Виноградов Владимир Павлович

Перед истиной

Владимир Виноградов

Перед истиной

I

Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком.

Ф. М Достоевский

(Из письма к брату — М. М. Достоевскому)

Когда он каждое утро или вечер приходит на дежурство, заступает на пост, садится в патрульную машину, отпирает сейф, где хранятся уголовные дела, — знает ли он, как сложатся эти новые сутки службы, что принесет ему очередной рабочий день? Чем закончится он для него?

Два допроса

I

— Нет, доктор, вы, пожалуйста, останьтесь.

Наконец, после долгих объяснений и уговоров она смилостивилась и пустила меня в палату.

...Затянутая в белоснежный халат женщина. И шапочка, и узкие белые брючки, и такие же тапочки, и даже руки с коротко и ровно остриженными ногтями — все стерильно. Если бы не черное крылышко волос из-под шапочки и глаза синие и влажные, как осенний вечер, она казалась гипсовой. И ее неумолимость была бы понятней. Но она не только отвечала за жизнь смертельно раненного человека, она боролась за нее. Как упорный следователь — за раскрытие тяжкого преступления.

— Ваше присутствие необходимо. А после допроса вы подпишете протокол. Так положено. Он ни подписать не в состоянии, ни говорить.

— И не должен, — поправила она и села у изголовья кровати.

— Наверно... Но ему говорить не придется.

Кровать стояла в центре палаты, в ярком конусе света от большой лампы. Остальное было в темноте. Так на театральной сцене осветитель оставляет героев перед залом одних. В непрочной тишине больницы продолжалось главное действие.

То, что оно было главным, я понял еще днем, когда приезжал впервые. По настороженным взглядам, шепоту за спиной, по той тревожной атмосфере, которой быстро заражается больница в исключительных случаях.

...Мягко, уютно светили лампочки на столиках дежурных сестер. Позвякивали инструменты в процедурной. Доносился чей-то кашель. Запахнувшись в байковый халат, брел в туалет больной. Кто-то тихо, но настойчиво звал няню. У каждого своя боль и надежда. Своя бессонница, свой храпящий сосед. И свое утро. Солнечное или хмурое, но его ждут все, что бы оно ни принесло с собой. Когда болен, утро легче ночи.

Человек в особой палате не ждал утра. Он еще не вошел в новый для него мир процедур, раздачи лекарств, перевязок, передач, безделья. Течение его времени было оборвано выстрелом, и утро было в черном тумане. И несмотря на боль и неподвижность, он в своем прежнем мире, где наряды, задания, патрули, происшествия, — в милицейских буднях. Когда к нему вернулось сознание, он попросил пить. И позвал следователя.

Над кроватью сложная конструкция из никеля, стекла и резиновых трубок. В стеклянных банках прозрачная жидкость. Она сочилась в игле, проникая сквозь нее в желтую, как солома, руку.

Раненый был накрыт простыней до подбородка. Восковое лицо. Голубые веки сжаты ресницами, как скрепками. Сухие, пепельные губы.

Он пошевелил ими. Врач наклонилась, прислушалась.

— Что он сказал? — спросил я.

— Вас позвал.

— Меня? По имени? — удивился я.

— Нет. Только сказал — следователя.

— Вот видите, он заодно со мной, — попробовал я пошутить, разрядить напряженную обстановку.

— Видно, что вы из одного теста, — сказала она.

— Из одного, — подтвердил я, — от рядового до генерала — одним замешены.

...Поздно вечером генерал вызвал меня и сказал;

— Пришел в сознание. Я только что справлялся. Врач — ни в какую. И все же поезжай. Может, уломаешь. Сам знаешь, как нужны его показания. Приметы. Нужны приметы!

— Знаю, товарищ генерал.

— Буду ждать, — сказал он устало, запустив пальцы в густую седину.

Он уже привел в действие милицейский механизм. Оставалось ждать. Генерал умел ждать, не понукая, не дергая. Знал, что его указания исполнят в срок и точно.

Редко кто входил в просторный кабинет со старинной черной мебелью. Ни спешки, ни суеты. Молчал даже телефон. Все откипело утром и не здесь. В райотделе, куда генерал прибыл сразу после тревожного сообщения. Там каждый старался проявить свое оперативное умение, инициативу, исполнительность.

Приносили справки, фотографии, рапорты, архивные документы. Хлопали дверцы машин. Кого-то привозили и проводили по коридорам. В кабинетах шли допросы. Дотошные и безнадежные. И каждое новое донесение казалось точнее прежнего. Всякий раз сигнальной ракетой вспыхивала надежда. И так же быстро гасла.

Генерал не мог не приехать. Стреляли в молодого и, видимо, не слишком опытного парня, которого генерал не только не знал, но и не слышал о нем. Но он был доверен ему, генералу. Родителями, женой, Родиной. Стреляли в младшего боевого товарища. И трудно сказать, чью пулю принял в себя сержант, кого загородил. В генерала тоже стреляли не раз. И он бредил на госпитальных койках. Но прошел свой долгий, нелегкий путь от постового до начальника управления. А парнишка только начал. И очень хотелось генералу, чтобы и сержант прошел весь этот путь, раз уж вступил на него. И еще казалось ему, что там, на операционном столе в Сокольниках, вот-вот оборвется его собственная молодость. И если оборвется, то стоять ему под тремя залпами прощального салюта и казнить себя, что лично не довел до конца, не поймал убийцу.

Он сидел молча, закрыв ладонями глаза, опустив на них большую седую голову. И подчиненные старались не тревожить его зря.

...Стрелка спидометра лежала на правом боку. Снова «Волга» рассекала улицы сиреной. Но теперь ей было легче, чем днем.

Продираясь утром сквозь густое движение со средней скоростью сто километров в час, мы не успели.

Запомнился последний отрезок. Мчались аллеей. Слева и справа улетали назад деревья. И вдруг из-за поворота наперерез машине выехал велосипедист. Счастье, что среагировали оба — водитель машины и он. Велосипедист круто свернул и упал. Машина, обдирая левый бок о кусты, пролетела мимо. Серебряным зонтом сверкнуло задранное, крутящееся колесо велосипеда. И торчал кулак. Успел показать.

Кто-то из нас засмеялся. Водитель навалился на руль, вцепился в него побелевшими пальцами. И не поворачивая головы, сквозь зубы выругал весельчака.

Несмотря на адскую гонку, не успели. Подхватив звуковую волну милицейской машины, ушла «скорая». По парку, разворачиваясь в цепи, шли милиционеры, солдаты, дружинники.

А что мы, собственно говоря, могли застать?

Как гребнем прочесали лес. Никаких следов. Собака прытко вывела на дорогу, а на асфальте повертелась, поскулила и подняла виноватую морду.

Позже позвонили в больницу. Операция подходила к концу. Пуля попала в живот, ударилась о позвоночник и пошла рикошетом вверх, прошивая внутренности. Истратив силы на длинную, страшную дорогу, обессилела. И уперлась в кожу между лопаток. Так и сидела, выпирая тугим синим желваком. Пуля от нагана...

Я сел на белый табурет в ногах, чтобы хорошо видеть лицо раненого.

— Алексей Васильевич, вы меня слышите? — постарался сказать не очень громко, но внятно. Понимал, что каждый звук молотком отдается в его мозгу.

Раненый разлепил веки и снова сомкнул. Так штангисты берут свой последний вес.

— Я буду говорить, а вы молчите. В ответ на мои вопросы, если вам нужно ответить «да», вы лишь открывайте глаза. Если же «нет» или не знаете, что ответить, не открывайте. Держите закрытыми. Я пойму. Вам понятно?

Он чуть приподнял веки.

— Достаточно. Так и будем беседовать, — сказал я и спросил врача: — Так можно, доктор?

— Так лучше.

Я заполнил анкетные данные. Они были известны: Свиридов Алексей Васильевич, где и когда родился, сержант милиции, номер отделения, образование, домашний адрес.

— Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний предупрежден, — зачитал я конец анкетной части.

Свиридов приподнял веки.

— Пожалуйста, доктор, распишитесь за свидетеля, что ему объявлено предупреждение.

Я протянул ей бланк, и она, пожав плечами, подписала протокол.

Протокол допроса свидетеля требуется составлять по всей форме. Иначе допрос не получит силу доказательства. Не зачитай я предупреждения, любой юрист может опротестовать это свидетельское показание. Скажет, что вольная запись, а не допрос. А если показание окажется единственным? Объясняй тогда ситуацию. Суду не до эмоций. Ему подавай правильно оформленные доказательства.

Другое предупреждение, тоже положенное по закону и отпечатанное типографским шрифтом на бланке — об ответственности за отказ от дачи показаний, я вычеркнул жирной чертой. В том состоянии, в каком он находился, милиционер Свиридов имел полное право отказаться от допроса.

...Когда он понял, что тяжело ранен и в больнице, его сразу затревожила мысль о преступнике. Поймали или скрылся? Если скрылся, то кто же, кроме него, Свиридова, найдет? И тяжко стало милиционеру от беспомощности.

Он попросил воды. Сестра, неотрывно сидевшая около, провела по сухим губам влажной ваткой. Больше не полагалось — опасно.

Свиридов пошевелил губами. Сестра наклонилась.

— Следователя... Позовите следователя, — еле расслышала она горячий шепот, слова по складам.

Девушка прижала ладонь к его губам, велела молчать. И побежала за врачом. Больной пришел в сознание!

Врач пришла немедленно. Посмотрела ласково и сказала:

— Какой молодец! Прямо герой!

Он зашептал, повторяя просьбу.

— Молчите, Свиридов, — сказала врач. — Какой еще следователь! Вам нельзя говорить, нельзя напрягаться. Лежите смирно, спокойно.

Тогда он попросил:

— Пить.

Она сама приложила мокрую ватку к его губам. Но он сжал их.

Врач удивилась и отняла «питье».

Свиридов опять попросил. Но только ему поднесли, упрямо закрыл рот. Это был своеобразный протест. И она поняла его. В это время я и приехал в больницу во второй раз.

Врач вышла и сказала:

— Ну и скорость! Мы только что звонили вашему начальнику, а вы уже тут как тут.

И сообщила о поведении раненого, о протесте.

Стоило ли говорить громкие слова о присяге? И у них, у врачей, есть своя присяга. И они верны ей без громких слов.

— Я знаю, вы делаете все, чтобы раненый выжил, — сказал я. — Но и он тревожится не о себе. Его мучает, что убийца на свободе. Что он упустил его. С оружием. И кто поручится, что не к вам, так в другую больницу не доставят еще одного раненого? Если не сразу в морг.

— А если ему станет хуже? — Она думала только о конкретном человеке, борьбу за жизнь которого поручили ей.

— Я, конечно, не медик, но уверен, что для него молчание в данной ситуации хуже некуда.

— Я не страхуюсь, — сказала она тихо.

— Понимаю и верю. Но он думает: раз жив, значит, надо помочь. Доктор, у таких людей, как он, долг уходит со смертью.

— Красивые слова.

— А чего их стесняться, если они точные, доктор. Дайте ему сказать то, что он хочет. Этим поможете.

В уголовном розыске не сидели сложа руки. Сотни людей старались установить, найти преступника. Не сегодня-завтра станет известно и кто он, и его приметы. Не скроется. Но бежит время. Могут быть новые жертвы. И хотя чем больше натворит, тем скорее попадется, от этого не легче. Ни людям. Ни ему. Сколько раз они, бывало, упрекали нас: «Что же меня вовремя-то не взяли?»

Врач разрешила допрос...

— Это случилось в том месте, где вас нашли? В парке? — спросил я Свиридова.

Раненый открыл и закрыл глаза.

— Когда это случилось? Я начну с одиннадцати часов. Итак, одиннадцать, одиннадцать пять, десять, пятнадцать, — считаю дальше, дохожу до двенадцати и снова прибавляю по пять минут.

— ...Двенадцать пятнадцать...

Стоп. Глаза открыты. Время установлено.

— Хорошо. Пойдем дальше... Вы его заметили в момент нападения или раньше? Раньше?

«Да».

— Намного раньше? Минута? — я хотел считать дальше, но он открыл глаза.

— Он нападал на кого-нибудь?

«Нет».

— Нарушал порядок?

Молчание.

— Вы вышли на него?

Молчание.

— Он вышел на вас?

Глаза открылись.

— Почему же он стал стрелять?! — вырвалось невольно. Но врач осадила меня строгим взглядом. — Когда вы увидели его, у него был в руках наган?

«Нет».

— Но он сразу же его достал?

«Да».

— И сразу выстрелил?

«Да».

— Его лицо было спокойным?.. Испуганным?

«Да».

— Вы успели ему что-нибудь сказать?

«Нет».

— Он достал наган из кармана брюк?

«Да».

— Вокруг вас или чуть в отдалении были люди?

Молчание.

— Вы видели людей в тот момент?

«Нет».

— Вы его раньше видели?

«Нет».

— Может, задерживали? Доставляли куда-либо? Припомните.

Молчание.

— Когда вас нашли, кобура была расстегнута...

Глаза Свиридова стали вдруг большими. Словно увидел что-то ужасное. Он весь напрягся. Я понял свою оплошность. Черт бы меня побрал! Этого и опасался врач.

Свиридов силился что-то сказать. Но лишь свистящие звуки вырывались из его горла, из воспаленного, казалось, обугленного рта.

— Нет, Алеша! Пистолет цел! Цел пистолет! — кричал я, бросая слова, как спасательные круги.

«Вот и узнал приметы! Будь проклята та сволочь со своими приметами!»

Женщина хлестнула взглядом. Проворно достала из металлической коробки шприц и ампулы. Надрезала две, хрустнула и, насадив на шприц иглу, втянула жидкость. Сменив иглу на тоненькую, подняла кверху и выжала две капли.

Я считал эти капли; казалось, что сейчас все зависит от них.

— Вам позже, — сказала врач, угадав мое состояние. И сделала инъекцию Свиридову.

«Накрылся допрос», — невольно сработала мысль, от которой стало неловко.

Врач села около раненого. А я переводил беспомощный взгляд с лица Свиридова на ее лицо и чувствовал, как на меня нашла волна страха. Вдруг Алексей улыбнулся. Слабо. Видно, собрал для этой улыбки все силы. Точно, улыбнулся. И что-то шепнул.

— Что он хочет сказать? — спросил я нетерпеливо.

— Он хочет сказать: «Успокойте следователя». — И она подмигнула ему заговорщицки, погладив по плечу.

— Ты, Свиридов, брось перемигиваться с врачом. Рано еще, — сказал я с деланной суровостью и облегченно засмеялся. И так захотелось обнять, стиснуть, расцеловать этого парня.

— Пистолет твой цел. Остался в кобуре. Ты успел только расстегнуть, видно, хотел предупредить выстрел...

«Точно», — ответили глаза.

— Значит, его выстрел был неожиданным? Беспричинным? — спросил я, продолжая допрос.

«Да».

«Что ж, задержим — выясним, что у него было на уме. Может, хотел украсть пистолет? Но тогда бы сзади напал... Ладно».

— Теперь приметы... Начнем с роста. Высокий? Среднего? Ниже среднего?

«Да», — ответили глаза.

— Толстый? Худощавый? Среднего телосложения?

«Да».

— Возраст. Я буду считать от семнадцати...

Остановились на двадцати четырех.

Вырисовывался портрет преступника. Глаза темные, карие, с узким разрезом. Под черными густыми бровями. Такие же черные, коротко остриженные волосы. Прическа модная. Низкий лоб. Прямой нос. Толстые губы. Вот это наблюдательность! Срисовал за мгновенье.

— Перечислим одежду. Пиджак был?

«Да».

— Цвет. Серый? Черный? Синий?

«Синий», — ответили его глаза.

— Головной убор?

«Не было».

— Сорочка. Белая?

«Да».

— Чистая?

«Нет».

— Очень грязная?

«Нет».

«Понятно. Видно, москвич, но мог не ночевать дома», — подумал я.

— Брюки. Черные?

«Да».

— Галстук был?

«Был».

Одежда известна. Даже указан модный галстук.

— Достаточно, Алеша, вполне достаточно. Спасибо, друг... Доктор, заверьте, пожалуйста, своей подписью его показания.

Она подписалась. Не так, как вначале, с кажущейся непричастностью. С каждым вопросом и ответом, чувствуя, как нарастало его напряжение, она невольно становилась активным участником допроса, хотя и сидела молча.

— Поправляйся, Алеша. Это приказ.

Свиридов открыл и закрыл глаза. Было видно, как он утомлен.

Я нащупал его руку под простыней, ту, в которой не было иглы. И слегка пожал. Если бы можно было, как по этим трубкам, через пожатие передать часть своего тепла, энергии!

Глаза у доктора стали, как зимний рассвет, синие-синие. Хотя в щелях зашторенных окон палаты уже голубел летний. От подъезда больницы рванула «Волга». Заждалась. Скорее, скорее.

Несколько минут гонки по еще спящему городу, и протокол с описанием преступника лег перед генералом. Он включил селектор. И приметы пошли во все подразделения, службы, на все посты московской милиции.

В первой половине наступившего дня на станции метро «Динамо» преступник был задержан инспектором уголовного розыска. Вместе с наганом.

Кроме той, что лежала в пакете на моем столе, все пули были в барабане.

II

Когда задержанного привели в мой кабинет, я узнал его сразу. Я узнал бы его и на станции «Динамо», попадись на глаза, или, скажем, на «Таганской», какая разница.

Многие считали, что инспектору повезло. Но преступник не вынырнул из туннеля. До «Динамо» добирался среди людей. Наверное, попадался и нашим: в штатском и в форме. «Повезло» — не то понятие. Скорее, сработала тренированная память, зрительное воображение и острая наблюдательность инспектора. Могло повезти другому и пораньше.

Инспектор брал преступника в толпе, когда она поредела. Медлить было нельзя.

Со стороны глядеть: один гражданин напал на другого. Кто сыщик, кто преступник? А у преступника наготове наган с боевыми патронами. И рука за пазухой. Потому что чует погоню, хотя и не видит ее. Откройся, промедли — сразу начнет стрелять. Кругом люди, хотя и не впритык. А ему, кроме своей шкуры, спасать нечего.

Инспектор умел ориентироваться в обстановке и хорошо владел самбо.

Я увидел щенка, злобного и трусливого. Его только что вынули из ледяной грязной лужи. И он дрожал. Насквозь промок страхом. Позже его малость отпустит. Пообвыкнет, хотя нет-нет, да задрожит, как неотрегулированный холодильник, но попытается вернуть видимость самоуверенности. И второй стакан воды выпьет, уже не лязгая зубами. Но до конца так и не обсохнет.

Не скажу, чтобы он не был мне любопытен. Но интерес к нему не рос, как скорость нашей машины: кончилась погоня. Конечно, я был благодарен генералу, что его доставили без задержки. Обошлось без предварительных встреч и переговоров.

И не я, а он задал мне первый вопрос, который занимал его больше всего:

— Меня расстреляют?

Я отложил изъятые у него фотографии и перевел взгляд на натуру. Как мало походил он на лихого парня с этих фотографий! Тот стоял твердо. Широко расставив ноги, руки в брюки. Рубашка расстегнута, воротник пиджака торчком. Стоял на фоне людей и машин, презирая этот фон. Губа прикушена, глаза прищурены. Эдакий супермен.

На другой фотографии он был в щегольском пиджачке с галстуком, похожим на длиннокрылую стрекозу. Запрокинув голову, он прямо из бутылки пил коньяк, а может, лимонад. На этот раз фоном служил плюшевый занавес фотостудии.

Сейчас он сидел без яркой «стрекозы», бутафорской бутылки и презрительного прищура. Не было нагана. А вместо белых манжет на опущенных руках розовели следы от наручников.

Дозрел.

Дозрел ли? Не слишком ли быстро и легко проскочил в мыслях своих неблизкий и тяжкий путь к исполнению заслуженного приговора? Приговора исключительного. Миновав все следственные и судебные процедуры. Хотя промахнись он, и милиционер Свиридов мог бы свести все эти процедуры к нулю.

Нет, до самого смертного часа никто не верит в скорый конец. Пусть сам ищет ответ. Пусть укрепится в справедливости этой страшной меры наказания. Ее неотвратимости. Меры, определенной им самим.

Да и что ответишь, когда такой приговор реален?

— Почему вы это сделали? — спросил я вместо ответа.

Он ждал этого вопроса. Но вскинулся и выкрикнул:

— А вы поймете, если я вам отвечу начистоту?!

Он выронил слишком длинную фразу. Рассеки он ее пополам, поперхнись, наконец, и можно было бы поверить во что-то.

— Искренность всегда понятна. Хотя в нашем деле понять — еще не значит простить, — сказал я.

— Значит, меня расстреляют?

«Тебя бы убить на месте», — хотелось бросить ему в лицо эти справедливые слова. Но я сказал:

— Не всех убийц приговаривают к смертной казни. Когда я спросил, что вас заставило стрелять в человека, я и это имел в виду.

— Для меня выбора нет.

«Позерство или убежденность?» — подумал я и сказал:

— Если вы в этом убеждены, то для начала уже неплохо.

— Почему?

— Тогда искренность будет иметь большую ценность.

— Для кого? — он усмехнулся. Видно, чуть полегчало. — Для меня или для дела?

— Торговаться не в ваших интересах. Правильно поняли. Но в основном — для вас... Не знаю, каким будет приговор, но будет обвинительным. Преступление очевидно и по существу доказано. Что же касается мотивов... Это зависит от вашей искренности. Но так или иначе вас направят на судебно-психиатрическую экспертизу.

— Я не псих.

— Возможно. Но стрелять ни с того ни с сего в незнакомого человека...

— Мне показалось, он следит за мной. Хочет задержать.

— За что же?

— Можно воды?

— Наливайте. — Это и был второй стакан.

— Вы меня презираете, — вдруг сказал он. — Я вижу...

Он не мог этого видеть. Во всяком случае, по моему лицу. Но я не стал отрицать.

— Сейчас, конечно, можно презирать, — сказал он, подчеркивая наше неравенство.

— Раз вы безоружный, — сказал я, сбивая с него спесь.

— Да! Да! Да! — закричал он. Выпитая вода не помогла. — Вы угадали!

— А до этого целых два дня ходили гордым и смелым? Недолго.

— Мне было достаточно. Зато каждому, кто бы посмотрел не так, была бы пуля.

— И стали бы стрелять?

Пусть выговаривается. В мутном ручейке его ответов что-то проглянуло. Похоже, что убийство милиционера — случайность, не главная цель, скорее, со страху.

— Стал бы. Разве презрение не тот же удар по лицу? Это мое право на самооборону.

— От презрения?.. Ничего себе самооборона...

— Да, да. Вас это удивляет. В средние века за один косой взгляд убивали на месте.

— Вы случайно не на машине ли времени подкатили к Сокольническому парку? — не утерпел я. — Но и во времена мушкетеров не убивали из-за угла. Порядочные люди, конечно.

— Да, по вашим правилам можно стрелять только в ответ, когда стреляют в тебя. Я это знаю.

— Это рыцарские правила.

— Пуля в тебя, а ты в небо? Гуманизм. Оттого и погиб ваш милиционер, что не упредил, а упредил бы — меня бы сейчас в морге держали, а не здесь...

Я не перебивал его. Когда расследуешь убийство, самое важное — установить подлинный мотив. Не до брезгливости, в чем бы ни приходилось копаться. Признаться, вначале я подумал, что передо мной маньяк и все сведется к невменяемости. Но ошибся.

— Вы ищете причину. Она в моем унижении. Да, да, в презрении ко мне. Вот и вы меня внутри презираете. Не скрывайте, не поверю.

— И в страхе...

Он не стал отрицать, не смог, хотя из его нутра так и рвался истеричный крик: «Я же стрелял! Ведь стрелял же я!» Слишком наглядно его колотило, чтобы отрицать постыдное чувство страха, которое стало владеть им сразу же, как украл наган, хотя и казался себе эдаким ковбоем или шерифом из вестерна, гордым и смелым (при оружии), и которое прорвалось выстрелом в милиционера, а после скрутило совсем и сейчас не отпускает.

— Я был сыт этим по горло. Вам смешно...

Мне не было смешно. Мне уже казалось, что между нами не зеленый, как футбольное поле, твердый стол, а болото. Сейчас он поведет меня по этому болоту за собой. Так однажды в войну вел нас, разведчиков, проводник, ненадежный человек. Но он один знал дорогу. И так же дорожил жизнью, чтобы завести не туда.

— Что ж тут смешного, — сказал я и, проверяя его искренность, задал второстепенный вопрос: — Где ночевали все это время?

— Не дома... В разных местах.

Нет, не уцепился за вопрос. Он позже расскажет, где ночевал, с кем встречался, на все вопросы ответит. Сейчас его волновало другое...

Он дорвался до благодарного слушателя, единственного, кому была нужна его откровенность, хотя понимал, что в первую очередь ее используют для обвинения и суда. Но ведь что-то должны учесть, хоть малую частичку, хоть крупицу. И тогда они же и защитят от смертного приговора. Может, от этой малой крупицы его истины, пускай извращенной, жалкой, не признаваемой никем, все же покачнется чаша весов. И они, судьи, сами дрогнут и сжалятся... «Эх, зачем только милиционер встал на дороге?.. А если б не встал?.. А если не сжалятся?.. Все равно пусть слушает, пусть знает все...»

И он выговаривался.

— Ну и в кого же вы собирались стрелять, если не в милиционера, в которого все же стреляли?

— Я просто шел. Шел, не уступая дороги, не сворачивая. Я заходил в кафе, рестораны, — он заговорил свободно и не без вызова, — и плохо бы пришлось тому, кто бы посмел задеть, оскорбить...

— И смогли бы?

— Я был готов к этому, — ответил он с оттенком самолюбования.

— Но не пришлось?.. Струсили?

— Не струсил я! Извините за откровенность, но если до конца, я жалею, что не пришлось. Да, да, тогда бы не было милиционера... Это чуть не случилось в «Праге», в ресторане, позавчера. Там гуляли свадьбу... — И, заметно оживляясь, он стал рассказывать о том, что было в ресторане.

...Мы шли по болоту гуськом. Шли тяжело, если вообще словом «шли» можно назвать наше передвижение. То и дело проваливались по пояс в вонючую жижу, с трудом вытаскивая ноги...

— Представляете, невеста — вся в белом, сияла чистотой, прямо светилась вся, как свеча в церкви. Приглашу-ка ее потанцевать. Знал, что откажется, смутится, а я потащу, силой потащу, расстрою веселье, скандал учиню, чтоб жених попер на меня, дружки его закадычные, смелые оттого, что много, а я один... Тут-то и вмажу кому-нибудь для начала, хотя бы жениху, но не сразу, а потом уж, когда кинутся все, гурьбой, выну наган... Что тогда, а? И первому, кто осмелится, ведь найдется же такой, не все же трусы... В общем, сам нарывался. Встал и пошел к ней. Спокойно. Видели небось, как в американских картинах, а я решил попробовать в жизни. Они и подумать не успели, что к невесте иду на танец приглашать, как кто-то положил мне на плечо руку, остановил. «На минуточку», — сказал. Я обернулся, увидел сзади себя незнакомого мужчину невысокого роста. Бородка серпиком, губы красные, мокрые. И чему-то улыбался. Я спросил, что надо. И полез в карман за наганом. Ему бы в морду пальнуть тогда. Молодой, а пузатый, противный, смеется. Он взял меня за руку, довольно крепко, посадил за свой столик. «Выпей и успокойся, — сказал. — И не лезь не в свое дело». Я уж подумал, не влип ли я, не из ваших ли он, может, следил...

«Кто же это мог быть?» — подумал я. Мы начали поиск только после происшествия. Руководители предприятия, где преступник работал охранником, даже не удосужились сообщить в милицию, что их человек сбежал с оружием и не появляется уже третьи сутки.

«Эх, парень, мне сегодня тоже одиноко, как и тебе, — сказал тогда горестно бородатый и разлил по рюмкам коньяк. — Выпьем лучше за здоровье невесты. Я ведь видел, что ты к ней шел. Зря. Не надо ее трогать. Не надо. — И добавил: — Сегодня...»

— Мы выпили. И борода продолжил свою речь:

«Ты смотри, какая она вся беленькая, чистенькая! Сама невинность. Снегурочка! — сказал и ухмыльнулся. — А знаешь, приятель, я ведь только вчера с ней спал... — Он заметил мое недоверие. — Можешь мне поверить, — сказал, — и завтра буду с ней спать. Когда захочу. Не откажет. И все же пропиваю ее и пла́чу...»

— Но он не заплакал, сволочь, а заржал. Как последний подонок. Бывает же такое!.. Знаете, и я засмеялся. Будто пружина распустилась. Даже полегчало...

Он и сейчас засмеялся. И следователь подумал: «Вот уже и смеется». Казалось, что болоту не будет конца. Но не одернул его.

— Мы с ним долго смеялись. Над женихом, конечно. Над родными счастливой этой парочки. Над всем миром. Ржали так, что люди оглядывались, но мы плевали на всех... А за свадебным столом орали «горько». Непонятно, кому было горько-то? Но стрелять отпала охота. В кого было стрелять?

— Потом?

— Свадьба выкатилась из ресторана. Ну и мы следом. Любопытно было. Но бороду никто не знал, а невеста, может, и заметила, да виду не подавала, змея! Хотел я пугануть свадьбу на улице и с бородатого спесь сбить, да плюнул, махнул рукой.

Он помолчал. Потом сказал:

— Чужая грязь помогла...

Снова замолк. Я не подталкивал.

— Ночевал я последнюю ночь у него.

— У него? — удивился я.

— Ага. Почему позвал, сам не знаю. Живет в самом центре, в общей квартире. Комната грязная, неприбранная. Правда, книг много. Иконы по стенам, кресты. Лампада в углу. Журнальчики интересные с голыми девочками. Полюбоваться есть чем. Он то ли с японского, то ли с китайского что-то переводит, говорит, дома работает. Кофе сварил, крепкий, хороший кофе. Ликерчиком угостил. Ночевать как-то противно было. Постелил мне на полу, какую-то овчину кинул, тулуп. Он, по-моему, всю ночь не спал, поглядывал за мной. Может, за иконы боялся — думал, сопру. Я ему, между прочим, мало рассказывал про себя, так, всякую небыль, а он все про церкви, про иконы. Говорил, что иностранцы ценят, много дают за них. Утром выпроводил меня, ждал какую-то девицу. А я отправился в парк.

— Зачем?

— Скрывался. Третий день уж пошел, как я с объекта удрал. Денек был солнечный, будни, народу нет. Только влюбленным гулять. Заметил одну парочку в кустах. Подобрался. Думаю, помахаю наганом, погляжу, как Ромео будет защищать свою Джульетту, небось поползет на коленях, а то и вовсе даст деру... Взвел курок на случай, и вдруг навстречу милиционер, прямо на меня. Я и выстрелил. Меня расстреляют?

Почти без паузы повторил он свой первый, самый главный для него вопрос.

Я опять не ответил. А хотелось сказать: «Как ты высоко ценишь свою жизнь и плюешь на чужие».

— Я же все рассказал.

— Нет, не все. Почему покинули пост и украли оружие?

— Я не покидал. Меня сняли с него.

— За что сняли?

— Я был выпивши.

— Значит, за дело. С утра явились пьяным?

— Нет, после обеденного перерыва.

— И часто так случалось?

— Впервые... Я, между прочим, не пью. Так, в компании, с девушками.

— Что же заставило вас напиться в этот день?

Он споткнулся, но ответил:

— У меня была одна встреча.

— С кем? Вас напоили?

— Нет, я пил один.

Он явно не хотел называть человека, с которым встретился. Видимо, эта встреча и дала толчок остальному.

— С кем вы встретились? Отвечайте.

Но он молчал.

— С Джульеттой?

Попал.

— Ее не Джульеттой зовут, — сказал он, опустив глаза.

— Кто она, мы установим. Если сами не изволите сказать, — я полистал его записную книжку. — Сколько имен! Придется вызывать всех подряд. Нудное дело.

И нанес второй удар:

— Она дала вам отставку.

Он покраснел. Значит, я снова попал в цель.

— Вы напились с горя и вас сняли с поста?..

Он не отвечал, но это было так. Я срывал с этого бутафорского супермена его фальшивую покрышку, как вялые, в черных точках листья с побитого тлей капустного кочана до кочерыжки.

— Ушли и унесли оружие. А когда протрезвели, поняли, что украли, а как вернешь? И зарядили себя обидой, досадой, злобой, как наган патронами. На все человечное, на весь мир. Но мир огромен, а человек, когда вне его, ничтожен. Даже с оружием...

— Играл, — сказал он сам, — и доигрался.

Первые слова, достойные человека. Я сказал ему об этом.

— Тяжело выворачиваться наизнанку, — ответил он.

— Тяжело, — согласился я. И хотел добавить: «Если осталась хоть капля стыда», но сказал: — Раз уж начали, так давайте уж до конца.

— Девочка, конечно, была первый сорт, — сказал он. Не знаю, как насчет стыда, но лексика его осталась прежней. — У меня таких еще не было. На одном вечере познакомились, на танцах. Танцую я — будь здоров. Слово за слово, в общем, прилип. Сам удивлялся, как удалось такую подцепить. Ребятам своим показал ее издали. Позавидовали... Она учится в институте, а у меня, сами знаете, семь классов и коридоры. Но язык подвешен, трепаться могу. Как-то в ресторане танцевали, она рукой коснулась моего пояса и наткнулась на кобуру под пиджаком. Без нагана, конечно, но она-то не знала, для форсу надел. Удивилась, спросила, что это значит. «А то значит, Юля, — так ее зовут, — что я выполняю особое задание. Не успел снять. Как-нибудь расскажу»...

Его не тянуло к труду, без которого не может обойтись настоящий человек, к физическому или умственному, все равно, но с осязаемыми плодами. Когда главный результат не деньги, а деталь, зерно, стихотворение, удачный эксперимент. Он не любил свою работу, хотя выбрал сам, перебрав с десяток других, более трудоемких. Она устраивала: отдежурил сутки — трое гуляй, никаких забот.

Его коллеги по проходной — бойкие старики с морщинистыми лицами и острыми глазами частенько говорили: «Эх, парень, мы в твои годы...» Им было что вспомнить из прожитого, а на их черных форменных гимнастерках светились планки боевых и трудовых наград. Заслужив пенсию, они пошли на эту работу, потому что не привыкли к безделью.

Он же был бездельник по природе, потому и выбрал для себя такое дело. А добавку к зарплате легко находил в окрестных торговых точках. Разгружал, подтаскивал, убирал и получал наличными. И все же стыдился этой деятельности, не свойственной его молодости, здоровью и запросам, скрывал ее, конечно, от девушек.

— ...И я ей рассказывал: «Мы вот с тобой, Юля, на детективы ходим, про шпионов, разведчиков. А ведь это мою жизнь показывают. Извращают, конечно, фантазируют, в жизни все суровее и проще». Ну, а она — сами понимаете. Как-то сказал: «Встречаюсь я с тобой, а кто твои родители, не знаю. При моей работе так нельзя, не положено. Если у нас серьезно, познакомь». Она поверила моей брехне, предъявила предков. Оказались солидные люди. Квартира — первый сорт. Дача. На машину записаны. Вот так, гражданин следователь, налаживался мой быт, экономический скачок, — заключил он, усмехнувшись, — как вдруг все рухнуло, окончательно гробанулось. И не от выстрела в милиционера, нет. А еще за два дня до этого.

Он почитывал газеты, в вахтерке не умолкало радио, во дворе предприятия висели портреты передовиков. Но он не верил, что слава людей, о которых писали и говорили, достигается волей и трудом. Он был убежден, что все блага, а главное, материальные — от удачи. Потому не перенимал, а завидовал, маясь до посинения.

Посмотрев зарубежный фильм, в котором показали игральные автоматы, он стал повторять в кругу приятелей: «Жизнь — это игральный автомат. Один монету за монетой просаживает состояние, другой — на одну берет капитал». Встречу с красивой и неглупой, но наивной девушкой он расценил как выигрыш в лотерее. Но главным козырем в этой удаче были ее родители, «богатые предки». Девушку надо было удержать любым путем. И прежде всего он сложил миф о своей личности.

Он знал свои возможности, скудные по сравнению с запросами, и, хотя сильно завышал цену себе, все же сознавал, кто он на самом деле. Это здорово беспокоило, злило. Ему казалось, что и люди, которым он втирал очки, видят. А они — он считал по себе — способны замечать лишь гадкое, унизительное. И в каждом косом взгляде навязчиво искал и находил презрение. Даже тогда, когда его и в помине не было, когда и самого-то его не замечали. Но и это задевало. Так хотелось быть замечаемым. Оттого и пошло.

Он помолчал. Собрался с духом.

— Вышел из своей будки за пивом. Мы, кто свободен, обычно козла забиваем, а тут кто-то воблу принес, а к ней, конечно, пивка надо. Выскочил я с бидоном и наткнулся на Юлю. — Он тяжело вздохнул. — Как оказалась на этой улице, не знаю. Увидела меня и опешила.

Еще бы не опешить после фантазий его. Одна форма чего стоит. Бидон в руках. Особое задание!

— Засмеялась. Оглушительно так, звонко. Я наутек, в вахтерку. Была бы одна еще, а то с каким-то парнем. Наверно, тоже студент. Но смех смехом: такое презрение в ее глазах прочел...

Свиридов не слышал его показаний. К вечеру он снова потерял сознание. И опять над его насквозь простреленным телом — синеглазый доктор, знаменитый профессор, сестры и прочий медперсонал. И десятки людей предлагали помощь: кто свою кровь, кто соки, кто фрукты.

Когда Свиридов снова пришел в себя, ему сказали, что преступник обезврежен. Возможно, это известие тоже пошло на пользу.

Потом я допрашивал Юлю, бородатого переводчика с японского языка, многих других, кто знал обвиняемого.

Юля оказалась хорошей, веселой девушкой. Когда знакомый нечаянно разоблачил себя, она не испытала к нему презрения. Ей просто стало очень смешно, а потом жаль его, хотя это могло и унизить при болезненном-то самолюбии. Но Юле не было свойственно ценить людей лишь за профессию, с чего ей было презирать молодых вахтеров или, скажем, пожилых дворников, если те выбрали дело по призванию, как, например, врачи, парикмахеры, инженеры, официанты, юристы, шоферы и прочие. Но девушка презирала и ненавидела лжецов. А то, что совершил ее знакомый, ужаснуло до глубины души, потрясло и заставило задуматься о доверии к людям, особенно к тем, кто набивался с дружбой и близостью.

Бородатый был не переводчик с японского или китайского. Он был фарцовщиком, скупал для перепродажи вещички у иностранцев, сбывал им иконы, кресты. К Снегурочке, невесте из «Праги», он не имел ни малейшего отношения. Просто мелкий делец и циник любил побаловаться коньячком и пошлой фантазией после удачно проведенной операции. В тот вечер в ресторане взаимный цинизм и пошлость обездоливших себя людей пришлись по вкусу обоим, сблизили. Год спустя бородатому дельцу снова пришлось встретиться со мной, но уже по собственному делу, в качестве обвиняемого. Только тогда он рассказал, почему затащил ночевать к себе случайного знакомого.

— Я понял, что он вполне подходит к моему делу как исполнитель-чернорабочий. И я решил его приобщить. Этот тип не залезет в чужой карман, здесь нужна большая сноровка, опыт. И в квартиру или магазин не пойдет, духу не хватит. О сейфах и говорить нечего... Зато у какой-нибудь старушки икону свободно сопрет. Ведь не всякий вор, я вам скажу, в церковь полезет, иконы со стен отдирать. Может, у него маманя или бабуля верующие. И потом, гражданин следователь, этим дурням надо долго втолковывать, куда иконка пойдет, кому, за рубли или за валюту. Они ведь от одного слова «иностранец» шарахаются, как черт от ладана. А этому малому, который на своих комплексах чокнулся, такое дело любо-дорого, особый шик. Да и куш солидный. Я ведь сразу его раскусил... Зря, конечно, на мокром споткнулся, кретин. — Он усмехнулся и добавил: — Впрочем, мне его не жалко, наплевать на него и забыть.

Алеша Свиридов был примерно одного с ними возраста. Рос под одним небом. Питался одним хлебом. Ходил в ту же школу, хотя и под другим номером. Готовил уроки по тем же учебникам, шалил на переменах. Но, видимо, уже тогда, в ранние годы свои, шел по другой тропинке, выходя на другую дорогу жизни, утверждаясь в ней другим путем. Путем труда, чести, мужества. Долга.

Врачи спасли его, хотя ранение не давало надежды. Мы верили в их золотые руки. А они — в чудо. Этим был спасен и другой, которому в смерти милиционера виделся неизбежный конец. И если бы знал, какому богу молиться и что мольба дойдет, сполз бы с жестких нар на цементный пол и бился бы лбом об него, каясь и прося прежде всего о спасении милиционера Свиридова. Только в этом видел он спасение свое. От высшей меры. Так хотелось жить, любой жизнью, какой прикажут, — все исполнит, всему подчинится.

Вышла ему удача. И когда выслушал приговор суда, не тот смертный, что сам себе определил на первом допросе, а мягче, несмотря на длинный срок заключения, показалось ему, что заново родился.

Неделя после отпуска

Хроника одного расследования

Понедельник

Самая тяжелая дверь — в управление. Следующая — в кабинет. Она полегче. Третья — совсем легкая: тоненькая корочка уголовного дела. И все одинакового коричневого цвета. Первую никогда не запирают. Даже ночью. Она только глухо стукнет, если кто-нибудь из инспекторов поспешно сбежит по лестнице, откроет, отпустит. Вторую я открываю ключом. От нее два ключа: у меня и у соседа по кабинету, Михаила Григорьевича Исайкина. Но сколько умения и терпения надо приложить, чтобы подобрать ключик к третьей.

...Тогда был понедельник — хорошо помню: ведь из отпуска почти всегда приходят по понедельникам. Числа не помню. Но был раннеосенний солнечный понедельник. Холодноватый, синий.

— Вот, принимай, — сказал Михаил, — второй день тебя дожидается. Я только заявление отобрал.

И положил тоненькую коричневую папку, как мы их называем, корочку, а в ней несколько листиков бумаги, исписанной нервным женским почерком.

— Оно как раз по тебе, — сказал Миша ласково. — Илью упросил, чтобы никому не поручали. Дождались.

Я прекрасно понимал, что преступника, конечно, разыщут и Юрий Скорняков, и Сенечка Камбург, и Валентин Максимов, и сам Исайкин. Но мне лестно слышать, что дело как раз по мне.

— Ну так что там произошло? — спрашиваю нарочито хмуро.

Черт возьми, все-таки понедельник лучше начинать с обхода кабинетов. Особенно после отпуска.

— Ты ведь любишь танцевать от печки, от нуля, — говорит Миша. — Она назвала только имена. И то сестра настояла. Сестра же ее и привела.

— Алик и Виктор, — сказал я, прочитав бумажки. — Сколько их в Москве, Викторов и Аликов, — ищи-свищи! Да и верно ли назвались?

— Между прочим, я вызвал ее. На два часа дня.

Застала она нас вдвоем. Остановилась у двери. Посмотрела сначала на Исайкина, потом на меня, как бы спрашивая: а этот-то зачем?

Высокая и худенькая. Зеленоглазая и темноволосая. Довольно славная.

— Садитесь, — сказал Миша.

Села. Напротив него. Положила руку на стол: пальцы длинные, тонкие, неспокойные. Ногти аккуратно подстрижены. Она работала секретарем-машинисткой.

— Следствие будет вести он, — Миша указал на меня.

Она пожала плечами. Мне показалось, с сожалением.

— Здесь все изложено, — сказала.

— Здесь? — я покачал головой. — Здесь ровным счетом ничего.

— Сколько можно об этом говорить или писать?

— Надо все сначала и очень подробно, — сказал я.

Она сидела передо мной. Я видел страдающего человека. И обязан был найти мерзавцев, причинивших это страдание.

Михаил встал и пошел к выходу. Они виделись всего дважды, и он был таким же ей чужим, как и я. Но она проводила его таким взглядом, будто просила остаться, не оставлять ее один на один с чужим человеком. Что-то детское было в ее взгляде.

Время между тем шло, и пора было приниматься за дело. Задавать вопросы, раскапывать чужую беду. Ничего не поделаешь, оба обязаны: она рассказывать, я выслушивать.

