелело втрое. Капитан скомандовал отдых. Ефимов быстро развернул рацию.

– Передавайте, – Маслов опустился рядом с радистом. – Задание выполнено. Нами захвачен начальник разведшколы штурмбанфюрер Раух. Просим указать место перехода линии фронта и организовать встречу, ожидаем погоню.

– Так, – полковник Углов положил на стол радиограмму Маслова. – Подумать только, взял Рауха! Передайте: в пятидесяти километрах от них действует отряд майора Сотникова. Сообщите координаты места встречи. Предупредите Сотникова, пусть высылает помощь.

Николай прочитал шифровку, достал карту. До указанного места тридцать шесть километров. Что ж, к утру должны успеть.

– Старшина, – повернулся к Евдокимову, – корми людей, и в путь. Больших привалов не будет.

И снова бежали, карабкались, шли, бежали… Нужно было оторваться от погони во что бы то ни стало. Маслов знал, что Рауха хватятся самое большее часа через два и сразу же пустят по следу собак. Раух хитрил, делал вид, что выбился из сил, двум разведчикам поочередно приходилось чуть не тащить его на себе.

– Слушайте, Раух, – Маслов решил объясниться на чистоту. – Вы отлично знаете, что нам нужны, и мы вас не пристрелим по дороге. И все-таки ваше спасение в быстроте. Если нас догонят, я в первую очередь вас прикончу. Если же доберемся до своих, вы – военнопленный.

Раух посмотрел в глаза русскому. В спокойные, светлые глаза, в которых не было даже и тени тревоги.

– Я понял вас.

– Значит, договорились. Вперед!

Вскоре темнота окутала горы. Огромная, словно фонарь, луна повисла в небе. Яркие звезды виделись близко, казалось, что ветер раскачивает их и они звенят тонко и протяжно, как хрустальные подвески на люстре.

Капитан, ориентируясь по звездам, безостановочно вел свой маленький отряд. Скоро они придут в лагерь, снимут оружие, разуются, вымоются холодной горной водой и заснут в ожидании самолета с Большой земли. А пока бежать, идти, карабкаться, снова бежать…

Постепенно луна стала меркнуть, словно бы выцвела, небо из черного перекрасилось в синее, потом в серо-голубое, стали видны верхушки елей, зубцами врезавшиеся в розовую полосу рассвета.

– Привал десять минут, – скомандовал капитан.

Над горами яростно и неукротимо рождалось новое утро. Было в этой красоте что-то театральное, похожее на праздничную декорацию.

И вдруг послышался лай. Отрывистый, гонкий. Собак было много, и они рвались прямо сюда.

– Тревога!

Отряд принял походно-боевой порядок. Впереди старшина, за ним Ефимов с рацией, затем капитан с двумя бойцами и пленным. Замыкали цепочку Шантырь и Орлов с пулеметом «МГ».

Лай медленно приближался. Со склона горы Маслов на минуту увидел фигурки преследователей. До них было менее километра.

– Шантырь, прикрой!

Позицию Шантырь и Орлов выбрали удачную: пулемет надежно перекрывал единственную тропинку, она просматривалась далеко вперед.

Шантырь прочно устроил локти, примерился, проверил прицел.

– Следи за лентой, Женя.

– Слежу. Покуришь?

– Давай.

Орлов сунул в рот Шантырю трофейную сигарету. Щелкнул зажигалкой и увидел преследователей. Они поднимались по тропке метрах в трехстах. Впереди вожатые с собаками, туго натянувшими поводки…

– После, наверно, покурим…

– Ага.

Шантырь выждал, когда снизу поднялось еще человек с десяток, плавно нажал на спуск. Очередь бросила на землю несколько фигурок, остальные заметались по сторонам. Влево очередь… Вправо… Еще… Он слился с пулеметом, повторял в такт сквозь зубы:

– Ага, покурим… покурим…

Сверху, со склона, посыпались камни. На секунду оторвал глаз от прицела, увидел двух огромных собак, одну успел достать кулаком, она покатилась вниз, вторая прыгнула ему на спину. Шантырь перевернулся, стал давить рычащего пса, потом нащупал нож и снизу ударил его в живот. Обернулся, увидел Орлова, пистолетом отбивающегося от овчарки, сверху бежала другая. Шантырь выхватил свой пистолет, дважды выстрелил, снова припал к пулемету – враги были уже рядом.

– Женька, возьми автомат! Слышь, Женька!

Повернул голову, увидел: Орлов ткнулся лицом в землю, из простреленной головы натекла лужица крови…

Прислушался – сзади, где остался отряд, шел бой. Схватил пулемет, побежал вверх, оборачиваясь и поливая свинцом мелькающие среди деревьев фигуры…

Фашистов было немного, человек двадцать. Николай принял единственно возможное решение – пробиваться вперед. Они бежали сквозь лес, густо прошиваемый пулями, бежали, огрызаясь автоматными очередями, прокладывая себе путь гранатами. Первым погиб Ефимов, потом старшина, потом самого ранило в руку. Где-то прибился к ним Шантырь…

Их оставалось четверо. Четверо и Раух со связанными руками.

Последний прибьет эту сволочь…

Казалось, все. И все-таки пробились.

Сквозь уплывающее сознание Николай услышал впереди густую стрельбу, «ура»… Потом чьи-то руки подхватили его, понесли.

Над ним склонилось лицо Шантыря.

– Где Раух? – рванулся Николай.

– Здесь, – ответил сержант. – Соединились, командир.

Content

Эдуард Хруцкий
Один шанс из ста

Один шанс из ста

Хроника десантной группы

Мост через Сейм

Утро во Львове

Деревня Смоляны

Ночная птица

На повороте дороги