Вместо слов беззвучно закапали слезы. Сначала навернулись, а потом кап, кап... Я отвернулся к окну. Стал смотреть на серый дом через переулок. Ждал. Когда успокоилась, повернулся к ней.

— Вы учитесь или работаете? — спросил для начала.

— Работаю и учусь, — и назвала институт.

Вопросов у меня много, ведь, собственно, нет никаких зацепок. В голове сложилась длинная логическая цепочка вопросов. Но я выдергиваю звенья не по порядку.

— С кем вы живете?

— С мамой и сестрой.

— Мама знает?

— Нет... Только сестра. Если бы не она, я бы ни за что не пришла.

Теперь она повернулась к окну. Глаза у нее совершенно сухие.

— Все это ужасно и противно. В том числе и следствие, и суд. — И будто с надеждой спрашивает: — А может, их не найдут? И меня не будут больше вызывать?

— Если вы не захотите помочь, могут и не найти. А надо бы.

— Зачем?

Вопрос вдруг приоткрывает что-то, что трудно было понять. Объясняет ее поведение после того, что произошло. И начинает прорисовываться картина ее ощущений: пока она чувствовала только силу против себя. И зверство негодяев. И упорство сестры, ведь буквально за руку притащила на Петровку. Теперь надо сидеть перед посторонним мужчиной и отвечать на неизбежные вопросы. Отстраниться бы от всего этого, спрятаться!

И ненависть к ним не проглядывает, заглушенная неловкостью, стыдом. Свершилось ужасное, непоправимое, а ненависть не созрела. Одно — омерзение и боль.

Она не разбирается в юриспруденции, и ее мучает, что и само следствие, и предстоящий суд как-то ставят всех на одну доску. И хотя она — потерпевшая, а они — обвиняемые, все равно участники одного процесса. Их процесса. А ей бы не видеть их, как рожи из страшного сна! Никогда! Фамилий не знать! Выше она и ненависти и мести. Кому мстить-то? Подонкам?

Я понял ее состояние и боялся задеть, обидеть неосторожным вопросом. И хотя допрос был крайне необходим, все-таки предложил:

— Может, отложим? — и уже боялся, вдруг согласится.

Она, молодец, не согласилась.

— Нет... Сегодня... Сейчас.

...Все началось с Дома культуры. С вечера строителей. Билет предложила сестра, занятая семейными делами.

После концерта она стояла среди девушек, бордюром окаймлявших фойе, где шли танцы. Как каждая, втайне надеялась на скорое приглашение. Она этого не сказала, но я понимал, не глазеть же пошла в фойе.

Молодой человек, который подошел, не был воплощением ее мечты, но для партнера в танце годился. Пригласил вежливо. Танцуя, назвался Виктором. И спросил ее имя. Почему, собственно, не ответить? Это ни к чему не обязывало.

«О, ваше имя, как вино, которое я сегодня пил», — сказал он. «Пошлость», — подумала, но вспомнила, что действительно есть такая марка вина.

Ей было приятно, что Виктор приглашал только ее. Когда вечер закончился и он вызвался проводить, Лида не отказалась.

«Мне через весь город почти», — предупредила. Но он ответил шутя: «Жаль, не за город...»

Когда ехали в автобусе, он сказал, что работает и учится, но где — не сказал.

— Почему же вы не спросили?

Она пожала плечами.

Я попросил дословно воспроизвести весь разговор. Она повторила его. Но ничего существенного для розыска это не дало.

— Он взял мой рабочий телефон, даже руку поцеловал. Я пошутила: «Это тоже проходят в институте?» — «В техникуме», — ответил.

Помолчав, я спросил:

— У вас нет более близкого человека?

— А что? — насторожилась она. — Разве это знакомство к чему-то обязывало? — И добавила: — Есть... парень... В армии он. Теперь все кончится... И любви нашей конец...

Она отвернулась, и я увидел на глазах слезы.

— Он очень хороший...

— Если хороший, не конец, — сказал я, успокаивая.

— А что я ему скажу? Что?!

Да, что она ему скажет? Ведь не в дом ворвались, не на улице темной перехватили: и не виновата, и не оправдаешься.

— Ну, и звонил? — продолжаю допрос.

— Кто?

Я о Викторе, а она о своем солдате задумалась.

— Звонил, — ответила, помедлив, поняла, о ком спрашиваю. — На другой день позвонил.

— Встретились?

— Да, ходили в кино.

— И опять провожал?

— Провожал.

— И ничего такого? — спросил я с ударением на последнем слове.

— Ничего такого, — ответила она, поняв ударение.

— А дальше?

— Встретились в воскресенье. На площади Революции. Днем.

— Погуляли?

— Погуляли. Немного. Потом не виделись до пятницы. Он звонил. Но я не хотела встречаться. Не тянуло. Неинтересный человек. Правда, неинтересный. Да и некогда было. Институт, занятия. В пятницу позвонил и пригласил на танцы. Сказал, что в каком-то клубе вечер отдыха от его работы. Я согласилась. Почему, собственно, не пойти? Днем работа, вечером занятия, голова распухла от книг да записей. Вот и пошла.

...Они встретились у станции метро «Семеновская» в восемь. Виктор пришел не один. Рядом шагал парень в кепочке.

— Мой друг Алик, — сказал Виктор, — очень большой друг.

«Очень большой друг» приподнял кепочку, открыв прыщеватый лоб, и снова прикрыл. Виктор ходил без головного убора. Еще он носил тонкие черные усики. И голубые брюки. Алик попроще был.

Вином от них не пахло. «Уже хорошо, — подумала Лида, — даже редкость. Но зачем он с собой приятеля привел?» Как бы предупреждая ее недоумение, Виктор сам объяснил:

— Работаем вместе, вместе отдыхаем — таков лозунг. А девчонка его в клубе ждет... Пошли скорее, опаздываем.

Под предлогом, что опоздали, Виктор предложил идти кратчайшим путем. Шли какими-то переулками, потом дворами.

Дома, мимо которых они проходили, не напоминали клубы или дворцы культуры. То бараки, то сараи.

— Где же ваш дворец? — спросила Лида, устав от быстрой ходьбы.

— А вот, — и Виктор показал на какое-то здание, светившееся окнами. — Там уже танцуют вовсю, видишь, тени мелькают.

Они остановились в большом саду. Сквозь деревья проглядывало высокое здание. Оно казалось солидным. Возможно, клуб.

Алик предложил передохнуть, покурить на свежем воздухе. И указал на скамейку. Присели...

— ...Потом они тем же путем вывели меня к метро...

Она не кричала, не звала на помощь и все же сопротивлялась. Отчаянно, на сколько хватило сил и воли. Но сломило предательство Виктора и угроза Алика, что хуже будет.

Она и подходя к метро ни к кому не обратилась, не позвала. И в самом метро, где народу полно, когда еще можно было вернуться и догнать, схватить негодяев. Дома рыдала в подушку, закусив ее зубами. И только когда сестра стала трясти из нее правду, решилась.

— Вы знаете, я даже головой кивнула, когда Виктор у метро сказал мне, что завтра позвонит, — добавила она тихо.

Ясно, что находилась в так называемом шоковом состоянии. Черт побери этот шок! Нет, не могла она закричать и позвать. Дала им уйти, скрыться. И упрекать ли ее за то, что мне теперь искать да искать их, как две иголки в стоге сена. Впрочем, иголки легко обнаружить магнитом. Каким магнитом притянуть к ответу этих?

Доверчивому и честному человеку нанесли неожиданный, предательский удар.

Мы договорились, что на время прервем допрос: она пообедает, а я... стал звонить в отделение милиции, на территории которого все случилось. Но оттуда — ничего утешительного. «Ищем», — ответили.

После обеда я сказал ей, что хорошо бы пройтись по допросу заново, уточняя все детали. Но она попросила отложить на завтра.

— Ладно, — согласился я, — но завтрашний день начнем с того, что съездим на то место. Не возражаете?

— Раз надо, поедем, — сказала она. — Только не сегодня.

Вторник

Он начался с прихода студентов. Ребята получали практику, мы — помощников. Это была неофициальная практика. Для энтузиастов. Горящими глазами смотрели они на нас. Мы в свою очередь старались работать как можно лучше, показательнее. Так что двойная польза. Многие из тех студентов впоследствии стали хорошими специалистами.

На этот раз я пригласил Свету Петрушину и Юру Мигунова на осмотр места происшествия. Объяснил, с кем, куда и зачем пойдем. Предупредил, что миссия деликатная.

От осмотра самого места преступления я мало чего ждал. Но шел не для формальности: пройду с потерпевшей тем же путем, каким шла она в ту черную для нее пятницу. Сам путь что-нибудь подскажет. Так и вышло.

Когда пришла Лида, я объяснил, почему мы должны идти такой толпой. Ехали молча до самой станции метро. Дальше пошли пешком, машина — следом. Как на похоронах. Мы идем, она ползет. Потом остановилась, а мы запетляли дворами. Молодец Лида, запомнила дорогу. А ведь тогда шла не при ясном солнышке, в темноте. Видимо, у страха глаза не только велики, но еще и зорки.

Вышли в садик. По садику люди прохаживаются в халатах линяло-синего цвета. Значит, больница, а не клуб. А вот и скамья.

Походил я вокруг, посмотрел. Но что могло остаться? Составил протокол, схему.

Пошли обратно. Когда проходили мимо дома барачного типа, Лида указала на тройку парней. Они стояли у подъезда и лениво переговаривались. Парни на нас не обратили внимания. Мы тоже постарались не бросаться в глаза: идем, мол, парочками по своим делам.

— Тогда, возвращаясь к метро, Виктор подходил к каким-то ребятам, стоявшим там же, — вспомнила Лида.

— К этим?

— Не знаю, было темно.

— Подходил, а дальше что?

— Поговорил и вернулся. И предложил Алику — он со мной оставался: «Пошли к ним...»

— А Алик?

— Алик заругался: «Ты что, с ума сошел?!»

Те или не те парни, но одна зацепочка есть.

— А когда в первый раз были на танцах и в буфет заходили, неужели он никого из знакомых не встретил? — спрашиваю, идя к машине.

— Вспомнила. Кивнул одному парню. Даже сказал, что это знакомый одного из джазистов. Откуда знает, не сказал. Кажется, парня не пропускала билетерша. Джазист провел.

— Имя не называл?

— Нет.

Надо браться за джазистов и билетеров. Зацепочка посерьезнее.

Посадил я ребят в машину и Лиду с ними. Попросил шофера отвезти, куда им надо. Сам в Дом культуры пошел. Благо недалеко.

Зашел к директору, объяснил откуда и попросил вызвать музыкантов по очереди.

— Скажите, что я из филармонии, хочу побеседовать о работе.

Музыкантов было немного, человек восемь-десять. Входили по одному, радостные, возбужденные: еще бы, из самодеятельности приглашают в филармонию.

Радость их гасла, как звук. Но и мне их ответы тоже радости не принесли. Ребята старались, морщили лбы и даже друг друга пытали, но никто никого в Дом культуры не приводил в тот вечер.

Попросил директора вызвать билетеров.

— Ой, что было, что было. Разве всех упомнишь, кто лез! — всплеснула руками билетерша.

— Если захотите, вспомните. Очень надо вспомнить, — взмолился я.

— Да как же, конечно, помню. Всех их, паразитов, помню.

— Как — всех?

— Да ведь одни и те же рвутся всегда, — пояснила она.

— А мне все не нужны, мне один нужен, — сказал я, — тот, кого музыкант провел. Был такой?

— Нет, музыканты никого не проводили... Постойте, один парень прошел. Я не пускала, а он говорил, что к контрабасу идет, что и сам он тоже контрабас.

— Опишите его поподробнее, пожалуйста.

— Невысокий, светловолосый, свитер на нем голубой в красную полоску.

— Что же вы утаили про парня, который к вам шел? Он тоже контрабас? — спрашиваю контрабаса.

— Позвольте, — обратился контрабас к билетерше, — разве я проводил кого-нибудь в тот вечер? Вы можете подтвердить?

— Вы не проводили, а вас спрашивал один, и я пропустила.

— Мало ли кто меня может спрашивать! Меня пол-Москвы знает. Какой он внешне?

Билетерша снова описала приметы парня в голубом свитере.

— Ага! Так это же Олег, Людин знакомый. Верно, он пытается что-то изобразить на инструменте.

— Так вы его видели на вечере?

— По правде говоря, я никого не вижу, когда играю. Мне рост не позволяет, — усмехнулся контрабас.

Его рост позволил бы ему подрабатывать дежурным на пожарной каланче. Но, играя, он, видимо, так изгибался над инструментом, что перед глазами стояла лишь дека.

— Весь в музыке, когда играю, — добавил он, усиливая впечатление.

Я кивнул понимающе. Он стал тереть свой короткий ежик.

— Видел... более того, он еще просил дать разок сыграть.

— Дали?

— Я инструмент никому не даю. Не имею такой привычки. А что он натворил?

— Ничего. Но очень нужен.

— У меня есть Людин телефон, позвоните ей.

Контрабас вынул записную книжку размером с гроссбух. Стал копаться. Я думал, он никогда не доберется до телефона, столько в пухлой книжке было записей. Одна на другой.

— У меня для «Люд» отдельная страничка, — засмеялся «ничего не видящий во время игры». Наверно, в перерывах разгибается и заполняет книжку.

— Увидите Люду, передайте привет, — сказал он, сообщив номер, — пусть не обижается, что с уголовным розыском познакомил. Полезно для профилактики.

Люда жила сравнительно недалеко от Дома культуры, как пояснил ее знакомый. Но я решил вызвать ее на Петровку. К этому времени и сам туда подъеду.

— С Петровки? —  она. — Как интересно! Вадик, брось разыгрывать.

— Никакой я не Вадик, я же объяснил, что звонит старший следователь, хочет вас видеть по важному вопросу.

— Тогда пришлите повестку. Если не розыгрыш.

— Повестка будет идти три дня, а вы мне нужны сейчас, именно сейчас.

— Если я срочно нужна, то приезжайте сами. Или пришлите младшего следователя, если вы старший, — она засмеялась.

— Хорошо, я приеду. Дайте ваш адрес.

— Интересно. Вы меня вызываете и даже адреса не знаете.

— Хорошо. Я узнаю ваш адрес. Но вы будьте дома.

Любопытство пересилило. Она назвала адрес.

Встретила приветливо. Правда, смутилась и даже извинилась, что не поверила.

— Ничего страшного, — утешил я, предъявляя удостоверение. Она взглянула, но не от подозрительности, а из любопытства, и воскликнула:

— Как интересно!

— И мне интересно, — сказал я, усаживаясь на тахту по ее приглашению и отказываясь от чашечки кофе, который она успела непостижимо быстро сварить и налить. Она не дала мне досказать, что интересно, и спросила:

— Вам запрещают пить кофе в частных домах?

— Я не очень люблю кофе, я люблю крепкий чай.

Не менее быстро я был напоен крепким чаем.

— Видите, как хорошо, что вы пришли ко мне. Ну кто бы вас напоил таким вкусным чаем? Ведь вкусный?

Действительно, чай был великолепный. И бутерброд с сыром. Есть хотелось ужасно, с утра ни крошки.

— Олег? Есть у меня один знакомый Олег, — сказала она равнодушно.

По моей просьбе Люда описала его внешность. Это был лжеконтрабас.

— Он что же, где-то играет? — спросил я так же равнодушно.

— Он? — она пожала плечами. — Вот уж чего не знаю. Хотя, впрочем, он хвалился, что умеет играть на контрабасе. Неприятный тип. Скользкий какой-то.

— Зачем же вы с ним поддерживаете отношения?

— Отношения? Нет у меня с ним никаких отношений. Так, случайная встреча.

Нет, она совершенно о нем ничего не знала.

— Но я его обязательно приведу, хотите?

Я улыбнулся: еще один добровольный помощник.

— Как вы его разыщете?

— Мне его не найти. Но он частенько позванивает.

— Если позвонит, — сказал я, вставая, — обязательно пригласите на чай. Но заварите на двоих. Хорошо?

Я оставил ей свой телефон.

Среда

С утра поехал за заключением судебно-медицинской экспертизы. Получил и заключение о группе крови потерпевшей. Потом выяснил, какие техникумы расположены в районе преступления. Поехал по техникумам. С кем только не беседовал! От директоров до вахтеров. Безрезультатно. Не учился там Виктор с ультрамодной прической и усиками.

Впустую закончилась и поездка в отделение милиции. Работники уголовного розыска были убеждены, что Виктор и Алик — люди пришлые. Убеждение ничем веским не подтверждали, но стояли на нем крепко. Все же обещали проверить как следует все дома в округе.

Четверг

— Давайте все с начала, — сказал я Лиде, когда она утром пришла на повторный допрос.

Михаила не было. Настроение мое — ниже среднего. Скоро неделя, как совершилось преступление, а никакого продвижения.

— Да, с самого начала, не пропуская ни малейшей детали. Все может оказаться важным, любая подробность, — объяснил я. — Вы, Лида, пока единственный источник поиска. Надеюсь только на вашу память.

Чувствовалось, она хотела помочь разыскать преступников. Ее беда перешла в мою заботу. Я не торопил. Ничего не записывал. Все уже записано. Теперь только перебирали минуты их встреч.

Разобрали встречу в Доме культуры. Поездку до дома. Поход в кино. Места, где назначались встречи. Даже его мнение о картине выяснили.

— На чем он приезжал?

— Всегда приходил раньше. Да и всего-то два раза встречались. В кино да на площади Революции.

Вот и все подробности... Что еще?

— Держал хоть раз что-нибудь в руках? Ну хотя бы покупки какие? Книги?

— Постойте, — оживилась она. — Впрочем, что это даст?

— Что — это?

— Его фотографии.

— У вас они есть? Что же вы молчали?! — закричал я.

— Да нет. Не было их у меня. Он просто показал.

— А-а... — протянул я разочарованно. — Он что, семейный альбом приносил на свидание?

— Не альбом, а фотографии, большие такие, художественные, целую пачку.

— Почему он их привез?

— Он не привез, а получил. В фотоателье.

— Боже мой, и вы видели, как он их получил?!

— Сама не видела, но сказал, что получил.

— В каком же ателье?

— Об этом не было разговора.

— Вспомните, как он назначал свидание в воскресенье. Дословно.

— Так. Он сказал: «Давай встретимся у метро на площади Революции. Мне все равно туда надо». Вот так он сказал.

Значит, он получил фотографии, а после встретился. Если бы он их получил в фотоателье недалеко от своего дома, то зачем было бы ему привозить? Но он мог и доро́гой взять?

— Какие они из себя?

— Коричневые, сделаны хорошо.

— Сколько?

— Шесть штук.

Значит, получил все.

— Из пакета вынимал?

— Да.

Мне виделся Виктор с его усишками, прической, голубыми штанами. Окраинный пижон. Любитель сниматься в художественных фотоателье. Конечно, уж если заказывать, то только в центре, в одном из лучших ателье. Получил несколько дней назад. А заказал? По меньшей мере с месяц, а то и больше. Так. Получил, расписавшись в квитанции. В которой указан и адрес. Если не соврал. А зачем ему врать? Кто думает скрыться, тот не заказывает свое изображение в шести экземплярах. При квитанции негативы должны сохраниться. А может, и контрольные отпечатки.

— Пошли, — сказал я Лиде.

Сначала мы зашли в самую что ни на есть центральную фотографию. В доме, где известная гостиница и кинотеатр.

Ателье коричневых фотографий не делало. Очень хорошо. Меньше проверять.

Другое располагалось в проезде, где знаменитый театр. Думаю, здесь он не снимался. Но все равно проверим. Уж очень не хотелось идти сразу туда, где, по моему мнению, он фотографировался. Лучше начать с неудачи, чтоб в запасе была надежда.

— Фотографироваться будете раздельно или вместе? — спросила женщина в халатике, отвечая на вопрос, делают ли у них коричневые снимки 18 на 24.

— Мы не фотографироваться. Мне нужен заведующий. По делу.

— Нас совсем недавно проверяли, — смешался заведующий, увидев мое удостоверение.

— И отлично. Значит, все хранится в порядке.

— Какой же может быть порядок после проверки? — развел он руками.

— Ну хотя бы целы негативы? За последние три-четыре месяца.

— Конечно, целы, куда им деваться?

— Прекрасно. Нам нужно по негативам и контрольным отпечаткам найти одного человека. И только. Можно это?

— Ради бога. Но негативов — тысячи.

— Хоть десять тысяч.

Копались мы до позднего вечера. Перебирали фотографии, смотрели негативы на свет. И с усиками, и без усиков, и с прическами, и с головами, как бильярдные шары. В глазах рябило. Поиски были безрезультатными.

Пятница

Не знаю, посещают ли эту фотостудию москвичи, но приезжие туда идут хорошо. Привлекают их в основном тарелки с фотографиями, выставленные в витрине.

Внутри элегантно. Это несколько отпугивает приезжего клиента, но не такого, как Виктор. Здесь ему и сниматься.

Нам выложили четыреста негативов и контрольных отпечатков. На что я сразу обратил внимание, так это на исключительный порядок. Все уложено по номерам, датам, в аккуратные зеленые пакетики.

Стали смотреть фотографии. Женщин сразу откладывали в сторонку. Кончив первую сотню, я потянулся, распрямляя затекшие плечи, и передал еще несколько пачек Лиде.

Но смотреть дальше не пришлось. Лида вскрикнула. И оттолкнула снимок от себя.

— Виктор!

Верно. На нас смотрел Виктор.

— Что же вы испугались? Я же предупредил, что пойдем за ним, — сказал я весело. — Сейчас составим протокол. По всем правилам.

Я подозвал двух работниц студии и составил протокол выемки. Все подписались. После чего я изъял фотографии вместе с квитанцией и негативами.

— А если клиент спросит? Иногда просят изготовить дополнительные снимки, — озабоченно предупредила заведующая.

— В ближайшие годы, надеюсь, он вас не побеспокоит. Во всяком случае он их всегда найдет в уголовном деле. Мы его предупредим.

Адрес на квитанции записан четко.

Хотелось мчаться на Петровку, но я шел медленно, смакуя каждый шаг. Синело осеннее небо, шумели автомобили, толпились люди. Где-то работал, отдыхал или так же вот шагал он. Уверенный, что не найдут, что ушел от наказания, от возмездия. Такая ложная уверенность и мешает остановиться вовремя. А он уже был у меня в кармане, как мальчик с пальчик. В зеленом пакетике.

Лиду я сразу же отпустил. До завтра. Я не сказал ей ни его адреса, ни фамилии. Знать это положено только мне. Для гарантии от всяких случайностей.

Сейчас пойду и поплотнее пообедаю. Работать до поздней ночи. Надо еще зайти в университет на юридический факультет найти Свету и Юру. Я не хотел их обижать.

— Ребята, сегодня я буду задерживать Виктора.

— Уже! — вскрикнула Света. — Так быстро?

— Быстро? Неделя прошла. Так желаете со мной?

— Еще бы! — пробасил Юра.

— Не торопитесь, — сказал я. — Виктор скорей всего на работе, а мне еще нужно кое-какие справки навести. Так что к концу рабочего дня жду. Договорились?

В кабинете тихо, прохладно. Еще не топят. Михаила опять нет. Ладно, будет ему сюрприз.

Позвонил в адресное бюро. Виктор не обманул приемщицу фотостудии. Адрес точный. Теперь я узнал и год рождения, и где он родился. Даже подсказали место работы. Богатые сведения.

Обзвонил техникумы. Не учился Виктор Полухин ни в одном из них. Наврал, значит, Лиде.

Позвонил и к нему на работу, в отдел кадров. Сказали, работает в первую смену. Заводской люд обычно с работы идет домой. Помыться, переодеться. Тем более если живут рядом. Полухин жил в заводских домах, недалеко.

— Кто еще едет? — спросил подполковник Илья Степанович Лошак.

— Володя Зимин, водитель. Боевой парень, заменит любого оперативника.

— Ну, ну, — сказал Лошак скептически. — Смотри у меня.

— Буду смотреть, Илья Степанович.

Подъехали к дому Полухина.

Ребят оставил у подъезда. Сам с шофером вошел в парадное. Поднимаясь по лестнице, услышал чьи-то шаги, кто-то спускался. Лестница узкая. Мимо почти вплотную прошел парень, неся два ведра с мусором. Кирпичи, штукатурка.

— Скажите, сороковая квартира на пятом? — спросил парня. Я спустился на пару ступенек и теперь стоял лицом к липу с ним. Очень мне хотелось подергать его за левый усик. Еле удержался.

— На четвертом, — ответил довольно спокойно парень, точнее, Полухин Виктор. Фотографиям все же можно доверять. Он жил в сорок третьей. Но я спросил:

— А ваша?

— А зачем вам моя?

— Для верности, Полухин.

— Да, я Полухин, а в чем дело?

— Поставьте ведра и поднимите руки. Повыше. Вот так. И не вздумайте опустить.

Он не стал мешкать. Похлопав его по карманам, я разрешил опустить руки, взять ведра и нести их обратно в квартиру. А мы пошли следом. Я крикнул в глубину подъезда ребятам, чтобы поднимались вместе с понятыми.

Так и вошли процессией.

Квартира коммунальная. Виктора сразу провели в комнату, предложили сесть.

Для матери Виктора все это было полной неожиданностью. Она сидела на стуле, недоуменно и растерянно переводя взгляд с нас на сына. Женщина ничего не понимала. По правде сказать, не хотелось объяснять. Предъявил постановление:

— Читайте.

— Какой обыск, почему? — еще больше удивилась бедная женщина.

— У сына спросите.

— Витя, что случилось?

Тот пожал плечами. Хотя уже догадался, с чем мы пришли к нему. Постановление прочитал, презрительно фыркнул.

Искали методично, не торопясь. Главное — одежда. Нашли в ящике для грязного белья, в стирку приготовленного. Не опоздали. Вот оно, то, что искали, — бурые пятна на нижней рубашке. В протоколе пишут: «похожие на кровь». Отложил в сторонку. А вот голубые брюки. И на них тоже пятна. Нашел фотографии. Отложил. И пачку писем.

— А письма зачем? — спросил Виктор.

— Пригодятся.

В машине он заявил, что задержание незаконное и мы за это ответим. Я смолчал, на этом наш «диалог» закончился. Когда везу задержанного, не люблю разговаривать. Пусть едет и гадает. Иногда от самых первых слов, даже от места, где они сказаны, зависит многое.

Входная дверь в управление тяжело открылась и глухо стукнула. Шли гулкими, уже ночными коридорами. Открыл дверь кабинета и пригласил Полухина. Света и Юра тоже вошли. Умоляющими глазами просили не выпроваживать их. Я разрешил остаться, усадив их в сторонке.

Открылась третья дверца. Обложка дела.

Но я начал с разборки изъятых писем.

«Привет Алику. Как он там! Устроился ли на работу? Кто еще из нашего двора в Москве?» — пишет знакомый из армии.

— Давно Алик освободился? — задаю первый вопрос.

— С полгода, — отвечает Полухин.

А ведь я не знал, что Алик отбывал срок. Ничего я о нем не знаю. Все расскажет Полухин. Надо только правильно задавать вопросы.

— С кем еще дружите во дворе, кроме него?

— Ни с кем... ни с кем больше.

Не хочет называть дружков. И не надо. Зато я знаю, что Алик в том же доме живет. Сейчас ты скажешь фамилию Алика.

— Случайно, он не судился как Демидов?

— Демидов? Первый раз слышу. Всегда Дашиным был.

И я первый раз слышу, что Алик есть Дашин. Оставляю Полухина на ребят. Можно. У Юры Мигунова разряд по самбо. Выхожу в коридор, отпираю дверь кабинета Максимова. Звоню в адресное и получаю полную справку о Дашине Альберте Николаевиче. Вот и ищи Алика. А он может быть и Александром, и Олегом, и Алексеем.

Возвращаюсь и начинаю допрос по существу.

Виктор не теряется. Он знает, почему задержан. Но пытается отовраться. Допрашивать его нетрудно, но неприятно. Будто скользкую рыбу руками берешь, когда она уже за крючок зацепилась, но еще вырывается, бьется хвостом, головой: туда, сюда.

— ...Не знаком я ни с какой Лидой.

— И в Доме культуры на вечере строителей не были?

— Что из этого? Видел меня кто с ней?

— Между прочим, откуда вы знаете Олега?

— Ага, вот, значит, кто...

Полухин линяет, но еще хорохорится. А я так до Олега и не добрался. Зато из ответа ясно, что Олег информирован о «геройском поступке».

— У нас есть заявление.

— Успела написать? Повздорили мы, поругались. О чем же она пишет? Интересно взглянуть.

Трусит отчаянно, а наглость так и прет. Бодрится. А для чего? В первом раунде быть ему на лопатках.

Смотрю на него, не скрывая презрения.

— Думаю, как может человек дойти до такой подлости. Может, объясните, покаетесь, а?

— Не в чем мне каяться. Это наше с ней дело... мы давно близки.

— Вот оно что? Значит, любовь? А «напарник» ваш? Взгляните-ка лучше на заключение экспертизы.

Делает вид, что его не интересует заключение, но все же не выдерживает, берет. Заметно трясутся пальцы.

— Потом эксперт сопоставит ее группу крови с той, что на вашем бельишке задержалась...

— Алик! Алик пусть рассказывает! — срывается на крик Полухин.

— Не ваша, значит, инициатива была?

— Я не собирался... Не хотел... Что мне будет теперь?

— Ну вот, я вижу, вас это дело заинтересовало, — отвечаю спокойно. Первый раунд кончился, и Витя на лопатках. Скучный противник. — Суд вам будет. А наказание от показаний зависит. Искренность признания, кстати, судом учитывается.

Нельзя сказать, чтобы его «понесло», но оживился. Заикнулся и о чувствах, о женском легкомыслии, поюлил, перед тем как подойти к главному, ну и на Алика свалил.

— Я не хотел, честное слово, не хотел. Он же судимый, вор, шел рядом, ну и шепнул... Ему бы в морду дать. Но... Он же вор — на все способен. Не знаю, как все вышло... Виноват, конечно. Поддался я ему.

Не хотелось пререкаться с ним, мерзко было, противно. Но все же пришлось уточнить кое-какие детали, чтобы сразу же прояснил, не откручивался потом.

Когда пришел за ним конвоир, Полухин обернулся с порога и спросил:

— Гражданин следователь, а нельзя мне жениться на ней?

Не знаю, что он прочел в моем взгляде, но прочел и, главное, понял, наглец, потупился, согнул плечи, так и ушел.

...Инспектор уголовного розыска, которого я застал в отделении своим звонком, принял поручение охотно.

— Все, все будет в ажуре, — ответил, записав адрес Дашина. — И задержим, и обыщем. К утру? А может, пораньше? Ладно, на месте виднее.

Суббота

— Что так долго не приезжали?

Не часто меня встречают таким вопросом, да еще подозреваемые. Дашин поднялся со скамьи в дежурке. Выпрямился.

— Заждался? — спросил я его как старого знакомого.

— Ага, — ответил он искренне.

Прихватили Дашина в полночь. Где-то поздно шатался. Взяли, когда подошел к своему подъезду. И сразу обыск на квартире.

— Нашли что-нибудь? — спрашиваю тихонько инспектора.

— Вот, — показал инспектор на пиджак, валявшийся на стуле. Он поднял его и вывернул рукав. Внизу на подкладке бурая полоска.

— Ваш? — спросил я Дашина.

— Чей же?

— А кровь?

— Наверно, ее.

Отвечает, не таясь. И ухмыляется. Привык или храбрится?

— Вы всегда такой спокойный?

— А что психовать? Вот перед корешами стыдно показаться. Спросят, за что замели?.. — И он махнул рукой. Своеобразный стыд.

Привез я Дашина в управление. И тут же телефонный звонок.

— Люда? Так, так... Пригласите часиков на пять, шесть. Правильно, обо мне ни слова... пусть будет сюрпризом. Хорошо. До вечера. Да. И чай не забудьте заварить.

— А вы тоже, гражданин следователь, время даром не теряете, субботний вечер налаживаете, — с одобрительной ехидцей ввернул Дашин. Он уже решил не отпираться и чувствовал себя вольнее.

Контакт с подозреваемым — важная вещь. Высокомерие здесь ни к чему.

— Не угадал, Дашин. О вас все стараюсь, о вас хлопочу.

— Я никакой Люды не знаю, — насторожился он, — разве ту не Лидкой звали?

— Правильно, Лидой, — отвечаю. — И Олега не знаешь?

— Олега? Нет, не знаю.

Интуитивно чувствую по ответу, что действительно не знает. Не всех же приятелей Полухина должен знать. Но слышать о нем мог.

Дашин все рассказал. Подписывая протокол допроса, попросил:

— С девушкой очной ставки не давайте.

— Боитесь?

— Чего мне бояться? Прошу.

Что это? Стыд? Остатки совести? Любой человек, даже такой, сложен.

— А с ним — дайте, интересно побеседовать.

— Соскучились?

— Мы на воле встречались. Хочу у вас встретиться, получше разглядеть.

Тоже проверяет. Подмывало выложить ему, что Полухин назвал его зачинщиком, но сдержался. Пусть он сам услышит.

Когда конвоир привел Полухина и оставил нас втроем, когда они нервно поздоровались, Дашин взял инициативу на себя:

— Пусть первым начинает.

Стоит ли? Начнет Полухин петлять, Дашин, чего доброго, по его следу потащится. Поддержит. И сговорятся. Риск. Занимайся потом реставрацией правды. Сомневаясь, я все-таки сказал решительно:

— Рассказывайте, Полухин.

И верно, запетлял, замямлил Виктор. Глазами злыми на меня метит. Следователь, мол, виноват, что он на «очень большого друга» показания дает, да ничего не поделаешь. А от записанного отступить боится. И мне угодить и перед Аликом хочет оправдаться.

— Врешь ты все, Витя, — вдруг прервал его Дашин, — врешь.

Полухин понял его по-своему. И истерично закричал:

— Алик, друг! Правда, вру! Заставили, силой заставили! — И ко мне: — Отказываюсь, от всего... Отрицаю! Пишите!

Полухин актерствовал. Но играл неумело, неубедительно.

«И все же, вдруг Дашин дрогнет? — подумал я. — Может, рано очную провожу? Не созрели они для очной. Вот Полухин на допросе бился рыбой скользкой, юлил, потом притих, сознался, а сейчас — на попятный».

— Зачем же так, Полухин: то одно, то другое, — сохраняя спокойствие, сказал я. Зло, конечно, разбирало, но внутренне я был готов к сюрпризам. — Мы сначала разберемся. Я вам сейчас напомню ваши показания.

— Нечего мне напоминать, отрицаю я их!

И тут Алик не подвел, бросил ему, глянув в лицо:

— Не надо, Витя, не вертись. Дело сделано. — И мне: — Свежий он еще, не обстрелянный...

— А ты обстрелянный! — вскинулся Полухин.

— Вот что, падло, заткнись! — Дашин в ответ ему грубо.

— Не понимаю, Алик! — осекся Полухин.

Я молчу, не вмешиваюсь.

— Понимаешь. Показывай, как было, все говори! — приказал Дашин. — Только с самого начала. Когда предложил...

— Я?! Ты же предложил, — трусливо запротестовал Полухин. И уже теперь ко мне повернулся, за поддержкой.

— Я, значит? Вот что, друг. Я ли, ты ли — значения не имеет, оба в дерьме. Но до чего подлость твоя дошла, интересно узнать. Так скажи, кто все затеял?

— Ты затеял! Ты!

Обстановка накалялась.

— Понимаю, гражданин следователь. Его моя судимость вдохновляет. Его, мол, втянул судимый. Маленького мальчика. С судимых спрос больше, а с несудимых какой. Вроде верно рассудил. Неужели вы ему, суке, поверите? Эх, с кем же я связался!.. Что ж, пусть он показывает, а я помолчу, послушаю.

— Ну, Полухин, как же дело было?

— Как было, я уже показал.

— Зачитать?

— Дело ваше.

— Гражданин следователь, разрешите, — загорелся вопросом Дашин.

А почему, собственно, не разрешить?

— Задавай.

Дашин резко повернулся к Полухину и, разделяя слова, задал свой вопрос:

— Говорил мне, что живешь с девкой одной, с этой Лидкой, а она с другим спуталась? Ей, мол, все равно, что с одним, что с двумя... Ну, говорил?! Шлюхой, говорил, была, шлюхой и осталась, говорил? Так отомстить, мол, ей надо, перед тем как бросить, говорил?..

Совесть окрашивает щеки, страх дает бледность. Белее мела стал Виктор.

— А она-то честной оказалась, — продолжал Дашин. У него были свои взгляды на мораль. — Сволочь ты, Витя. И перед ней и передо мной!.. Вот и весь мой вопрос, гражданин следователь.

Магнитофоном мы тогда не пользовались. Но их показания я записал дословно. Конечно, отсеял бранные слова.

Разбит, расплющен был Полухин. Соучастником своим. Не стало противоречий в их показаниях. А раз нет противоречий — отпала и необходимость в очной ставке с Лидой. Так хотелось уберечь ее от этих встреч, но Алика пришлось все же предъявить ей для опознания. Без этого нельзя.

Выстроил я несколько парней вдоль стены, Алика в строй ввел. Лида вошла и указала на него. Он стоял молча, молча и протокол подписал.

Субботу закончил допросом Олега. Найди я его раньше, раскрыл бы преступление с другого конца. В каждом клубке, как его преступник ни запутывает, торчит не один конец. Только нащупать надо его, зацепить и разматывать.

Сам Олег в этом деле никакого участия не принимал. Но свидетелем оказался важным. Всю похвальбу Полухина выложил. И повторил на очной ставке в понедельник.

Преступление было раскрыто.

Закончилась первая неделя после отпуска.

В доли секунды

Они были не одни у переезда через полотно железной дороги, молодые милиционеры Николай Бабаев и Дмитрий Данилкин. Были еще люди, хотя время было позднее, густой октябрьский вечер переходил в ночь.

Увидели «Жигули», которые мчались к переезду, виляя из стороны в сторону, и огни фар мелькали, натыкаясь на деревья. Словно никого не было за рулем или водитель был пьян.

Машина не успела проскочить переезд. Перед самым носом опустился длинный полосатый шлагбаум и загородил дорогу, но автомобиль не остановился. Не сбавляя скорости, он резко свернул влево, чтобы объехать препятствие, и вскочил на переезд. Потом метнулся вправо, потому что впереди, закрывая уже левую сторону, повисло второе полосатое бревно. И, не осилив переезд, застрял.

И шел поезд, хотя его еще не было видно. Дрожали рельсы.

Машина попыталась убраться с пути. Визжа колесами, застрявшими в стальной колее, будто в капкане, она метнулась и затихла.

Поезд шел.

Машина, словно подранок, взмахнула крыльями дверок и выпустила двух мужчин — водителя и пассажира. Оба побежали прочь, подальше от нее и от поезда, который уже выходил на прямую, стучал колесами на стыках, посвистывая, предупреждая.

А крылышки так и не сложились.

У переезда засуетились люди, закричали. Те двое, что проворно скрылись в темноте, тоже ведь были рядом. Они недалеко убежали от своей машины. И не только страшно было им, хотя и остались невредимы, и за машину, — прощай, «Жигуль», и за последствия для них, но и любопытно. Один спрятался за толстым деревом, другой за неплотно прикрытой дверью пристанционного туалета. «Машина застрахована, но что будет за это мне?» — метался в мыслях хозяин. А второго разбирало другое: как он ее наподдаст? Так озорники мальчишки кладут на рельсы банки из-под консервов и ждут, что получится, когда пойдут тяжелые колеса. Думали ли они о людях, что были в поезде?

Три огненных глаза росли и, казалось, полыхали не электрическим светом, а ужасом перед неминуемой бедой. Поезд отчаянно свистел.

...На следственном эксперименте, который мне однажды довелось проводить, когда действия людей сопоставлялись с движением электропоезда, все измерялось на секунды, на доли секунд...

Из толпы кричавших людей выскочили и кинулись к машине двое — Бабаев и Данилкин. Ухватились за бампер, стараясь вырвать колеса из стальных челюстей колеи.

Перед самым наездом на них поезд, так им показалось, притих, словно снаряд перед разрывом... И обрушился. Грохотом, крутым ветром, вонью смазки. Брызгаясь песком, искрами, летевшими от тормозивших, скрежетавших колес, словно от точильного диска.

Но они успели. И он уже мимо, мимо, стук, стук, стук, мимо.

И ушел. Только светили красные огоньки последнего вагона, зажатого темнотой.

Полуоглохший Данилкин машинально шарил по земле руками, отыскивая фуражку, и услышал громкий стон. Он повернулся и увидел Бабаева. Тот лежал у самого полотна.

Данилкин опустился на колени перед Бабаевым и приподнял ему голову. Прижал к себе и осторожно провел рукой по лицу и дальше по телу, ощупывая, проверяя, цел ли он. Если бы Данилкину довелось видеть раздавленного поездом человека, когда уже нельзя ни определить, ни угадать, что лежит перед тобой, может быть, оп так бы не испугался, когда увидел лежавшего товарища.

— Коля! Скажи что-нибудь. Ты жив, Коля? — спросил он с тревогой и надеждой.

Бабаев прошептал что-то.

Данилкин огляделся и только тут заметил машину, о которой уже успел забыть. Она стояла невредимая, целехонькая. И вдруг он почувствовал к ней такую ненависть, будто во всем виновата была она, а не те двое, что трусливо покинули ее и где-то прятались.

Подошло несколько любопытных. Данилкин поднял лицо, искаженное жалостью и гневом, и закричал:

— Что вы стоите?! «Скорую» надо!

Кто-то протянул ему фуражку. Кто-то подставил руки и помог осторожно оттащить Бабаева от полотна. И Данилкин сам побежал вызывать «скорую помощь».

Мокрое дело

Удар был страшный, неожиданный. Предательский удар. Торпеда — и та оставляет след, когда идет к кораблю, и, если им управляют ловко, он избегает столкновения. Топляк же несся в бурной и мутной воде Амура, сливаясь с ней, и был совершенно незаметен. Осев книзу комлем, он выглядывал на самую малость.

Моторная лодка «Казанка», словно птица в пенном размахе глади, вдруг присела на миг. И, ломая снежные крылья, погасив их, перевернулась. В осенней ледяной воде оказались люди. Трое мужчин.

Все, что было потом, походило на настоящую рукопашную, когда всё на последнем пределе: силы, страх, отвага. Где каждый и сам по себе и с теми, кто рядом. Один перед врагами и товарищами. Когда любые понятия о человеке, любые качества его уступают двум главным — мужеству и совести. В эти минуты, секунды, а иногда мгновения решается все. После будет поздно и для мертвого, и для живого. И каким человек проявил себя, таким останется в памяти людей. Трусом или героем. И не исправить уже, не доделать, не повторить.

Лодка не вся ушла под воду, как ни тянул ее тяжелый, захлебнувшийся мотор. Она задрала нос и оставила людям только скобу, приваренную спереди. Предложила как искушение. Потому что троим нельзя взяться за нее двумя руками сразу. Каждому можно уцепиться лишь одной рукой. Да и не всем пальцам найдется место. И еще надо дотянуться. А река увлекала, тащила вниз пудовая тяжесть промокшей одежды.

Они дотянулись. И мимо неслись берега.

— Выберемся, ребята! — выкрикнул Владимир Старовойтов. — Обязательно выберемся.

— Я-то ничего... Только, понимаете, плавать... не умею, — проговорил Рогозин, — а вы плывите... Не бойтесь, я продержусь...

А плыть от этого «спасательного круга» надо было немедля. Пока не окаменели от холода мышцы.

— Эх, Сашка, Сашка, а еще рыбак, — без злобы сказал Васильев. — Ладно уж... лично я два раза тонул... Даже с семьей... И сейчас обойдется.

И пошутил:

— Ты, Сашка, не воды, а рыбьей мести боишься... Видишь, я в третий раз тону, а хоть бы что...

У Рогозина стучали зубы. Васильев прочитал в его глазах страшный вопрос. Сказал строго:

— Не дури, Саша!.. Ты что? Не бросим тебя, друг...

Берега проносились в золоте, густой до синевы зелени, багрянце. Старовойтову виделась за ними тайга. Его тайга. Он был не только капитаном милиции и следователем. Еще и охотником, таежным следопытом. Ни один зверь не мог уйти от него. И вспомнилось ему: «Папа, у тебя есть ружье. Зачем тебе еще пистолет? Ты же из него не стреляешь?..»

Пистолет!.. Все они имели при себе пистолеты. Старовойтов, участковый инспектор милиции Васильев, инспектор ОБХСС Рогозин. Не с гитарой катались по Амуру.

«Открыть стрельбу?.. Услышат. Спасут. Обязательно спасут».

Но слишком разные берега. Свой берег если услышит, то придет на помощь, а другой — чужой. С того берега, может, только ждут выстрелов, и кто знает, чем они вдруг обернутся. Нет, нельзя стрелять. И пистолеты висели лишним грузом.

— Крепитесь, ребята, — подбадривал старший лейтенант Васильев.

— Не унывай, братцы! — закричал Старовойтов. — Стрелять нельзя. Давай лучше петь, погромче. Авось услышат свои.

И он стал петь во весь голос. А может, по старой русской привычке — от отчаяния перед явной гибелью.

Они пели громко, чтобы услышали люди и подали помощь. Скользила песня по вихрящейся глади к берегу. Для нее четыреста метров не расстояние. Но захлестывало горло волной. И слова, как камушки, которые бросают мальчишки, подскакивали и тонули. А те, что долетали до берега, падали в кусты, путались в листьях, глохли. Не прошла песня, не услышали люди.

Лодку несло. Уходили берега. «Тропинку бы под ноги. Таежную. Мягкую от листьев. Ступить ногой. Передохнуть...»

Всё под водой. Поверху лишь головы качаются да свинцовые плечи. И три руки со стеклянными пальцами. Расколются и отпадут. И еще накрыла, прижала огромная серая крышка неба. Все огромно, а ты маленький-маленький.

Поздно плыть, но надо. Кому-то уже одной рукой совсем невозможно держаться.

— Ладно, ребята. Снимайте с меня телогрейку. Я плаваю хорошо. Поищу помощь на берегу, — выговорил Старовойтов по буквам. Свело скулы.

— А доплывешь? — спросил Васильев, хотя знал: теперь это почти невозможно. Но они поделили невозможное. Вопрос — единственная поддержка.

— Доплыву. Стаскивай. — Телогрейка сразу ушла под воду.

— Помогай Саше.

Капитан оторвался от лодки, плавучего ледяного островка.

Он плыл медленно, невыносимо долго. Когда осталось не более ста метров, стал зачем-то поднимать руки, будто измерял дно, и Васильев, не отрывавший взгляда, понял, что с ним.

— Плыви, Вася, к нему, — Рогозин еще мог шептать.

Васильев бултыхнулся большим камнем в сторону Старовойтова.

Какое-то время тот еще держался. Не осязая воды, которая то забирала его, то отпускала вдруг, даже выталкивала.

Кадрами сдвинутой киноленты прыгал берег. То свет бил в глаза, то темь наступала. Откуда-то, как обрывки телеграмм, прилетали мысли о самых близких, родных людях. Жене и детях... «Кого-то она спасает сейчас?.. Перевязку... Укол... В его тело не вошла бы ни одна игла. Тепла... Дай мне тепла!.. Ребята на уроках. Тянут руки...»

И он тянул руки. Думал, они высоко-высоко...

Еще взмах. Еще рывок. Васильев поднял глаза. Кругом никого. Только гладь крутится, как кипяток в котле. Старовойтова как не было. Ему стало страшно. От горя и одиночества. И он обернулся назад. К Рогозину.

«Почему так близко лодка? Плыл я или не плыл?»

Он только бил руками. Но сила, которую вкладывал во взмахи, заставляла думать, что он несется.

Рогозин держался на кончиках пальцев. Вот-вот соскользнет. Скорей к нему. Только не оставаться одному.

...Их нашли слишком поздно.

Васильев держался за ручку один. Двумя руками. И хотя был почти без сознания, его оторвали с трудом. С трудом отняли у него и Рогозина. Васильев схватил лейтенанта за ворот телогрейки зубами и застыл. Так в прошедшую войну сжимали зубами концы оборванного взрывом провода связисты. Но Рогозин был уже мертв.

* * *

— Юрий Михайлович, дело принимать вам, — сказал начальник следственного отдела Евсеев старшему следователю Мамаю. И добавил непривычно сурово: — И надо сделать все, чтобы преступники не ушли от ответственности.

Подполковник Евсеев не любил громких слов. Он знал, что следователи делали все, чтобы виновные понесли заслуженное наказание, а невиновные не пострадали. Но сейчас был исключительный случай. Дела, которое он поручил капитану Мамаю, не было. Оно утонуло. Вместе с тем, кто расследовал его, собирая по крупицам доказательства.

Малые крупицы в отдельности вместе спаялись в довольно тяжелый слиток. Тяжелый и в прямом смысле. Вот почему, как вспоминал потом инспектор Васильев, капитан Старовойтов загребал не двумя, а одной рукой. И как схватился за лодку одной рукой, так и не менял ее, хотя жег нестерпимый холод, и помощи не просил. Поручил Рогозина Васильеву, а на себя взял чемодан с документами.

Следователь Юрий Мамай правильно понял начальника. Если виновные уйдут от законной кары, это будет не только провал следствия, но и преступлением перед теми, кто их разоблачил и погиб.

Он принял дело, доказательства по которому день за днем искали в Амуре милиционеры, пограничники, матросы, вертолетчики, местные жители. И считал это тяжелое, трудновыполнимое поручение большим доверием и был обязан его оправдать.

...Совхоз строился, нуждался в рабочих руках. Свои услуги предложили «дикие» строители — бригада «шабашников». Это были деловые парни с сильной мускулатурой, но слабо развитым общественным сознанием. Они могли без счета класть кирпич, тесать бесконечные бревна, вязать стальные корзины арматуры. Они способны были работать до седьмого пота. И так же торговаться за каждую лишнюю копейку. Как и все рабочие люди, они садились за стол, вымыв руки. Но все равно оставалась грязь. Ворохов и его соучастник начисляли им зарплату сверх всякой меры. А потом забирали медвежью долю. «Дикари» возвели кое-какие постройки, но совхозу обошлось это в сорок две тысячи рублей.

Когда началось следствие, «деловые люди» не сдались без боя. Не пришли с повинной, не покаялись. Они стояли твердо, как хорошая кладка. Разбить эту стену должны были документы, которые везли Старовойтов и его товарищи.

Обвиняемые — бывший директор совхоза Ворохов и прораб Вшивков — оказались в курсе событий, узнали, что утонуло дело. И встречу с новым следователем ждали спокойно. Они даже нагло шутили: «Была вина, да сплыла».

Документы. Но ведь не все они могли погибнуть. Это сомнение было умело введено в сознание некоторых свидетелей. Оно размягчило затвердевшую было почву под их ногами, поколебало. И следователь, используя эту вибрацию, умело и упорно привел их к тому, что они сами вспоминали содержание документов и обстоятельства, связанные с их составлением. Утонули акты ревизий, но оставались копии, они были найдены и изъяты. Утонули счета, но люди, которые их фабриковали и подписывали, были живы, как и те, кто получал по ним деньги. Проводились новые замеры произведенных работ, определялся их объем, оценивалась и суммировалась стоимость сработанного. Итоги сравнивались с выплаченными суммами, а они были известны. И наружу выплывали разрывы. Они требовали объяснений. И тот, кто получил лишние деньги и отдавал часть дельцам, не хотел всё брать на себя и вынужден был давать правдивые показания.

Следователь Мамай изучил характер каждого члена бригады, его сильные и слабые стороны. Нащупав мельчайшую слабинку, цеплялся за нее стальным крючком. И тянул. Осторожно, как стеклодувы тонкие прозрачные нити, ломая только в нужном месте. Иногда же уверенный, что крючок не сорвется, рвал с силой, не испытывая жалости, хотя по натуре он человек добрый. Очень уж необычное было дело.

Мамай был объективным исследователем, предельно спокойным и терпеливым. Но ухмылки обвиняемых выносить было тяжко. Словно камни летели в память погибших. Превозмогая себя, он обращал вспышки гнева в «стоп-сигналы». Спокойствие делало его еще сильнее. И поединок с преступниками, казалось, продолжал схватку на реке.

Он уже не доверял бумаге, записывал показания на магнитофон. И если кто-то отказывался от своих же слов, юлил, упирался, следователь включал магнитофон и предлагал вспомнить. От своего голоса не открестишься.

Стена дрогнула, поддалась, отвалился один кирпич, второй. Да и совесть, видно, еще у ребят оставалась. Не тунеядцы, основа рабочая. И остались где-то семьи, скучали по ним, хотелось домой, а не в другие места. И дети, которым грозила безотцовщина. И уличали на очных ставках Вшивкова и Ворохова.

Но обвиняемые твердили свое:

— Слышали... И музыку вашу слышали на лентах... Вы документы предъявите, которые мы подписывали.

Часть из документов Вшивков успел изорвать еще до начала следствия. Они не только отбивались, переходили в контратаки.

...На двадцатый день офицер в зеленой фуражке положил на стол перед следователем тяжелый, сырой чемодан.

— Нашли ребята, — сказал офицер весело. — Водолазы все дно облазили, но нашли. Получайте... Интересно, что осталось от содержимого. Мы не вскрывали. Побоялись.

Не веря своим глазам, Мамай бросился к чемодану. Осторожно открыл его и увидел спрессованные, сырые листы бумаги.

— Мокрое дело, — невесело пошутил он.

Вооружившись пинцетом и терпением, Мамай бережно, как манускрипты, отнимал листок от листка. Раскладывал. Подсушивал. Подклеивал...

Смешались красители, слились буквы, цифры, подписи.

Пригласили экспертов. Их работу по восстановлению спасенных документов уголовного дела можно было сравнить с реставрацией исторических рукописей... Новейшая криминалистическая техника это позволяет.

— Прошу ознакомиться, — сказал следователь Мамай и положил перед обвиняемыми восстановленные страницы.

Не пропал труд капитана Старовойтова и лейтенанта Рогозина. Реставрированные документы и новые, которые продублировал и собрал майор Мамай, соединились в прочную цепь неопровержимых улик.

Сползали ухмылки, обнажилась растерянность, наглость обернулась страхом.

Закончилось следствие. Дело пошло в суд. И приговор был суровым.

Счастливый билет

Если хочешь быть счастливым, будь им.

Козьма Прутков

Прежде чем постучать в рыжую дверь с черной табличкой «Старший следователь Раев», Вилков долго переминался с ноги на ногу, скреб затылок. Но все же решился.

Он пришел не один. Привел с собой Урлина.

— Вместе затеяли, вместе и пойдем, — сказал он.

— Мне-то зачем? — пытался возражать струхнувший Урлин. Очень не хотелось ему идти к следователю. Как еще тот посмотрит на его роль в этой истории. Но Вилков — сущий медведь, разве вырвешься из его лап, чуть ли не в охапку сгреб. Ума нет, а силы — хоть отбавляй.

— Не пойдешь — на себе понесу! — зарычал Вилков.

Пришлось идти. Перед самым управлением внутренних дел Вилков и сам струхнул, остановился, затоптался.

— Ну и правильно, чего идти, — опять завел свое Урлин. — Сами найдем.

Не скажи он этого, может, Вилков и повернул бы вспять, может, и вовсе махнул рукой. Но слова Урлина словно подстегнули его.

— Нет уж, пошли.

Капитан милиции Раев не успел предложить им сесть, как Вилков прогрохотал:

— Я вот с чем, товарищ начальник. Я, значит, «Волгу» выиграл по лотерейному билету... по денежно-вещевой...

— Поздравляю, — сказал Раев.

— Не с чем. Нету «Волги».

— Угнали?

— Не машину. Билет.

— Билет?

— Да, товарищ начальник.

— Что же все-таки произошло? Раз уж пришли, рассказывайте... Садитесь.

Вилков и Урлин сели.

— Значит, вчера мы были у его приятеля Варейки, — начал Вилков, — они учатся вместе, студенты...

— Вы студент? — спросил Раев Урлина.

— Да, я учусь на третьем курсе в пединституте.

— А вы?

— А я в магазине работаю, грузчиком, — ответил Вилков.

— Рассказывайте дальше, — сказал Раев.

— Зашли мы к этому Варейке, а у того был еще Сысоев, так он назвался, я его впервые увидел. Ну и показал им свой лотерейный билет. Похвалился... А когда мы вышли от них, он, — Вилков кивнул на Урлина, — говорит: «Посмотри-ка на всякий случай, не подменили?» Я посмотрел: билет вроде мой, и номер — сто пятьдесят девять — тот же, и серия — тридцать три тысячи девятьсот, та же. А пригляделся — похолодел.

— Мы сразу побежали к Варейке, — вставил слово Урлин, — а его уже дома нет. Спросили соседа. Тот сказал, что, наверно, уехал к жене, в Куравлево. «А где его приятель, Сысоев», — спросили. «Я, — говорит, — не знаю, как его зовут, но если тот, что утром был, то Варейка будто бы про Киев говорил, вроде в Киев должен был уехать...»

— Мы на вокзал, — продолжал Вилков. — Да где там, их и след простыл.

— Покажите билет, — сказал следователь.

Вилков достал лотерейный билет и протянул следователю. Раев осмотрел внимательно билет. На лицевой стороне были аккуратно наклеены цифровые знаки, вырезанные из другого билета, того же выпуска. На обратной стороне ясно пропечаталась его настоящая серия — 33301 и номер — 047. Явная подделка.

Следователь попросил Урлина выйти в коридор, подождать там.

— Что же все-таки привело вас к Варейке? Зачем пошли к нему? — спросил он Вилкова.

— Я... просто показывал ему билет... хвалился, — смущенно пробормотал тот.

— И многим показывали, перед многими хвалились?

— На работе все знали, а так больше никому.

— Тогда зачем же вы все-таки пошли к Варейке?

Смущенный Вилков не ответил.

— Что же вы молчите? С какой целью вы пошли к Варейке?

Вилков знал, что ему обязательно зададут этот вопрос и что надо будет отвечать на него. Не отмолчишься. Но не решался.

А следователь не торопил:

— Давно вы знаете Варейку?

— Нет, недавно.

— А точнее.

— Меня с ним познакомил Урлин.

— Когда?

— Вчера.

— Значит, до вчерашнего дня вы с Варейкой знакомы не были и билета ему не показывали?

— Точно так.

— Что-то вы не договариваете, Вилков... Мне, например, ясно, что поддельный билет, который вам подсунули взамен вашего, был изготовлен заранее. Значит, кто-то предупредил Варейку, что вы выиграли «Волгу». Так кто же это был, по-вашему?

— Наверно, Урлин.

— Наверно, говорите. А не точно ли? Выходит, они были в сговоре?

— Нет, Урлин не пойдет на это. Мы с ним знакомы еще со школы, вместе учились...

— Но ведь он же позвал? Или вы сами пошли к незнакомому человеку?

— Позвал, конечно, он, но и сам же подсказал: «Посмотри билет, не подделан ли». И ведь не скрылся.

— Ну, скрываться ему некуда. А во-вторых, ваш друг сделал неплохой ход, чтобы реабилитировать себя в ваших глазах... Кстати, сколько прошло времени после тиража?

— Почти месяц.

— И вы целый месяц разгуливали с билетом. Что же вам мешало получить автомашину или деньги?

«И с той и с другой стороны заходит, — подумал Вилков, — окружает. И всё верно, всё к цели...»

В те минуты, когда его палец, спускаясь по цифровой лесенке тиражной таблицы, чуть не проехал заветную строчку, Вилков не думал о столь крупном выигрыше. Известная фраза: «Купи билет — выиграешь «Волгу» звучала для него лишь шуткой. И счастливцы, которым выпадало такое, казались менее реальными, чем марсиане, о них ходили легенды.

Для грузчика продовольственного магазина Вилкова самым доступным, потому и желанным выигрышем был рубль. В это счастье он верил. И когда толстый палец проехал вниз, он, зацепившись взглядом за серию, все же успел затормозить и вернуть палец на место. «Повезло», — просто и коротко выразил он свою нехитрую радость. Ему нужен был не автомобиль «Волга», не холодильник «Ока» или стиральная машина «Кама». А всего лишь безымянный рубль. И обязательно к приходу Регины, продавщицы винной секции. Два остальных рубля были на подходе. Он не знал, у кого они, в чьих руках, но твердо знал, что к одиннадцати утра их принесут.

Вилков мельком взглянул на конец короткой строчки: «автомобиль «Волга». И подумал без зависти: «Кому-то здорово повезло». А номер «159» ему ничего не сказал. Он знал серию своего билета, ее и сличал. С тем бы и пошел в сберкассу, которая была через дом, но решил сличить еще раз. И когда посмотрел на свой билет и на нем увидел «159» — замер, словно током дернуло. «Может, померещилось?» Он отвел глаза, протер их, вернул на строку и приложил билет. Сошлось. Ошибки нет. Вилкову стало жарко. Он расстегнул куртку и рукой, в которой держал газету, вытер лоб.

* * *

Во дворе, где он сидел на ящике из-под марокканских апельсинов, дожидаясь фургона с мясом, никого не было. Прошла старушка с ярко-зеленой сумкой. Он знал старушку, как-то подносил ей мешок с капустой. Вышел из соседнего подъезда мальчик в клетчатом пиджачке с большим прозрачно-красным паровозом. И его он знал — Додик, сын красивой парикмахерши. Мальчик покатал паровоз по лужам и скрылся за песочной горкой. С балкона четвертого этажа дома напротив свесилась женщина в желтом халате, потрясла розовую скатерть, махнула ему рукой и скрылась в комнате. Анюта, он был у нее дома, чинил проводку. Все это в память влепилось, а остальное, что было в тот день, утонуло в тумане.

Сначала Вилков крепился, молчал. Механически принимал бело-красные туши и спускал их по скользкому железному желобу в подвал. Ставил ящики со звонкой стеклянной посудой. Носил жестяные коробки с крупой, подкатывал бочки с селедкой. Потом не выдержал, подошел к Регине и рассказал.

Регина не поверила, засмеялась. Тогда он показал ей газету и билет. И она смотрела на него строго и качала головой, будто он поделился не удачей своей, а тяжким горем, и она выражала ему искреннее бабье сочувствие.

— Смотри, Вилков, никому не говори об этом. Лучше иди и сдай в сберкассу, пусть переведут на книжку, — сказала она. — И не вздумай выпить на радостях, слышишь? Смотри, парень, не проворонь счастье.

— Не провороню, Региночка, — сказал он весело. — Буду тебя на «Волге» катать.

В тот день он капли в рот не брал, но радостью своей делился с каждым, кого знал, кого встречал. И, странное дело, все ребята, рабочие магазина и продавцы и примелькавшиеся завсегдатаи винного закутка, — никто не предложил «обмыть» выигрыш. Хлопали по плечу, поздравляли, но советовали идти домой, спрятать билет подальше или сразу сдать в сберкассу для сохранности.

Зато на другой день поджидали с раннего утра. Некоторые как на праздник пришли. Побрившись, одев чистые рубашки. И не было человека, кому бы Вилков не «поднес», с кем бы не выпил на радостях.

— Давай, Вилков, в последний разок. Ведь за рулем не выпьешь.

А вскоре стали давать мудрые советы...

— Я ведь не юрист, товарищ следователь, законов не знаю, я простой рабочий... А тут советчики нашлись, говорят: «Ты что, дурак! Выигрыш получать! Да за твой билет можно получить две «Волги», а не одну». — «Как это так, две «Волги»?» — спрашиваю. А они: «Есть такие дельцы, они за двойную цену у тебя купят билет. Им он позарез нужен, понимаешь, для оправдания»... Вы, конечно, знаете, товарищ следователь, для чего это делается...

— Знаю.

— Заразили меня этими словами. Днем думаю, ночью, поверьте, спать не могу. Как у пьяного, в глазах «Волга» двоится. Хотя все эти дни в рот капли не брал, а пьяным ходил...

— От счастья, что привалило?

— Совсем нет. Одно беспокойство. Деньги, ведь они как снег. То тают в один момент, а то как снежок — покати, а он все толще, все больше... Знаете, как зимой ребятишки баб лепят...

— Вас-то кто таким вылепил? — сказал следователь. — Простой рабочий, законов не знаю. Да разве рабочий человек пойдет на такое дело — жуликов прикрывать? Эх, парень... одних жуликов искал, на других напоролся... Дальше рассказывайте.

— Обратился я к Урлину. Он, конечно, в других сферах вращается, может, знает кого...

— А директор магазина?

— Стрижевский?.. Что вы! К нему с этим делом лучше не заикайся. Не тот человек. Ну вот Урлин и нашел Варейку, а тот обещал свести с таким человеком, кому билет нужен.

— Вилков правильно показал, — подтвердил Урлин, когда пришла его очередь. — Сам я таких людей не знаю, откуда мне знать, а Варейка с нашего факультета, когда я с ним поделился, сказал, что есть такой человек.

— Сысоев?

— Нет. Он сказал: «Есть у меня один делец на примете — за этот листок двенадцать тысяч выложит». Сысоев поддакивал. А если, говорил он, не выйдет с ним, то сведет с другим верным человеком, тот еще больше уплатит.

— Номер и серию билета Варейке вы сказали?

— Я... Впрочем, он мог из газеты узнать... Он сказал, приводи парня с билетом, ну мы и пришли.

— Кто из них взял билет у Вилкова?

— Варейка взял и передал Сысоеву. А тот сказал, что сначала надо билет сфотографировать, чтобы показывать покупателям. Иначе они не поверят.

— Сфотографировали?

— Да. Сысоев ушел с билетом в каморку, у Варейки есть такая, вроде чулана, там и сфотографировали.

— Я сам видел, как он его фотографировал, — сказал Вилков.

— Разве ты видел? — спросил Урлин.

— А как же! Пока ты разговаривал с Варейкой, мы с Сысоевым были в чулане. При мне снимал. Он и билет вернул. Как подменил, я не заметил.

— Пленку проявил? — спросил Урлин.

— При мне не проявлял, может, потом.

* * *

Заявление было принято, оба допрошены. Но прежде чем дать ход розыску людей, похитивших лотерейный билет с крупным выигрышем, необходимо было все же проверить показания Вилкова и его «ходатая». Они вроде бы не вызывали сомнения, да и должны были понимать, во что им может обойтись ложный донос. Но в подобных делах случается всякое, бывают такие повороты, что подчас трудно разобраться, кто есть кто, кто смошенничал, а кого надули и обобрали. Иной сам норовит попасться, ждет приманку, даже ищет ее. А схватит — так ловко обкусает крючок, что и сыт, и губа цела. Если же зацепится и не сорвется, и леску не оборвет, и удилище не сломает, тогда уж, попавшись, покрутившись, обернется жертвой со всеми ее правами. Находятся такие мошенники, что и следствие готовы использовать.

Нельзя было медлить с розыском Варейки и Сысоева. Лотерейный билет — не автомобиль. Его гораздо легче спрятать. Сами не пойдут выигрыш получать, а продать могут.

Вилков на самом деле показывал билет многим, и они подтверждали, что видели билет. Хранил он его не дома, а у знакомой женщины. И она подтвердила.

* * *

Они сидели в маленьком уютном кафе за столиком в углу, потягивали пиво, слушали музыку. Когда «Меломан» замолкал и диск сбрасывал пластинку, один из них вставал, приглаживая рыжеватые волосы и одергивая синюю нейлоновую стеганку, будто она налезала ему на шею, отправлялся к музыкальному автомату.

Выбрав пластинку, он бросал в щель монету, нажимал кнопку и возвращался вразвалочку к соседу по столику, белокурому мужчине, примерно одного с ним возраста, лет двадцати пяти, в желтой замшевой куртке поверх синего свитера.

Народа в кафе прибавилось, стало более шумно и дымно, и рыжего парня уже кое-кто подменял из любителей музыки.

В десять часов вечера в кафе вошли еще двое мужчин. Они направились прямо к стойке, взяли сигареты и, расплатившись, подошли к тем, что сидели в углу. Присели на свободные стулья.

— Здесь занято, — сказал грубовато мужчина в замшевой куртке. — В зале есть свободные места, а мы ждем знакомых...

— Думаю, что вы ждали нас, — пошутил один из присевших и, предупреждая ненужные осложнения, показал удостоверение сотрудника уголовного розыска. — Вот мы и приехали.

— С приездом, — сказал небрежно мужчина в замше, сохраняя спокойствие. — Значит, из уголовного розыска?

— Да, — ответил сотрудник. — За вами.

— Что значит за вами? — возмутился рыжий. — Тут что-то не то.

— Не прикидывайтесь, Бугров, — сказал второй сотрудник. Услышав имя, мужчина в замше вздрогнул. — Не надо суетиться. Ну, так пошли, молодые люди, а то мы и так припозднились. Пока добрались до вас, все Куравлево обегали.

— Официант! — вдруг закричал парень в замшевой куртке. Зря кричал, потому что тот уже стоял рядом. — Сколько с меня?

— За вас уже заплатили, — сказал официант, кивнув на сотрудников уголовного розыска.

— За казенный счет гуляли, — ухмыльнулся мужчина, названный Бугровым.

— Не радуйтесь, Бугров, теперь пива не скоро попробуете...

— Я не радуюсь! Только не лепите мне нахалку... Не выйдет, — продолжал грубить Бугров.

— Позвольте мне все же заплатить за себя, я в ваших услугах не нуждаюсь, — сказал его сосед.

— Ладно, Варейка, не будем мелочиться. А сейчас пошли.

* * *

Когда их привезли в горотдел и рассадили по разным кабинетам, Варейка сразу перешел в контратаку:

— Прежде всего я заявляю, что человека, с которым вы меня незаконно задержали, я увидел сегодня впервые, в кафе, а до этого с ним знаком не был, имя его мне ничего не говорит. Прошу это записать... Во-вторых, прошу объяснить, за что я задержан, в чем меня обвиняют.

— Прежде всего, — ответил инспектор уголовного розыска, — Бугров — ваш давний знакомый. Как вам самому известно, он был судим за грабежи и отбывал наказание вместе с вами в одной колонии, где вы сидели за кражу, подделку документов и хранение огнестрельного оружия. Я не ошибся?.. Еще будут вопросы?

— Вы не ошиблись, — сказал Варейка довольно спокойно. Его не сильно смутила осведомленность инспектора. И все же он был удивлен, как скоро работники милиции установили эти данные и как быстро сумели разыскать их самих. — А вопросы будут... Сколько можно охотиться за людьми, которые когда-то по молодости лет в чем-то провинились, но честно отбыли свой срок наказания и теперь желают только одного, чтобы их оставили в покое?.. Знали бы вы, что мне пришлось испытать, пока я не наладил свою жизнь, не поступил в институт.

И так как инспектор молчал, Варейка счел нужным продолжить:

— Спрашивается, хорош бы я был, если бы отпихнул человека, у которого нет крова и работы...

— Человека без определенных занятий и места жительства.

— Вот именно, это на вашем милицейском языке. А по мне — Бугров глубоко несчастный человек. Но он спал со мной рядом на нарах, вместе отрабатывал норму и делился последней пайкой. И теперь, когда я устроен, когда у меня есть все — семья, дом, любимая учеба, я должен его оттолкнуть?

— Но вы же сами от него отказывались...

— Для его же пользы. Откуда мне знать, что вы ему вяжете.

— Не прикидывайтесь, Варейка. Вы прекрасно знаете, в связи с чем вас задержали.

— Нет. Ведь вы не ответили на мой второй вопрос.

— Я отвечу, Варейка, но вы лишитесь последней возможности самому рассказать правду. С первой строчки допроса.

— С первой строчки? Не делайте из меня идиота, инспектор. Не забывайте, что и мне пришлось в свое время черпануть из юридической науки.

— Ну что ж, посмотрим, пошли ли вам на пользу ваши юридические семинары. Для начала расскажите, каким образом вы вместе с Бугровым, называвшим себя Сысоевым, подделали билет денежно-вещевой лотереи и обманным путем вручили его гражданину Вилкову взамен подлинного билета, на который выпал выигрыш — автомобиль «Волга»? Вам ясен вопрос?

— Я не знаю, как зовут того типа, которого привел ко мне домой мой сокурсник Урлин, но если он Вилков, то этот вопрос вам лучше задать ему. Этот Вилков, к вашему сведению, пришел затем, чтобы мы, то есть я и Урлин, подыскали ему клиента на покупку билета, по которому якобы выпал выигрыш «Волги», причем за двойную цену. Не знаю, рассказывал он вам или нет, но на всякий случай мы сфотографировали билет и вернули. Все остальное ложь!

— Кто фотографировал?

— Бугров. Но это не имеет значения. Он фотографировал моим аппаратом.

— Почему он назвался Сысоевым?

— А это важно? Почему Мариэтта Шагинян называла себя в молодости Джим Доллар?

— Где фотопленка?

— Дай бог, чтобы она была цела. С этого и надо было начинать... Пленка у моей жены, здесь, в Куравлеве. Подъезжайте и заберите. Только осторожнее, не засветите, она еще не проявлена.

* * *

...Дверь открыла молодая миловидная женщина.

— Гражданка Варейкене?

— Да, я.

— Мы из милиции. Ваш муж сказал, что вы храните фотопленку, которую он передал вам сегодня. Это верно?

— Да, пленка у меня. А в чем дело? — взволнованно спросила женщина. — И что с мужем, где он?

— Ваш муж пока у нас, а пленка очень нужна следствию.

— Нужна следствию? Я могу отдать ее вам.

— Пожалуйста.

Варейкене взяла с буфета черный блестящий цилиндрик и отдала инспектору.

— Спасибо, — сказал тот. — Сейчас оформим это протоколом добровольной выдачи.

* * *

— Вот, полюбуйтесь, — сказал эксперт и положил перед следователем Раевым отпечатки с пленки, выданной женой Варейки.

Раев увидел, что на снимках был изображен билет, предъявленный следствию Вилковым. На увеличенных фотографиях хорошо проглядывалась подделка.

— Других снимков нет?

— Нет, только эти. Остальные кадры неотснятые.

— Здорово придумано, — сказал следователь.

— А может, не придумано? — сказал эксперт.

Раев вызвал Бугрова.

— Я снимал тот билет, который мне дали, — ответил Бугров, позевывая. Он проспал всю дорогу в машине, но все равно не выспался, сидел взъерошенный, недовольный. — Других билетов я в руки не брал и не видел. И этот не разглядывал. Попросили снять, я и снял.

Настала очередь Варейки возмущаться.

— Благодарю бога, что я догадался сфотографировать проклятый билет. Мог ли я подумать, что мой сокурсник приведет ко мне в дом мошенника? Негодяй, как вы сами убедились, моими руками пытался продать поддельный билет, да еще втридорога.

— Значит, вы не дали согласие на продажу билета?

— Никакого согласия я не давал. Но если быть откровенным до конца, я не отказал в просьбе. Конечно, если бы встретился подходящий покупатель. Криминального ничего не вижу, а если бы кое-что перепало от этой сделки, то вы же сами знаете материальное положение студента... Надеюсь, теперь вы сами убедились, кто кого обманывал... Я не протестую, хотя скоро уже сутки, как я нахожусь в милиции, всю ночь не спал... Я предпочел бы находиться у жены, успокоить ее. Кстати, как она?

— Как все жены, мужьями которых интересуется милиция.

— Спасибо, утешили. Теперь, я думаю, нам пора распрощаться.

— Но прежде вы дадите объяснения по поводу некоторых интересных предметов, изъятых у вас на здешней квартире.

— Изъятых? У меня произвели обыск?

— Да, с санкции прокурора, — ответил следователь. — А вот что мы нашли у вас.

Он выдвинул ящик стола и вытащил несколько пакетов. Из одного вытряхнул на стол обрезки лотерейных билетов. Из другого — обломки бритвенных лезвий. В невысокой коробочке стоял пластмассовый початый пузырек с клеем.

— Все это находилось в вашем мусорном ящике, — пояснил следователь.

Варейка был обескуражен. Он ответил, не скрывая смущения:

— А правда, что можно сказать, когда такие доказательства находят у тебя в доме?.. Мне остается лишь одобрить вашу оперативность, капитан... Но, — и тут он приободрился, — рук не подниму... Разве я должен отвечать за то, что находят у меня в мое отсутствие?

— При обыске были понятые и работник ЖЭКа, — сказал следователь. — Или вы думаете?..

— Нет, нет, боже упаси! — вскричал Варейка, отталкивая руками воздух. — Я подумал совсем о другом... Когда Урлин приходил с этим к Вилкову, тогда ведь не было представителей власти и понятых. Так кто же подбросил мне эти обрезки и обломки? Себе вы этот вопрос задавали, капитан?

— Но если у Вилкова был настоящий билет, зачем же все это устраивать?! — не выдержал следователь.

— Зачем?.. Но он же хотел два выигрыша. Ему одной «Волги» оказалось мало, или он вам не признался в этом? Или не так?!. И вот, имея как основу настоящий билет, прикрываясь им, он мог не один, а два, три, десяток билетов сфабриковать! Показал целый, всучил липовый, заявлять-то пойдет не всякий. Раз купил за двойную или хотя бы за полуторную цену. Ведь спросят, черт возьми, на какие деньги купил. Дельцы, товарищ капитан, если уж горят, то стойко и молча. Они те же воры, только масштабом крупнее, но с той же психологией. А разве вор пойдет за помощью к правосудию. Нет, у них, у дельцов, свой правеж.

— Но ведь Вилков сам заявил, — следователь не опровергал доводы подозреваемого, а, словно приняв его версию, через спор с ним хотел убедиться в ее основательности.

— Я же его не знаю, товарищ капитан, — сказал Варейка. — На вид — лопух. Билет пропал, куда деваться, жалко, побежал заявлять... Хотя в душу не влезешь... — И он замолчал. Будто сдерживал себя. Но решился:

— Урлин.

— Что — Урлин?

— Его рук дело. Больше ничего не скажу...

Капитан вызвал Урлина.

— Какой билет фотографировался?

— Конечно, тот, что был у Вилкова. Я сам видел.

— Посмотрите на фотоснимки. Они отпечатаны с пленки, изъятой у Варейки.

Урлин взял. В его глазах была растерянность.

— Как передавался билет? Меня интересует очередность.

— Вилков отдал его Варейке, а тот передал Сысоеву.

— Нет, не совсем точно, — возразил следователь. — Сначала билет Вилков передал вам, а вы в свою очередь Варейке. Так они оба показали.

— Какая разница?

— Если бы билет не подменили, это бы не имело значения. Следствию важно узнать, на какой стадии это произошло.

— Вот как! — вспыхнул Урлин. — Уж не подозреваете ли вы меня?

— А почему мне не подозревать вас? — сказал следователь. И спросил: — Вы знали о том, что Варейка был судим?

— Я... знал.

«Даже если ты не виноват, эта встряска пойдет тебе на пользу, — подумал Раев, глядя на струсившего студента. — Интересно, почему ты выбрал такую благородную профессию? И влез в такую грязь. В чем вообще люди видят свое призвание, когда выбирают работу? Наверно, не попал в один вуз, подался в другой. С такой психологией что он подскажет тем молодым, которые стремятся к нему с волнующими их вопросами, за помощью, чему научит? Да разве учат, наставляют, воспитывают лишь юных? Вот, к примеру, обратился к нему Вилков...»

Но еще темнее был для Раева Варейка. «Зачем ему диплом учителя?» — думалось Раеву. Ему даже страшно стало, когда он представил, как такой человек входит в светлый класс, встает перед детьми, которые чистыми, как их сознание, распахнутыми настежь глазами будут смотреть на него и ждать святого слова учителя. Неважно, какой предмет ведет учитель. Он — Учитель, и любое его слово свято, истина. Так понимал Раев звание педагога.

* * *

Шел второй день следствия, и казалось, сделано немало: все участники дела в сборе, есть вещественные доказательства. Но где ясность?

Раздался телефонный звонок. Раев снял трубку. И то, что ему сообщили, внесло в дело еще большую путаницу. Звонил сотрудник республиканского отдела БХСС. Он предупредил Раева, что потерпевшего Вилкова еще до похода к Варейке вызывали в их отдел, где его строго предупредили, чтобы он оставил затею с продажей билета.

— Не разыграл ли он всю эту историю, чтобы замаскировать спекуляцию? — сказал звонивший сотрудник. — Ты ему не слишком доверяй. Может, он уже продал билет... Во всяком случае нас он не послушал.

Раев поблагодарил коллегу.

«Так кто же подменил билет? Сам Вилков? Урлин? Варейка с Бугровым? Или за кем-то из них скрывается пятый, которому поручено хранить билет и представить его следствию, если соучастнику станет худо? — И решил: — Ключ к разгадке — обрезки билетов». И первым вызвал Вилкова.

— Купил один, случайно, вместо сдачи дали, когда за квартиру платил. Я еще брать не хотел, кассирша уговорила, — ответил Вилков.

— У меня билетов не было, — сказал Урлин...

— Не покупал, — ответил Варейка...

— Не имел, — Бугров...

Раев продолжал искать. Беседовал с их товарищами по работе, учебе, соседями. Снова встретился со знакомой Вилкова, допросил Регину.

Встреча с еще одним свидетелем — Яновским, соседом Варейки.

— Да, у меня были билеты, — ответил он. — Погодите... Сейчас посмотрим. У меня ведь были записаны номера.

Свидетель стал листать записную книжку. Раев замер в напряжении.

— Вот запись, — Яновский протянул книжку капитану.

Сколько человек показало, что не имело билетов, сколько не записали номеров, у скольких не совпадали записанные... Капитан смотрел и не верил глазам: 33301—047! Для него это выигрыш не дешевле «Волги». Конечно, иные скажут: «Подумаешь, открытие!» Но не только следователям или сыщикам — ученым, изобретателям, геологам, коллекционерам, всем пытливым людям знакомы эти острые, волнующие моменты.

— «Волгу» не выиграли? — спросил следователь, сдерживая радость.

— Не выпало счастье, — свидетель засмеялся.

Засмеялся и Раев.

Свидетель не знал, зачем у него спрашивали о никому уже не нужных билетах, пустых бумажках. Но он понимал, что они важны для следствия.

— У вас эти билеты не сохранились случайно? — спросил следователь.

— Нет... Впрочем, я хотел уже выбросить, но мой сосед попросил, и я, конечно, дал.

— Какой сосед? — будто не знал Раев, о ком идет речь.

— У меня один сосед, Варейка, — сказал Яновский.

«Варейка! Варейка! Варейка!» — повторял, чуть не пел про себя Раев.

— Я человек не любопытный, но все же спросил, зачем ему пустые билеты, но Варейка не сказал. Помню, у него тогда находился знакомый Сысоев, так его зовут. Тот сказал, что на память. Я торопился, должен был ехать за город и ни к чему было... Дня через три или четыре приходили к ним еще двое молодых людей, они потом еще приходили, спрашивали Варейку и Сысоева, но те уехали. В тот же день и я уехал. Когда вернулся, жена рассказала, что у соседа был обыск, а в связи с чем — не знает.

* * *

— С какими новостями, капитан? — спросил Варейка. — Третьи сутки кончаются, а мы все расстаться не можем. Честно говоря, я соскучился по другим занятиям. Впрочем, это дело — отличнейший пример нарушения законности, о которой сейчас очень много пишут.

Раев лишь покачал головой и спросил:

— Варейка, вы случайно не изучали такой предмет — логику?

— Представьте, интересовался и даже изучал.

— Отлично. Значит, мы быстрее поймем друг друга.

— Что-нибудь новенькое? — оживился Варейка.

— Есть нечто. Но сначала скажите, какие вещи вы привезли с собой, когда явились к жене в Куравлево?

Варейка пожал плечами, но вещи перечислил точно. Раев слушал очень внимательно и заметил, как тот запнулся при описании чемодана: не то черный, не то коричневый.

— Вам знаком гражданин Яновский? — внезапно спросил Раев.

— Да... Он мой сосед, — насторожился Варейка. — Но его нет дома, он в отъезде.

— С какой просьбой вы обращались к нему перед самым его отъездом?

— Он что, вернулся? Ни с чем я к нему не обращался.

— Значит, обращался Бугров? С чем же? Впрочем, вы были оба при этом.

— Что вы от меня хотите на этот раз?

— Хочу убедиться в вашем умении логически мыслить.

— Ну и что показал Яновский?

— А что он мог показать? Я вижу, его показания вас волнуют?

— Меня ничто не волнует.

— Глядя на вас, этого не скажешь... Итак, дело за логикой.

Слова капитана задели. Варейка выпрямился, скрестил руки на груди и, усмехаясь, произнес:

— Да, я говорил с Яновским о билетах... Кажется, я спрашивал, не выиграл ли он что-нибудь... Он сказал, пустой номер и бросил их в ведро для мусора... Да, да, припоминаю, при этом был и Бугров.

— Так кто же из вас копался в ведре? — усмехнулся Раев.

— Ах, черт возьми! Ну да, их взял Бугров. Так вот для чего он просил у меня ножницы и клей! Все ясно! Но когда он успел?

— Вот именно, когда он успел?

— Когда я был в магазине, — быстро ответил Варейка. — Ну да, когда я ходил в магазин. Долго ли вырезать восемь цифр и наклеить... Я же ходил в магазин.

— Ходили, ходили, успокойтесь, — сказал следователь. — Но от кого, как не от вас, Бугров узнал о том, что Вилков выиграл «Волгу» и хочет, чтобы вы нашли покупателя на билет? Что он придет с этим билетом? И его надо было соответствующим образом встретить, то есть с поддельным билетом. А ведь, повторяю, Яновский показал, что именно вы, а не Бугров, попросили у него билеты.

— Мало ли чего старый хрыч покажет, у него склероз, он путает... Или, может, он скажет, какие были номера брошенных билетов. Да! Пусть скажет. Или он их помнит наизусть? — сказал Варейка и нервно засмеялся. Все лезло из него: наглость, страх, хитрость, даже проблески надежды.

— Зачем ему помнить? Они были записаны, — сказал Раев и показал Варейке страничку из записной книжки Яновского. И в глазах Варейки погас лихорадочный блеск. А Раев добавил: — Логически мыслящему человеку нетрудно уяснить, что срок выплаты выигрыша короче срока, который может назначить суд за эту аферу. Не лучше ли его сократить, вернув билет?

Варейка тусклым взглядом смотрел куда-то в сторону и будто не слышал следователя. Но поднял голову и вяло произнес:

— Ищите его сами, капитан... Без меня... А мне уж лучше держаться своей версии, — добавил он, ухмыльнувшись. — Я знаю, вы мне не верите. Вы юрист, но и я — не профан. Мы оба понимаем, что, кроме показаний Яновского, других доказательств против меня у вас нету. Моя версия — Бугров.

— Ваш друг, с которым вы лежали рядом на нарах и делили последнюю пайку.

— В гробу я его видел, гражданин капитан.

Раеву вдруг стало по-человечески жаль Бугрова-Сысоева, этого рыжего неудачливого парня с перебитым носом. Бугров никогда не занимался боксом, как спортом, но в его жизни было столько схваток, как ни у одного приличного боксера-спортсмена. В одной из них ему и перебили нос. Зато он создавал Бугрову известную репутацию; глядя на него, многие сами опускали кулаки. Бугрова это устраивало. Когда он на глухой дорожке парка встречал влюбленную парочку или в темном переулке одинокого прохожего, послабее себя, он не выставлял нож, не грозил словами. Потерпевших пугала грозная физиономия, обычно довольно добродушная. В уголовном досье Бугрова верхом преступлений был «гоп-стоп», что на жаргоне его среды означает грабеж, то есть открытое похищение чужого имущества. Это не требует ни ума, ни сноровки, лишь доли смелости да быстрых ног. Следует отметить, что известная среда относится к специалистам такого рода преступных деяний без особого уважения.

Когда они сошлись, Варейка нарисовал Бугрову синие горизонты, веселые приключения без грубого насилия и опасностей. Конечно, он не скрывал, что возможны неблагоприятные последствия в этой сфере деятельности. «Но риск, — говорил Варейка, — благородное дело. Зато при успехе — не потрепанная дамская сумочка с губной помадой и проездным билетом на трамвай, а солидные дивиденды. Руки, — вещал Варейка в порыве вдохновения, — раздевают человека, но одевает его — ум!» Бугрова ошеломили, покорили рассуждения мудрого приятеля, который не только отбыл срок, но и сумел проникнуть в институт, а это — не грязную тачку катать. Варейка же нашел в нем верного исполнителя и надежного телохранителя.

Подсказал Варейка Бугрову и последнюю фамилию. Парень с перебитым носом взял ее легко. Он привык менять их, не дорожил ими, ведь они не были связаны с родными или каким-то полезным делом для общества. Ни имя не красило этого человека, ни он — имя. За каждым — несколько уголовных историй, не больше. А первая, настоящая фамилия, которую дала мать, казалась утраченной навсегда, с той самой поры, когда не пришла за ним в интернат в одну из суббот, скончавшись в больнице от белой горячки. Отца Бугров не помнил. Была у него еще бабушка, только не знал он ни имени ее, ни адреса. Жила она где-то далеко, на побережье. Совсем маленьким возила его как-то мать к бабушке летом. И осталось в памяти — золотистый горячий песок и серая ровная гладь неглубокого моря. У бабушки было все славно. Но мать поссорилась с ней из-за чего-то, и с той поры он бабушки не видел. И никогда и нигде в его дальнейшей жизни не было ему так тепло и так ласково, как у этой доброй старушки. Но он не назвал бабушку, когда спросили в интернате, кто из родных остался у него. Может, побоялся, а вдруг не признает, оттолкнет, откажется. И все же затаил мечту о встрече с ней; подрасту, думал, сам отыщу ее домик среди сосен у моря. Но еще не успел выйти из интерната, как оказался под судом. Вместе со взрослыми парнями отбирал деньги у пьяных. И на следствии, и на суде спрашивали о родных, но он скрыл бабушку, зачем, думал, позорить. Да и чем поможет она? Шли годы, и ему уже казалось, что и не было ее в его жизни. Не писал, не искал, не знал, с чем заявится, но в глубине души оставлял надежду, что еще жива, что когда-нибудь решится вступить на ее порог. Маленький домик, словно огонек-маячок, которые цепочкой окаймляли берега, горел, теплился в его памяти.

В этом огрубевшем, казалось, окончательно испорченном парне все же проглядывало то наивное, оставшееся от детства, что способно сохранить человека до конца его дней. Словно крепкое зернышко в уже подгнившем яблоке, но готовое в доброй почве прорасти и дать плоды. Не было в нем хитрости, особо рассчитанной корысти, подлости. Все злое, вредное, опасное, вся грязь, накопившаяся в Бугрове, все это было занято у других, и за нажитое расплачивался он с процентами.

Следователь Раев разглядел это и понимал, что за таких молодых людей, как Бугров, еще можно и нужно бороться. Сейчас, на следствии, не полагаясь на то, что кто-то когда-то займется этим лучше, в более подходящих условиях. Но прежде всего, считал следователь, надо было разоблачить и его и его соучастника Варейку до конца, обнажить сущность обоих и показать друг другу во всей наготе. Особенно это необходимо было для Бугрова.

— Думайте, Бугров, думайте, — сказал Раев. — Всё против вас. Загибайте пальцы. Вы были последним, кто держал настоящий билет. Это раз. Вы и фотографировать его взяли, а вернули фальшивый. Это два. Я зачитал вам показания Яновского. Это три. И наконец, что показал ваш лучший друг?.. Вам остается лишь одно смягчающее обстоятельство — выдать билет.

Бугров снес предательство Варейки. Доверяя его уму, он не слишком полагался на его человеческие качества: слепцом Бугров не был. Но сам не решался отплатить тем же.

— Ладно, во всем виноват я, — сказал он.

— Тогда где билет?

— Где билет, я, правда, не знаю.

Но следователь ждал.

— Я только подменил билет...

— А кто подделал его?

Бугров понимал, что следователь все равно вытащит из них всю правду. Но он и сам уже не хотел путать следствие.

— Его работа, — сказал тяжко.

«Я должен сам найти билет. Без их подсказки положить перед ними», — Раев считал это делом чести.

Вместе с инспектором уголовного розыска он проверил всю одежду и обувь подозреваемых. Подкладки, воротники, пояса, стельки, подошвы, каблуки. Каждый шов, каждую складку. В одежде билета не оказалось.

«Где же они спрятали его?»

Произвели повторный обыск на квартире Варейки. Осмотрели мебель, стены, полы, электропроводку, места общего пользования. Все предметы, углы, все щели, каждый дециметр площади. Очень мал билет. Его могли скатать в трубочку, закрутить в шарик... Обыск ничего не дал.

«Билет был при них. Но где? В чем?.. В чемодане... В каком? Коричневом или черном?.. Ага! Варейка подробно описал вещи, но забыл цвет чемодана, с которым явился к жене. Забыл ли?»

Теперь обыск в Куравлеве. С той же тщательностью.

— С каким чемоданом приехал ваш муж в последний раз? — спросил следователь.

Варейкене показала на синий. В ее светлых глазах не было удивления, одна тоска. Она не была в курсе мужниных афер, но разве может близкий человек утаить всё. Это все равно что после грязных следов пол не помыть, а лишь протереть. Останется малое пятнышко, а в глаза лезть будет.

— Вы открывали этот чемодан?

— Нет, — ответила Варейкене, качнув головой.

Все, что лежало в чемодане, было осмотрено, отложено в сторону. Затем следователь отпорол подкладку. Пусто.

Оторвал замки. Отогнул наугольники. Пусто. Осталась ручка.

Он снял ее. Стал разбирать. Это последняя часть от чемодана.

Тоненькая трубочка целлофана.

Развернул...

Лотерейный билет: серия — 33900, номер — 159.

* * *

Раев разложил на своем столе все вещественные доказательства по делу. Получилась целая криминалистическая выставка. Главный экспонат — лотерейный билет Вилкова — лежал в центре, рядом со своим дубликатом.

Первым ввели Варейку. Он уже хотел было небрежно развалиться на стуле, но, увидев билет, вытянул шею и выкатил глаза. Не ожидал. Правой рукой стал нашаривать за собой стул: вдруг почувствовал большую слабость в ногах. Левой потянулся к билету. Но пальцы застучали по стеклу. Оно надежно прикрывало билеты. Ни схватить, ни порвать.

Взгляд его прошелся по столу, фиксируя останки синего чемодана, разломанную ручку. Сел, унимая дрожь, сказал:

— Торжествуете.

Раев подумал: «Сказал ли когда-нибудь этот человек хоть одну фразу без позерства, искренне. Трудно с ним говорить и неприятно. Утомляет...»

— Когда торжествует истина, и на нашу долю кое-что приходится, — сказал Раев просто. И подал Варейке лист бумаги с машинописным текстом и круглой лиловой печатью в правом углу. — Ознакомьтесь и распишитесь.

«Постановление о заключении под стражу», — прочел Варейка.

Побледнел.

— А надо расписываться?

— Ваше дело.

Варейка взял ручку и подписал бумагу.

— Съели меня, — сказал и тяжело вздохнул. — Все рухнуло... Жизнь. Учеба.

— Это была не та учеба, о которой стоит жалеть, — сказал Раев. — Ни вам, ни другим не пошла бы она впрок. Собственно говоря, для чего вам нужен диплом педагога?

— Для диплома, — грубо ответил Варейка.

— Вот именно. Можно сказать, наука не того юношу питала.

В ответ Варейка резанул злым, острым взглядом.

* * *

...Когда билет показали Вилкову, тот посмотрел на него с сомнением, будто не узнал. Смотрел, как хозяин на надоевшего кота-гуляку, который совсем уж потерялся, но, набегавшись, нагулявшись, вдруг вернулся домой. И его уже не хотят признавать и впускать.

Билет лежал под стеклом, недосягаемый, совсем чужой, и Вилков подумал: «Чей же он теперь, кому достанется?»

Раев понял его немой вопрос, но тоже молчал, чего-то ждал.

Потирая влажные, чугунные ладони, опущенные между колен, Вилков почувствовал, как его лицо, плечи, все тело заливает жгучая волна стыда, — давно такого не ощущал, отвык. Хотел спросить, вернут ли ему билет, да осекся. Но когда посмотрел следователю в глаза, один лишь раз взглянул, а свои, казалось, горели, услышал ответ следователя, который все понял:

— Вернут вам билет, Вилков.

— Э-эх! — выдохнул он и смахнул с лица капли пота, а может, другое что.

— Деньгами возьмете? — спросил следователь.

— Нет, товарищ капитан. Ни за что! Если отдадут, — еще не верил он, — машину. Пить окончательно брошу и уйду с этой работы. У меня ведь специальность есть хорошая — электрослесарь. Вернусь на завод, на котором раньше работал. Слово даю.

— Что ж, Вилков, если так решил, значит, выигрыш все равно будет больше.

* * *

...— Нашли?! — воскликнул Бугров, увидев билет. В его голосе было не только удивление, но и восхищение. И с горечью добавил: — Связал меня черт с этими химиками... Ну, что я получил со всего этого марафета? Еще один срок... Гарантия, говорил... Козел проклятый... Гражданин начальник, дайте, пожалуйста, сигаретку, мои все кончились.

Он закурил, затянулся. Выпустил колечко дыма. Следил, как оно медленно расширялось, таяло. Пустил второе, третье. Он словно прощался с какой-то ведомой только ему, никаким следствием не раскрытой, туманной мечтой, голубой, как этот дымок.

— Колеса. Задавили меня «Волгой», — сказал он.

— На что вы все-таки рассчитывали? — спросил следователь. — Ведь в любой сберкассе, куда бы вы ни предъявили билет, его бы задержали, и плакали для вас денежки. Лопнула бы затея.

— Мы не думали, что Вилков сразу побежит в милицию. Варейка сказал: «Если заметит подделку, все равно побоится заявить...» А потом, мы сами бы не стали получать выигрыш. Сплавили бы билет подходящему покупателю, был такой у Варейки. А тот уж пускай сам со сберкассами воюет. Да и он бы не заявил. Такие не заявляют. Они же сами жулики. — Он вздохнул. — Сгубила нас, гражданин следователь, ваша быстрота.

Бугров не верил в удачу и тогда, когда смотрел, как ловкие пальцы Варейки аккуратненько вырезали бритвой зеленые цифирки из лотерейного билета, отданного соседом, слегка касались их кисточкой с клеем, а затем прикладывали к другому билету. Варейка приговаривал: «Это делается вот так». Не верил и после того, как ловко подсунул Вилкову фальшивку, и тот ушел с ней, не подозревая обмана. И потом, когда соучастник держал билет на ладони и напевал: «Ах ты мой маленький, мой бесценный». И по дороге в Куравлево. И на пороге дома жены Варейки. Дальше его не пустили. И только в кафе, за кружкой пива, под музыку, Бугрову вдруг привиделись проблески той райской жизни, которую посулил ему умудренный наставник, оглушив невероятно крупной добычей, идущей, по его словам, прямо к ним в руки. Но мечты были оборваны милицией.

Он стряхнул горькие мысли, как пепел с сигареты, потому что не умел долго грустить, и сказал залихватским тоном:

— Гражданин начальник, а нельзя пустить меня по делу потерпевшим... от автонаезда?

«Дурак» и теория вероятности

Они резались в карты весь рабочий день. Втроем. Два инспектора уголовного розыска и следователь. В того самого «дорожного дурака», которого еще называют «трынька». Игра азартная, но не опасная, если не передергивать карты и вовремя остановиться. Игра на выдержку.

К вечеру полковник Шкурин вызвал следователя:

— Ну, как, Лукин, результаты?

— Выше двадцати семи не выпадало, товарищ полковник.

— За весь день?

— За весь, товарищ полковник.

— А ведь у тех времени было всего полчаса.

* * *

...Ставчук выбрался из машины. Ему было муторно, как час назад, когда самолет, снижаясь над Новосибирском, одним крылом уперся в тайгу, другим в небо. Но тогда над головой каталось солнце, ослепительное, новенькое, как кольцо новобрачной, а впереди был двухмесячный отпуск. Сейчас же будто и солнце закатилось, а отпуск... Хоть поворачивай назад, на Камчатку...

Вышли и Платонов с Чистяковым.

Он еще не знал этих людей: как зовут, кто такие, откуда. Они познакомились в такси, которое собрало их, попутчиков, направлявшихся из аэропорта в город.

Платонов хлопнул Ставчука по плечу:

— Ничего, приятель, с кем не случается. Помнишь, как в «Пиковой даме» — «Сегодня ты, а завтра я. Ловите миг удачи...». Пойдемте-ка лучше выпьем коньячку. С меня ведь причитается.

Это уж точно, с него причиталось. И Платонов широким жестом указал на ресторан железнодорожного вокзала, к которому они только что подкатили.

Ставчуку было не до выпивки, но поплелся за Платоновым. А тот, подойдя к дверям ресторана, неожиданно передумал.

— Нет, братцы, не успеем. Пора обратно в аэропорт. Боюсь на свой рейс опоздать. Вот вам по десятке. Примите за мое здоровье.

И исчез в толпе.

— Ушел, — тоскливо сказал Чистяков. — Ну, пошли за билетами. Тебе куда?

— В Славгород.

— А мне в Томск.

Он подождал, пока Ставчук брал билет, и уже потом сам обратился в кассу. Но на томский поезд еще не объявляли продажу билетов.

— Эх, долго ждать, целый час. Да и будут ли билеты? Полечу-ка и я самолетом, — решил Чистяков. — А ты уж извини, браток, что так вышло, втянул тебя. Да ведь ты же сам видал, и я продулся в пух и прах.

И тоже скрылся в толпе. А проследи Ставчук за своими случайными попутчиками, заметил бы, как оба они нырнули в ту же машину и покатили к аэропорту.

Его болтало среди вокзальной суеты, как худой челнок на волне. И он ощущал только одно — пустоту. Ставчуку казалось, что не только карманы, но его самого вывернули наизнанку. Лопнули планы, «накрылся» отпуск. За два года. А кто виноват? Сам.

...Он выиграл предыдущий кон — два рубля с мелочью и снова раздал карты. А когда увидел, что к нему привалило, его бросило в жар. Туз, десятка и восьмерка бубен. Двадцать девять очков! Редчайшая удача. Выше может выпасть только тридцать. Если вместо восьмерки придет девятка. Но такое везенье совсем уже нереально... Двадцать девять очков!

Ставчук не был новичком в картежной игре, умел скрывать радость от прихода хороших карт — на подкидном научился. Собравшись, он изобразил полное равнодушие и поставил копейку. Чистяков ответил пятачком. Платонов отсчитал двадцать пять копеек.

Ставчук положил пятьдесят, в два раза больше, и испугался. «Вдруг догадаются, что у меня большие очки, и спасуют? А такая карта пришла, такая карта!..»

Но Чистяков спокойно выложил рубль. А следом Платонов — два. Пошла игра, поехала.

«Хорошо. Значит, и у них есть очки, — понял Ставчук, — но не выше, чем у меня, не может этого быть. Ведь двадцать девять!» И увеличил ставку опять вдвое. «Давайте, ребята, давайте, голубчики, — мысленно подбадривал он партнеров. Его уже забирала лихорадка азарта. — Раскошеливайтесь...»

И «голубчики» не отставали.

Ставчук не был жаден. Рабочий человек, он ничего не привык брать даром. Все, что зарабатывал, зарабатывал честно. И до этого знал только один вид азарта — азарт работы. И ничего не имел против этих случайных для него людей. Но сейчас его словно подменили. Он видел только деньги. Кучку денег на заднем диванчике машины, между ним и Чистяковым, которая росла быстрее, чем скорость такси. Тем более что Платонов попросил «шефа» не торопиться. И деньги шли в руки Ставчука. Большие деньги. Даром.

— Все, — сказал Чистяков, выходя из игры. Он оставил семьсот рублей. — Я — пас.

Когда проигрывает настоящий игрок, на его лице вы не увидите трагедии, самое большее, крякнет от досады или почешет затылок, сказав себе: «Проиграл сегодня — выиграю завтра. Завтра продуюсь — послезавтра повезет. Кто выиграл-то? Да такой же, как и я. Чем он лучше?» Для игрока деньги — совсем иной эквивалент. Когда в игре, он почти, да что почти, совсем забывает их ценность. Не в магазине, не на рынке, где примериваются, прицениваются. Вне игры трояк — целый день жизни: завтрак, обед, ужин. Десятка — рубашка. Пятьдесят — часы. Сто — костюм. В пылу азарта он все готов спустить. Ничего за душой, карманы вывернуты, на кону — часы с руки... Но ведь есть еще пиджак на плечах. А под ним последняя надежда — нательная рубаха. Она придет — карта, последняя, решающая, адски счастливая, и за рубашку все вернет назад и еще кучу денег. Но уходит он голый. С мыслью — до завтра.

Но для Ставчука семьсот рублей — немалые деньги, хотя и он в тумане азарта. Всего на миг скосил он глаза на Чистякова. Увидел в его глазах тоску и на одну секунду, не больше, пожалел его.

Когда Чистяков подсел к ним в машину, он спросил у водителя, нет ли чего почитать. Тот ответил, что нет. Но окажись газетка или журнальчик, Чистяков бы уберегся от проигрыша. Так считал Ставчук. «А впрочем, чего мне его жалеть. Он же первый сунулся с картами. Сначала в «подкидного», а потом в «дорожного». От скуки. Теперь не соскучится».

В банке — две тысячи! Последняя ставка Платонова была триста рублей. «Надо кончать, — решил Ставчук. — И так везет как в сказке». Он взглянул вопросительно на оставшегося партнера. Но Платонов сохранял невозмутимость. «Или у него денег куры не клюют?.. На что рассчитывает? — гадал Ставчук. И усмехнулся: — Посмотрю я на тебя, каким ты станешь, когда увидишь мои карты».

Но чтобы открыть карты, надо обязательно повторить ставку партнера. Иначе весь кон забирает он. Таковы жесткие условия этой игры. Ставчук пошарил в карманах и набрал всего двести девяносто рублей. Ему стало страшно. Неужели из-за какой-то десятки придется спасовать и потерять все?! Он уже схватился за ремешок часов, чтобы предложить их взамен денег за эту последнюю, недостающую для полной ставки очень нужную десятку.

— У меня все, — прошептал он смущенно. — Вот часы... Даже на билет не осталось.

— Ставь уж двести, девяносто отложи на всякий случай на дорогу, — подсказал Чистяков, выручая. — Твоя возьмет — отдашь ему сотню. — И спросил Платонова: — Вы не против?

— Согласны? — с надеждой, просяще спросил Ставчук.

Платонов снисходительно кивнул головой.

«Я уже давно выиграл, дураки!» — ликовал Ставчук. Он торопливо отсчитал дрожащей рукой девяносто рублей, вернул в карман, а двести положил.

И тут же открыл свои карты.

— Двадцать девять! — ахнул восхищенно Чистяков.

Машина вильнула в сторону. Отреагировал водитель. До этого он сидел, будто прилипший к рулю и дороге перед ними.

Платонов показал свои. На его левой ладони, протянутой через спинку переднего сиденья — он сидел рядом с водителем, — лежала девятка, десятка и туз треф.

— Тридцать, — спокойно сказал он. И хотя это было и так видно, добавил: — Считай!

Ставчук и впрямь стал считать, как новичок, очки всего с трех карт. Он почувствовал, что ему не хватает воздуха, он задыхался. Но не он, а Чистяков опустил стекло и стал, как Платонов деньги, жадно всасывать в себя воздух.

Начальник следственного отдела областного управления внутренних дел полковник милиции Шкурин показывал нам Академгородок.

Мы попали в удивительный мир. Не местность, как привыкли мы говорить и писать в служебных документах, а мир. В благоговейную тишину огромного кабинета из свежего воздуха, березовых рощ, корабельных сосен, сквозь стволы которых блеском стекла, бетона и искусной мозаики пробивались здания исследовательских институтов.

Наша «Волга» пробегала мимо уютных разноцветных коттеджей, огней реклам, витрин универмага и высокой модерновой гостиницы. И люди встречались только красивые, стройные, молодые, даже если у кого-то были седые волосы, а на лице морщины. Все, невзирая на возраст, были красивы и молоды. Многие катили перед собой детские коляски или вели за руку малышей.

Кто-то из сидевших в машине, кажется Кукушкин, спросил:

— Алексей Иванович, а помогают ли вам ученые?

— А как же. Иной раз экспертизы проводят — чудо! — ответил Шкурин. — На основе последних научных данных.

— И охотно?

— Охотно, Юрий Александрович. Шутят: чем, мол, читать детективы, лучше самим приобщиться к расследованию. И увлекательно, и полезно...

Тогда полковник Шкурин и рассказал нам о деле картежников.

Конечно, следователь Лукин и его товарищи не забавлялись картежной игрой в рабочее время. Не просто играли. Они экспериментировали. Надо было проверить, сколько раз могут выпасть тридцать и двадцать девять очков, да еще одновременно. Ведь арестованные утверждали, что такое возможно, что это дело случая, а не их ловких рук...

Однако экспериментировать можно сколько угодно, но кроме самого себя, кого убедишь. Сто раз не выпало, а в сто первый — пожалуйста. Может, Платонову как раз и повезло, выпал тот самый счастливый, тысяча первый или второй случай?

Но когда их задержали, то при личном обыске не только у «счастливца», но и у Чистякова нашли деньги Ставчука. Совпали по сериям. Ставчук получал отпускные новенькими, из одной пачки. Платонов вернул Чистякову его «проигрыш», и они разделили пополам то, что «выиграли» у Ставчука. Значит, был сговор до игры, а потом дележ. И совсем не посторонними оказались они друг другу, Платонов и Чистяков, как представились они потерпевшему, и не транзитные пассажиры. А мошенники-гастролеры. К тому же у них нашли более десяти колод карт.

Признался Платонов:

— Чистяков передал Ставчуку для сдачи во второй раз уже подтасованные карты... Мне легло тридцать очков, Ставчуку — двадцать девять. Он и завелся. Думал, разденет нас. Я это знал. И дал Чистякову маяк.

— «Маяк»? — спросил капитан Лукин.

— Да. Сигнал такой. Рукой. Сжать и разжать пальцы. Значит, все в порядке, карта пришла. По-нашему — «маяк».

— А у Чистякова сколько оказалось?

— Не помню. Да и какое это имело значение? Главное, чтобы у Ставчука вышло меньше на очко.

...— Признание признанием, — сказал Шкурин, — но Платонов от него, между прочим, два раза отказывался и снова признавался. Но мы хотели иметь точное, проверенное наукой, обоснование. И тогда обратились в Институт математики Сибирского отделения Академии наук СССР.

— Ого! Так ведь это же задача даже не для студента, — сказал Кукушкин.

— Верно. Но попробуйте положить перед ранее судимыми обвиняемыми заключение, подписанное не ученым-экспертом. Да они его тут же отвергнут. Это уж неуважение, — засмеялся Шкурин.

— Да, я помню одно дело, — сказал Кукушкин, — когда одного полуграмотного вора судили. Сидит за барьером, сам тупой как пень, но хитрый, а перед ним целый сонм ученых-экспертов. Спросил его судья, есть ли у него вопросы к ним. «А как же, — сказал, — конечно, есть». Над его вопросами весь зал смеялся, судья публику успокаивал, а ученые — отвечали. Покуражился.

— Есть артисты.

— Ну, и дали ученые заключение?

— Конечно, — полковник кивнул в сторону стеклянного куба, мимо которого мы проезжали, — заключение дал старший научный сотрудник отдела теории вероятности.

И Алексей Иванович назвал имя известного профессора, доктора физико-математических наук.

— Что же ответил профессор?

— Он подсчитал требуемую вероятность для разных случаев условий этой игры, и оказалось, что вероятность выпадения тридцати очков составила один раз на пять миллионов шестьсот тысяч случаев.

— А одновременного выпадения у двух игроков тридцати и двадцати девяти очков?

— В сто раз меньше. Один раз на пятьсот шестьдесят миллионов.

— Да-а.

...Ветер слегка покачивал верхушки высоченных сосен и сдувал с их шапок первый снежок. А тела берез, казалось, уже облепил снег, весенний, белый, но с черными изъянами. Редкое сочетание — березы и сосны. Один из нас, хотя и одетый не по сезону, в плащ, опустил стекло. И в теплую машину ворвался воздух, такой свежий и вкусный, что хотелось надышаться впрок.

Дверь перед истиной

Когда читали обвинительное заключение, Бондарь не волновался. Он хорошо знал свою вину. Вступительную часть судебного заседания пропустил мимо ушей. Готовил себя к главному — ответу на вопрос судьи: «Признаете ли вы себя виновным?»

«Сейчас я им отвечу, — сдерживал нетерпение Бондарь, — а может, погодить, к концу развернуться?» И посмотрел на адвоката. Но на лице его ничего не прочел. Защитник внимал судье, вдумчиво кивая головой, как бы соглашаясь с заключением от первой до последней строчки. Будто сам его писал, а сейчас лишь следит, чтобы чего-нибудь не пропустили.

Подсудимый перевел взгляд на прокурора.

Прокурор сидел со скучающим видом. Откинувшись назад и склонив голову набок, что-то чертил или рисовал карандашом.

«Под стражу меня не взял, ну и я не подвел, не скрылся. Хотя резонно было и тягу дать. Срок могут отвалить немалый. Но ничего, не отвалят, время даром не потеряно...» И усмехнулся. Нехорошо так, ехидно.

Сидел он к публике спиной, но усмешку его заметили те, что располагались сбоку. Люди глядели и слушали внимательно. По залу прошелестел неодобрительный шумок. Кто-то не сдержался:

— Вот мерзавец, человека убил и еще ухмыляется...

Тишину восстановил громко прозвучавший вопрос судьи. И без паузы, эхом — ответ подсудимого:

— Не признаю! Не виновен!

Судья, повидавший за свою практику всякое и всяких, только брови поднял. Сдержанно сказал:

— Подсудимый, вы имеете право объяснить суду, почему не признаете себя виновным. Однако на следствии вы признали себя виновным полностью?

— Признавал, а теперь отказываюсь и мотивирую. Ведь он на меня первым с топором кинулся. Я испугался, ну и схватил, что под рукой оказалось. Лом попался. Ломом и ударил, защищаясь... — И уже в сторону обвинителя: — Оборонялся.

Все это Бондарь выпалил залпом, давясь словами, будто опасался, что его оборвут, остановят. Но не остановили, не оборвали. Ни обвинитель, хотя по его лицу было заметно, что он недоумевает. Ни судья.

— Потерпевший скончался не от одного удара, — сказал судья. — Вы ему несколько ударов нанесли.

— В запальчивости. Погорячился. От страху.

«На следствии о топоре речи не было», — подумал, листая свои записи, представитель обвинения.

— Свидетелей, конечно, у меня нет, — словно услышав этот вопрос, продолжал между тем Бондарь, — но вещественное доказательство есть.

— Топор? — спросил один из заседателей.

— Нет, граждане судьи... дверь. Можете сами убедиться: он ее всю изрубил. Когда ко мне рвался...

Судья открыл дело на первых страницах.

— В протоколе осмотра ничего не сказано о двери. Значит, на ней и не было ничего подозрительного. Надеюсь, вы читали дело?

— Я уже отвечал, что читал, — Бондарь брал разгон, наливаясь самоуверенностью. — Осмотром не я командовал. Пусть следователь ответит, почему он дверь не отразил. Между прочим, я помню, все фотографировали. А фотографий я в деле не увидел, когда мне его предъявили. Значит, невыгодны были для обвинения фотографии, поэтому и не вложили. А это уж, извините, фальсификация.

Фотографий действительно не было. В протоколе записано одно, подсудимый утверждал обратное. А может, действительно следователь дверь не осматривал или же осматривал, но забыл отразить в протоколе следы от топора. Просто упустил, — писанины и так много. И фотографий почему-то не оказалось, а должны были приобщить, если, конечно, фотографировали.

Так или иначе, весьма серьезное заявление подсудимого требовало проверки. Значит, надо было снова осмотреть дверь. Суд вправе произвести повторный осмотр. Посовещавшись, судьи решили в полном составе выехать к дому Бондаря.

...На следующий день у дома Бондаря полукольцом толпились любопытные. Еще бы. Не так уж часто суд в полном составе выходит на осмотр места происшествия. Правда, от происшествия уже не осталось никаких следов. Но глядеть все же было на что.

Дверь... Дверь была разделана так, что казалось, не один человек, а целый вооруженный топорами легион штурмовал «крепость» Бондаря. Тут и ломом не отобьешься.

Судьи, удостоверившись, что на дверях квартиры подсудимого имелись следы от ударов топором, встали перед вопросом: когда же они появились?

Надо вызвать понятых, которые присутствовали при первом осмотре. Они не могли не запомнить такой впечатляющей картины.

Сейчас от их показаний зависело многое. Они были со следователем, это он их пригласил убедиться в том, что видел сам, предупреждал, чтобы смотрели и хорошо все запоминали.

К тому времени, когда суд вернулся в зал заседаний, успели вызвать и понятых.

К свидетельской трибуне они подходили поочередно. Но отвечали почти слово в слово:

— Да, присутствовали. Да, читали и подписывали...

— Были ли при осмотре замечания с вашей стороны? Заявляли об этом следователю?

— Не было. Какие тут еще замечания?

— Постарайтесь вспомнить, в каком состоянии находилась дверь в квартиру подсудимого?

— Не помним.

— Не заметили на ней следов от ударов топором?

— Может, и были... Может, и не были. Не обратили внимания.

Случись что на людном месте, от любопытных отбою нет. Лезут, протискиваются, на цыпочках из-за спин выглядывают. Когда этих двоих пригласили понятыми, они, гордые оказанным доверием, ходили за следователем по пятам, во все вникали, слушали, понимающе кивали головами. Теперь же, в зале суда, почему-то мнутся, заикаются и не вносят ясности в существо вопроса.

А Бондарю совсем не нужен ясный ответ. Он суду нужен. Бондарю туман милее. Всякое сомнение в его пользу. И он опять просит слова. Для перехода в наступление.

— Граждане судьи, дело-то соседское. Сегодня ссоримся, завтра миримся. В тот раз озверел он, сам не знаю с чего. Вроде бы и трезвый был. И попер на меня... Господи, — вздохнул Бондарь, — лучше бы я убежал.

Чутким ухом уловил он реакцию зала, понял, что перебрал малость. И заюлил:

— Жаль, конечно, очень жаль человека.

Но его мнимая жалость не сомкнулась с той, что в людях была. Наоборот — грозой отозвалась.

— Тише, граждане, — успокаивает судья людей. И объявляет еще один перерыв, до следующего утра.

Возвратившись к себе, прокурор вызвал следователя.

— Где фотографии? Почему не приобщили к делу? И вообще, вы фотографировали место происшествия?

— Фотографировали.

— И дверь тоже?

— Специально нет, но попасть в объектив могла.

— А почему специально не фотографировали?

— А зачем? На ней же не было никаких следов. Это я хорошо помню, иначе бы отразил в протоколе.

— Помните! А вот понятые — не помнят. А подсудимый утверждает обратное. Чем опровергать?

— Но можно найти тех людей, кто видел или хотя бы слышал, как Бондарь рубил дверь после осмотра, — сказал следователь.

— Когда вы их найдете? И кого? По-вашему, он специально приглашал зрителей. «Смотрите, мол, как я к суду готовлюсь». И потом, для того, чтобы их найти, надо же время. Или вы предлагаете вернуть вам дело на доследование?

Нет, этого следователь никак не хотел, это же брак в работе.

— Вы лучше поищите фотографии, если они еще целы.

Они понимали, что встает вопрос о переквалификации преступления. С умышленного убийства, в чем обвиняется Бондарь, на превышение пределов необходимой обороны. Да и останется ли еще превышение? Топор нападавшего — не игрушка.

И оба считали, что, случись оправдание Бондаря, — это будет не торжеством истины, не реабилитацией невиновного, а просто-напросто уйдет от возмездия преступник. Не ради чести мундира думали они об этом и решали, как быть, а ради справедливости. В этом их долг заключается.

И суд тем же долгом связан. Но суд — не следствие. Если суду все ясно, он выносит свое мнение в виде приговора. Обвинительного или оправдательного. А не ясно — возвращает дело на доследование.

«Ни доследования, ни оправдания. Это не решение дела», — думал прокурор.

— Но, может быть, негативы сохранились? — спросил он следователя. — Кто фотографировал, эксперт?

— Нет, следователь из райотдела.

— Вы что же, сами снимать не умеете?

Следователь не ответил. И пошел звонить старшему следователю райотдела внутренних дел Красину.

...Тогда оба — он и Красин — выезжали к дому Бондаря. Получив тревожное сообщение, начальник райотдела, направляя оперативную группу, вызвал Красина.

— Поезжай и ты. Примешь участие в осмотре. Не забудь фотоаппарат.

Начальник, конечно, знал, что этот случай придется расследовать не Красину. Законом установлено, какие преступления должны расследоваться прокуратурой, какие следователями органов внутренних дел. Подобное разделение называется подследственностью. В данном случае были признаки убийства, а убийство положено расследовать прокуратуре.

Для небольшого городка — происшествие чрезвычайное. «Неплохо будет, если на осмотр происшествия поедут двое», — решил тогда начальник райотдела. Следователи вместе все обошли, оглядели. Двор Бондаря, соседский участок, улицу, особенно место, где упал потерпевший. Человека-то уже увезли в больницу... Следы вокруг неровные, дерганые. Словно до приезда оперативной группы где-то совсем рядом заливалась гармошка, а двое плясали под нее, неумело, не в такт, но очень живо. Плясали недолго. Один, оборвав топтание, ушел торопливо — следы его нечеткие, сбитые... А другой... два последних, тяжелых отпечатка каблуков и... нет больше следов.

Один ходил и щелкал затвором фотоаппарата. Пленки не жалел. Все отснял. Место происшествия предстало в разных ракурсах. А потом перешел к дальним планам: тропа, которая уходила от дома, самый дом Бондаря: общий вид, отдельные детали, крыльцо, окна, дверь. И мелким и крупным планом. Его коллега заносил заметки в блокнотик, потом писал протокол. Обстоятельно, не упуская ни одной детали, ни одной маломальской подробности. Если бы он так и дальше вел следствие. Но, заручившись признанием Бондаря, успокоился. Лом изъяли, на железе четкие отпечатки пальцев, кровь потерпевшего. Кажется, все доказательства налицо. И дело представлялось сбитым прочно. А когда получил от товарища фотографии, посмотрел и куда-то положил.

Разыскивая негативы, Красин аж кряхтел от досады. «Как же он так? Не приобщил фотографии».

* * *

— Встать! Суд идет! — объявил секретарь.

Судьи прошли за свой длинный, массивный стол. Сели.

Над головой председательствующего всем хорошо виден резной герб республики.

Сел за свой столик адвокат. Что-то вспомнил, почеркал карандашиком на полях исписанной бумаги, откинулся, вытянув руки вперед.

Уселся подсудимый. Прошло более суток, а у него все тот же независимый вид. Сел, огляделся с подчеркнутой уверенностью в своей правоте.

Прокурор, кажется, собрался тоже сесть, но как только судья объявил заседание продолженным, выпрямился во весь рост, будто спружинил, и заявил:

— Прошу суд осмотреть и приобщить к делу в качестве вещественных доказательств... — И, выйдя из-за своего столика, положил перед судьями пакет, а рядом поставил два блестящих черных цилиндрика. Закончил ходатайство словами: — Фотографии места происшествия и пленку-негатив, с которой они напечатаны. Она сохранилась.

Судьи разобрали снимки. А прокурор пояснил:

— Как вы видите, на них запечатлена и та самая злополучная дверь.

Все в зале волной подались вперед, некоторые с мест привстали. Один Бондарь назад отпрянул.

Судья, разложив веером фотографии перед заседателями и адвокатами, попросил и подсудимого подойти на них взглянуть.

Бондарь взял со стола снимок, словно взялся за раскаленную железку.

— Ваша дверь? — спросил прокурор.

— Моя... — хрипло, без прежнего металлического оттенка в голосе ответил подсудимый.

— Где же на ней разрубы?

— ...

— Вы видите разрубы? — повторил вопрос прокурора судья.

— Нет...

— Когда же они успели появиться? — не отступал прокурор.

— ...

Молчание — не лучший ответ. Но судья не торопил. Не неволил. Он посмотрел поверх Бондаря в зал и спросил, здесь ли понятые. Они находились среди опрошенных свидетелей.

— Прошу и вас подойти, — пригласил судья понятых и протянул им фотографии.

На снимках было изображено то, что они сами на осмотре видели: дверь без единой зарубки, чистая. Один из понятых даже попал в поле зрения объектива и очень хорошо получился — хоть дари на память.

— Помню. Не было зарубов, — ответил понятой. Лицо у него стало пунцовым от стыда.

— Что верно, то верно: чистая была дверь, — сказал другой.

Судья погасил вспышку смеха в зале, укоризненно постучав карандашом, и спросил:

— Точно, хорошо помните?

И опять почти в слово, хотя и поврозь:

— Хорошо... Родные Бондаря упросили: скажите на суде, что ничего, мол, не помните.

Снова зашумели люди. Но уже без смеха. Грозно.

И Бондарю было не до смеха. Ему стало страшно. Путались мысли, глаза бегали. В самый раз ускользнуть, скрыться. Да народ стеной. И такой грозный, что невольно подумалось: «Где у них милиционеры-то?»

Судья успокоил публику. В наступившей тишине негромко, но твердо задал вопрос. Самый первый, на который Бондарь не дал правдивого ответа.

— Признаюсь... — выдавил Бондарь, — не было у него топора...

Он стоял, крепко вцепившись побелевшими пальцами в барьер, огораживающий скамью подсудимых, а ему казалось, что он оседает, ноги не держат. Глянул вперед, а судей не увидел, плыли они куда-то. Говорил, а что — не слышал.

А ведь погубил человека из-за трех метров огородной земли. Вышел спор у них. По мнению Бондаря, эти три метра незаконно отнял у него сосед. У соседа было обратное мнение.

Сосед на клочке этом баньку построил. Банька топилась, раскалялась, сосед парился. Говорят, и Бондаря приглашал попариться. От чистого сердца, говорят, звал. Да и скучно одному. Один пар поддает, другой веничком машет.

Но Бондарь предпочитал обливаться холодным потом. От зависти. Злобой парился, кулаком махал. И растравлял злобу. До того злополучного дня, когда сосед столь неосмотрительно пошутил: «Неужто те три метра тебе покоя не дают?» Вот тогда, раздумывая недолго, и опустил Бондарь лом на его голову.

Все это ему на суде пришлось выложить. Самому. К концу речи стал он уже упирать на чистосердечие. Мол, покаялся от чистого сердца.

Но сильно припозднился Бондарь с «чистосердечием». Подвела его надежда на утрату фотографий. Воспользовавшись тем, что до суда на свободе находился, под стражу не взяли, решил не терять времени даром. Дверь рубил — сколачивал версию свою. Да лопнула она.

...Уводили его милиционеры, раздвигая толпу. Уводили надолго.

Камни королевской балерины

В большой светлой комнате разместилось несколько мужчин. Один сидел за столом и быстро писал. Это был следователь. Двое устроились спиной к окну. Их лица проглядывались слабо. Впрочем, это и необязательно, главное, чтобы не их разглядывали, а они все видели, слышали и удостоверяли. Этих людей пригласили понятыми.

Напротив следователя вдоль стены устроились рядком еще трое. Они были приведены конвоиром и на первый взгляд могли показаться на одно лицо. В темно-серых куртках и брюках, разбитых ботинках без шнурков (один из понятых, щеголеватый молодой человек, разминавший новенькие полусапожки, сумел даже позавидовать: «Небось не жмут») и рубашках, когда-то разной расцветки, но от неумелой стирки ставших сизо-пепельными; и кожа на лицах одного желтоватого оттенка. Казались и роста и возраста одного. Но опять на первый взгляд. Рядком сидели не братья-близнецы, и те, кто видел их раньше, вполне могли различить. И опознать.

Нет смысла более подробно описывать сейчас всех троих. Двое как были, так и останутся вне события. Тот же, ради кого собрали столько народу, еще получит полное описание.

Следователь оторвался от протокола, куда вносил данные о всех пятерых, и попросил одного из понятых сходить еще за одним мужчиной, который томился пока в комнате для свидетелей.

— Прошу вас, — сказал следователь, — позовите потерпевшего. Он в комнате направо, в третьей от выхода.

Потерпевший вошел.

Следователь следил за ним неотрывно и заметил, как глаза вошедшего сцепились с глазами мужчины, что сидел слева, ближе к окну. И словно искра пролетела, зажгла их глаза. «Узнал», — понял следователь.

Но потерпевший сразу разомкнул эту невидимую цепь, будто ток выключил, и на его круглом лице, словно у ночника-совы, погасли глаза.

Следователь, уверенный в положительном ответе потерпевшего, спокойно задал свой первый, обязательный при этом процессуальном действии вопрос, чисто формальный, когда люди хорошо знают друг друга:

— Узнаете ли вы кого-нибудь из предъявляемых граждан?

И приготовился записывать ответ. Но услышал совсем обратное.

— Вроде впервые вижу...

«Как впервые?!» — чуть ли не вырвалось у следователя. Не скрывая удивления, он посмотрел на потерпевшего, а тот продолжал бубнить глухим голосом, будто ему мешали говорить, зажимали рот:

— ...впервые вижу...

И на одно мгновение снова бросил взгляд на того, кто сидел слева, кого предъявляли ему, кого он знал, и уже другим, бодрым, даже нагловатым тоном добавил:

— Нет, никого не узнаю.

* * *

...Левой рукой Лохов держал сетку с ананасами. Их было много, им было тесно, они зло топорщили во все стороны свои зеленые колючие вихры.

От духоты и толкотни Лохов взмок. И соломенная шляпа, которую он использовал вместо веера, не помогала, и фонтан за спиной не освежал, только брызгался.

Он прикрыл глаза, и ему вспомнился Сухуми, куда по настоянию жены они как-то выбрались на отдых. Пока супруга упрямо торговалась насчет цены за комнату, он так же, как сейчас, потел в выходном шевиотовом костюме и черном прорезиненном плаще у фонтана. А вокруг прямо из земли росли ресторанные пальмы. «Видно, на них и зреют они», — решил Лохов, проклиная тропические фрукты, оттянувшие руку, а заодно и жену, пославшую его в Москву за покупками. Впрочем, насчет ананасов не было специальных распоряжений. В этом он проявил инициативу. Жена советовала становиться в самые длинные очереди. «В самых длинных, Степан, — пояснила она, — самый дефицит дают. Становись и бери поболе. Сгодится. Нет, соседям толкнем». За ананасами вился зверский хвост. Но Лохов выстоял и набил ими невероятно растянутую, огромную авоську, похожую на бредень.

Духота и усталость доконали его, и он задремал.

Разбудил его полный чернявый мужчина в рыжей клеенчатой куртке. Он зацепился пуговицей за авоську и пытался освободиться.

Лохов живо насадил шляпу на голову и хлопнул себя по сердцу: «Цел ли бумажник?!. Вроде цел». Но все же сунул руку за пазуху, убедился. Хозяйка на три булавки зашпилила карман, напутствуя: «Рот-то не разевай, Степа, берегись карманников! Полторы тыщи — не мелочь».

Верно, зимой был случай, когда они возили квашеную капусту на Ленинградский рынок. Один солидный гражданин поймал тонкую чужую лапу в собственном кармане. «Не стыдно, такой молодой, а по карманам лазишь?!» — стал укорять мужчина задержанного. А парень ответил нахально: «Это вам должно быть стыдно. Солидный человек, а в кармане — ни копейки». Вокруг засмеялись. Мужчина невольно разжал руку — и наглого парня как ветром сдуло.

Освобождая пуговицу, чернявый ворчал:

— Толкотня проклятая! Сколько народищу! В колхоз бы их! Сколько рабочих рук пропадает! Если бы не запчасти к «Победе», ни в жисть бы сюда не прикатил. С запчастями у нас худо, прямо беда.

Наконец он отцепился от авоськи и вытер скомканным нечистым платком лицо.

— Что ж, в вашем районе автобаз нет? — спросил Лохов.

Чернявый строго взглянул на него, положил платок в карман.

— Нет, братишка, левые не покупаю. Себе дороже. И запчасти отберут и машину, чего доброго, конфискуют.

— Да я так, к слову, — буркнул смущенно Лохов.

— К слову не к слову — это же почва для ворюг да спекулянтов. Бороться с этим надо, беспощадно бороться! Здесь излишки, там нехватка, а кто-то пользуется... Пользуется ведь кто-то, — и он вздохнул глубинно. — Взгляни на очередь. Есть хоть один москвич? Да москвич такие кофты сроду не наденет. Не цвет, а купорос. А в наших южных краях самая мода. Так и вези... Э-эх! Стою я с тобой у фонтана...

Он замолчал, пригорюнился. И вдруг, словно пружинка в нем какая сработала, встрепенулся, подскочил, стал наседать на Лохова.

— Ты трудящийся?!. Покажи руки!

Лохов, подчиняясь, невольно опустил сетку и протянул руки.

— Не ошибся! — сказал мужчина, оглядев его ладони.

— Знамо, не тунеядец, вкалывать приходится, — подтвердил Лохов.

Он плотничал в совхозе. И хотя не пахал, не сеял, но зарабатывал прилично. А главное — древесинка всегда под рукой. Выписывал ее с разрешения, оплачивал, как положено, в кассу, ну, а нагружал, наваливал сам, без лишних глаз. Таким путем и сколотил времянку, точнее, домок в саду. В придачу к каменному, основному. На лето перебирался с семьей в сколоченный, а каменный заполнял дачниками. Они уже с февраля наезжали в разведку, торопились других упредить.

Лохов называл цену, каждый год набавляя, и привычно смотрел на лицо нанимателя, которое вытягивалось, удлинялось, как на экране неотрегулированного телевизора или в комнате смеха в парке культуры и отдыха. Но съемщику было не до смеха. «Дело ваше, хозяин, — прерывал раздумья дачника Лохов. Так уж повелось, что не тех, кто торгует, а тех, кто покупает или нанимает, зовут «хозяин». — Зато все удобства: газ, отопление, душ... А воздух? Бальзамин!» И бледнолицый «хозяин» вручал задаток...

Промышлял Степан и на продаже тюльпанов. С ранней весны зрели они под серебристыми полосами пленки, переливаясь всеми цветами — от лилейно-белого до густо-лилового, самого ценного. По осени же супруги Лоховы скупали в магазинах капусту. Грузили шишковатые, скрипучие кули на левые грузовики и гнали домой. И всей семьей рубили на три здоровенные пузатые бочки. С морковкой, ягодкой. В щи. Под водочку. Но главное — на базар.

Так жил и трудился Степан Лохов.

Теперь стоял он в центре ГУМа, спиной к фонтану, и, прищурившись, вглядывался в наивного краснобая, возможно, как думал Лохов, честного человека, который приехал с юга в столицу с большими деньгами за запчастями к своей заезженной, старенькой «Победе». «Наверно, вся из запчастей, вся с миру по нитке. А впрочем, врет небось, что не добывал запчасти окольным путем, — все же подумал Лохов. — И правильно. Я бы тоже умолчал. Об этом не треплют каждому встречному-поперечному». Но так доверчиво, горячо доказывал что-то мужчина, ища поддержки, что у Лохова путалось сочувствие к нему с недоверием. «Такого и обмануть недолго. Смотря на кого нарвется... А может, лишь прикидывается? Да кто его разберет».

А случайный собеседник наседал:

— Ты вот ответь, зачем приехал, что покупать?!

— Я? Да вот, телевизор...

— Еще что?

— «ЗИЛ».

— У тебя что, холодильника нет?

— Есть, «Саратов».

— Зачем же еще второй?

— Мал он. Пищу не впихнешь.

— Убедил. Еще что?

— Ковер жинка велела присмотреть, поширше...

— Один? Два? Три? Десяток?

— Знамо, один.

— Я к этому и вел. Всё по одному предмету. Потому что ты — нормальный покупатель. Иные по десятку ковров заворачивают. Не спорь. Сам видел, даже подсоблял одному. А таким, как ты, не достаются. Куда только милиция смотрит... — И чернявый оглянулся, словно искал милицию. Но милиции поблизости не оказалось, и он стал еще горячее доказывать правоту своих взглядов.

Лохов между тем не стал бы горевать, если бы не достался ему ковер. Был вполне доволен ковром, который тесть, купив на районном базаре за четвертной, от всего сердца подарил им на свадьбу. Тогда Лохов еще не знал настоящую денежную цену ковру и был от души тронут подарком скаредного тестя. Ковер — загляденье: по голубой реке, обрамленной пышной зеленью, плывут один за другим розовые лебеди. На высоком берегу лежит, опершись на пухлый локоток, грудой бело-розовых зефиров пышнотелая дева. И такими глазами-звездами в душу смотрит! Удобный ковер: мухи засидят, сырой тряпкой протер — и опять как новенький. А от шерстяных моль, — знай выколачивай, новая забота...

— Будьте битте любезен!

Кто-то обратился к ним на непонятном языке. Они обернулись и увидели нестарого мужчину в лиловом пиджаке, голубой сорочке и красном галстуке бабочкой. Из верхнего кармашка пиджака высовывался сиреневый уголок платка.

«Не наш человек», — определил Лохов.

— В чем дело? — спросил незнакомца его собеседник.

— Я есть дойч, — ответил тот вежливо и улыбнулся. — Прошу вас мне помогайт.

— Немец он, — сказал чернявый и спросил: — Из какой Германии, восточной, западной?

— Вест Дойч, Мюнхен, — ответил немец.

Лохов хотел отойти, потянул за рукав собеседника, но спросил из любопытства:

— А чего ему надо от нас?

— Мне битте показайт скупка. Где ест она?

— Ах скупка, — понял чернявый и спросил Лохова: — Где тут поблизости имеется скупка?

— Чего продавать? Какую вещь? Скупок нет, есть комиссионные магазины, — сказал Лохов.

— Нихт комиссионен. Унд скупка есть. Для золото, серебро, бриллианты...

— Такие есть, — сказал Лохов. — А что продавать-то?

— Их хабе цвай бриллиант. Надо продавайт унд покупаль майн фрау манто норка. Ферштейн?

— Ого! Бриллианты! — подивились Лохов и его новый знакомый.

— Не удивляйт. Я не ест богатый турист. Это длинный историй.

— Какая же это история? Интересно, — сказал Лохов.

— Валяй рассказывай, — подбодрил туриста чернявый, — если время есть. У тебя есть время, браток?

— Есть, — ответил Лохов, хотя времени у него было в обрез. Покупки не сделаны и ехать далеко.

— Майн мутер имел мама, гроссмутер. Ферштейн?

— Бабушку? — перевел чернявый.

— Яволь. Этот бабучка был балерин. Прима танцерин. Красив женшин, очень красив.

— Красивая у него была бабка, балериной работала, — снова перевел чернявый.

— Бабучка танцевала королевски опер и бил, стыдно сказать, королевски любовниц.

— Это уж как водится, — заметил Лохов.

— И король жениль на английски принцесс, а бабучку бросаль. Она много плакаль, лил слез.

— Вот гад! Поматросил и бросил, — осудил короля чернявый.

— Гад? Что ест гад?

— Плохой человек, — пояснил Лохов.

— Король не ест плохой человек. Король не можно женить на актрис... Бабучка лил слез, падал на танец, ломаль нога...

— Крепостное право, — вздохнул Лохов.

— Яволь. Но король жалел бабучку, имел свиданий, утешаль и дарил ей цвай бриллиант. Ферштейн?

— Ясное дело, откупился подлец, — сказал чернявый.

— Вот, смотреть, — и внук отставной королевской танцовщицы извлек из кармана своего лилового пиджака бархатную темно-вишневую коробочку. Щелкнул замысловатым замком. Коробка подняла крышку, и они увидели в лунках на атласной подушечке два прозрачных, ослепительно сверкавших камня. На внутренней стороне крышки золотая надпись на нерусском языке, поверх зубчатая коронка.

— И такую вещь загонять?! — воскликнул чернявый.

— Что есть загонять? — не понял немец.

— Продавать, значит, — пояснил Лохов.

— Да. Продавать! — воскликнул внук оставленной любовницы. — Ни майн фатер, ни я не хотель иметь подачка за разбит любовь унд сломан нога. Майн фатер погиб ерстен криг. Бабучка умер цвай год назад. Я продавайт.

— Верно решил, — поддержал гордого внука чернявый. — Но знаешь, чтобы продать в скупку, нужен наш паспорт.

— Ви ест чуткий ман, ви ест хорош человек. Ви сдавайт майн бриллиант, я доверяйт вам.

Приятели переглянулись, замялись.

— Паспортов нет, — объяснил заминку чернявый, — впрочем, сейчас найдем кого-нибудь. Погоди-ка, — и он остановил проходившего мимо молодого человека.

Молодой человек был отчаянно лохмат, с головы до ног. Пегие, нечесаные волосы свисали до плеч, из-под носа тянулись длинные усы. По сильно потертой замшевой курточке там и сям заплаты. От кармашков, пояса, рукавов, будто специально настригли, висела бахрома. И штаны, когда-то ярко-синие, протерлись до полной белизны и завершались естественной бахромой. Лишь глаза его поражали нетронутой чистой синью, как невыцветшие места на брюках.

— Ну? — только и спросил он, когда его остановили.

— У вас есть паспорт? — спросил чернявый.

— А что тебе? — насторожился лохматый парень. — Ты кто, дружинник?

— Да нет, тут такое дело, — ухватил чернявый парня за рукав. — Вот этому зарубежному гостю надо продать одну вещицу в скупку, а у нас нет паспортов при себе. Помогли бы. Ну что вам стоит, если паспорт с собой.

Парень оглядел иностранца с головы до ног, усмехнулся.

— Что за вещь? Может, и так продаст, без скупки?

— Бриллианты у него.

— Так он же валютчик! Вы что, спятили? Я пошел...

— Какой же валютчик, раз в скупку. Свое загоняет, фамильное, от бабки осталось. Верно?

— Бриллиант майн либер гроссмутер, танцерин, — кивнул головой «камрад».

— Похоже, фирмач... Покажите-ка свои караты.

Посмотрев, парень пожал плечами.

— Сроду не видел. Впрочем, в скупке знают, там проверят и оценят. Ладно, пошли. Интересно, сколько они стоят на самом деле.

— А паспорт-то есть у тебя? Покажь, — сказал Лохов.

Парень достал паспорт и показал. Но хозяин сокровищ замялся вдруг и сказал шепотом Лохову, чтобы не услышал парень:

— Я не очшень доверяйт молодой человек. Идите ви с другом.

— Пойдем, что ли? — предложил чернявый Лохову тоже шепотком. — А то правда свистнет. Международный скандал произойдет. Тебя как звать-то? Час болтаем, а не познакомились. Меня — Мишей.

— Степаном.

— Надо, Степа... Дай-ка помогу, оттянули небось руки. И зачем столько ананасов, на свадьбу, что ли, или на поминки?

Лохову самому интересно было, почем ныне идут королевские бриллианты. «Может, у него еще что на продажу найдется?» И он пошел, разделив ношу с Михаилом.

Они вышли из ГУМа, а затем на площадь Свердлова. Пошли к гостинице «Метрополь».

— Для меня у вас ничего не найдется? — спросил парень иностранца.

— О, для вас ест преотличен вещиц. Айн момент! — и показав знаком, чтобы его подождали, иностранец толкнул стеклянную дверь отеля и скрылся за ней. Прошло минут десять. Он вышел и протянул парню блестящую вещицу, отделанную перламутром.

— Ронсон! — восхитился молодой человек. — Газовая! И баллоны к ней есть?

Иностранец кивнул головой. Парень на что-то нажал, из зажигалки вылезла голова льва. Зверь жадно разинул пасть и выдал длинную тугую струю голубого пламени. Ее острие задело волосы Михаила, подпалило.

— Очумел, придурок! — заорал Михаил.

Парень заржал.

— Сколько просите?

— Продавайт бриллиант, дариль вам, — ответил иностранец. Увидев зависть в глазах других, обнадежил: — И ви будет иметь сувенир.

Они зашагали дальше, к Кузнецкому мосту. Поднимаясь вверх по улице, Михаил сказал, оглядываясь:

— Что-то я не вижу здесь никакой скупки.

— Еще немного, сейчас, — сказал парень.

Пройдя еще несколько шагов, они остановились у подъезда высокого дома с вывесками различных учреждений. Но вывески скупки не было.

— Была же здесь, помню. Вот даже след от вывески, — показал парень на стену со свежими следами вырванных костылей. Верно, какую-то вывеску недавно сняли. — Может, переехала? Пойду проверю.

Он вошел в подъезд, где располагались учреждения, и скоро вернулся.

— Ну, конечно, вход со двора.

Они вошли во двор и остановились у одного из подъездов...

* * *

...Неожиданный ответ потерпевшего обескуражил следователя. «С чего это он? — подумал с досадой, зло. — Не хватало новой волокиты».

Вначале следователь не планировал опознания. Думал, обойдется очной ставкой. Обвиняемый и потерпевший подробно расписали друг друга в своих показаниях, и в них почти не было противоречий. Но следователь решил провести опознание. Не ради проверки, для крепости. Вот и закрепил! Глубок фарватер, да нашлась мель. Гладкий ход следствия нарушался, мог и застопориться. Не тупик, но лишняя работа.

«Может, одежда виновата? Или растерялся?.. А чего ему теряться, ведь думал о встрече, хотел или не хотел, а ждал...» Следователь не любил подталкивать человека на допросах. Не толкать, — аккуратно подводить надо. Но сказал:

— Взгляните еще раз, да повнимательней.

— А чего смотреть, — не задерживаясь, ответил потерпевший. — Все на виду.

«Трусит!» — следователь увидел под вызовом страх. Не внезапный, случайный, а таившийся: прорвался ложью и погнал назад, от первоначальных показаний. «Ну что ж, я его сейчас с другой стороны подопру». Следователь не хотел терять инициативу и обратился с вопросом к сидевшему у стены:

— А вы узнаете его?

— Его-то, — ожил мужчина с левого края. Знал, что не соседей по стульям, а именно его спросили. Дотоле он будто дремал, но чутко, как сторожевой пес на пороге.

Оскалив в усмешке белые зубы и хитро прищурившись, ответил вопросом:

— Разрешите вас сначала спросить, гражданин следователь, в качестве кого выступает здесь этот человек. Кто он такой по делу?

— Потерпевший, — ответил следователь с нарочитым удивлением, понимая, к чему тот клонит.

— Ага, значит, потерпевший, — протянул мужчина. И, беспомощно разведя руками, добавил: — Раз он потерпевший, тогда опознать не могу...

* * *

Вошли в подъезд.

Иностранец достал коробочку, передал Лохову.

— Идите мит ним, — указал на Михаила. — Узнавайт цена. Нихт продавайт. Ферштейн?

— Ферштейн, — ответил Михаил.

Поручив парню ананасы, они пошли наверх.

— Доверчивый народец, — сказал Михаил. — Ничего не стоит украсть и убежать.

— А куда скроешься? Тупик, — возразил Лохов.

— Скрыться можно. Вон окно.

— А высота? Разобьешься.

— Отчаянным ворюгам все нипочем, — сказал Михаил. — Они, как волки, и ногу сломают, и кровью изольются, а уйдут, уползут.

Михаил постучал в одну, другую двери. Одна приоткрылась. Выглянул старичок в темном халатике. Лысоватый, бровастый, нос крючочком, очки на лбу. Взглянул пристально, но молча.

— Скажите, дедушка, здесь скупка драгметаллов? — спросил его Михаил.

— Пока здесь, внучек, — ответил старичок. — Но переезжает. Могли убедиться, уже вывеску сняли. Что вы хотели?

— Мы, собственно, прицениться... Вы, случаем, не скупщик будете?

— Я, молодой человек, не скупщик. Я работник «Ювелирторга», оценщик. Если хотите, эксперт по драгметаллам и минералам. У нас сейчас обеденный перерыв.

— Может, взглянете? Торопимся очень, — с этими словами Лохов открыл коробочку.

Оценщик, может, и не обратил бы внимания на просьбу, но невольно задержался взглядом на коробке. Приятели увидели, как у старичка лохматые бровки сперва сдвинулись и сошлись, потом поползли вверх и, не останови он их, ушли бы по лысине к затылку и там затерялись.

— Что я вижу! — обрел дар речи эксперт.

Клюнул пальчиком один из камушков и подбежал к окну, к свету поближе. Не теряя темпа, извлек из кармана черный цилиндрик со стеклом, решительно прилепил к глазу. Лохов видел такие штуки у часовых мастеров.

— Невероятно! — воскликнул старикан и уронил лупу в ладошку. — Где вы их взяли?

— Не взяли, папаша, — сказал Михаил сурово. — Фамильные они. А вы как эксперт назовите цену.

— Цену?.. Дайте-ка сюда! — вскрикнул папаша, протягивая дрожавшие пальцы ко второму камушку, который оставался в коробочке.

— Но-но, отец! — отстранился испуганно Лохов. — И тот взад положь.

— Не груби, Степан! — сказал Михаил. — Дай камни. Он знает, что делает.

Взволнованный эксперт, захватив оба камня, заиграл ими, как ребенок. Рассматривал на свет, дышал на них, грел, катал в ладошках, любовался.

— Поразительно! Вы знаете, что это такое? Если не врут мои глаза, а они, я вам замечу, не врут, то эти камни из коллекции баварского короля Людвига Шестого.

— Знаем. Не мельтеши, отец, — сказал Лохов уверенно, хотя сам был поражен не меньше старика. — Ты цену называй. А их дай-ка сюда пока.

— Цену?! Я не знаю, кто вы и что при вас. Может, револьверы. Но я свободно могу закричать милицию. И я закричу!.. Идите! Пусть вам ОБХСС цену назовет. Я не видел их. И вас не встречал. Идите, молодые люди, гуляйте до поры.

— Отец! — взмолился Михаил. — Ну что ты раскипятился. Мы же заплатим тебе. Только скажи цену. — А Лохова спросил: — Может, и взаправду в ОБХСС?

— Ты что, спятил? — толкнул его Лохов. И к старику: — Они же не краденые, папаша. Ну кто понесет ворованное в государственное торговое предприятие? Нас только оценить попросили.

— Кто вас попросил?

— Хороший человек, приличный. Хозяин их, иностранец. Ему самому неудобно.

Старик подозрительно посмотрел на них, вздохнул, покачал головой.

— Хорошо. Но их надо взвесить, измерить, наконец, заглянуть в каталог. Они же подробно описаны в Берлинском каталоге одна тысяча восемьсот тридцать шестого года. У каждого алмаза своя биография, часто кровавая. Ходили слухи, король тайком от английской принцессы Изольды подарил их своей фаворитке.

— В цвет! — воскликнул Лохов. — Точно, батя! — и восхищенно посмотрел на Михаила.

Снизу заорал парень:

— Скоро вы там?!

— Кто это? — насторожился оценщик.

— Там внизу хозяин дожидается, внук этой фаворитки, — тихонько сказал Лохов.

— Он же из Западной Германии. Почему орет по-нашему? — не успокаивался старичок эксперт.

— Это не он кричал. Это его переводчик, гид, — пояснил Михаил.

— А-а, тогда передайте этому незаконнорожденному внуку, что его товар стоит сорок тысяч.

— Что?! — захрипел Миша.

— Новыми?! — одновременно прошептал Лохов.

— Керенками... Вы, я вижу, впервые имеете дело с бриллиантами. Я пошел есть мой обед. Но учтите, у нас ему дадут меньше, тысяч десять. Таковы расценки.

— Погодите, товарищ эксперт... А вы, то есть лично для себя не купите их? Ну, скажем, за тридцать? — вкрадчиво спросил Миша.

— А зачем? На глаза положить, когда меня в гроб уложат? — спросил старик.

— Зачем же на глаза, папаша, — возразил Лохов, — найдутся любители, купят и по цене. А разница — десять тысяч — кармашек не оттянет.

— Это запрещено, — старичок сделал гримаску.

— А разница? — сказал Михаил. — Ее не только на гроб, на памятник из мрамора хватит. А?

— Да и где взять такие деньги? — эксперт отступал.

— Найдешь, отец, найдешь, — сказал твердо Миша.

Старичок поглядел в пыльное окно, пожевал губками, похожими на нежареные котлетки, сказал вяло:

— За двадцать... Риск, риск.

— По рукам, — сказал быстро Миша, боясь, что старик или передумает, или еще понизит цену.

— И условие, — будто не слышал согласия Михаила старичок. — Я вашего незаконнорожденного принца в глаза не увижу.

— Жди нас, дед, — сказал Миша. — Мы скоро.

Старик нырнул в приоткрытую дверь.

* * *

— Откуда у него такие деньги? — спросил Лохов задумчиво, спускаясь вниз.

— Это не нашего ума... В сейфе. Им же дают на покупку... Которые бутылки из-под родимой принимают от пьющего населения, тем одну сумму выдают, соответственную стеклу. А в скупках, где золото, серебро да такие стеклышки покупают, по товару и наличные. Понимать надо, — объяснил Михаил и спросил вдруг: — Ты лучше скажи, как нам-то быть, Степан?

— Что как?

— Что?.. Все двадцать капиталисту? Кумекай.

— А не совестно... — понял Лохов. Он и сам успел задуматься, да ждал намека, предложения. — Впрочем, ему больше десяти все равно не дадут.

— Именно. А ты — совестно. Небось он и сам эксплуататор, и король его из крепостных кровь сосал. На эти бриллианты слезки, говорит, лила. Да я лучше их ногой раздавлю! Так и говори, дают десять и баста!

— Может, восемь?

— Молодец! — хлопнул его по плечу Михаил. — Нельзя, браток. Откажется. И проверить может.

«Вот она, честность! О хапугах, спекулянтах распространялся. Все одним миром мазаны, — думал Лохов. — Не зря у меня сомнение мелькнуло. Зато с такими дела и обделывать». И стало ему от этого открытия как-то уютно и спокойно.

— Ладно, — согласился. — Порешили на десяти.

И быстро сбежали вниз.

— Он уж волноваться начал, — шепнул парень. — С ума сошли.

— В десять тысяч оценили! — оповестил Лохов владельца бриллиантов, разыгрывая восхищение. И вернул драгоценности.

Немец задумался. Михаил и Степан буравили его глазами. Парень ел ананас. Скупердяй Лохов даже не отреагировал на самоуправство малого.

Немец потер щеки, оттянул воротничок рубашки, поправил бантик. Маялся: «Продавать или нет?»

Михаил скосил глаза в угол к ананасам.

— Отрежь, — коротко сказал парню.

Тот почал второй. Лохов не отреагировал. Михаил принял от малого здоровый, как точильный диск, ананасный круг. Зачавкал, роняя на каменные плиты крупные капли сока.

«Как капусту жрут, свиньи», — все же очнулся Лохов и сурово взглянул на них. Наевшись ананаса, парень играл бахромкой под кармашком. В синих, как китайские чашки, глазах нет сомнения.

А немец все маялся. Маялся и Лохов. «Клюнет? Не клюнет? Сорвется карась!» — будто на ромашке про любовь гадал Степан. «По пяти тысяч на рыло! Хоть бы Миша догадался слово вставить, подтолкнуть фрица».

Догадался Миша. Отбросил длинную, как обруч от бочки, корку, вытер руки о свой скомканный платок, сказал:

— Скупщик предупредил, цена крайняя. Можете сами спросить. А нам надоело прохлаждаться. Аффидерзейн. Пошли, Степан...

— Зогласен, — выдохнул, наконец, немец.

«Что значит даром достались, — Лохов проглотил вздох облегчения, а память накатила тяжелые бочки с капустой. — Сколько надо нарубить, чтобы эдакую сумму набрать. А тюльпаны? По рублику — так целый луг!»

И опять тревога. «А ну отдаст лохмачу. Его же ради паспорта взяли. Сиганет в окошко, сволочь! Оно как раз на другую сторону выходит. За такие гроши и с крыши головой вниз кинешься. А вместе пойти — в долю брать».

Между тем парнишка уже достал паспорт, приготовился.

— Погоди, сынок! — не утерпел Лохов. — И мы с документами! Дело серьезное, а зажигалка, считай, что твоя. Пойдем-ка лучше мы, Миша.

— Нихт, Миша! Миша — заложник! Бриллиант большой цена, — упредил иностранец, от которого не ускользнула решительность Лохова. — И ви залог. Деньги.

Михаил сердито покосился на немца, подмигнул Лохову, мол, шут с ним, в накладе не останемся.

Лохов понял. Сам бы так поступил, окажись на месте хозяина бриллиантов. Отстегнул три жениных булавки. Достал тугой бумажник. Отсчитал пятьсот рублей. Протянул иностранцу. Но тот не взял.

— Нихт. Зовсем мало.

Лохов крякнул и отсчитал еще столько же. Но тот опять не взял.

— Я доверяйт, а ви не доверяйт, — обиделся иностранец. — Варум?

— На, фашистская морда! — прошипел Лохов, отдал последние полтыщи и потряс усохшим бумажником. — Все! Больше ни копейки!

— Верю, — сказал иностранец. И к Михаилу: — И ви довайт!

— Давай, Миша, — сказал и Лохов.

Михаил нехотя достал бумажник, не менее пухлый, и передал хозяину сокровищ с гримасой «на, подавись!».

Немец принял деньги и протянул камешки Лохову. А коробочку оставил, на память о «бабучке».

Ощутив бриллианты в своем кулаке, Лохов с силой сжал пальцы. И вверх по лестнице. Пока владелец не передумал, не остановил.

Его вихрем вынесло на третий этаж. Открыл дверь, из которой выходил старик, заглянул. Но за ней оказался еще коридор с дверями.

«Жрет еще старикашка. Хорошо». И Лохов неслышно отступил на лестничную площадку. Прислушался. Шагов нет. Внизу было тихо. «Ждут. Тоже хорошо». Он подергал оконную раму. Подалась. Обсыпаясь пылью, осторожно открыл окно и влез на подоконник.

Выглянул. Внизу никого. «Верно, на другую сторону». Близко по стене пожарная лестница. «Удача!» Рискуя свалиться в колодец двора, стал тянуться к ней. Рука нащупала, схватила шершавый от ржавчины, теплый железный прут. Отчаянно билось сердце. По спине катил холодный пот. Он перекинул ногу.

«Вниз или вверх и по крышам?.. Вниз, — решил Лохов. — Прощай, Миша, прощай, друг. Перебьешься».

Но ниже лестница оказалась забитой досками, голубыми от дождей и времени. И они обрывались, не достигая земли почти на этаж. Собирая щекой, ладонями, коленями занозы, Лохов стремительно заскользил, понесся вниз и плюхнулся на землю.

Он огляделся, отряхнулся. И на улицу. В толпу...

* * *

— Да, гражданин следователь, — продолжал мужчина, который сидел на опознании с левого края среди троих. Но прежде он насладился всеобщим вниманием к его особе. — Ошибочка вышла с опознанием. Не меня, его надо было посадить промежду двух посторонних. А спросить меня: «Опознаете ли вы этого симпатичного гражданина?» Я бы не стал врать — запираться. Прямо бы сказал: «Опознаю, гражданин следователь! Фамилию, конечно, не знаю, не представлялся, а рожу его, извините, физиономию, очень хорошо запомнил. И имя. Если он, конечно, не наврал...» — И спросил с издевкой: — Что ж ты, Степа, за фруктами своими не вернулся? Скисли, поди, за два месяца, пока тебя искали.

— Подлец ты, Михаил! — огрызнулся Лохов.

— Узнал! — изобразил радость Михаил, пропустив мимо ушей оскорбление. — Наконец-то.

Но сбросил улыбку, спросил сурово:

— А теперь объясни, милый друг, следствию, зачем иностранного гостя обидел, его фамильную реликвию спер?

Лохова аж передернуло. Михаил усмехнулся:

— Мы-то тебя ждали, истомились.

— Не ждали вы, — ответил Лохов неуверенно, с надеждой, что не ждали они.

— Ждали, Степан, — соврал Михаил твердо. — А ты убег.

— Не бегал я.

— Врешь! Мироныч видел, как ты из окна да по лестнице... Ножки-то целы?

— Какой еще Мироныч?

— Старичок. Забыл эксперта-оценщика? Весь твой путь проследил... Тебе еще с ним очную устроят.

— Что ж не ловил?

— Да разве ему с тобой совладать. Ты бы и пристукнуть мог его запросто. Нет?

— Что же ты тогда не ловил?

— Я? — Михаил засмеялся. — Я как увидел, что тебя след простыл, так и сам отвалился, в обратную сторону.

— От меня? — спросил Лохов с новой надеждой.

— Чего мне от тебя бегать. От иностранца, — соврал Михаил еще убедительней. — Вот и получилось, что я вместе с тобой его обокрал. А сижу один... Садись и ты.

И Михаил, повернувшись к своим соседям, добавил:

— Подвиньтесь-ка, ребята. Дайте ему местечко рядышком. Пока его конвоир не заберет.

Ребята охотно потеснились, освободив место Лохову. Один даже сказал радушно:

— Садись, парень, в ногах правды нет.

«Неужели не стекляшки, а бриллианты?» — ожгла Лохова страшная мысль. Не холодным потом, как тогда, у пожарной лестницы, изморозью покрылся. «Что же он-то молчит?» — исподлобья посмотрел на следователя, умоляя подсказать, что отвечать, что делать.

— Садитесь, Лохов, — прервал молчание следователь. — А вы, Стригун, помолчите, хватит.

И Лохов пошел. К тем, у стены, на освобожденное для него местечко.

— Куда вы? — остановил его следователь под дружный хохот присутствовавших и указал на свободный стул у стола.

Следователь писал протокол.

Лохов сидел растерянный, тоскливо глядел в окно, гадал. Со своего места ему был виден лишь красный кирпичный дом, еще деревья дотягивали верхушки веток с последними листьями.

Голова гудела. Мысли шипели, как угли костра, который то раздуют, то зальют, то снова начнут раздувать.

«Стекло или не стекло?! Если стекло, что же не бежал, скажут, в милицию, не заявлял, не требовал искать мошенников, чтобы деньги вернули? Полторы тысячи — не малая сумма... Не заявил. Милиция сама разыскала. Зачем, черт бы их побрал, искали?! Деньги вернуть? Дождешься». Лохов считал, что потерпевших не положено разыскивать, а ищут только обвиняемых. «Экая подозрительная забота. Значит, бриллианты, — решил он. — Эх, купили меня. — Он скосил недобро глаз на следователя. — Потерпевшим признал. Чтобы драгоценности вытянуть. А я, дурак, и клюнул. — И обругал себя нехорошим словом. — А не отдал бы, — тогда обыск».

Ему очень не хотелось обыска. И каменный домина, и крепко сбитая тесовая «времянка», и полированные гарнитуры, и набитые тряпьем шкафы и комоды, даже бочки, отдыхавшие в ожидании нового засола, — все тогда показалось непрочным, зыбким, будто на плывуне, когда неожиданно предстал пред ним представитель власти. «А не найдут, — думал, — опишут, конфискуют, разорят».

Он был из той породы людей, которые не признают такого понятия, как «честь», «честное слово». Для них это лишь способ маскировки, жульничества. Они скорей поверят аферисту, любому проходимцу, чем просто честному человеку. Несмотря на плутовство и лукавство, те понятнее им, как-то ближе, с ними можно столковаться. С властью же не сговоришься. Она тверда и прямолинейна.

Всюду свой расчет и выгода, считал Лохов. Он, казалось, внимательно слушал следователя, убеждавшего, что он, Лохов, утащил не бриллианты, как ему внушили мошенники, а всего лишь осколки стекла и потому сам оказался жертвой, и что он не один такой и разыскали его, чтобы не его покарать, а жуликов. Но не это убедило его выдать следствию стекляшки, как вещественное доказательство. Оттого он их отдал, что не сумел в сумятице мыслей немедленно выбрать собственное, выгодное лишь ему решение. А когда выдал, тут же потребовал отметить в протоколе, что добровольно, сам, по своей охоте. Истинную же ценность загадочных стекляшек, по его понятию — рыночную, он так и не узнал. На деньги же, полторы тысячи, махнул рукой. Раз с воза упало, пиши пропало.

Теперь Лохов не знал, о чем жалеть. О пропавших для него бриллиантах, которые выдал по-глупому, или о том, что окончательно влип в это дело и будут его судить, как вора.

«Нет, не подскажет, как быть, — подумал Лохов зло о следователе. А тот все писал. — Ихнее дело зацепить, обхитрить да засадить». Лохов признавал за правосудием лишь одно качество — хитрость. И повернулся за советом к Стригуну. Теперь он узнал фамилию Михаила.

Тот засмотрелся в окно: из камеры не поглядишь. Обзор был побольше, чем у Лохова, половина улицы, тротуар, прохожие. Они шли не часто, проходя мимо следственного изолятора, не смотрели в эту сторону. «Небось привыкли мимо ходить, вот и не смотрят, равнодушные, — почему-то с обидой подумал Стригун. — А чего им глядеть, какое им дело до нас». Он почувствовал взгляд Лохова и обернулся. Понял умолявший, скулящий призыв о помощи и снисходительно кивнул.

И Лохов, который сидел на краешке стула озябшим, нахохлившимся воробьем, ожил. Вздохнул облегченно, расправил перышки, устроился поудобнее.

«Что это они задумали?» — следователь перехватил обмен взглядами. Но Стригун не заставил долго ждать.

— Гражданин следователь, разрешите пару слов, — сказал он. И, увидев настороженный взгляд следователя, добавил: — Насчет протокола вы не сомневайтесь, я подпишу. Лично я могу подписать, не читая. Потому что досконально убедился в вашей, гражданин следователь, справедливости. Вы лишнего не напишете...

Сказав это, он обвел всех гордым взглядом. Раз, мол, умею ценить хорошее в других, значит, и сам таковский.

— Не бойся, Степан, не сидеть тебе с нами... Не для того мы тебя разыскивали... Конечно, не мы сами, а следователь, но по нашему настоянию. У следователя и без твоих чистосердечных показаний улик на нас под завязку. Верно я показываю, гражданин следователь?

Тот не ответил, но Стригун не отступал:

— Но ведь мы же помогли найти его, мы о нем рассказали.

Следователь не стал обрывать говорливого обвиняемого. Пусть выговорится. Он вообще не любил затыкать рот людям на допросах, особенно на очных ставках, когда часто разгораются страсти. Эти страсти не сжигают фактов, а выдают новые.

— Вот видишь, — удовлетворенно сказал Стригун, продолжая обращаться к Лохову, — ты нам нужен позарез... Зачем? Это я позже объясню, услышишь... Петя и вспомнил, где видел тебя...

— Какой еще Петя?

— А тот, что в замшевой курточке был, в синих брючках модных выступал, его мы для паспорта брали. Забыл нешто?

— И он?

— А как же. И турист из Германии, Базиль Ханурих, он же Вася Иноземцев. Где же им быть? Скажи следователю спасибо, всех по одному делу собрал... Петя — молодчик, вспомнил, как ты на Ленинградском рынке громче всех возмущался, когда его приятеля замели. Руку его нашли в чужом кармане. Помнишь? В том ряду, где ты капустой торговал, квашеной? Петя у тебя ее, между прочим, пробовал, хвалил...

— Купил? — спросил Лохов.

— Зачем покупать, он на рынке по другому вопросу был. Дело, конечно, прошлое, приятель его тогда оторвался, убег, а Петя тебя заприметил. Не ори в другой раз, — Стригун засмеялся. — А капусту захвати, когда еще придешь, вместо передачи. Вот так, милок, от одного к другому и добрались до твоей хаты. И весь секрет производства...

Но это — предисловие, — продолжал Стригун. — Главное вот в чем... Главное, гражданин потерпевший от нас Степан Скопидомыч Лохов, в тебе заключено... Ты — всему голова! Всему нашему делу, всему преступлению, хотя я очень не люблю этого названия, но для ясности. Ты и почва, ты и защита нам, друг ситцевый!.. Другие потерпевшие, кормильцы наши, — карасики. Подвернулись вдруг бриллиантики по дешевке, с нашей помощью, конечно, заглотнули крючочек... и пузиком кверху. А как поняли, что не они надули, а их объегорили, тогда уж в милицию скорей поплыли. Помогите! Бес попутал! Значит, жадность да преподлость свою на беса списывать! А о том, что содействовали других облапошить, молчали. Затмение нашло! Ишь, доверчивые! Конечно, как их теперь обвинять? Их же крепко по карману долбанули, а у нас — нетрудовой доход. Такую операцию с тобой провернули, и не трудовой?

Он усмехнулся нагло и, привстав, громко, почти в крик, выпалил:

— А ты не карасик! Ты, братец, — хищнее щуки! В нутре твоем и они и мы. Зараз. Одним клубком замотаны и не разберешь, кто кого обхитрил, кто преступнее. И вся справедливость, вся оценка делу в конечном результате — у кого деньги осели, а у кого стекляшки. Такие дела, Степа! Вот мы и покажем тебя на суде, какой ты потерпевший. Полюбуйтесь, скажем, граждане судьи, на пострадавшего! Да под тебя, под твою окраску всех наших кормильцев подведем, чего их жалеть, все равно домой пойдут, чай пить, телевизор смотреть. А теперь, скажем, распознав их, судите нас как можно строже, не жалейте.

Стригун остановился, глянул в окно. Прохожие пошли чаще, кончался рабочий день. И казались такими равнодушными. А ведь мимо какого дома шли. Но в этой комнате, неправдоподобно светлой для тех темных, нередко страшных дел, которые разбирались в ней изо дня в день, его слушали с вниманием. Несмотря на нарочитый пафос и явное фиглярство, Стригун попадал словами в цель. По-своему, со своей позиции, даже кощунственно, когда это говорилось устами плута, как считал следователь. Но пусть, не вредно. Он наглядно снимал верхний пласт содеянного и обнажал некоторые корни.

Молодой человек, который успел вынуть ноги из мучивших его туфель и тайком растирал их, бросил это полезное занятие и сидел с раскрытым ртом. Второй понятой, сухонький старичок в зеленом суконном кительке, местами аккуратно заштопанном, похожий на загнутый огурчик, впился прищуренными глазами в Стригуна, стараясь распознать не то, что вещал оратор, а какой замысел таился под этим.

Сокамерники Стригуна вначале воспринимали его речь как развлечение и, не вникая в суть, ухмылялись. Но вскоре и до них дошло, что Стригун ораторствовал не одной потехи ради, и, удивляясь ему, трансформировали речь по своему разумению, переводя на собственные беды и одобрительно кивая головами. В их похождениях случались и некрепкие, разболтанные замки и запоры, и крепкие на сон сторожа, и благодушные хозяева квартир. А то, что они перекладывали свою вину на упомянутые обстоятельства, которые хотя и способствовали преступлениям, но не толкали на них, так что с них взять.

Почесав затылок. Стригун между тем продолжал:

— В нашей камере сидел один законник. Он нам про какую-то новую науку о потерпевших рассказывал. Забыл, как называется, ихтиология, что ли?..

— Не ихтиология, а виктимология. Есть такая наука, — сказал следователь, улыбаясь.

— Точно. По этой самой науке выходит, что и в потерпевших часть нашей вины зарыта, из-за них многое. Не было бы таких, как ты, Лохов, и нас бы поубавилось. Из-за таких и сидят люди, — сказал Стригун и закончил: — Мы, например.

— Это что же получается, дорогие граждане, — взъерепенился Лохов. — Выходит, я во всем виноват?!

— Судьи-то с этой наукой знакомы? — перебил его Стригун вопросом к следователю.

— Знакомы, Стригун, не волнуйтесь.

— Ну раз знакомы, тогда ты. Лохов, для нас сущий клад. Не ошиблись мы в тебе. Судьи учтут твою личность в совещательной комнате, когда сядут приговор писать. И должны нам срок снизить.

— А со мной-то как?! — рвался к правде Лохов. — В конце концов, бриллианты они пли нет?!

— Лучше спроси, — съязвил шепотом Стригун, — вор ты или не вор?

— Вор я или не вор?! — прокричал Лохов попугаем.

— По закону вы не преступник, — ответил следователь. — Ошиблись в объекте. Так это на юридическом языке называется.

— В каком еще объекте? — не успокаивался Лохов.

— Вот в этом, — ответил следователь.

Он встал, отпер сейф и достал из него граненый стакан. В стакане на свету будто плескалась вода.

Следователь высыпал на стол груду прозрачных камешков. Дал полюбоваться трофеями, собранными у обманутых людей. Умело отшлифованные грани заиграли, забегали лучами. Но их блеск был фальшивым.

II

Дети, как желуди, падают с древа — родословного древа, и если мы хотим знать, что вырастет из маленького зернышка, надо лишь поднять голову и взглянуть на дерево, с которого оно упало, отыскать глазами тот отросток, с которого семечко сорвалось, затем ветку, на которой держится этот отросток, наконец, — ствол, спуститься вниз по стволу до самых корней и посмотреть, какая почва питала это дерево.

...Дети не приходят «ниоткуда», как говорит нам один поэт, напротив, дети — это порождение всего человечества. С каждым ребенком время как бы подводит итоги прошлому и открывает свою новую страницу.

Рокуэлл Кент. «Это я, Господи»

Он помнил, что дальней дорогой всегда шагал, крепко держась за добрые руки. Левая — большая, жесткая, теплая. Правая — потоньше и помягче, тоже теплая. Да и шел ли он тогда? Поджав ноги, взлетал над землей. Над пылью, грязью, над травой и серым асфальтом. А зимой проносился над ледяными языками замерзших луж.

Позже ему уже не удавалось парить над землей. Потому что держался он только за одну руку. Мог, конечно, еще подскакивать и подпрыгивать, но его торопили, тянули — он успевал лишь бежать.

А вскоре его уже никто не держал. Он брел сам по себе. И волен был идти любой дорогой...

На четвертом обыске

— Папа, а у преступников есть дети?

— Есть, сынок...

Сначала он прижался лицом к решетке перил. И в причудливых завитках чугуна проглянула тугая щека, над щекой заблестел глаз. Но на ближней лестничной площадке уже никого не оказалось. Только где-то внизу удалялись шаги. И среди них — шаги отца.

Тогда, цепляясь за решетку, он встал на носки, подтянулся, и из-за перил показалась пушистая макушка. Наступив ногой на перекладину, мальчуган все же поднялся над перилами и, рискуя свалиться в бездну, перегнулся, почти свесился. Группа людей заворачивала уже на второй этаж. Разглядев отца, мальчик закричал:

— Папочка! Папочка! Ты скоро придешь?!

Но отец не ответил. Даже не повернул головы. Будто не слышал. Теперь мальчик видел лишь его затылок и плечи. Отец уходил.

Малыш снова закричал. Звонко, на все шесть этажей. Казалось, крик, ударившись о заплеванный пол подъезда, полетел вверх и забился о грязные, битые стекла потолка (такие потолки еще сохранились в старинных домах). Чистый крик ребенка. Но крик без слез и отчаяния. Мальчик всего лишь требовал ответа, когда вернется отец.

А тот и сам не знал, когда. Во всяком случае, не вечером. И не завтра. И не через месяц. Да и не в ближайшие годы.

Тремя ступеньками выше спускался следователь. И в его уши бился этот вопрос. Но и он не назвал бы точно срок разлуки.

И не в этом незнании заключалась тягость молчания. А в том, что взрослые мерили годами, малыш же — часами. Он и спрашивал о часах. В этом разрыве понятий и была трагедия.

Постичь ли пятилетнему значение преступления, следствия, суда? Необходимость наказания? Как уяснить, что отец не только не может, но и не должен вернуться сегодня вечером? И завтра. И через месяц. Даже в ближайшие годы.

Пока мальчика кольнула только обида. Отец не ответил ему. За что же он рассердился? Разве сын не сделал так, как ему приказали? А если нет, то почему не подсказали? Ни папа, ни бабушка. Оба промолчали, отвернулись, когда к нему подошел тот высокий... следователь... Что значит «следователь»? И почему им подчинялись все? Даже папа. Они вели себя, как хозяева, что было крайне необычно. Без спроса брали любые вещи, а посмотрев, даже клали не туда, где взяли. Сам он ничего из вещей взрослых не брал без спроса...

Хлопнула дверь. Теперь на лестнице осталась только тишина. Да ребенок. На самой верхней площадке...

* * *

Случалось, отец подвозил Сережу из садика на служебной машине. А сам — дальше, на задание. Конечно, мальчик занимал место рядом с водителем. И тот не для быстроты, а ради соседа изредка включал сирену. Она выла на всю улицу. Расступались машины. Разбегались пешеходы. А малыш, сжав губы, гордо сидел столбиком, смотрел вперед немигающим взглядом и всем своим пятилетним существом старался скрыть счастье. Хлопнув дверцей, он один шагал через двор к своему подъезду. Сам ростом с колесо машины.

...В тот день мы провели семь обысков. В эту квартиру вошли днем, когда бабушка только что привела внука с прогулки и раздевала.

В коридоре стало людно. Мальчик сразу пробился к отцу сквозь толпу, пополз по нему и, крепко обвив руками его шею, угнездился наверху. «Любит отца», — подумал я. Тогда я еще не знал, что, кроме любви, была и тоска. В последнее время отец не часто заглядывал сюда. В семье начинался разлад.

Следователей мальчик принял за знакомых отца. И вежливо сказал сверху:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — ответил я за всех.

Отец бережно, но быстро расцепил руки сына, опустил его на пол и предупредил тещу:

— Они ко мне. С обыском.

Женщина не выразила явной растерянности, не ахнула, не всплеснула руками, хотя визит следователей был неожиданным. Во всяком случае, так казалось нам. Не всякий делится с близкими сокровенными тайнами, тем более преступными. И самому спокойнее. И людей щадит. Но живущие рядом если не догадываются, то предчувствуют что-то. Как растения или птицы — непогоду. В каждом из нас есть такой барометр. Сколько раз восклицают перед следователем: «Кто бы мог подумать? Ни за что не поверю!» Оглянись, вспомни, подумай — поверишь.

И лишь детей такая неожиданность бьет наотмашь. Но боль от удара наступает не сразу. Боль будет приходить постепенно, нарастая. И только с годами ребенок поймет, откуда она.

* * *

Можно поручить обыск инспектору. Все можно поручить кому-то. Но будешь ли уверен, что все сделано, как надо? Обыск — важное следственное действие. Цель — найти улики. А хочешь, чтобы не уплыли, ищи лучше сам. Это не означает недоверия к товарищам. Просто тому, кто ведет следствие, все виднее.

На обыски со мной поехал следователь Юрий Гаврилов. В порядке взаимной выручки. Сегодня мне поможет коллега. Завтра я ему. Так у нас заведено.

Юрий неторопливо, по часовой стрелке, обходит комнату. Осматривает шкаф, роется в белье, проверяет карманы одежды. Переходит к письменному столу. У стола задержался подольше. Выдвигает ящики, выгребает содержимое. Просматривает. Задвигает. От стола — к тумбочке. Потом к комоду. Ковыряется в шкатулках, снимает крышки с каких-то допотопных банок фирм «Эйнем» и «Моссельпром». Высыпает их содержимое. Разглядывает записочки, рецепты, письма. Читает, поводя у самого текста своим тонким носом. Заинтересуется чем-то — передает мне. Гаврилов близорук, но очки не признает. Пижонит. Не бережет глаза, а жаль. Они у Юрия красивые. Зеленовато-голубоватые, глубоко посажены под черные дуги бровей.

Рост позволяет Гаврилову свободно достать со шкафа и буфета задвинутые наверх коробки, хотя мебель старинная, высокая. Снимает бережно, стараясь не стряхнуть пыль на черный глянец прически. Ставит рядом, просит у хозяев тряпку. Убедившись, что в коробках нет ничего интересного для дела, легко и быстро, как складной метр, опускается на пол. И вывозит из-под кровати тяжелый чемодан. Просит ключик. Он всегда вежлив, корректен. Если нужно, распорет диван, отдерет обои, вскроет дубовый паркет, вывернет дверные ручки, — а хозяева вроде не в обиде. Словно давно собирались делать ремонт мебели и квартиры, только руки не доходили для такой подготовки. С Гавриловым работать надежно. Ничего не упустит.

За его движениями с интересом наблюдают понятые. Они сидят рядком на сдвинутых стульях — счетовод и паспортистка из ЖЭКа, перешептываются.

Еще зорче за Гавриловым следит старуха. Что не мешает ей, с нашего разрешения, изредка удаляться на кухню. Хотя во время обыска хождения нежелательны, отказать ей неловко: готовит обед.

Ее зять сидит у стола, как говорится, с отсутствующим взглядом. Ушел в себя, в думы. Все вдруг оказалось непрочным, зыбким. Вчера еще старший инженер лаборатории, правда, без диплома, практик. С утра — подозреваемый. Кто завтра?.. Ему начинало казаться, что он сам, по своей воле влез в длинную черную трубу, из которой нет выхода, и скользит куда-то вниз, не за что зацепиться.

У туалетного столика матери — она на работе — на невысокий пуфик забрался мальчик. Когда он успел? Но сел — как прилип. Положил ладошки на коленки, приподнял мордашку и неотрывно смотрит на нас. Не с обычным детским любопытством, а сосредоточенно. Будто одному ему вдруг стало ясно, зачем пришли следователи, и от него одного зависит исход их вторжения. Такой притихший, но активный участник обыска.

Присутствие ребенка совсем ни к чему. Пусть уж старуха уйдет на кухню, прихватив мальчика.

— Мамаша, — обращаюсь к ней, — ладно уж, идите с мальчиком на кухню. Нечего ему здесь делать.

Однако она не торопится. Малыш смотрит на отца, как бы спрашивая его совета. Но тот не реагирует. Отвечает мамаша:

— Ничего. Пусть сидит.

Пусть так пусть, в конце концов их ребенок. Должно быть, рад, что остался. Но, заглянув в лицо его, особой радости не отметил. Так же серьезен.

* * *

У нас дело шло к финишу. Не блестящему: пока ничего не обнаружили. А ведь это четвертая квартира. Мы с Гавриловым обыскиваем вторую. Одну из главных. Еще на двух побывали товарищи. Кое-что успели изъять, но не существенное. То ли перепрятано, то ли уничтожено.

Гаврилов попросил старуху встать с кушетки.

Она встала, и он отодвинул кушетку от стены. Нагнулся и вдруг огласил комнату радостным возгласом:

— Нашел!

Отложив какое-то письмо, я пошел к Гаврилову за кушетку. Приподнялись, оживились понятые. Насторожился подозреваемый. Испугалась старуха.

— Ну-ну, покажи, — попросил нарочито спокойно. Находка должна выглядеть не случайным, а естественным результатом поиска.

— Подожди, пыль сотру, — томил меня Юрий, и наконец я увидел в его руке... игрушечный танк: шутка Гаврилова.

Танк невредимый, новенький. У мальчугана, который был весь любопытство, радостно заблестели глазенки. Еще бы, игрушка была потеряна безнадежно — и вдруг нашлась. Это как новый подарок.

Мальчуган спрыгнул с пуфика, стремясь к находке. И вдруг словно за что-то зацепился. И сел, обернувшись к отцу. Радость погасла, сменившись немым вопросом. О чем? Разве нельзя ребенку забрать свою игрушку? Так возвращаются на место еще не достаточно выдрессированные щенки, вспомнив запрет — не брать кусок от чужого.

Чего же мальчуган испугался? И вообще будто подменили его. Совсем не тот звонкий паренек, который встретил нас в коридоре. Не понравилось мне это. Но от замечаний воздержался. Лишь внимательно посмотрел на отца, стараясь понять причину запрета. Непонятно.

Гаврилов протянул танк мальчику и, когда тот взял, спросил:

— Чего ты испугался? Танк-то твой.

Малыш кивнул головой.

«Занятно», — подумал я и попросил:

— Дай-ка мне его на минутку.

Мальчик неохотно возвратил игрушку.

— Отдам, не бойся.

Игрушка простенькая, без завода, пустая внутри. Я повертел ее, потряс для верности, вернул малышу, невольно пожав плечами.

— Покатай его, покатай, — посоветовал, — наверно, он и стреляет?

— Конечно, стреляет, — подтвердил мальчик.

Он соскользнул с пуфика, крепко надавил на танк и резко прокатил. Танк затарахтел, а из-под тоненького стволика искрами забил огонь. Нехитрое устройство с кремнем.

Мальчик дважды провел танком по полу, оживляя комнату треском игрушечного боя. Видно, ему хотелось вдоволь наиграться вновь обретенной игрушкой, но он почему-то прекратил игру. И снова залез на пуфик. Кто успел отдать ему странное приказание: сидеть и молчать?

— Играй, малыш, играй. Ты нам не мешаешь.

И мальчуган снова посмотрел на отца, растерянно ожидая и его разрешения. Не отрываясь, смотрел и я. Ждали оба. Но не дождались.

«А почему, собственно, ему нельзя поиграть танком?» — подумал я.

Но объяснил Гаврилов:

— У танка кончились боеприпасы. Верно?

Малыш не подтвердил. Отец же повернулся к окну, нахмурив белесые брови. «До ваших ли игр мне?» — говорило его движение.

Тут вмешалась бабушка:

— Ничего. Потерпит. Уйдут люди — и наиграется... Сиди, сиди, не мешай.

* * *

Гаврилов завершил свой круг.

— Кажется, всё, — сказал он, захлопнув ящики туалетного столика. И огляделся. — Да, вот стульчики еще проверим.

Начал с кресла. Попробовал покрутить ножки. Как влитые. Потыкал пальцем в пухлую обивку. Поковырял кнопки. Осмотрел днище. Поставил.

Взял мягкий стул. Проделал ту же процедуру. Признаков тайника не обнаружил.

Гаврилов играл стульями, а я смотрел на ребенка. Мальчуган неотрывно следил за тем, что делал Гаврилов. И очень напряженно. Даже опустил руку с танком. К счастью, было всего четыре стула. Но чем меньше оставалось, тем сильнее напрягался мальчик.

Старуха поджала губы, а ее темно-вишневые зрачки, как пауки на красной паутине белков, поползли вниз, к полу. Но не искали что-то, а прятались. Безучастность зятя стала заметней. Активная безучастность. Наигранная.

Я тоже посмотрел в окно. Как и он. Виднелась плоская крыша дома напротив и голубятня на ней. Сквозь сетку белели голуби.

Остался один стул. Гаврилов перевернул его небрежно, осмотрел, поставил. Пальцы ребенка вцепились в обивку пуфика.

— Ну что же, — сказал я, — вот теперь, кажется, всё. Будем писать протокол.

А сам, доставая бланки, смотрел на мальчика. Но тот опустил голову. Страусята, например, подражая взрослым, накрываются крылом.

Старуха вздохнула, встала, засуетилась.

— Сейчас я дам вам чернила.

— Спасибо, мы не пишем чернилами.

— Ах, забыл, — сказал Гаврилов, — надо еще и это посмотреть.

И направился к мальчику. Малыш метнулся взором к отцу. К бабке. Снова к отцу. Так мечется затравленный волчонок.

* * *

Когда они вместе шагали по улице, Костик всегда просил отца держать руку покрепче. Чуть рука ослабнет — тут же напоминал:

— Папа, держи крепче!

Такая у него привычка.

— Постой, — остановил я Гаврилова. И подошел к мужчине. Сдерживая зло, приказал: — Возьмите ребенка!

Он понял меня. Он должен был понять еще тогда, когда мой коллега сыграл шутку с танком. Только я не понимал, зачем он и его теща продолжали мучить ребенка. И себя выдали с головой. Понять бы и прекратить.

Он в тон мне ответил:

— Хозяева здесь вы!

И без того невыразительное его лицо слиняло совсем. Только на скулы вышли пятна. Как от пощечин.

— Возьмите ребенка, он же по вашему приказу... Или вашему?! А?! — быстро обернувшись, в упор спросил я старуху.

Наверно, это было безжалостно. Не к ним. По отношению к маленькому растерянному человечку. Он все еще метался безмолвным взглядом от взрослого к взрослому в этой отнюдь не детской игре. Не понимая наших намерений и умоляя отменить приказ «Не слезать!». И отпустить его к своим, детским играм.

И тут закричал Гаврилов. Так, что вздрогнули все. Кроме совершенно сбитых с толку понятых.

— Смотри! — он обращался только к малышу. — Голуби! Как красиво!

В самом деле, двое парней открыли загон, и тот, что поменьше, одного за другим выпускал голубей. Словно большими пригоршнями выплескивал молоко. Другой, долговязый, утопив два пальца во рту, отчаянно свистел. Потом стал сильно бить в ладоши. Голуби взмывали в синеву, как крылатые куски снега.

И Гаврилов подхватил малыша. Да мальчик и сам вскочил, не обманутый, а привлеченный красотой, но окно было для него слишком высоко. А ведь он к тому же был словно прикован к этому проклятому пуфику.

Юрий поднял ребенка высоко над головой, сам высокий и красивый, и поднес к окну. Молодец, Юрка! Продолжая увлеченно и громко восторгаться, будто это его хобби — гонять голубей:

— Смотри! Смотри!

Когда голуби поднялись совсем высоко, плавно качаясь серебристой россыпью, мальчик обернулся к нам и тоже закричал:

— Папа! Баба! Голуби!

Он совсем забыл о пуфике, на который его засадили отец с бабкой. За нашей спиной. Наверное, нас, взрослых, такие переходы настроения и наполняют уверенностью, что детские раны — просто болячки, они не мучительны и затягиваются сразу. Но гораздо позднее, через годы, они все же заноют. Как шрамы солдат-ветеранов.

Но папе с бабкой было не до мирных птичек. Они уныло глядели на то, что стало с их пуфиком. Точнее, лжепуфиком.

* * *

Его даже не пришлось разбирать. Собственно, пуфика и не было. Один чехольчик. Он валялся, как гладкая шкурка неведомого зверя. А вместо пружин, ножек, пакли или ваты (не знаю, чем обычно набивают пуфики) одна на другой лежали круглые металлические коробки. В таких хранят кинопленку.

Я попытался открыть одну.

— Что вы делаете? Вы же засветите пленку, — не выдержал инженер.

Спасибо ему. Не для того же мы ее искали, чтобы взять и засветить. Я потряс коробку. Похоже, пленка.

— И в этой?

— Да. И в тех двух.

Четыре коробки. Не много. Из похищенных километров.

— А в этих что? — я показал еще на две. Он смолчал.

На всякий случай я попросил Гаврилова накрыть меня чем-нибудь. Он навалил наши пальто. Когда не осталось ни щелочки, я снял крышку. Рука нащупала бумаги. И я стряхнул затемнение.

Вот и записи с денежными расчетами. Изрядные суммы. Напротив каждой — инициалы клиентов, перекупщиков. Адреса и номера телефонов. Очень нужные следствию записи. Ради чего и проводились обыски.

Последняя коробка заметно тяжелее. В ней что-то плотное, вроде — не пленка. Потряс. Глухой металлический стук. Интересно.

Гаврилов снова упрятал меня в темноту. Накрываясь, я увидел неподдельное, но спокойное любопытство мальчугана. Иные лица были у его отца и бабки.

Вылез на свет. Подозвал поближе понятых. И хозяев, конечно. Подошли все.

И опять не растерялась старуха. Не ахнула, не всплеснула руками. Стояла, поджав губы, скрестив руки на животе.

* * *

Пачку за пачкой я вынимал крупные денежные купюры. И укатанные в бумагу цилиндрики. Рвал упаковку. Мягко плыли, как пятна в жирном борще, оранжевые кружочки. Глаза у старухи стали рыжими, как брюхо дешевой селедки. Отразился желтый металл.

Деньги. Золото. Деньги. Сколько же надо их добыть — не заработать, а добыть любым путем, — чтобы могли заменить вот этот теплый, пушистый затылок? Чтобы заглушить тоску по цепким маленьким лапам, которые, когда ты приходишь усталый с работы, обвивают твою шею? И снимают усталость. С неизменным вопросом: «А что ты принес?» Вопросом, рожденным задолго до появления человека. Его задают родителям галчата и зайчата, мальчишки и девчонки, вся та теплая беспокойная мелочь, которая нуждается в корме, ласке и надежной защите. И которую преступно растить волчатами.

«Что ты принес, папа?»

А что принес ему ты? И неумело запрятал, прикрыв детским телом? Впрочем, не так уж неумело. Сразу не догадаешься.

Я заполнял протокол. Мальчик играл танком.

...Мы всё аккуратно пересчитали, записали, сложили. Огласили протокол. Дали всем подписать. Старший инженер подписал первым. Поставил небрежный росчерк. Мол, легко досталось, легко и отдаю. Театральный жест был, фальшивый.

Старуха спросила:

— А мне зачем?

Будто все это ее совсем не касалось. Но подписалась.

Молоденькая паспортистка, которой подобная сумма денег была в диковину, а о николаевских золотых знала лишь понаслышке, не скрывала изумления. Бухгалтер подписала документ с явным одобрением: в доход государства.

Мы встали и предложили подозреваемому одеться. Он оделся. Попросил тещу что-то передать жене. Наклонился к сыну. Прижал и поцеловал. И первым вышел из квартиры.

И округлившиеся светлые отцовские глаза мальчугана стали темнеть вопросом...

Но ему лишь будут читать отрывки писем из бесконечно долгой «командировки». И будет таять память о колючей, для него — самой доброй щеке.

...Мы вышли на улицу. Водитель разогревал мотор. Наверное, голубей вернули в загон. В ушах еще плескался крик малыша с самой верхней лестничной площадки...

Нам предстояло еще три обыска.

Спаситель

Сидеть бы ей да сидеть. От звонка до звонка, как говорят в ее окружении. Но всякий раз выходила за ворота колонии задолго до окончания срока.

Помогали не адвокаты с жалобами от ее имени. Не добросовестная работа — нормы выполняла спустя рукава. Не примерное поведение — за нарушение режима не раз попадала в штрафной изолятор. Она ничем не заслужила этой гуманной меры условно-досрочного освобождения. На волю помогал ей выходить Васька.

Не соучастник совершенных ею преступлений. Соучастники плевали на нее «с высокой колокольни», хотя она их не выдавала никогда. За каждого билась с «начальниками» — оперативниками и следователями до последней крошки совести. Даже когда они и «попадались» первыми и тянули ее за собой. Она не узнавала их при опознаниях личности, хотя, доведись, разыскала бы в толпе. Она отпиралась на очных ставках, нагло заявляя следователю, что сидящий перед ней человек себя оговаривает и ее топит. Когда же припирали доказательствами и врать уже не имело смысла, всю вину брала на себя.

Его она не скрывала от «начальников». Он значился во всех документах. Анкетах, протоколах, жалобах. И конечно, в обоснованиях каждого досрочного освобождения.

На волю ее выпускал Васька. Сынок. Освободитель.

В самый первый раз вывел, когда еще и сам-то ходить не умел, лежал на ее руках. В пеленках, казенном одеяльце и собранных подружками платках. Нехитром приданом колонии.

Он там и родился. Но первые шаги сделал на воле.

Никто их не заметил, его первых шагов. Кроме кошки. Вчера еще ползал по холодному, грязному полу. От печки к лавке, от чугуна к ведру. А сегодня взял и шагнул.

Впереди не ждали теплые, надежные руки. Зовущие. Готовые вовремя предупредить падение, подхватить, не дать разбиться. Васька таких рук не знал. Мать, угодя под очередное следствие, сплавила его своей сестре. А та не дома сидела, работала и, уходя, оставляла на кошку. Верную няньку. Свои ребятишки уже ходили в школу.

Шагнул. Еще шагнул. И упал.

Он заплакал не громко. Не умел громко плакать, впадать в рев, как другие. Которые не столько слезами, сколько щедрым криком берут свое. Он знал: заревет — еще добавят. Отучили.

Подошла кошка. Мягкое, теплое, пушистое, живое существо. Потерлась боком, помяукала.

...Его привезли в час, когда в детских садах разгораются самые веселые игры, когда в театрах для юных зрителей поднимают занавес, а матери кричат с балконов детишкам, что скоро обед. Привезли в детское учреждение, предназначенное для приема, отбора и дальнейшего определения маленьких бродяжек, правонарушителей и просто одиноких детей, у которых нет родных.

Учреждение это располагалось в бывшем монастыре. И трудно было представить, что за тяжелыми крепостными стенами бегают ребятишки. Играют, смеются и, насколько допустимо в учреждениях такого рода, шалят. Между тем их там совсем недурно кормят, купают, настойчиво учат грамоте и даже позволяют пошалить. Но, как и в любом самом светлом и радостном, мудро устроенном учреждении для детей, ничто не в состоянии заменить родительскую ласку.

В приемной сидел следователь. Он прибыл забрать на допрос разбитного подростка, достаточно взрослого, чтобы отвечать за свои поступки перед законом. Этот парень участвовал в серии дерзких и весьма квалифицированных квартирных краж. И несмотря на возраст, являлся главарем довольно опасной шайки совершеннолетних.

Следователя не мучила мысль о несоответствии архитектуры учреждения его назначению. Он думал о первой встрече с подследственным, о том, как лучше вступить с ним в нужный контакт. Он знал, что парень, за которым он приехал, заткнет за пояс любого взрослого и уж за себя-то постоит.

Отворилась дверь с улицы, и в приемную вошли двое: мальчик лет пяти и нестарая женщина. Мальчик то ли споткнулся, то ли его сильно подтолкнули — он как-то сразу подался вперед. Но тут же отпрянул. И прижался спиной к женщине. И с этого момента все внимание следователя приковалось к ребенку.

Женщина оттолкнула мальчика и подошла к окошку. Но ребенок снова припал к ней, цепляясь за полу длинного черного плюшевого жакета.

Женщина просунула в окошко бумаги и на какой-то вопрос или замечание ответила торопливо:

— Да, да, со мной.

А мальчик тянул за жакет, отвлекал, и женщина, резко обернувшись к нему, раздраженно прикрикнула:

— Ну что прилип? Поди сядь на лавку!

Он послушался. Встал у скамьи, взявшись за жесткий подлокотник. Ему, видимо, все время требовалось держаться за что-то. Неуверенные в себе маленькие всегда ищут какую-нибудь опору. Будь то рука отца, юбка матери, бабушкин фартук. Да и взрослым людям подчас не легко без опоры.

В приемной не было холодно. Топили. Но ребенок дрожал. Вероятно, еще не согрелся. Стояла глубокая осень, подмораживало. А одели его, если это можно назвать одеждой, явно не по сезону. И вообще так одевать ребенка жестоко. Дети не хуже взрослых замечают тех, кто одет слишком хорошо или слишком плохо. Они не входят в причины и беспощадны в оценках, насмешливы.

На голове — пилотка, налезавшая на уши, — память давней военной поры. Лихой головной убор износился и выгорел так, что свисавшие из-под него льняные косицы казались бахромой.

Пальто заменяла заношенная до дыр женская кофта линялых голубовато-розовых тонов. Вытянутые продранные локти, обтрепанные подвернутые рукава. Видно, для тепла мальчуган подпоясался ремешком, но холод проникал к его тельцу и сквозь прорехи и через воротник — ошейник, обнажавший ключицы, отчего грязноватая шейка казалась еще тоньше. И личико тех же оттенков, что и кофта. Короткие залатанные штанишки, сморщенные чулки, разбитые сандалии.

Женщина расстегнула жакет и размотала пушистый серый платок. Ей было жарко. Села. Каждый сам по себе.

— Где вы его подобрали? — не выдержав, спросил следователь.

Женщина хмыкнула:

— Подобрала?.. А и верно, подобрала. — Помолчав, добавила: — Мать подкинула.

— Мать?

— Кто же?.. Сама в тюрьму угодила, а мальчишку мне сбагрила... Ей-то что? Харчи казенные, на всем готовом. А каково мне?

— Почему же именно вам... сбагрила?

Женщина вздохнула.

— Сестра...

— Ага, — произнес следователь. Сказал догадливо: — Значит, племянник.

— Племянник, — подтвердила она. — Наградил господь родными.

— Значит, сдавать привели?

— Привела. А зачем мне он? Своих трое. Сама на работе. Случись что... Она же, змея, извините за выражение, в третий раз садится. И хоть бы что. Одно звание, мать. Нешто матери относятся так?

— А тетки? — вырвалось у следователя. Но тон его был спокойный, равнодушный. Он привык таким тоном задавать любые вопросы, подавляя эмоции, маскируя мысль. И женщина не насторожилась, пропустила упрек. А ему уже не хотелось говорить с ней. Все понятно. Помолчав, он обратился к ребенку:

— Как тебя зовут, малыш?

Мальчик вскинул на него глаза, голубые, как деревенское небо. Не часто у него спрашивали имя и впервые назвали малышом. А ведь малыш.

«Как же это подло, — подумал следователь, — заставлять такие вот крошечные существа, абсолютно ни в чем не повинные, платить за ошибки, грехи, невоздержанность взрослых».

— Вася, — ответил мальчик тихо. И привычно вытер остренький носик рукавом. Оттаял в тепле. Но сам как сосулька. Его продолжала бить дрожь. Смесь холода и страха. Пришло то самое, чего так страшился. Давно и больше всего. Его — «сдавали».

Тетка все время грозилась «сдать». За любую провинность. За шалости его двоюродных братьев — ее детей. Просто так, под горячую руку, от скверного настроения. Но тычки, подзатыльники, попреки — это все изведанное, привычное. «Сдать» же влекло за собой нечто таинственное, жуткое.

Беду он почуял еще утром. Когда его не в пример хорошо покормили. А после велели одеться. И идти. Он впервые заупрямился:

— Не хочу. — И впервые не получил за возражение затрещину.

— Пойдем, пойдем, дурачок, — сказали ему ласково, что еще больше насторожило. Таким тоном приманивают злые люди собаку, чтобы ударить.

Пошел. И хотя не сопротивлялся, ни дома, ни здесь — в приемной, но все же упрямился. Хватался за дверные ручки, за перила. За человека, которому был совершенно не нужен.

Но он все-таки был нужен. Не чужому, а самому близкому по естеству человеку — матери. Хотя и не ведал всей своей нужности, значимости, можно сказать, цены. И хорошо, что не ведал. Ибо нуждались в нем не той материнской нуждой, от которой щемит сердце и слезы текут по ночам, если оторвана от ребенка. А имели в нем редкую по кощунственности, чисто практическую потребность. И необязательно, чтобы всегда был близко. И вообще не важно — где. Подкинут ли дальним родственникам или определен в ближайший детдом. Но обязательно живой. С подходящим для амнистии возрастом.

Не мать, а «мамка» она была. Названная так не ребенком своим, а теми, кто с ней вместе «тянул срок». Так кличут они заключенных женщин, которых освобождают из-за наличия маленьких детей.

— Мать-то он видел? Помнит? — спросил следователь как можно тише, шепотом, чтобы не услышал ребенок.

— Мать-то? Как же, видел, — не таясь, громко отозвалась тетка. — Да не больно вспоминает.

Взрослые невольно обернулись к мальчику. А он и не слушал их. Он глядел на дверь, окованную железом, и нервно крутил кончик своего ремешка.

Помнил ли он мать?

Ее наезды, как набеги, походили один на другой. Она появлялась внезапно и шумно. Если сразу различала Ваську среди других ребятишек, хватала и, пугая, начинала истерично причитать. Ее завывания вызывали сочувствие у случайных зрителей, и даже у сестры выбивали слезу. Но успокаивалась так же внезапно, как и заводила этот фальшивый ритуал. Словно внутри ее срабатывала до конца специально на такие случаи поставленная пружина. И тут же забывала о предмете рыданий.

Чуток погостив, уезжала. Возвращаясь, привозила какие-то вещи, не подходившие по размеру и фасону ни ей самой, ни сестре, ни ребятам. Часто ношеные. Тряпки дарила сестре. А та ворчала, но брала. Продавала соседям. Те в общем-то догадывались об их происхождении, но вопросами не донимали, благо по дешевке. Пользовались.

Потом начиналась гульба. Гуляла не одна, с компанией. Подпив, спохватывалась о сыне, особенно когда попадался на глаза, и, притягивая мальчика к себе, кричала, растравляясь:

— Спаситель ты мой! Несчастненький! Родненький!

Сползали по щеке волосы, текли слезы, она запивала их водкой, со стуком отставляла стакан, тыкалась лицом в ладони, крутила головой, будто голова отвинтилась от шеи и хотелось ее насадить покрепче. А «спаситель» не чаял как вырваться из пьяных объятий незнакомой женщины, от которой несло гадким запахом.

Однажды, разочарованная его естественным отвращением, она отбросила мальчика от себя, заорала:

— У-у, паразит! Родную мать не признает! — И к сестре: — Отучила, сестрица! От родной матери! Подлая!

Упреки натолкнулись на поток встречных. Полилась брань, матерщина. Слов оказалось мало, пошли в ход руки. Метались клубком разъяренные сестры, истошно вопили теткины дети, что-то билось, звенело, ломалось. Потом мать куда-то убежала. И тетка обрушилась на Ваську.

...Открылась железная дверь. Вышла женщина в форме защитного цвета.

— Кто с мальчиком? — спросила она спокойно.

— Я, — засуетилась тетка.

— Давайте его, — сказала коротко женщина.

Но малыш рванулся к тетке, к которой привык и кроме которой никого не знал и никого не хотел знать.

Да и откуда ему было знать, что пойти с этой женщиной в форме для него самое лучшее. Что в детском доме, куда его вскоре переведут, окажется поразительно светло, чисто, весело, сытно. Что там с него сорвут эти поганые чужие обноски и оденут во все новое и красивое. Что там о нем будут думать, заботиться и даже ласкать, укладывая на ночь. Откуда ему было знать, что пройдет совсем немного времени и он с еще большей силой и отчаянием будет цепляться и прятаться не за тетку, а за Елизавету Васильевну, воспитательницу, когда за ним вдруг нагрянет «мамка». И Елизавета Васильевна, добрая и сдержанная женщина, многое повидавшая за свою работу, не выдержит, встанет между ними — сыном и матерью. И не отдаст его.

И начнется тяжба, о которой мальчик и знать не будет. И «мамка» почти добьется своего, отсудит. Останется только прийти за ним с исполнительным листом, но она снова исчезнет. Потому что, кроме исступленной неправомерной тяжбы из-за совершенно чуждого ей, но очень ценного маленького человечка, еще, по совместительству, будет забираться в чужие квартиры. И попадется. А человечек, не ведая всего этого, будет рад, что остался с приятелями, с Елизаветой Васильевной.

...Мальчик схватился за подлокотник. А тетка его отрывала. Женщина в зеленом не вмешивалась. И хотя она привыкла к подобным сценам, у нее щемило сердце, но ничем не могла им помочь. Женщина не хотела, а ребенку чем поможешь...

А в это время во всех дворах и садах играли, шумели дети. Казалось, их звонкий смех стучался в тяжелую дверь комнаты со сводчатыми стенами. И заглушал крик Васьки. Казалось, что в мире нет подобных криков и такого горя. Когда кругом столько счастливых детских лиц.

Ребенка отдирали от тяжелой скамьи и тащили к железной двери. И это если не видеть, то обязательно надо знать, чтобы никогда не врывались во всеобщее детское счастье крики несчастных детей.

Ваську все же оторвали от последней опоры, и его ручонку перехватила женщина в форме. Что таилось в ее руке? Какая сила или мягкость? Он притих, подчинился, пошел. Но когда за ним закрылась дверь, опомнился и снова стал колотить в нее ногами и руками. Удары были слабые, глухие, как сама дверь.

Следователь остро почувствовал свое бессилие и то, что не только эта злая тетка и равнодушная мать, но и сам он в чем-то виноват перед ребенком.

Дверь снова открылась. На этот раз позвали следователя. В узком коридорчике он снова увидел мальчика. Тот перестал плакать, но продолжал упорно стучать грязным кулачком в дверь. Ему не мешали.

— Ну что шумишь? Что колотишь?! — прикрикнул на него возникший в коридоре подросток. И, сменив гнев на милость, потрепал мальчика по затылку, сдвинув пилотку на глаза. — Ничего, брат, привыкай.

И в темных, плутоватых глазах парня мелькнул лучик жалости. Вот этим лучиком, пока не погас, пока еще тлеет в сознании юного подследственного, следователь и попытается разжечь огонек их контакта.

* * *

...Прошел месяц или два. Следователю поручили новое дело.

Конвоир ввел подследственную. Перед следователем села опрятно одетая женщина. Попросила закурить. Затягиваясь сигаретой, внимательно слушала, обстоятельно отвечала. Привлекали ее за мошенничество. Вину доказали, и она не отпиралась. Потом задала вопрос:

— Гражданин следователь, что слышно об амнистии? В камере поговаривают...

Следователь относительно амнистии ничего не слышал. Лишь пожал плечами в ответ.

— Будет амнистия, — убежденно сказала обвиняемая. И даже подмигнула, улыбнувшись. Мол, сам небось знает, а сказать не хочет. — У меня ведь сынок есть, малолеток... Вам, должно быть, известно из анкетных данных.

— Где же он?

— Где?.. Вы же знаете, что я гастролировала. Разъезжала по городам. Сегодня здесь, завтра там. С собой не потащишь. Трудно сказать, где он сейчас. Оставила у сестры. Да она куда-то смоталась. Запишите, пожалуйста, ее старый адрес, справьтесь. Между прочим, у меня нет ходатайств. Это — единственное.

— Разыщем. Я знаю его имя, — сказал следователь.

Она удивленно подняла брови. Насторожилась.

— Его зовут Васей. Верно?

— Нет, гражданин следователь, ошиблись. Его зовут Игорек...

Яблоки

Когда она открыла дверь и встала на пороге, ему тут же захотелось сказать, что он ошибся квартирой, извиниться и уйти.

Он разглядел ее сразу и всю: светлый, без единой морщинки лоб, глаза; на их голубую краску чуть брызнули черной; волосы, темные у висков и пшеничные в косе, перекинутой на грудь. И коричневую фигурку в хрупкой оправе воротничка и манжет.

Уже по-взрослому красивая, но совсем еще подросток. Пятнадцатилетний, аккуратный, чистенький. Который успел рано встать, умыться, причесаться, позавтракать, собрать книжки и тетрадки, чтобы идти в школу. Но ему помешали...

В папке у следователя лежало постановление на обыск. И он обязан был произвести его. Тем более что сам настаивал у прокурора.

Она отступила назад, наверное поняла, с какой целью они пришли в ее дом, и хотя было утро и во все окна врывалось солнце, зачем-то щелкнула выключателем. И желтая вода электричества смыла все ее краски.

— Мамы нет дома, — сказала она, заметно побледнев, — а мне надо в школу.

— Я знаю, — сказал следователь. Он знал, что матери нет дома. А ей пора в школу. И все же спросил с тайной надеждой, что ее кто-нибудь заменит при этой процедуре: — И никого из взрослых?

Она отрицательно качнула головой.

Полгода назад, таким же ранним утром, она тоже торопилась в школу... Маргарита Александровна объявила, что сегодня у них сочинение на тему «Памятный день в твоей жизни». Наташа смотрела на учительницу отрешенно, смотрела, будто не понимая ясного, простого задания. Считанные секунды. И упала на скрещенные руки. И класс услышал плач. Она плакала все сильнее, отчаяннее. Не стесняясь, не сдерживая прорвавшихся наконец рыданий, которые, как и этот самый памятный и самый жуткий день в ее жизни, носила в себе все три дня.

А тот день начался мирно. Холодный и очень светлый. С синим небом, с ломким стеклом луж, с хрустом бронзовых листьев.

Лежали учебники в папке. Выпита дымная чашка кофе с молоком. Они спорили с мамой, надевать ли под пальто теплую кофту. Наташе так хотелось почувствовать первый холодок ранней осени. Зябкий, но бодрый.

Раздался звонок у двери. Резкий, длинный, требовательный.

Наташа хотела встать и открыть, но ее опередила мать. Как резко изменилось лицо матери в это мгновение. Оно осталось в памяти и часто потом всплывало, будто проявляли фотографию, темное, перекошенное непонятным испугом.

— Я сама, — сказала мать нервно, — побудь в комнате. Не выходи. Я сама.

Кого боялась мама?

Звонок повторился еще. Настойчивей. Наташа осталась в комнате. Но дверь не открыли. Не слышалось голосов. Тишина.

Раздался третий звонок. Она не выдержала, вышла в коридор. Матери не было. Где же она? Наташа прошла на кухню, открыла чулан, заглянула в ванную, в туалет. А в это время звонили беспрерывно. Стали стучать. Видимо, были уверены, что в квартире есть люди.

Навесив цепочку, Наташа приоткрыла дверь. Много лиц. Она разглядела дворника, соседку с третьего этажа. Погоны милиции.

— Сейчас открою, — сказала, ничего не понимая.

Мужчина, который стоял ближе, в штатском, вошел первым и пояснил:

— Мы из милиции. — И спросил: — Вы одна?

— Нет, с мамой. — А сама гадала: «Где же она? Где?»

— Почему не открывали? — строго спросил он и, не дожидаясь ответа, прошел в комнату.

— Нет ее, — сказал он, вернувшись.

Они быстро осмотрели остальные помещения.

— Где мать? — спросил работник милиции.

Но в ответ лишь — растерянность.

— Это ее? — он указал на вешалку, где висело пальто.

— Да, мама ходит в этом... на работу, — удивление Наташи было искренним. — Здесь висело и новое, но его нет.

— В доме есть черный ход, — подсказал дворник.

— Что же вы молчали?! Покажите!

Наташа провела их на кухню и указала дверь на черный ход. Дверь оказалась не заперта. И обычно прикрывавшие ее куль с картошкой и ведро с тряпками были отодвинуты.

Милиционер, это был участковый, побежал вниз по лестнице. В штатском — инспектор ОБХСС — открыл окно и выглянул во двор. Обернувшись, сказал спокойно, будто ожидал того, что случилось:

— Сбежала.

И с досады поморщился.

— Как — сбежала?! — воскликнула Наташа. — Зачем?

* * *

Он еще раз провел кисточкой по щеке, оттянул толстыми пальцами кожу и, снимая пену с остатками волос, восхитился: «Прекрасные лезвия!»

Все было прекрасно. И «уилкинсоны» из валютного магазина, которые не брили, а ласкали, оставляя лицо гладким, как у младенца. И ванная. В никеле, голубом кафеле, с розовым ложем. Особенно теплая после балкона, где он только что делал зарядку. И прихожая, увешанная чучелами птиц и мордами зайцев — охотничьими трофеями. И желто-лиловая гостиная, она же спальня, столовая и кабинет, в собственного изготовления фотоснимках голых девиц, сувенирах и прочих безделушках. Вся его уютная однокомнатная кооперативная. И у подъезда «Москвич» цвета хлебной плесени.

И день. С ранним морозцем. Бирюзовый и ясный, как перспективы.

Лилась вода, и он не услышал, как вошла она. Открыла замок своим ключом. Символом ее равноправия здесь. И опустилась на стул в прихожей. Выйдя из ванной, он опешил:

— Надя?

— Я... Толя.

Когда-то, в первые дни их близости, случалось, она прибегала к нему и рано поутру. Не сюда. А в его бывшую комнатушку при кухне. Где ютился между любопытными соседками. Эти, как он называл, «заскоки» были приятной необходимостью. Но сейчас?

— Что?! — испуганно спросил он. И с нарастающим страхом ждал ответа, о котором уже догадывался.

— За мной пришли...

— Но зачем сюда?!

— Что сюда? — не поняла она.

— Зачем ты заявилась сюда?

Она не была ослеплена любовником до предела. Покопавшись в его душе, могла ждать и такого вопроса. И все же удар оказался неожиданным. Первый удар.

— А куда же мне идти, Толя? К кому?

Он думал в поглощавшей его панике: «Господи, не привела ли за собой хвост? Накроют у меня — все пропало».

Он ринулся через комнату на балкон, заглянул вниз. И стремительно назад, к двери. Приоткрыл осторожно, выглянул на площадку. Тихо. На цыпочках — к пролету. Никого. Вернулся в квартиру. Передохнув, спросил:

— А ты уверена, что за тобой не следили?

Надежда пожала плечами.

— Ну и что дальше? — спросил Анатолий.

— Нужны деньги... Вернуть и погасить... Вот и все.

Теперь он пожал плечами. Недоуменно. Хотя прекрасно понимал, что надо погашать.

— У меня денег нет.

— Я это знала... У тебя их никогда нет...

— Так чего же ты хочешь?! — вскричал он.

Иным людям очень необходимы встряски, разлуки и прочее для полного уяснения истинности чувств, ценности отношений. Но сейчас речь уже не шла о каких-то чувствах. С чувствами было покопчено раз и навсегда. Они спустились до ступеньки «элементарной порядочности». Но поскользнулись на ней.

А она-то считала его стеной. Опорой. Сильным мужчиной. Любитель горных лыж и лихой езды на автомобиле, туристских походов в сибирскую глушь, охотник и спиннингист, кино- и фотоумелец. Мастер на всё. Сейчас он линял, как плохоокрашенный забор под дождем.

— Но ты же обещал... Ты же говорил, что, если это произойдет, ты сделаешь все... Вывернемся...

Он молчал, убирая глаза.

Надежда резко поднялась, прошла в комнату и встала в центре. Огляделась. Будто пришла по обмену жилплощади.

— Кроме вот этих голых девиц и прочей чепухи, — сказала она, поведя пальцем, — тут все наполовину мое. Ты знаешь это. И там, у подъезда, машина. Такая же твоя, как и моя. И это ты знаешь.

Говорила и смотрела в упор. И его глаза, голубые, под рыжими кустиками бровей, густели смесью страха и злобы. Губы ее дрогнули.

— Да, да! Всё — на ту самую валюту!.. Которую я крала!.. Ради тебя... Толечка. — И поправилась, для объективности: — Ради нас.

— Стерва, — прошелестел он губами.

Надежда ухмыльнулась.

— Не обижаюсь. — И после паузы, которой стерла ухмылку: — Сейчас на другой квартире милиция обыскивает дочь. Вместо матери. А мать здесь. Как последняя шлюха. И вдобавок — воровка...

Она замолчала. Потому что он ударил ее. Ударил еще раз. И замахнулся в третий...

С «сильными» мужчинами нельзя так разговаривать.

* * *

Вернулся участковый. Наташе объяснили, что у них произведут обыск. Дали прочитать постановление. И попросили расписаться в нем за мать. Она читала, но слова плыли, не объясняя, туманя: «...хищении... ценности... вклады... на основании изложенного...»

Инспектор не обнаружил ценностей и сберкнижек. Только записи, адреса. Шкатулку, в которой лежали деньги на текущие расходы, она подала сама.

— Здесь рублей пятнадцать-двадцать.

Сверху лежали три пятерки и мелочь. Но под ними оказался конверт. Инспектор вынул из конверта деньги. Триста рублей. И записку: «Наташенька, береги себя. Оставляю на расходы 300 р. Трать экономней. За меня не беспокойся. Все обойдется».

— Предельно лаконично. И крайне легкомысленно, — усмехнулся инспектор. Подумав, добавил: — Ладно, бери. Жить ведь надо на что-то.

И вернул Наташе деньги. А записку изъял.

Теперь она окончательно убедилась, что мать обвиняют в каком-то преступлении и потому она скрылась. А раз скрылась — значит, виновата. Но можно ли поверить, что ее мама — преступница? Однако же эти люди верят. Было стыдно. И в то же время острая жалость и действительное беспокойство за мать наполняли тревогой. Все нежданно. Дико. Больно. На Наташу обрушился камнепад. Не на горной тропе, а в чистом поле.

— Кроме матери, у вас есть кто-нибудь из родных? — спросил инспектор.

— Есть. Бабушка.

— Где она?

— Сейчас в больнице. Но она скоро выйдет.

— Она живет с вами?

— Нет, у нее своя комната. В другом районе.

— Тебе надо жить с ней. Обязательно, — сказал инспектор. — Ты не должна оставаться одна.

Наташа кивнула головой в знак согласия. И все же не понимала, почему не может одна. Хотя бы до того времени, когда вернется мать. Она прекрасно может обслужить себя. Умеет готовить. Стирать. Делать все необходимое.

Случалось, оставалась и одна, довольно надолго. Когда мать уезжала в командировки. Но приходили письма и был известен срок возвращения. Разлука без одиночества. И радостные встречи.

Они всегда жили только вдвоем. С тех пор как умер отец. От редкой в его возрасте тяжелой болезни. Девочка отца помнила смутно, но бабушка рассказывала о нем. Она любила Наташу, а с невесткой у нее почему-то не сложились отношения. Бабушка получала хорошую пенсию и очень гордилась и дорожила своей независимостью. Она отличалась суровым нравом. Имея на все свое особое мнение, готова была всякий раз его отстоять. Видимо, эта готовность и не сближала. Вместе с тем они встречались сравнительно часто, приходили в гости. И всегда что-нибудь приносили, подчеркивая равенство.

В тот памятный день столкновения Наташи с преступлением инспектор, как и она, был одинок в решении множества вопросов, нагроможденных и преступлением матери, и ее безрассудным шагом. Да и безрассудным ли?

Не исключался и расчет. Убийца, например, скрываясь от преступления, уверен, что милиционер сначала бросится к потерпевшему. Чтобы помочь ему. А преступник, мало заботясь о жертве, старается выиграть время.

И сейчас получилось, что эта женщина самый большой ущерб нанесла не учреждению, где работала и где воровала, а дочери.

Инспектор привык иметь дело с расхитителями и спекулянтами, он хорошо разбирался в накладных, актах ревизий, сообщениях помогавших ему людей. И был далек от вопросов, которыми занимаются инспекции по делам несовершеннолетних. Он не был сентиментален и радовался искренне, когда накрывал расхитителей ими же сплетенной сетью. Справедливо полагая, что таким людям место за решеткой. Но сейчас, когда требовалось прежде всего искать преступницу, мысли инспектора были заняты ее дочерью. Потому что он считал своим долгом не только раскрывать преступления, а и уберегать от них других, особенно детей. И вот эту, оставленную матерью девочку.

«Хорошо хоть обнаружилась бабка, — подумал инспектор, — детдом отпадает. Но надо обязательно сообщить в школу».

— Прошу вас, — сказала Наташа, словно угадав, — не сообщайте в школу. Знаете, что будет?!

В подобных ситуациях беззащитен и взрослый. Каково же подростку с его непосредственностью, воображением, возбудимостью. Одно злое слово, насмешка — и обида может обратиться в роковое решение. А улица? Она грозна не только автомашинами.

Инспектор отпустил понятых. Еще раньше ушел участковый принимать меры к розыску. Инспектор сел напротив Наташи. Искал решение. Думал.

Читала ли она его мысли? Трудно сказать. Но она почувствовала доброту и поверила в нее, и поняла, что не совсем одинока, раз даже человек, сделавший все, чтобы разоблачить мать, тревожится за ее дочь. И все поняла, что если сорвется, натворит что-нибудь, то в первую очередь это отзовется на нем. Наверное, есть же какие-то правила на данный случай, и нарушение их недопустимо. Нет, подвести этого человека никак нельзя, подло. Понимала прямолинейно, по-ребячьи, без расчета и уловок, а оттого более верно, чем взрослые.

— Я не подведу вас, — сказала твердо Наташа.

— Это — не главное, — сказал инспектор. — Я ведь боюсь за тебя.

— Не бойтесь, все будет хорошо. Честное слово... А в школе я сама расскажу.

* * *

...Ударил и испугался. Жестокость слабого, трусливого человека, которому до этого приходилось бить физически более слабых. Нанесут удар и ждут со страхом ответного, последствий. А пронесет, опять за то же.

Но сейчас случай особый. Нельзя дать уйти. Хотя в душе готов был послать ее куда подальше. Даже на тот свет. «Слава богу, обо мне даже дочь ее не знает».

Но Надежда не ушла. Снесла удар, лишь отвернулась и встала лицом к балкону, сжимая ладонями виски.

Анатолий живо оделся и, насвистывая веселый мотивчик, боролся перед зеркалом с галстуком. Надежда не видела, как дрожали его руки. Опять был прежним, уверенным в себе, плюющим на разоблачение. Да и в чем его вина? Ведь лично он не запускал руку в государственный карман. А то, что получил от нее деньги на квартиру и машину, — это еще надо доказать, свидетелей не было. Оба думали так.

— Ну, успокоилась? — спросил ласковым тоном. — Сейчас сварю кофе. Может, коньячку хлебнешь, взбодришься?

Она отрицательно покачала головой... Он взглянул на часы. «Если бы следили, уже бы нагрянули. Значит, хвост за собой не привела». И сказал еще бодрее:

— Позавтракаем!

— Я не хочу есть.

— Хочешь.

Она узнавала его. Она всегда опасалась наглых мужчин. А он зацепил именно этим. И когда прорвался в ее замкнутую жизнь, отдала все, что накопила за годы. А он загребал с той же хваткой, с какой взбирался на лыжах в гору или продирался к подстреленной дичи. Сначала ее чувства, потом нечто пореальнее. Боязнь потерять его оказалась сильнее других страхов.

...Они спустились вниз и вышли из подъезда. Озираясь, он сел в машину, сначала усадив ее. Как назло, «Москвич» завелся не сразу — остыл.

Когда уже мчались пригородом, он несколько раз порывался свернуть вправо, к лесу, но сдерживал себя. «Поздно, — думал, холодея от шальной мысли, — не заманить, не поверит ни в какой предлог». И гнал дальше.

Они ехали в другой город. Улетать из своего посчитали опасным, а вдруг все перекрыто.

Он взял ей билет и дал адрес знакомого. Велел ждать и молчать, ожидая его письма, приказа на дальнейшее.

— Деньги будут. Я достану, — сказал твердо. — Сам привезу. Сиди и не рыпайся. Тебя устроят.

А сам думал: «Дожидайся. Обзаведусь справками и показаниями друзей-приятелей, что на свои да в долг приобрел. Тогда являйся хоть с повинной».

Поцеловал на прощанье. И не в глаза глядел, а косил на трап, умолял, чтобы отъезжал поскорее.

Взмыл и пошел в свой дальний рейс лайнер. А за ним хвост. Сгоревшего керосина.

* * *

— Я должен произвести обыск, — сказал следователь.

А солнце набирало силу. И отражалось от всего, что могло отражать. От полировки мебели. От вощеного паркета цвета апельсина. От граней зеркала — радугой. От дымчатого стекла вазы на столе. И от громоздившихся в вазе яблок. И даже от крахмальных чехлов на креслах, похожих на снежные сугробы. Комнату, в которую вошел следователь с понятыми, пронзали, пересекаясь, солнечные стрелы. Прозрачные. Почти без пылинок.

Он видел много квартир, за показной роскошью или подчеркнутой скромностью которых гнездилась паутина преступления.

В этой квартире чувствовалась рука хозяйки. Чистота и ухоженность. Следователь подумал, что преступление не может таить свои следы в таком месте, где хозяйничает взрослый ребенок. И чем упорнее будет искать, тем большее поражение потерпит в глазах этого ребенка, если ничего не найдет.

В ее глазах не было лжи:

— Пожалуйста... Но уже делали... Больше нет ничего.

Принимая решение о повторном обыске, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку о месте нахождения скрывавшейся, следователь знал, что инспектор уже изъял все, что относилось к делу или могло пригодиться следствию. Знал, что квартира под наблюдением, а на переписку наложен арест. Он знал, что быт Наташи ограничен треугольником: дом, школа, бабушка.

Но она ходила в магазин, в кино, на экскурсии, просто гуляла. И в любом месте ее могли перехватить те, кто был связан с матерью, чтобы рассказать, успокоить. Передать записку, сообщить адрес. Не верилось, что мать могла столько времени молчать, мучая дочь неизвестностью.

Следователь не мог сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Он привык действовать. Лишь инспектор возражал, считая обыск бесполезным: не нужна эта еще одна, лишняя травма подростку. И отказался пойти со следователем. Тот понял, не настаивал. Ограничился понятыми: дружинником и представителем роно.

— Наташа, — сказал следователь, — мы разыскиваем твою маму. И ты это знаешь.

Она кивнула головой.

— Может, тебе известны какие-нибудь новые адреса, имена? Ведь мы за этим и пришли.

— Все, что было у нас, ваш товарищ уже взял. Что же еще?

— И у тебя нет никаких известий? Никто не писал? Не приходил? Не рассказывал о маме?

Он спрашивал ее. А она ждала известий от них.

— Нет. Мне ничего не известно.

Она говорила правду. И это чувствовал не только следователь. Видели и понятые. Они присели на диван, а он стоял у стола, покрытого старинной узорной скатертью. И смотрел на яблоки. Они привлекали внимание. Маленькие, крепкие, одинаковые по величине, все ровного желто-лимонного цвета.

— Покажи, пожалуйста, твой дневник, — сказал он вдруг Наташе. Она взглянула удивленно и спросила:

— Какой?

— Школьный, естественно.

Она открыла папку, достала и подала дневник. Следователь раскрыл его, полистал.

— Ты хорошо учишься. Молодец!

Да, она хорошо училась. А в последнее время одни пятерки. Дневник фиксировал не только домашние задания и оценки учителей. Он рассказал о большем. О цене этих пятерок. За ними, за стерильной чистотой жилища, за подтянутостью самой девочки стояло самолюбие. Проявилась воля. Рождалась самостоятельность. И полное отрешение от проступка матери.

Тогда, после первого визита милиции, она все равно осталась одна. А мир, в котором жила до сих пор, был взорван, разрушен преступлением. И словно осколки — не задвинутые до конца ящики письменного стола, за которым она делала уроки, зажатые дверцами шкафа хвосты платьев, стопки книг, кучи бумаг, ненужные картонки, тряпки, банки. Все это будто само вылезло из разных щелей и закоулков квартиры. Хаос.

Как только все ушли, Наташа взяла ведро, налила в него воду и поставила на огонь. С грохотом опустила в мусоропровод хлам. И, убивая свалившееся на нее горе, яростно скребла, мыла, протирала. А когда убрала грязь и привела в свое жилище солнце, уже не хватило сил на слезы.

Но с утра следующего дня все ее мысли были отданы матери. Где она? Что с ней? По каким дорогам, лесам, переулкам скитается? Где ночевала? Что ест? Жива ли?

И все же при всей жалости и беспокойстве Наташа постепенно невольно склонялась к тому, что самое лучшее для матери — вернуться и рассказать правду.

Потому что таким был отец. Такой была бабушка, такой быть учила и мать.

Следователь задумался. Трудная ситуация. Он уже решил отказаться от производства обыска и прикидывал, как оформить отказ. Не напишешь в протоколе: «Поскольку такая-то заявила, что у нее нет того-то и того-то, решил обыск не проводить».

А в глаза лезли яблоки. И он сказал:

— Между прочим, это отличный сорт. Его можно долго хранить.

— Ой! — воскликнула Наташа. — Возьмите, пожалуйста. Угощайтесь.

Он далеко не от всякого принял бы угощение, даже такое скромное. Но ей отказать не мог.

— Спасибо.

Следователь взял яблоко. Подержал его перед глазами. Смотрел, как коллекционер на неожиданную находку. Положил в карман и сказал:

— Я съем потом. Разрешаешь?

— Конечно... И вы, пожалуйста, берите, — Наташа подхватила вазу и встала перед понятыми. — Съешьте, они мытые.

Понятые тоже взяли по яблоку.

— Так мы все съедим, — пошутил дружинник.

— У меня их вон сколько, — и она откинула занавеску с окна. Яблоки покрывали весь подоконник.

— Где же ты купила такие? — спросил дружинник, хрустя яблоком.

— А я не покупала. Мне их принесла бабушка.

«Больше здесь делать нечего. Всё», — решил следователь и спросил Наташу:

— Тебе ведь нужна справка? Для школы?

— Да.

Она уже не стыдилась справок. И остального, чем касалось ее следствие по делу матери. Тогда, сорвав своим плачем урок, она все рассказала Маргарите Александровне. А Маргарита Александровна была из тех учителей, которым можно рассказать все. В сердце этой высокой, симпатичной женщины с пепельно-русой прической и светлыми глазами всегда было место для тайн учеников. Их горести и радости хранились надежно.

Инспектор, учительница и бабушка словно сговорились и замкнули вокруг девочки кольцо защиты.

Следователь вырвал листок из блокнота и написал: «Отсутствовала по уважительной причине». Подписался, указав должность. Потом встал и обратился к понятым:

— Пошли, товарищи.

Понятым не пришлось разъяснять правильность избранного им решения. Они поняли и так.

— До свидания, Наташа.

* * *

Следователь держал в руке золотисто-зеленое яблоко.

В своем городе он никогда не встречал таких. И сейчас они с инспектором проверили все торги и рынки. И конечно, слышали в ответ: не завозили, не продавались, не знаем даже такого сорта.

Проще было пойти к Наташиной бабушке, выяснить, убедиться. Но отправились на почту.

— Вот и верь людям, — ворчал инспектор по дороге. — Если бабка получила посылку от невестки, почему же тогда не сообщила? Ведь обещала в случае чего...

Следователю трудно было ответить на этот вопрос. У него тоже сложилось неплохое мнение о старой женщине. Правдивая. Нетерпимая ко лжи. И казалось, не только на словах осуждала невестку. Хотя и не лила на нее грязи, не злорадствовала. Она удивилась тому, что случилось. Но жалеть невестку не стала.

...Расписка на получение посылки нашлась скоро. Но отправитель и получатель был один и тот же. Бабушка. Словно она сама себе послала яблоки.

— А разве можно так оформить? — спросил следователь работницу почты.

— А почему же нет? Инструкцией не возбраняется.

— Хорошо. Но откуда все же пришла посылка?

— Взгляните на штамп...

Предположение следователя подтвердилось. Да, штамп города, где он однажды побывал, города, который славился этими яблоками.

— Наверно, старуха увидела, что адрес ничего нам не скажет, вот и не сообщила, — сказал инспектор. — И девочке не сказала.

Следователь улыбнулся. Он понимал товарища.

— Чтобы не травмировать, не волновать. А яблоки отдала, — сказал он. — Думаю, сама не попробовала. Побрезговала.

Они не пошли к бабушке, не пошли и к внучке. Они эту квитанцию с распиской передали эксперту-почерковеду. И он подтвердил, что квитанция написана рукой той, которая скрывалась.

...А она все ходила и ходила на главный почтамт того самого города. К окошку «До востребования». Ходила и спрашивала, нет ли ей письма, телеграммы, любой весточки. И каждый раз получала отрицательный ответ.

Там ее и задержали.

* * *

В тех местах, где они растут, их называют «лимонка». Скорее за цвет, чем за вкус. А формой они напоминают репу. Маленькую и крепкую. Но зубы о них не сломаешь. Хотя трещат и разламываются, как колотый сахар. Есть в них и нежность. А сочные, так и брызжут. Сколько ни перебирай — ни пятнышка, ни червоточинки. И очень долго хранятся. Месяцами. Говорят, их на зиму, как картошку, засыпают в землю. И так они держатся до весны.

Их было трое

Тем, кто подходил и видел только спины и затылки людей, охвативших плотным кольцом что-то очень ярко освещенное, контрастное, могло показаться, что ведут киносъемку с натуры. Голубели стены домов, резко ломались со светлого на черный углы и выступы, поблескивали стекла, длинными извилистыми трещинами разбегались ветви деревьев.

Но не кричал в свой рупор постановщик, и молчала толпа, а робкий шепот походил на шелест листьев.

К другой стороне улицы прижались легковые автомобили. На глянцевом боку одного читалось: «Милиция». Милиции было достаточно. Несколько человек в форме оттесняли людей со двора на улицу. В штатском — стояли в середине круга, у врытого в землю стола.

В пересечении дымящихся лучей прожекторов оперативных машин лежал мужчина. Он лежал, привалившись спиной к толстой ножке скамьи. Правую руку отбросил, левую прижал к боку. Голову уронил на грудь, будто спал.

Осматривали место происшествия. Кружил, отступая и приближаясь, эксперт-криминалист. Прицеливался фотоаппаратом, щелкал.

Над мертвым склонился судебно-медицинский эксперт. Расстегнул на нем пиджак и, сказав что-то следователю, который писал, подозвал криминалиста. Тот сделал еще снимки, раскрыл чемодан и достал кисточку. Нагнувшись над телом, коснулся ею чего-то пониже груди и убрал. Потом взял квадратик пленки, отрезал ножницами кусочек и приложил к тому же месту. И отошел, пряча пленку в чемодан.

И тогда уже медик взялся за то, к чему прикасался криминалист. Потянул — и в его руке блеснул нож, а на белой рубашке мужчины темное пятно стало шире. Работник милиции протянул врачу узкую картонную коробку, и тот положил в нее нож. В толпе заговорили громче.

* * *

Когда отца судили, мальчика еще пеленали. Начал ходить, говорить, почувствовал, понял, что и ему, не только другим ребятишкам, положен папа. Взрослый, сильный мужчина. Собственный.

Во дворе, в детском саду его сверстники не часто касались этой темы. Но когда рассказывали о своих отцах, то явно преувеличивали их качества, наделяя сказочной силой, смелостью, добротой и умом.

Он молчал об отце. Он никогда не видел его, не знал, где он, что с ним. Как-то спросил мать:

— А где мой папа?

— Нет у нас папы, — резко ответила она.

Но однажды сказала:

— Далеко он.

— А где далеко? — уцепился вопросом малыш.

— Не знаю... На Севере.

Мальчик чувствовал, что вопросы об отце неприятны матери, почему-то раздражают и огорчают ее. И хотя никак не мог сопоставить противоречивые «нет» и «далеко, на Севере», не настаивал на ответе. И все равно, как умел, складывал отцовский образ. Из ребячьих рассказов и сказок, которые ему читала мать.

Как-то во дворе затеяли игру в путешествие, и мальчик раскрыл товарищам тайну.

— А мой папа тоже путешественник.

И рассказал, что отец давно плавает в далеких морях и океанах и путешествия его таинственны и опасны. Даже мама пугается, когда читает папины письма, и плачет.

Сверстники слушали, завидуя. А малыш, гордый вниманием товарищей, фантазировал все больше и больше, пока не подошел к ним мальчик постарше, школьник. Послушал и сказал:

— Врешь ты все! Твой отец никакой не путешественник... Он, знаете, кто?.. Преступник, вор!

Ребята онемели. Они еще не постигли значения слов «вор» и «преступник». Распиши им вора с азартом, внимали бы с восхищением. По тону школьника поняли: вор — что-то очень плохое, позорное.

— Сам ты врешь! — закричал рассказчик. — Ты!..

Он готов был броситься на школьника с кулаками, несмотря на разницу в возрасте и комплекции.

— Нет. Я не вру, — спокойно возразил знающий школьник. — Твой отец на самом деле в тюрьме. И ты должен это знать и не врать.

— Неправда! Мой папа путешествует! На Севере!.. Он скоро вернется! Вот увидите! — И малыш посмотрел на товарищей, ища поддержки.

Но одни потупились, другие захихикали.

— Не верите? — обратился школьник к малышам. — Спросите тетю Клаву. Она видела, как его мать отправляла посылку в колонию. Там как в тюрьме.

Слово «колония» убедило. В колонию грозила отправить Ромку из третьего подъезда его бабушка. Да и кто не знал тетю Клаву из восьмой квартиры? Она была в курсе всех событий двора, новостей и сплетен.

На этот раз матери пришлось как-то объяснить то, что узнал мальчик. Уж очень неутешно плакал. Но правду мать просеяла так, что сын толком ничего не понял, лишь уяснил, что папа у него хороший и надо его ждать. Это главное. И продолжал ждать.

По правде сказать, один он и ждал. Мать не надеялась, что муж вернется путёвым. В письмах он то каялся, что загубил ее жизнь, обещал все наладить, просил рассказать о сынишке. То справлялся о друзьях-приятелях, с которыми проходил по одному делу. Спрашивал, где они срок отбывают. Кто вернулся? Чем занимаются? Как будто она могла это знать. Да пропади они пропадом! Такие вопросы настораживали, страшили. Не затевает ли новое? И с опасением думала о возвращении мужа.

Боялась еще и другого. Не сразу, не в первые годы одиночества, но появился у нее знакомый. Да и каково молодой женщине одной столько лет. Знакомый заходил тайком. Сначала днем, когда сын был в садике, а она работала в вечерней смене. Потом не стал обращать внимания на время.

— Мама, это папа? — спросил мальчик, увидев его впервые.

— Нет, сынок. Это дядя, — ответила мать, покраснев. Дала сыну принесенную шоколадку и отослала погулять, побегать с ребятишками.

— Я же просила не приходить, когда он дома, — упрекнула она знакомого.

— Соскучился очень, — ответил он. — Разве это плохо? Да и что он понимает?

Малыш копался в песочнице, размышлял. Конечно, не папа. Когда приходят с работы отцы, ребят зовут со двора ужинать, даже криком загоняют домой... Но шоколадку съел. И сохранил красивую обертку.

Дядя стал заглядывать чаще, уже не стеснялся и не оправдывался. Мальчик не знал, что мать давно покупает шоколадки сама.

Как-то вечером мамин знакомый задержался довольно поздно. Малышу показалось страшно одному во дворе, и он начал стучаться в запертую дверь. Открыли ему не сразу.

— Где же ты шатался, а? — всплеснула руками мать.

Но он нигде не шатался. Позови — тут как тут. В ее голосе была показная сердитость. Мал, но заметил. Зато дядя сказал:

— Отправить бы его к отцу.

Она даже отшатнулась. Прижалась к косяку буфета. Закричала:

— Как ты смеешь?! Убирайся! Сейчас же убирайся вон!

Мальчик не понял, на кого кричит мама. И что плохого предложил дядя? Он бы с удовольствием съездил к отцу, конечно, вместе с мамой.

Гость встал, оделся и вышел, хлопнув дверью. И больше не приходил.

* * *

Малыш дождался. Незнакомого, непонятного, но собственного. И поверил. Оттого, наверно, что только отцы способны так обнимать своих сыновей, даже впервые. Поверил, хотя и мечтал не о таком.

Вошел неяркий человек. Шапка серая. И ежик под шапкой оказался словно выкроенный из того же меха. Щетина на щеках. И одежда: телогрейка, брюки, сапоги. Будто все пропиталось пылью долгой и трудной дороги.

Огляделся. И будто не увидел, а нашел взглядом жену. Шесть лет прошло. И протянул ей руку по-казенному.

Протянула и она. Не кинулась, ахнув. Не повисла мягкой, теплой тяжестью, охватив руками шею. Но когда задрожала побелевшими губами, заморгала взмокшими глазами, притянул. Выпал из рук мешок.

Тут и заметил сына. Он к матери притерся.

Отпустил жену. Какое-то время рассматривал мальчика. Видно, первым делом искал в нем свое, похожее. Искал жадно. Находя.

— Сынок, это же папа, — сказала мать, ободряя обоих.

— Иди, иди. Папка я, — пробормотал непривычные слова потяжелевшими вдруг губами. — Твой папка...

И несмело взял мальчика за плечи.

Малыш напрягся, натянулся стрункой и отстранился.

Но отец оказался смелее. Привлек, прижал. Плотно, крепко. Глаза затянула влага.

Сел. Опять не отпустил, оставил у колена. Передохнул, будто тяжесть опустил.

— Ну, вот и пришел... — сказал. — Рады?!

И неожиданно засмеялся. Не легким, радостным смехом. Не от счастья, что наконец дома. Чутьем успел зацепить женину скрытность и даже доволен был, что не предупредил о приезде. До вопроса понял, какого ждать ответа, если по-честному. И прикрыл горечь беззвучным смехом. Прежним, который и раньше прорывался, и она не могла понять, откуда берется, из какого нутра. Скалится рот, а не слышно.

Холодно стало от него. Вздрогнула, отвернулась и заспешила на спасительную для всех женщин кухню, куда можно уйти, ничего не объясняя. А хотелось вырваться и убежать без оглядки. И не возвращаться...

Потом она собирала на стол, он, сняв телогрейку, стоял у зеркала, разглядывая себя.

Подозвал сына и усадил на колени.

Непривычно было обоим, ново. Маленькая головка пришлась как раз под подбородок. Взрослый уткнулся в нее носом, невольно понюхал, удивился: «Дух-то какой! Надо же!»

Плотнее прижав к груди нежное тельце, задышал сквозь волосы. Словно зверь обнюхивал своего детеныша. Втягивал чудную смесь запахов. Солнца, молока, детского мыла, других, неизвестных, будто настоянных на каких-то травах и впитанных теплой головкой. Держал примостившееся на коленях родное тельце, мял, как воск, грубыми, отвыкшими ласкать руками. И оттаивал. Добрел.

* * *

Когда следователь проезжал или шел вечерним городом, он невольно смотрел в окна домов. Они плыли мимо, разноцветные окна, два-три — квартира, отдельный мир. Издали, с высоких этажей, мостов, крыш — а ему приходилось и на них забираться — или с самолета, когда летал в командировки или отпуск, ночной город казался небом. Зажигались и гасли звездочки окон, словно обитаемые планеты. За каждым — особые условия существования, свой климат с понятными только их обитателям радостями, тревогами, счастьем. И за каждым окном своя забота. Простая ли, сложная, а часто и неразрешимая.

Ему слишком часто приходилось проникать в эти тайны. Не из любопытства — он не терпел его, — а по крутой необходимости, по обязанности, как требовал закон, и праву, какое давал он. И когда смотрел на окна со стороны, то гадал, в каком из них вот в это самое время нарушался покой? В какой вползала змея страха, ломался уют, взрывалась тишина, царила беспощадность? Исподволь или мгновенно вот в эти самые минуты совершалось преступление. А мимо спокойно шли люди. По делам, очень далеким от всяких преступлений, и этих беспокойных мыслей, и никому не нужных вопросов.

И он думал о том, что слишком прочно въелась в него работа, коль так упорно лезут эти мысли, как их ни отгоняй. Да и как им было не являться, когда оперативные дежурные, с которыми он был связан, каждое утро заполняли и рассылали очередные сводки происшествий за сутки. И в этих тонких листочках — новые факты, имена, адреса. Очередные взорванные миры.

И ему хотелось, чтобы люди не были так спокойны, чтобы они все вместе предупреждали эти взрывы, эти несчастья, эти беды, идущие от них самих. Прав он был или не прав, но он всегда был убежден, что прежде всего сам человек, а потом уже обстоятельства.

* * *

...В тот день их квартира не попала в сводку происшествий.

Была выпита первая стопка. Цепляя вилкой закуску, он решил, что хватит и одной. Хмелеть не тянуло. Чокнулся с женой, сказал: «С возвратом». Что вложил в этот короткий тост? С возвратом к чему? Не успокоил ни ее, ни себя.

Потом ел. Вкусное, домашнее. Не жадно, будто стеснялся. Словно сидел в гостях, а не дома. Рядом бойко стучал вилкой сын, более умело, чем отвыкший от нее отец. Правда, помогал пальцем. Напротив — жена, порозовевшая от выпитой рюмки.

Стол объединял. Сходило напряжение, и хотя говорили мало, осторожно подбирая слова, как ключи, но отвечали друг другу с улыбкой. Ужинала семья.

— Может, еще выпьешь? — предложила она. Мягкость тона, как горячая жидкость, пролилась внутрь, согревая. Взял бутылку и наклонил над ее рюмкой. Она отрицательно покачала головой, но сказала так же мягко:

— Мне довольно. Налей себе.

Ему вспомнилась одна из их первых встреч. В ответ на те же слова он так же отставил бутылку.

— И мне хватит, — сказал.

Это был их первый взгляд в глаза друг другу. И каждый сумел прочесть то, чего ждал весь вечер.

Он вышел покурить в коридор. Изредка появлялся кто-нибудь из соседей. Они замечали его сразу, приветствовали первыми, предупредительно. Он отвечал так же вежливо.

— Вернулись? Вот и хорошо. Значит, снова дома.

Их приветливость казалась ему фальшивой. «Опять будут шуршать, запираться на засовы... Эх, люди! Разве у себя в доме чудят?» И потянуло назад, к семье. «Что значит свой очажок!» Этого тепла и не хватало все время, когда был там. Зимой у костра на лесоповале и в жарко натопленном бараке, где не жалели дров. Но лишь теперь стал отогреваться.

Сын играл, перебирая какие-то цветные листочки. Жена мыла посуду на кухне.

— А не пора ли тебе спать? — спросил отец, вспомнив, что детям бывает «пора спать».

— Посмотри, что у меня, — сказал в ответ сын. Никто так не уклоняется от сна и никто так скоро не засыпает, как дети.

— Что же у тебя есть? — спросил ласково отец.

И пожалел, что доро́гой хотя и не щедро, но тратил деньги на общую выпивку. Ох, уж эта дорога! Одного из их вагона обратно вернули. А игрушку сыну не привез. «Завтра обязательно куплю», — решил.

Сын протянул обертки от шоколадок. Немного. С дюжину.

— Собираешь? Молодец! — похвалил отец. Хотя рисунок многих повторялся и на коллекцию не походило. Нарочно усиливая одобрение, спросил: — Где же ты их набрал столько?

— Я не набрал. Я с шоколадок снимал. Которые приносил дядя, — ответил простодушно малыш.

— Какой дядя? — спросил взрослый. По инерции. И вдруг пожалел о вопросе. И успокаивал себя: «Мало ли на свете дядей. Может, дал кто во дворе, в магазине, в садике... Приносил дядя. Приносил! Шесть лет — немалый срок. Все могло статься. Любые дяди могли побывать». Не хотелось узнавать. Было — не было, не поправишь. Честно говоря, боялся ответа. Не знал, как поступит... И подумал о себе скверно: «Дошел. Пацана своего пытаю, в свидетели тащу».

Но маленький рубил, не ведая. Безжалостно уточнил:

— Который приходил к маме...

В глаза лезли, слепя, цветные картинки. В руках сына. Не сплетня, не оговор — вещественное доказательство. «Скупился, гад, на большие плитки... Спокойно!..»

— Порви их, сынок, порви! — не приказал, попросил. Так униженно он еще ни к кому не обращался, даже поежился. А малышу жалко рвать. Зачем? И отец, как умел, прикрываясь лаской, сказал хрипло: — Дай их мне. Дай...

Мальчик спрятал картинки за спину.

«Что́ бережет!» Нестерпимо было видеть эти бумажки — чьи-то следы — в руках своего ребенка. А стерпеть бы, сдержаться, как-нибудь потом забрать. И сорвался:

— Дай, тебе говорят!

— Не дам. Они мои, — упорствовал малыш, не понимая отца. Не привык к мужским приказам.

А отец торопился закончить сцену до прихода матери. Может, позже не выдержит, спросит, но не сейчас, не сегодня. «Эх, все испорчено, все — под откос». И схватил маленькую, но оказавшуюся крепкой ручонку. Стал выдирать бумажки.

Мальчуган закричал, заплакал:

— Мамочка! Ма-ма!

Она возникла в дверях внезапно. Глаза — два угля на белом мазке лица. Еще не знала, из-за чего крик и плач. Увидела, что борются зло, не играя. Значит, обижает сына, раз тот истошно зовет на помощь. И сказала:

— Вернулся...

И тут она увидела обертки. Порванные, смятые и целые. По-своему поняла их борьбу. И мимолетный страх, но больше презрение отразилось на лице. И ни капли сочувствия, жалости, досады, наконец. Ни капли. Это был второй удар.

Сын замолчал, но сидел отчужденно, нахохлившись. Всхлипывая. Маленькие сразу обрывают плач, зато всхлипывают долго.

Стало тихо. Тикал будильник. Кто-то прошел коридором, постоял, послушал, щелкнул выключателем. Тишина, казалось, ползла гусеницей, минутной стрелкой, лепилась чужими ушами к дверным щелям, к замочной скважине.

Она услышала свое сердце. Ведь он не только муж, настоящий или бывший, и отец ее ребенка. Он и человек оттуда. Где все неумолимо. Стучало страхом сердце.

Он не искал грубых и обидных слов. Не приучился ругаться, привык к другому — бить. И двинулся, сжав кулаки.

Но кулаками ли вбивать себя в другое сердце? Чужое! Если выписан из него, как из квартиры. Все можно по второму разу. И выпить, и срок схватить. Только не любовь.

Сгреб телогрейку, мешок с жалкими пожитками: нестираным бельем, вафельным полотенцем, носками, еще чем-то. Пошел.

— Пусти, — сказал лишь.

Но она встала на пути. Из дома, который уже показался ему совсем чужим, враждебным, где ему не сберегли места.

«Какого чёрта загородила дорогу?! Что еще надо?»

Не хотел даже касаться ее. Чего доброго сорвешься. Сбегутся соседи, милиция того и ждет. Не назад же опять.

— Пусти.

Она стояла. Худенькая. Молчаливая. И решительная. Не знала, куда он пойдет, к чему прибьется. Но знала, чем все может кончиться. И никогда не простила бы себе. И сын рядом, всё видит, всё запомнит. Вот эта жалость не к себе, а к человеку, ставшему почти чужим, обернулась силой.

— За шоколадкой схожу. Слышишь? Подороже! За большой плиточкой! — хлестнул он словами.

Но она не отошла.

Сын не вмешивался. Мальчик не привык к семейным ссорам, вырос без них. Да отец и не кричал. Его слов и слышно-то не было. Свистящим шепотом выходили.

Мальчик устроился на стульчике и разглаживал обертки от шоколадок.

Отец отступил. Словно вспомнив что-то, нервно, рывком вытащил из-за пазухи пачку денег и крикнул:

— Сынок! Возьми! Все тебе! Никому не давай! Трать на шоколадки, игрушки, на что пожелаешь!..

Мальчику не приходилось видеть столько денег. Да и не знал им цены. Взял, как новые картинки. Отец же, распалясь, выворачивал карманы, выгребал смятые рубли, мелочь. Сыпались монеты, крошки махорки, хлеба. И слова, как сор из кармана.

— Все забирай, что папка заработал. Они — честные. Не краденые. Не поганые, как эти картиночки от добрых дядь... У дядей не бери, которых мама приводит!.. Запомни, сынок, запомни!

Конечно, запомнит. Злой мусор, щедро насыпанный в детскую головенку истерично кричащим взрослым человеком, осядет в памяти.

Отец схватил бутылку. Набулькал в стакан, проливая на скатерть, стуча зубами, выпил. Водка, как вода.

— Теперь пусти! — повернулся к жене. — Слышишь, ты! Не держи! Чего держишь?! Ведь изобью сейчас. Убить могу!.. Или навсегда избавиться хочешь, а?

И стал отдирать ее от двери, разжимая пальцы, схватившие ручку так, как цепляются за борт лодки утопающие. Тянул на себя, рвал за плечи. Здоровый мужик, а не пересилил. Есть сила покрепче физической.

Его обескуражило до крайности такое упорство. Дошло, что не упрямство, не каприз женский. А вот что — не понял. И оттого, что не понял, словно сломался сам. И сын вмешался, подкатился под ноги теплым комом, закричал. Его не отпихнешь.

Отступил. Сел в угол, бросил лицо в ладони, локти упер в колени. Так и сидел, не поднимая головы.

...Уложен сын. Отец подошел к кроватке. Потрепал по головке, погладил.

— Спи.

— А ты не уйдешь, папа?

«Папа» — как мостик.

— ...Не уйду... Спи.

Она разобрала постель. Но он устроился на полу. Швырнул под себя старое пальто, под голову скатал телогрейку, нашел чем укрыться.

Он слышал, как ложилась она, как шуршала одежда, скрипели пружины. Все слышал и все видел, хотя лежал спиной. Не встал. И она не позвала.

Засыпая, услышал какой-то звук. Кто-то спрыгнул на пол и зашлепал босыми ногами. На лицо повеяло теплым дыханием. Он открыл глаза, приподнялся. Над ним стоял сын в длинной ночной рубашке и что-то протягивал в темноте.

— Ты что, сынок? Что?

— На, папа, возьми.

Отец ощутил в руке какие-то бумажки. Вгляделся. Не деньги. Шоколадные обертки.

— Возьми, мне не жалко. Возьми.

— Ладно, сынок. Спасибо.

Он взял. Засунул в карман телогрейки.

— Спи, сынок, спи, — сказал.

* * *

— Папа, где ты так долго был?

Отец не ответил. Позвенел в стаканчике станочком, снимая пену, повел по щеке.

— А я все равно знаю. Ты на Севере был, путешествовал. Да, папа?

Как хотелось ему, чтобы отец подтвердил, что он не врал, рассказывая о нем ребятам во дворе. Он соберет их опять всех вместе и противного Славку позовет. И сам отец расскажет им о своих приключениях. Пусть только попробуют не поверить.

— Путешествовал, — усмехнулся отец. — Да, ты это верно сказал, сынок.

— Расскажи, как ты путешествовал.

— Рассказать?.. Как-нибудь потом, позже. Ладно?

— Ладно, папа, — вздохнул малыш. Главное — подтвердилось, а рассказы он из него вытянет. Конечно, хотелось настоять сразу же, но он только начал привыкать к новому человеку. Не знал, можно ли так вольно обращаться с ним, хотя чувствовал, что к нему-то он добрый.

Мальчик сидел тихо, смотрел, как бреется взрослый мужчина, как моется, отфыркиваясь, это было внове.

— А ты больше не уедешь путешествовать?

Ребенок не заметил смущения взрослого. И что в скошенных на него глазах был тот же вопрос, а не ответ.

Каждый глубоко чувствовал цену этого вопроса. И каждый хотел знать точный и твердый ответ. И хотя взрослому этот вопрос успел набить оскомину: кто только его не задавал — следователи, прокуроры, адвокаты, судьи, в колониях — «начальники» и такие, как он, осужденные, — но ни разу не проникал в глубину сознания, в самую душу. Бился, как ведро в колодце: гремит, черпает воду, а не тонет.

В то утро, когда он впервые после долгого перерыва брился в родном доме, вопрос, заданный сынишкой, сразу пошел на дно. И зачерпнул глубоко. Слабой ручонкой, а, оказалось, умелой. Но своей рукой надо было поднимать тяжелый, как полное ведро, ответ...

* * *

Маленькая ладошка повлажнела от волнения. Еще бы — впервые разрешили самому выбирать все, что угодно, все, что понравится. Как в сказке или во сне. Но мальчику не снилось такое.

Они стояли с отцом в центре большого зала. Вокруг, толкая их, теснились, шумели покупатели. Но они не замечали толпы. Они смотрели на игрушки.

Будь он избалованным, таскал бы отца от прилавка к прилавку и бездумно, без подлинного желания, капризно канючил: «Пап, купи вот эту машину... Пап, купи пистолет». Еще одну игрушку на свалку брошенных, скучающих. Но не приученный к подаркам мальчик относился к ним сдержанно, как к привычно недоступным вещам. И никогда не выпрашивал. Ни у матери — купить, ни у детей — поиграть.

Теперь самому предстояло выбирать любую, а значит, и самую замечательную игрушку.

Разглядывая с тайным восхищением великолепие прилавков, он боялся остановиться на чем-то определенном, окончательном. Купишь и не заменишь. И отец был ошеломлен тем, что видел. Однако решил сам.

Он спросил о чем-то проходившего мимо гражданина и спустился с сыном на этаж ниже. В груди у мальчика захолодало. Ну вот, ничего и не выбрали! Малыш уперся, не желая уходить. Но отец потянул.

И купил велосипед. Зеленый, двухколесный. Со звонком. Как у взрослых, только чуть пониже. С блестящими спицами, насосом, сумочкой для инструмента. Такого не было ни у кого во дворе.

Мальчик схватился за раму. Стал крутить рукой педали. Оглушил звонком. Испачкался в чем-то желтом и липком. Забыл об отце. И «спасибо» не сказал. Да разве одним «спасибо» выразишь весь восторг? Верил и не верил, что стал хозяином такого чуда.

— Это мне?! Да, папа? — По сияющей, обращенной вверх мордашке пробежала тень недоверия.

— Да, сынок. Кому же еще? — ответил отец. И снова к нему подобралось чувство, возникшее вчера, когда уткнулся в пушистую головку. А сын продолжал вертеть руль, крутить педали, звонить. Открыл сумочку. Опять поднятая, залитая счастьем мордашка и сомнение.

— Можно?

— Конечно. Все твое, — ответил отец, еле скрывая собственное довольство, новую для него радость дарения.

Из сумочки вывалилась груда интересных вещей. Голубоватые ключи, синяя отвертка, розовые резинки, пухлый блестящий тюбик, темная колючая бумажка... Больше не существовало никаких игрушек. И людей вокруг. Один зеленый велосипед.

Малыш сам вывел его из магазина, не отходил в трамвае, так и простоял на площадке. Всю дорогу вел сам и прокатил по двору, мимо всех мальчишек и девчонок. Дал понять, что купил отец, который шагал рядом. Которого он, еле удерживая велосипед, тоже вел за руку.

* * *

К рассвету преступление было раскрыто.

Утром следователь доложил обо всем начальнику, передал дело своему товарищу и мог не думать о нем.

Но и дома после тех напряженных ночных допросов, когда пытался заснуть, превозмогая головную боль, и в последующие дни, да и потом, хотя и не часто, память упорно восстанавливала происшедшее во всех подробностях, особенно ту его часть, которая пришлась на конец осмотра.

Почти все участники оказались на месте. Одних доставили, других пригласили, кое-кто явился сам.

Времени было мало, но следователь старался убедить каждого, что в их положении лучше сразу начинать с правды. Отбросить всякие уловки, утайки и домыслы. Что в таком деле, как убийство, лгать — все равно что брести по болоту без шеста. Оступился — и недоноситель. Еще ложный шаг — и укрыватель.

— Вы уж сразу выкладывайте всё, что видели, слышали, заметили, — заключил вступительную беседу следователь, — так будет лучше для следствия и для вас.

Один из задержанных заявил с ходу:

— Все расскажу. Все, как было.

Второй, казалось, очень внимательно выслушал следователя, но слова выцеживал, отвечал крайне осторожно. Третий заговорил волей-неволей. Но никто из них не настаивал на непричастности, хотя и виновными себя не признавали.

Какая непричастность! Когда у того, кто рвался «все рассказать», нашли в кармане чехол от ножа, извлеченного из тела убитого. У другого — игральные карты, испачканные землей и залитые чем-то липким. Еще у него оказалась при себе справка об освобождении.

Между следователем и третьим задержанным на столе лежали обертки от шоколадок в тех же пятнах.

— Любите сладкое? — спросил следователь.

Задержанный смолчал. И пахло от него не шоколадом, а вином.

Хранил человек нож. Финский. Согласно уголовному кодексу — холодное оружие.

— Хранил? — удивился он вопросу. — Чего его хранить? Он в буфете валялся. Мать пользовалась, мясо резала, овощи. Можете спросить, я только и взял, чтобы колбасы нарезать.

— Не выбрасывали — значит, хранили, — сказал следователь сурово. — И как видите, пригодился...

— Да разве я знал, что так получится? Разве хотел?

— Не знаю. Но ведь вашим ножом убили человека. Кухонный, говорите, предмет, а стал орудием преступления... Колбасу-то резали?

— Как же! Небось следы от сала остались.

— На лезвии следы крови... Так кто же ударил? И как все это вышло?

Следователь не спросил, а не он ли убил. Подсказала интуиция, что перед ним не убийца, а перетрусивший человек, который неосмотрительно вел себя в этом деле. Убийства он, конечно, не хотел, но сам заварил кашу. И не увернуться ему от ответа. Все расскажет.

* * *

Сдал паспорт на прописку. Днем учил сына управлять велосипедом. И хотя прошло два дня, как вернулся, но открытая радость ребенка и взаимное с женой незлобивое молчание будто легким, но настойчивым ветерком отогнали тучу. Солнце не пробилось, но и грозы не ждали.

И опять сели за стол втроем.

Кончив есть, он отодвинул тарелку и сказал первое за эти дни слово:

— Благодарю.

Сказал без усмешки. И вышел. Она выбежала следом.

Он стоял у подъезда, играя огоньком сигареты. Ей подумалось, что поджидал кого-то.

— Иди, иди. Здесь я, — отозвался.

И тогда она решилась и осторожно коснулась его плеча.

— Пойдем. Поздно уже, — сказала. Хотя был еще не поздний вечер и почти во всех окнах дома горел свет, доносились звуки пианино, чей-то громкий смех.

Они вернулись вместе в комнату.

Утомленный, крепко спал сын. Светился чистой скатертью прибранный стол. Горел у кровати розовый ночничок. Две крахмальные подушки рядом.

Она встала перед кроватью. Притихшая. Только перебирала пальцами поясок желтого халатика. Не глядя на него, сделала один шаг, второй. Подошла. Робко провела ладонью по ежику. Сказала:

— Ложись.

* * *

Начал искать работу.

Объявления пестрели на каждом шагу: «Требуется...», «Производится набор...» Он не спешил откликаться на призывы, прикидывал, откладывал, обдумывал. Признаться, не очень и тянуло работать, думал: «Шесть лет без отпуска, можно передохнуть малость».

Его никто не подталкивал, не упрекал в безделье. Даже участковый инспектор милиции Иван Леонтьевич, который давно знал его, с малолетства. Однако посоветовал, не откладывая, браться за дело.

— Главное, Борис, в твоем состоянии, — сказал он, — встать на рельсы. Ты ведь пришел откуда? Из коллектива. Худые ли, хорошие люди были, зато работали, распорядок знали, режим для всех общий.

— Не общий, Иван Леонтьевич, усиленный, — усмехнулся Борис, — а в начале наградили строгим.

— И хорошо. Тебе бы и сейчас усиленный, а поначалу и строгий в самый раз. При домашнем-то нахождении. Ты уж не обижайся на прямоту.

— Я не обижаюсь, — искренне ответил Борис. Он понимал, что участковый не навязывался с казенной беседой, не по должности одной завел разговор. И встретились не в милиции, не на квартире или во дворе. А как бы случайно, в скверике на улице, сумел наткнуться Иван Леонтьевич на Бориса, подальше от зорких людских глаз.

— Да, дело, конечно, прошлое, а подвел ты меня крепко тогда. Ругали за тебя, ох, и врезали. Не углядел... Теперь не подведешь — на пенсию собираюсь. Себя не подведи, мальчугана своего. Славный мальчик. Ларису... Приходила ко мне. Пропишите, говорит, я согласна.

— Чего ей возражать, комната ведь моя была, я же ее из общежития привел.

— Привел, благодетель... Нет, Боря, это большое счастье. Ценить надо. Была, да сплыла. Сколько таких. Без их согласия не пропишешь. Сам знаешь. А теперь ты — человек полностью семейный и с жилплощадью. Хозяин. Жену береги, малого расти, насчет работы не задерживайся.

— Понимаю, Иван Леонтьевич. Я уж подбираю. Хочется получше, чтобы потом не метаться, чтобы успокоиться надолго.

— Рассуждение толковое, конечно. Может, помочь? Погодя подберешь по душе. А?

— Спасибо, Иван Леонтьевич, я уж сам.

— Ну что ж, Боря, действуй. Только не промахнись.

И поиски продолжались, хотя найти работу можно всюду. Нужны рабочие руки.

Она не вмешивалась в его дела. Ни советом, ни тем более упреком, довольная тем, что в доме наладился покой. И старалась быть осторожной. В словах, жестах, в выражениях чувств — во всем. Не от вины или страха. Не чувствовала она за собой никакой вины. Не она обманула, а ее, и довольно жестоко, когда только успела шагнуть за порог девичества.

С малых лет жизнь взрослых людей не была для нее тайной, и хорошее и скверное — на глазах. И все же взрослый мир казался загадочным, вступать в него было тревожно, даже страшновато. Но она ждала светлых открытий. В восемнадцать лет иного не ждут.

...За ним пришли рано утром.

Проснулась и увидела над собой лицо незнакомого молодого мужчины. Вскрикнула, отпрянула на подушку, подтянув на оголенные плечи одеяло.

— Прошу прощения, — сказал мужчина и резко просунул под подушку руку.

— Что такое?! — вскрикнула она, испуганная его движением, и откинулась к стене, не отпуская натянутого одеяла. Откуда ей было знать, что он проверял, не спрятано ли оружие, что так положено при задержании преступника. И что муж и есть преступник.

А он стоял посредине комнаты и, подпрыгивая, пытался попасть ногой в штанину. Увидев это, она засмеялась.

Все посмотрели на нее. И на лицах пришедших — ей показалось, что их множество, — было удивление. На лице мужа тоже.

Смех оборвался. Ей стало очень неловко за них обоих. Люди одеты, а они — как напоказ.

— Прошу вас, оденьтесь, — сказал вежливо мужчина постарше.

Она накинула халатик, прикрыла постель и села, сложив руки на коленях. Ее заполняла тревога. «Нет, это не с его работы».

Мужчина сказал:

— Мы должны произвести у вас обыск.

«Обыск?! Какой обыск?! Почему?!»

Он достал из портфеля бумагу и передал мужу.

— Прочтите и распишитесь.

Она смотрела на мужа, и ее поразило спокойствие, с каким он небрежно взял листок, взглянул мельком и подписался.

— Что это значит, Боря?!

— Потом объясню, — буркнул. Она рывком схватила бумагу и прочитала.

Так она узнала, что ее муж — вор. Квартирный, квалифицированный, со стажем, уже судимый. В постановлении его, конечно, не награждали этим позорным титулом, но юридический язык достаточно понятен. Для нее же гладкая речь документа вылилась в одно короткое и мерзкое слово. Нервно потерла плечи, будто и на них поставили клеймо.

Она сидела, опустив голову, словно опаленная. Не утаи он прошлое, раскройся, покайся, разжалобь, наконец, может, что-то поняла бы юным, доверчивым сердцем. Может, нашла бы и прощение. Так не случилось.

— Ваша кофточка? — спросил из-за плеча, роясь в шкафу, молодой мужчина.

— Моя, — ответила она, взглянув без интереса.

— Когда и где купили? — он смотрел ей в лицо.

— Покупала не я. Подарил муж.

— К свадьбе?

— Да, к свадьбе! — ответила она с вызовом, порозовев.

— Хорош подарочек!

Она поняла, откуда эта красивая, с блестками кофточка. Это добило. И сорвалась, зашлась плачем. Не теми слезами, какими плачут девочки в восемнадцать, — по-бабьи завыла, в голос.

Так и ушел он — руки назад — без объяснений. На суде не было у нее права вопросы задавать. Когда же прокурор спросил, наконец, как пошел на преступление, собираясь строить новую, семейную жизнь, он ответил:

— Я и пошел ради свадьбы.

— Как так? — не понял прокурор.

— Деньги нужны были... Чтоб всё, как у людей...

В зале засмеялись. У нее же это откровение отдалось стыдом и брезгливостью. Опять ей пришлось стоять с ним вместе на людях. Но в первый раз — на бракосочетании, под музыку, под напутствия старших, поздравления подруг. Теперь же — под вопросами судей, прокурора, адвоката.

Он крал не только ради своего черного костюма и ее белого свадебного платья, не ради веселого застолья, на котором были почти одни ее подруги, а его редкие приятели вначале сидели ежась, словно попали не туда, зато потом резвились вовсю. Он крал и раньше, и после свадьбы. На суде открылась его «сверхурочная работа». А она и в мыслях не держала такое.

Вернулась домой. Обвела взглядом комнату. Наткнулась на фату. Белоснежная, прозрачная, но и она показалась ей заляпанной грязью.

Не сняла, а сорвала и сожгла. И в груди был пепел. Не остывал, жег, выходя горючими слезами.

Спасал сынишка. С его рождением свалилась куча забот. При всех трудностях с ними дети, пожалуй, единственное спасение. И все равно жила, как механическая кукла. Упорно, как с вечера будильник, заводила себя на весь день — для ухода за ребенком, работы, разговоров с людьми. Первое время она могла говорить только с сыном, но чем, кроме плача да агуканья, он мог ей ответить?

Громадный срок не воспринимался сознанием, в то же время он был и требовал, чтобы его одолели. И тот, кому отбывать. И тот, кому ждать. Но как, каким образом, она этого не знала. И становилось призрачным все: и отрезанное прошлое, и туманное будущее.

На свидании в тюрьме — оно запомнилось тяжким сном — он попросил ждать. «Если сможешь. Ведь никто весь срок не сидит. Может, амнистия выйдет. Да и десятка — не бесконечность».

Но ее верность была не ему, а тому, что осталось еще в ней незапятнанным. И сыну. Стоило кому-нибудь коснуться ее скользкой шуткой, намеком или откровенным предложением, она, как еж, выбрасывала иглы. Будто не ее, а сына хотели коснуться. Долго была одна.

Однажды она задержалась на работе и опаздывала в садик за сыном. Стала ловить такси. Подъехала машина, шофер открыл дверку, и она села. Когда назвала маршрут и машина пошла, заметила, что нет счетчика.

— Где же ваш счетчик?

— Не успел поставить, — ответил водитель и засмеялся, открыв ровные белые зубы. — Да вы и не в такси.

— Ничего не понимаю.

— Вижу, торопитесь, ну и решил подвезти, — пояснил, уловив ее смущение. — Не бойтесь, много не возьму.

И снова засмеялся белозубо, показав смуглое лицо с синими глазами в пушистых ресницах. «Красив», — не могла не оценить и оказала с вызовом:

— А с меня много и не получишь.

— Согласен на всё, — он улыбнулся, но потом за всю дорогу не проронил ни слова. Когда подвез к садику и она хотела достать деньги, решительно и мягко положил руку на сумочку и сказал:

— Не стоит.

Она поблагодарила.

— Вас подождать?

— Нет, — улыбнулась она. — Спасибо.

Молча кивнув на прощание, он уехал. Встреча, конечно, забылась бы, если через день не произошла вторая. Он ждал ее недалеко от проходной.

Лариса была из тех, кто долго копит, но щедро отдает. А отдавая, считала, что и сама получает сверх меры, не задумываясь о взаимности. Раз хорошо — значит, взаимно. Не скоро случилась первая размолвка. Не было тревоги и не строила планов. Потому и не огорчилась сильно, когда пришлось выгнать. Но от первой их встречи, точнее, от второй, когда она почти бездумно скользнула в его машину, а он резко захлопнул дверцу, как бы проверяя, закрыла ли, и погнал, словно боясь, что заставит остановить и выпустить, — до самой последней ей все равно всегда было с ним легко.

...С Борисом так не было никогда. Первая любовь, но не безоблачная. Неясно, откуда проникал холодный сквознячок тревоги. Борис был ласков, добр, внимателен. Но вдруг становился до злобы угрюм, замкнут, недоверчив. Настроение его менялось часто, он всегда что-то не договаривал, над чем-то задумывался, но ничего не объяснял, ни во что не посвящал ее. На попытки выспросить отвечал лишь: «Да так, ничего, все будет в порядке». «Почему будет, что будет?» — гадала она, но могла ли угадать. И еще не нравилось ей, как он обращался с людьми. Он дичился их, отстранялся, а с редкими приятелями говорил грубо, отрывисто, с оттенком приказа. «Боря, почему ты так разговариваешь?» — спросила как-то, не выдержав. В ответ он отмахнулся пренебрежительно: «Что с ними говорить, тоже мне профессора».

Но к ней относился хорошо. Была бы постарше, поопытнее, сумела бы добраться до его сокровенных мыслей. И тогда бы сказал: «Разве это люди, Лара? Но мне ли судить их? Сам такой же. Ты, ты мой единственный на свете человек, на которого так удачно наткнулся в своей непутевой жизни, к которому прилип и боюсь потерять. Потому никогда не признаюсь тебе, лучше следователю, оперативнику, а тебе — нет. Боюсь».

Она не докопалась.

* * *

...Это была уже не первая и не последняя их загородная поездка с Геннадием. Незадолго до того, как он появился в ее доме с первой своей шоколадкой. Впрочем, если уточнять о шоколадках, то Геннадий не был скупым. Вначале покупал просто потому, что считал неудобным идти к женщине, у которой ребенок, и ничего не принести. Потом стал забывать. Но дети привыкают, принес один-два раза, ждут. Лариса стала покупать шоколадки сама.

Машина шла почти на предельной скорости по серо-голубой ленте шоссе. По бокам — две зеленые. Он вел ее действительно мастерски. В левой руке руль, правая на плече женщины. Его любимая поза за рулем.

— Водителем первого класса стать нелегко, но можно, — сказал он и снял руку с руля, прижав его коленом. Не спеша достал сигарету, кинул в рот и так же не спеша щелкнул зажигалкой. Сладко затянулся и тогда уже взял руль. — Вот быть мужчиной первого класса — это да!

— Ты, наверное, хотел сказать — человеком.

Геннадий поднял брови, взглянул на нее искоса, самую малость.

— Я сказал то, что сказал. Впрочем, разницы не вижу. Разницы нет.

Они помолчали.

— Не был бы я человеком, смог ли бы, к примеру, кататься с тобой по такой красоте в свое рабочее время?.. Значит, ценят, значит, уважают... Да и всякое другое. Ты, кажется, тоже разобралась, не ошиблась, а? — он легко засмеялся.

— Не ошиблась, — ответила.

Он не уловил еле заметной иронии, был слишком увлечен собой и, конечно, машиной. На предельной скорости мчались.

— Вот ты считаешь, я какого класса человек? — спросил, нисколько не сомневаясь в своей высокой классности.

— Ты? — ответила она, помедлив. — Ты — любитель.

И поразилась точности своего ответа, которого и он не ожидал.

— Хм, — рука сползла с ее плеча и легла на рычаг переключения скоростей.

* * *

И вот вернулся муж.

Такую жизнь начинать, что битую посуду клеить. Хотя склеивать — дурная примета, но выхода не было, она боялась разбить вторично, на этот раз навсегда. Не будь сына, скорей всего не приняла бы Бориса. Не оттолкнула, а ушла бы сама.

Теперь их опять стало трое. И не хотела она, чтобы их тройка распалась. И видела, как радовался сын, что обрел отца. Не могла, не хотела, чтобы померкла эта радость. Но осторожность требовалась от двоих.

* * *

С работой Борис не торопился. Зато успел подобрать приятелей. Один из них, Виталий, сын той самой тети Клавы, подходил к столу во дворе и выгребал худой, жилистой рукой из кармана брюк костяшки домино.

К тридцати пяти годам он поменял дюжину профессий, даже учился где-то, но до специальности не добрался. Крутился подсобным в продовольственном магазине, что был наискосок от дома, в двух шагах. «Рабочим кабинетом» Виталия был стол во дворе. Здесь его могли застать и приятели и прямые начальники.

Собутыльники презирали Виталия, но держались с ним почтительно. К закрытию магазина, а он закрывался рано, Виталий один оставался надеждой квартала. Когда жаждущие атаковывали не совсем прикрытую дверь, он снисходительно принимал мятые деньги и без сдачи вручал поллитровки и четвертинки.

Виталий звонко мешал кости. К столу подходил еще один завсегдатай, плотный парень в коричневой куртке из кожзаменителя. Молча доставал колоду карт, затертых до такой степени, что приходилось гадать, что же на них изображено, и начинал аккуратно сдавать всем, кто оказывался за столом. Он не любил зрителей. Не играешь — уходи. Уходить не хотелось, и это затягивало.

На его длинных тонких пальцах, которым мог позавидовать пианист, синели буквы «Миша». Приятели называли его Мишаней. И у него были судимости за кражи, и сейчас он пребывал в стадии неспешного «трудоустройства». Когда его спрашивали о работе, Мишаня объяснял: «Успеется. В последний раз четыре года парился у «хозяина». Без отпуска». И предъявлял, если требовали, справку о прохождении курса амбулаторного лечения. Он еще не решил, как строить жизнь дальше, однако склонялся к убеждению, что на воле лучше.

Играли они чаще в «тридцать одно», так называемую «буру», азартную и несложную игру, рожденную в местах, достаточно отдаленных. Ставили по маленькой. Люди свои, зачем обыгрывать. Дожидались чужих. Играли, чтобы убить время. И убивали его беспощадно.

Здесь и выпивали. Земля вокруг была покрыта расплющенными крышечками от бутылок, словно чистили на столе гигантскую рыбину и разбрызгали чешую.

К этим столам, рассыпанным по нашим дворам, лепится особая жизнь. Эти серые островки греет солнце и поливают дожди, но на их вытоптанной бесплодной почве зеленеют лишь винные этикетки.

Вот на эту зыбкую, как над прогоревшим торфом, почву и ступил Борис.

В тот вечер Виталий подошел веселый.

— Подарочек клиентов! — и вынул из глубокого кармана синего халата поллитровку.

Мишаня, не говоря ни слова, запустил руку под доску стола и достал граненый стакан.

— Есть колбаса, — предложил Борис.

Виталий смотался домой. Принес хлеб, малосольные огурцы, пучок лука. И положил нож.

Оглядев закуску, Мишаня сказал одобрительно:

— Природа! — и вынул финку из чехла. Покрутил, хмыкнул, спросил Виталия: — Сам изготовлял? Да где тебе...

— Не сам, — ответил Виталий, — знакомый один подарил. Хочешь, и тебе такой же выточит?

— Не требуется, — ответил Мишаня и отодвинул нож от себя.

Порезали колбасу, посекли огурцы на четыре части.

Выпили по очереди.

— Все в порядке, Боря, — сказал Виталий, — есть для тебя работа.

— Что за работа? — спросил Борис.

— Лимузинов, директор наш, новую точку открывает по приему посуды. Усек?

— Ну?

— Уговорил его поставить тебя. Поручился, сказал: самый надежный человек.

— Боб, и ты пойдешь? — спросил Мишаня. — Ведь это же материалка[1].

— В том и суть, — сказал Виталий. — В том и есть воспитательная работа. На доверии! Они тебе будут доверять. Ты — им.

— А бой? — спросил опять Мишаня.

— Что бой? — будто не понял Виталий. — Бой, насколько мне известно, — это американский мальчик.

— Фофан! Бой на кого будут списывать?

— Миша! Что ты понимаешь в торговле? Что ты зудишь? Человека на золотое дно сажают, а ты...

— Сажают! — вскипел Мишаня. — Тебя бы хоть раз досадить, гада.

Виталий не обиделся, засмеялся.

— У меня другое призвание... Да это же лафа. А бой туда и сюда повернуть можно.

Но никто ему не ответил.

— Хозяин — барин, — ухмыльнулся Виталий. — Была бы честь предложена. — И полез в карман.

В халате обнаружилась еще одна бутылка. Выпили по второму стакану.

Хрустели огурцами, луком, жевали колбасу. Виталий отбросил бутылку к забору. Мишаня вернул стакан в тайничок. Взялся за карты. Они тасовались плохо, липли. Но торопиться было некуда. Роздал по три.

Этакое благодушие, легкое опьянение, сытость. И надо же было явиться незваному гостю.

Его засек Виталий. Он знал, к кому тот идет. И не удержался, толкнул локтем Бориса.

— Гость-то к вам.

— Какой гость?

К подъезду шел высокий молодой мужчина со свертком под мышкой.

— Разрешите вас на одну секундочку, — окликнул его Виталий. И засмеялся, предвкушая спектакль.

Мужчина оглянулся, но не остановился и вошел в дом. Борису невдомек. Тогда Виталий шепнул, как ожег:

— Тот самый фраер, который твою Ларису навещал...

Догадался Борис и подумал: «Всем известно. Весь двор в курсе». И захлестнула обида и злость. Сидел как оплеванный.

— Заткнулся бы ты лучше, падло, — зло пробурчал Мишаня.

— Мне-то что, пусть идет.

— Заверните его, — глухо сказал Борис, — по-хорошему. Не трогайте.

— Будет сделано, — подмигнул Виталий.

Он нагнал мужчину уже на лестнице.

— Молодой человек, если вы к Ларисе Павловне, то спешу уведомить — они больше не принимают.

Геннадий удивленно посмотрел на возникшего перед ним Виталия, но шагнул выше.

— Тебе же сказали, — раздался снизу бас Мишани. — Чего же ты идешь?

— Вас не спросил. Что вам нужно?

— Предупредить по-хорошему, — сказал Виталий и, паясничая, закинул полу халата на плечо, словно прикрылся плащом. — Прошу вас, сэр, выйти вон.

Однако Геннадий не сробел. Сделал ему ручкой и пошел. Но его взял за плечо Мишаня.

— Тебе же сказали — не принимают. Ну? А теперь драпай.

«Муж в заключении, — подумал Геннадий, скинув руку Мишани и еще раз оглядев сверху донизу Виталия, — откуда эти шаромыжники взялись? Неужели она знается с кем-то из них?»

Он немного потоптался, не хотелось уходить, но все же не торопясь спустился вниз. Выйдя во двор, спросил:

— В чем дело, ребята? Вам-то что, к кому я иду и зачем? Вы что, друзья дома?

— Боря, ты слышишь, он не хочет по-хорошему, он хочет выяснений, — подхватил вопрос Виталий. И подумал: «Неужели так все скучно закончится?» Он был смел, когда рядом приятели.

— Сейчас все узнает, — Борис поднялся угрожающе, но его осадил Мишаня. Он старался избегать спектаклей такого рода.

— Вам же сказали — уходите, — смягчая тон, сказал он.

Геннадий пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, но не унимался Виталий.

— Может, в картишки перекинемся. Хотя вы, сэр, за другими играми пришли...

Великовозрастный балбес видел, что этот парень довольно хладнокровно реагировал на то, как его задирали. Может, и кипел внутри, но вида не показывал. А вот Борис полыхал, и этого Виталий не заметить не мог. Но при его подленьком существовании это был редкий спектакль, в котором он вдруг занял ведущую роль, и отказать себе в удовольствии сыграть ее до конца не мог. Тем более что при зрителях и безнаказанно.

— Не повезло в любви, повезет в игре, — продолжал паясничать Виталий.

— Я вижу, ребята, вам или нечего делать, или просто не в свое дело суетесь, — сказал он резко, но подумал: «Может, дружки мужа? Но столько лет прошло. Ничего, если придется, как-нибудь отобьюсь. Монтировочку бы в руки...»

Геннадий не любил и не привык отступать. Он шел мириться, хотя давно не встречались.

— Ну, я пошел. Счастливо оставаться! — И повернулся. Но Борис крикнул:

— Возьми-ка с собой, друг! — и вытащил откуда-то шоколадные обертки: оказались, проклятые, в кармане.

«Друг» обернулся, и Борис швырнул ему бумажки прямо в лицо. Они рассыпались веером, поплыли к земле.

— Что за шутки, ты?! — крикнул Геннадий.

— Это не шутки, тварь!

Приятели Бориса не поняли, что означал его поступок, не понял и Геннадий. Виталий между тем стал лихорадочно собирать бумажки и запихивать гостю в карманы, приговаривая:

— Бери, бери, парень, раз дают.

Но тот резко оттолкнул Виталия. И выронил сверток.

Бумага разорвалась, упали и покатились «четыре звездочки»[2], разбежались розовощекие яблоки. Сверкнули серебристыми полосками шоколадки. Лезвиями полоснули по глазам, ослепили Бориса.

Он рывком поднял упавшую бутылку и хрястнул об угол стола. Треснуло, развалилось стекло. Брызнул, полился коньяк на руки, одежду, обертки, карты. В руке осталось острозубое горло бутылки. Борис кинулся на гостя, целя в смазливую физиономию, которая стала ненавистной до скрипа зубов. «Посечь! Порезать! Изуродовать!»

Разом, как пар из взорвавшегося котла, ушло из него все человеческое. Подвернулась бы жена — и ее бы так же.

Смело бросился на перехват Мишаня. Трусливо, по-собачьи взвизгнув, отскочил Виталий.

Геннадию показалось, что не один, а трое бросились на него, чтобы окружить. И нож на столе. «Им и убьют», — подумал. И, упреждая, схватился сам...

Не думал, не гадал он, что так все кончится. Так обернется этот никому не нужный, запоздалый визит. И догадался, наконец, что перед ним — муж.

А Борис вырвался из рук приятеля, отшвырнув его, хотя и был слабее.

«Лучше действительно отвалиться», — подумал Геннадий, ощутив легкий холодок страха, но тут же приглушил его. «А вдруг она смотрит в окно? Нет, не ударю. Не смогу, даже если он ударит. Ведь муж», — пульсировала мысль. И все же выставил нож, не как угрозу, как предупреждение: «Смотри, что в моей руке. Остановись! Так будет лучше...»

Борис не остановился.

«...Все равно не ударю...» — будто уговаривал себя Геннадий. Но ударил.

Не сразу. Сначала их обоих спасла его мгновенная реакция. Левой, привыкшей крепко держать баранку, он перехватил руку с обломком бутылки. Может, в сантиметре от лица, и стал выворачивать, сдавливая, заставляя бросить обломок, сдаться.

Но противник не сдался. Борису удалось выкрутить руку и оторваться на мгновение, чтобы кинуться опять и попасть под удар ножа.

Она не смотрела в окно. В это время купала сына. Он стоял в большом тазу бело-розовый, лаковый, жмурясь под потоком ласковой воды. Потом вытерла его насухо, одела во фланелевую рубашку и отнесла в постель.

Мальчик грыз яблоко и ждал отца.

В первые дни с ним было замечательно. Они гоняли по двору велосипед, гуляли в скверике, даже ходили в кино. Отец сам отводил его в детский сад, и мальчик долго не отпускал его, чтобы увидели ребята и воспитатели. Потом ждал, когда заберет его, подбегая к окнам, двери, а если гуляли — к забору. Иногда отец оставлял его с собой на весь день. Они завтракали, дружно мыли и вытирали посуду, гуляли, обедали и вместе ждали маму. Но все реже и реже. Отец стал где-то пропадать, а возвращаясь, торопливо ел и уходил — к столу, где собирались его приятели.

Малышу нравилось, что отец постоянно рядом. Всегда можно подойти и позвать. Но тот все чаще отмахивался: «Погоди. Иди побегай. Нечего слушать разговоры взрослых». А то и прогонял довольно грубо. Было обидно. И так почти каждый вечер — домино, карты и выпивка. Он видел, как сердито сверкали глаза у матери, и не знал, чьей стороны держаться. Ему казалось, что и он в чем-то виноват. Тогда прятался от них и ждал, когда, испугавшись, что нет долго, будут искать, звать и жалеть. И радовался, когда отыскивал отец.

Мальчик так и выбежал во двор в своей длинной до пят рубашке, по полю которой резвились зайки, медвежата и прочие добрые зверюшки. Босиком. Вслед за матерью, которую позвала истошным криком соседка.

* * *

...Погасли прожектора. Двое крепких, натренированных мужчин в черных халатах умело перевалили мертвое тело с земли на носилки. И, кряхтя, двинули тяжелую ношу в темную пасть фургона с красным крестом.

Мальчик сумел проскользнуть вперед. И увидел, что увозили его отца. «Куда? Зачем?» А вокруг, в толпе, легко бросались словами: «убили», «задержали», «только недавно вернулся», «сам первый напал», «из-за карт передрались».

Малыш не разбирался в их значении, а смерть знал по сказкам, в которых герои если и умирали, то в конце обязательно оживали. И знал, что его папа — хороший и добрый. Если умер, как говорят вокруг, то не страшно, смерть все равно его вернет.

Но зачем увозить? Куда? А увезут — когда снова вернется? Он так долго ждал, и они так мало побыли вместе. Если надо, он еще подождет, обязательно будет ждать.

Мальчика тянуло к машине, хотя она и пугала. Забраться бы в нее, закричать, растормошить отца, не пустить с чужими людьми. Оказывается, смерть похожа на сон...

Почему молчит мама? Стоит как чужая и молчит? Только вытирает слезы. Почему не влезла в машину? Нет, она останется со мной. А папа? Как же с ребятами? Он же велел им собраться всем, чтобы послушать отца.

Еще не поздно, не закрыли дверки! Еще пишет человек за столом, наверно, самый главный. Вот он отдал бумаги мужчине, из тех, кто положил отца в машину. Сейчас они его увезут!

Наконец люди стали расходиться, и мальчику удалось подойти ближе к столу. Сейчас он спросит и ему все объяснят.

Он смело тронул следователя за рукав.

— Скажите, пожалуйста... — следователь обернулся и посмотрел вниз. И запомнил на всю жизнь. Малыш спросил вежливо. Как учили взрослые. И мама, и в садике воспитатели: — ...Папа еще вернется?

Очная ставка

Они все сидели в одной комнате, недалеко друг от друга, почти рядом. Отец — на стуле, мать и сын — на сундуке, одна семья, родные люди. А со стороны они смотрелись посторонними, чужими. Сидели молча, не встречаясь взглядами, направив их в разные углы, замкнувшись. У некоторых современных художников есть такая манера изображать людей в группе: вроде вместе, но каждый порознь, стоит или сидит боком, а то и спиной к соседу, отвернув лицо, уйдя в собственную, известную ему лишь думу. И невольно задаешь вопрос: для чего этих людей принудили собраться вместе и терпеть взаимное присутствие, по какой прихоти, когда они готовы тут же разойтись прочь? Ибо каждый сам по себе.

Обыск в квартире Григорьевых подходил к концу. На столе лежал чистый, незаполненный бланк протокола. Его оставалось лишь перечеркнуть большой буквой «зет», потому что ничего обнаружено и изъято не было.

— Других помещений у вас нет? — спросил инспектор, обращаясь к хозяйке.

Его вопрос стряхнул оцепенение с женщины, она нервно поправила платок и подняла печальные глаза. Хотела ответить, но ее перебил муж.

— Других помещений не имеем, — сказал он грубо и резко.

Один из понятых, дворник, переступил с ноги на ногу, крякнул.

Инспектор заметил реакцию понятого и спросил хозяина квартиры:

— Что же это, у вас ни сарая нет, ни чулана? А чьи же сараи стоят во дворе?

— Как же так, Иван Дмитриевич, ведь у вас есть сарай, — не выдержал дворник.

— Покажите, — сказал инспектор хозяину.

— Где ключи? — зло буркнул тот жене.

— Ключи?.. — вышла она из задумчивости. — Юра, где ключи?

Сын метнул взгляд темно-карих глаз с матери на отца, нервно смахнул со лба налезавшую челку.

— У кого же в конце концов ключи? — теряя терпение, спросил инспектор.

Парень нехотя встал с сундука и пошел во двор. Все пошли за ним.

Юрий подошел к одному из прижавшихся друг к другу сараев, просунул руку в какую-то щель и достал ключ. Отпер желтый от ржавчины висячий замок, распахнул дверь.

Сарай внутри оказался не слишком забитым вещами: сломанные стулья, мешковина, тазы, бак, части от велосипеда, но разбирать все это было мало радости. Все покрывала густая пыль. Похоже, что сараем давно не пользовались.

— А наверху у вас что? Какая-то клеть. Не голубятня? — спросил инспектор.

— Голубятня, — ответил парень.

— Голубей гоняешь?

— Гонял.

— Чего ж бросил? — спросил инспектор. Ему очень хотелось поговорить о голубях, сам увлекался ими, когда был пацаном.

— Нет голубей, — угрюмо ответил парень и скосил глаз на отца. Тот хмуро смотрел на носки ботинок.

— Жаль... А где у вас лестница?.. Вот она. Подай-ка мне ее.

Парень неторопливо подал лестницу, поставил перед клетью.

Инспектор поднялся к клети и, открыв дверку, пошарил в ней рукой.

— Ага, — сказал он, — тут что-то есть интересное.

И он быстро спустился вниз, держа в руке тяжелый, завернутый в промасленную тряпку сверток. Он осторожно развернул его, и все увидели большой, голубеющий вороненой сталью пистолет.

— А еще утверждали — ничего нет! — с укоризной, но и не скрывая удовлетворения, бросил он хозяевам упрек: — «Вальтер»! Немецкая штука.

Отведя ствол кверху, инспектор вынул магазин, проверил патронник. Пистолет не был заряжен.

— А патроны где? — спросил инспектор, обращаясь сразу к отцу и сыну.

Но те молчали, вроде их все это не касалось.

— Вот люди, — сказал инспектор с досадой, — придется весь этот хлам перебирать... Где патроны-то? Раз уж пистолет нашли, патроны-то чего прятать?!

— Ничего я не знаю, — сказал Юрий и снова скосил глаз на отца.

— Чего ты на меня зыришься! — закричал отец на сына. — Мерзавец! К тебе пришли, твое имя в бумажке стоит, а на меня смотришь!.. Ищите что хотите и где хотите, меня все это не касается...

— Потише, Григорьев, потише, потом будете выяснять свои отношения, — сказал инспектор.

— Нечего мне с ним выяснять, тоже мне личность!

— Ладно, — примирительно сказал инспектор, — давайте вещи вытаскивать.

Они разобрали все вещи, обшарили клеть, все углы и щели. Но патронов не нашли.

* * *

Отца и сына допрашивали отдельно.

Григорьев-старший заявил сразу, что найденный в их сарае пистолет он видит впервые.

— Не знаю чей, — сказал, — никогда в доме не видел. Сараем давно не пользовались. Ваш работник, кажется, убедился, что в сарае все пылью покрыто. И голубей, как вы понимаете, я не гонял. И Юрке запретил.

— Почему? — спросил следователь.

— Шпана надоела. Шляются всякие, галдят, свистят, спорят.

— Так чье же все-таки оружие?

— Откуда мне знать, — начиная раздражаться, ответил Григорьев. — Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Но сарай-то ваш.

— Да, моей семьи. Но семья — не я один, как вы заметили.

— Да, конечно, супруга, сын. Кошка.

— Мне не до шуток, товарищ следователь. Я кошку не имел в виду. Но члены семьи должны отвечать каждый за себя, у нас не круговая порука.

— Да, круговой поруки быть не должно, — согласился следователь, — в семье всякая вещь может оказаться в руках любого. Но за незаконное хранение огнестрельного оружия положено отвечать лишь одному, его владельцу. Оружие — не примус, на котором чай для всех кипятят. Вот мы и выясняем, чей этот «вальтер», кому принадлежал в вашей семье.

— Не знаю, кому он попадал в руки, в чьих руках вы его видели. В моих руках он не был, и я не хозяин ему.

Григорьеву не понравилась выжидающая пауза следователя. Он нахмурился, хмыкнул и вдруг резко сказал:

— У кого вы видели его?! У меня? У моей жены? У кого?!

«Обычно так возмущаются люди, убежденные, что они не виноваты, — подумал следователь, — или очень наглые».

— Успокойтесь, Григорьев. Но если я вам скажу, в чьих руках побывало оружие, найденное в сарае вашей семьи, то есть в вашем сарае, то ваше волнение заметно усилится. Да-да. Или вы сами знаете, кто пользовался этим пистолетом?.. Не знаете... Могу сказать, не секрет. Впрочем, достаточно того, что в руках вашего сына он был. Это видели свидетели. И не случайно пришли с обыском к нему, именно к нему. Ясно?

— Ничего мне не ясно. Был, так был.

— Был.

— В чем же дело? Раз у него видели пистолет, так с него и спрашивайте, — спокойно, с усмешечкой предложил Григорьев.

— Спросим и с него. Но вы отец.

— Ну и что ж, что отец, — опять раздражаясь, сказал Григорьев, — до каких пор все будет — отец да отец. Может, он завтра убьет, зарежет кого, так что же, я за него в тюрьму должен идти? Я за него не ответчик... Интересное дело. Да мало он с кем водился и водится, голубей гонял, шатались всякие. Может, пистолет приятели спрятали, а ему не сказали. И такое бывает...

Он помолчал немного и добавил:

— И все же видели у него, не у меня.

— Вы в этом уверены? — спросил следователь.

— В чем?

— В том, что у вас не видели.

— Что значит — уверен? — Григорьев метнул взглядом. — Не ловите меня.

— Сколько лет вашему сыну? — спросил следователь.

— Восемнадцать уже.

— Работает, учится?

— Работает. Кормилец, — усмехнулся Григорьев.

— Взрослый человек, — сказал следователь.

— Немаленький, — сказал Григорьев.

— Дети всегда кажутся малыми, сколько бы им ни было, — заметил следователь, хотя у него был маленький сын.

— Не знаю. У кого как... Разрешите закурить.

— Закуривайте.

Следователь писал, а Григорьев, выпуская дым сквозь сжатые зубы, молча смотрел в окно, смотрел рассеянно, безучастно. Потом, будто вспомнил, зачем он здесь, тяжело вздохнул и стал разглаживать ладонью резкие и частые морщины на лбу и щеках.

— Вы кем сейчас работаете? — спросил следователь.

— Экспедитором на мясокомбинате, — ответил Григорьев и после паузы добавил: — Паршивец, на весь дом ославил.

— А у вас самого раньше никогда пистолета не было? — спросил следователь.

— У меня?.. — Григорьев пожал плечами. — Пистолета нет, не было. Был наган. После фронта, как демобилизовался, я инкассатором работал, имел наган. Но дома не держал. Разве можно при таком парне?

— Я не про наган, а про пистолет спрашиваю. Вы же служили в армии, должны различать оружие. Кстати, кем вы были в армии, какое звание имели?

— Младший лейтенант. Последняя должность — командир взвода... Но пистолета не имел, наган был. Люблю за точность боя.

— «Вальтер» тоже неплохое оружие.

— Неплохое. Слышал.

— Что же, за всю войну в руках не держали?

— Брезговал, — ответил Григорьев. Но в ответе его следователь уловил нарочитость.

— Значит, изъятый пистолет принадлежал не вам, а вашему сыну?

— Не знаю. Это вы выясняйте, это вас интересует.

— А вас?

Григорьев пожал плечами.

— У вас есть еще дети? — спросил следователь.

— Слава богу, один.

Он внимательно прочитал протокол допроса, подписал всюду, где полагалось, и спросил:

— Я могу быть свободным?

— Да. Идите, — сказал следователь.

Ничего больше не спросил у следователя Григорьев-отец. И ушел, не попрощавшись.

* * *

Григорьев Юрий переступал порог милиции второй раз.

Два года назад ему вручали паспорт. В торжественной обстановке, в большом, украшенном лозунгами, плакатами и цветами зале клуба начальник отделения произнес речь, пожелал ребятам и девчатам быть достойными гражданами СССР. Юрий не ожидал, что выдача паспортов превратится в праздник. Потом состоялся концерт, после танцы под радиолу. Танцевали в основном девушки. Одна из них, он хорошо запомнил ее, небольшого роста, темноволосая, в зеленом платье, пригласила его. Он покраснел, смутился, сказал, что не умеет. Но девушка вытащила его из группы ребят, заставила пошевелить ногами под музыку. Когда она отпустила его, Юрий тут же скрылся за ребятами, но, прячась, тайно надеялся, что она увидит и снова пригласит. Девушка не увидела, а он все равно ушел домой, испытывая радостное чувство.

Дома его ждал накрытый стол. Мать испекла пирог.

— Вот ты уже и взрослый, сынок, — сказала она и взяла новенькую книжицу. Открыла ее.

Рядом со свежими, ровными записями — фотография. С нее смотрел сын, подросток с зоркими, ясными глазами. Он смотрел мимо нее, будто высматривал что-то вдали, не мог понять, что это, и все же пытался. Чуть приоткрытый, губастый рот выдавал непосредственность и любопытство, а скошенная челочка на лбу — озорство. Под пиджаком белая, застегнутая на все пуговки рубашка. «Галстук все же снял, — сказала про себя мать. Она повязала его перед тем, как сын пошел фотографироваться. — Видно, постеснялся, глупый». Фотокарточка была крепко прижата двумя маленькими вдавленными печатями, а на белый уголок легла большая лиловая. И матери показалось на миг, что этими казенными знаками сын будто отгорожен, отчужден от нее и уже не вернется под ее крыло.

Она вздохнула, упрекнула себя в глупых мыслях и положила новенький паспорт к двум другим в шкатулку на комоде.

Когда она уже мыла посуду, а Юрий помогал вытирать, пришел отец. От него попахивало вином. Впрочем, это было привычно.

— Что за торжество? — спросил он громко. — Пирогами пахнет.

— Паспорт Юрию выдали, — ответила мать.

— Ну и что? — не понял отец.

Мать промолчала.

— Получил, значит... Покажи документ.

Мать достала паспорт из шкатулки, подала ему.

Отец раскрыл, поглядел, вернул.

— Взрослым стал. Теперь тебя, выходит, и драть уже нельзя, полноправный гражданин, полноценный... Ну раз ты такой полноправный, тогда ставь на стол. Угощай отца и мать.

Юрий переглянулся с матерью, понимая, о чем говорит отец.

Мать поставила чашки, порезала пирог, пошла за чайником.

— Сейчас подогрею, — сказала.

— Чаем взрослых мужиков надумала угощать? Не пойдет, — сказал отец. — Такое дело полагается другим отмечать. Не догадливый ты, парень. Зато я не упустил.

И он вытянул из внутреннего кармана пальто бутылку портвейна.

— Откупоривай, Юрка!

— Зачем это? Не надо ему. Убери! — сказала мать.

— Не лезь, мать, не в свое дело. Мы сами знаем, что нам пить. Верно, Юрка?

Юрий молчал. Откровенно говоря, попробовать хотелось.

— Что молчишь? Небось охота приобщиться. За спиной-то небось с ребятами давно потребляешь? А? Ну, говори, потребляешь? — подзуживал отец.

Юрий отрицательно помотал головой.

— Врешь ведь, подлец! Врешь, не поверю. Я в твои лета не этот квас пил, самогон с парнями жрали.

Он откупорил бутылку, налил три стакана.

— Ничего, это не вредно, если, конечно, понемногу. Ну, давайте, не стесняйтесь. — И он поднял стакан с янтарной жидкостью. — Три семерки. Ха! Семерка — самая непутевая карта, невезучая. Когда одна. А когда три вместе подберутся — двадцать одно! Так и мы, по отдельности — семерки, а вместе очко! Неплохо сказано. А?.. Бери, Юрка. Бери, мать. Чокнемся. Вот так! Поехали...

Отец влил в себя вино одним махом, только кадык бегал, как челнок, взад-вперед. Мать отпила и поставила стакан. Юрий не решался. Но взял, помедлил с минуту и, подражая отцу, опорожнил.

* * *

Сегодня его не пригласили в милицию, а привезли. И милиция оборачивалась другой стороной, не парадно-торжественной, радушной, как при вручении паспортов, а суровой, непреклонной. О МУРе, куда его доставили, Юрий знал понаслышке, больше из разговоров, книжек и кинофильмов. Но когда он следил за приключениями мужественных и благородных сыщиков и следователей, ему казалось, что он рядом с ними, что сам идет по следу преступника, готовый в любую минуту вступить с ним в смертельную схватку и обязательно победить. Конечно, он был на стороне ловких, сильных, умелых, а главное, справедливых людей. Как бы ни хитрили, ни изворачивались злые, подлые люди, они все равно были обречены. И сочувствия к ним он не испытывал.

Многие из ребят Марьиной Рощи, где проживали Григорьевы, озорничали, шкодничали, кое-кто даже попадал в милицию за нехорошие проделки. Но если бы им предложили на выбор, в игре или наяву, с кем быть, с правонарушителями или с работниками уголовного розыска, они, конечно бы, выбрали последних.

Но сегодня Юрий оказался на другой стороне. В душе он отвергал ее, боялся и знал, что пропадет, останься он на той стороне. Но как выбраться, как развязаться, не знал. И решил ни в чем не признаваться, надеясь, что как-нибудь все обойдется. А потом, если получится, то уже никогда, никогда больше.

Но Юрий не знал другого: кто уходит от ответа за содеянное, неважно как, путем лжи или случайно сложившихся для него благоприятных обстоятельств, тот, убедившись в безнаказанности, легко может все повторить сначала. Повезло раз, выкручусь и в другой, решит. Но в другой не повезет, и придется отвечать за все сразу и по гораздо большей мерке.

Григорьев-младший выбрал середину и утвердился на ней. И потому хотя и робел, но сумел показать, что ему все нипочем, когда очутился с глазу на глаз перед следователем.

Ему был задан тот же вопрос, что и отцу: «Чей пистолет?» И он так же, как и отец, сказал: «Не знаю».

Их показания почти полностью совпадали. Казалось. Юрия не смущало, что «вальтер» извлекли из его голубятни. «Что из того, — рассуждал Григорьев-младший, — голубей я уж с год не гоняю, замок не ахти какой, легко отпирается любым ключом. Короче, пистолет спрятал не я, а кто-то другой. Его ищите, его и пытайте». Но в постановлении на производство обыска стояло имя Юрия Григорьева, и он знал, что стояло не зря.

Ответы парня вызывали у следователя не досаду, а улыбку. Потому что о юном Григорьеве он знал гораздо больше, чем тот предполагал. Юный Григорьев попался. И еще далеко не осознал всей нависшей над ним беды, более страшной, чем ответственность за незаконное хранение огнестрельного оружия. И окажись на месте следователя другой работник, даже не формалист, а просто менее опытный и прозорливый, он легко и на достаточно веских, хотя и формально обоснованных доказательствах, спокойно упек бы строптивого подозреваемого. Но следователь понимал, в чем вина, а в чем беда Юрия Григорьева, хотя тот балансировал на очень тонких гранях, и считал своим долгом вытащить парня из трясины, куда он попал по своему малодушию. Однако сделать это без самого Григорьева было очень трудно. А он упрямился.

Между следователем и Юрием Григорьевым лежал на столе пистолет «вальтер». Тяжелый и холодный, сизоватый, покрытый местами тусклыми пятнами на изъеденном временем металле. Чернел зрачок ствола.

— Посмотри на него получше, внимательно посмотри, — сказал следователь.

Юрий уставился на пистолет. Но ничего нового разглядеть не сумел. Он вопросительно взглянул на следователя, как бы спрашивая, что он хочет этим сказать, что надо увидеть в лежащем перед ними оружии.

— Ничего не вижу, — сказал Юрий.

— А надо уметь видеть вещи, особенно такие, — сказал следователь. — Ты его хранил, берег, в тряпочку масляную укутал. А что ты знаешь о нем? Историю его знаешь? Чей он?

— Не мой.

— Что ты заладил — «не мой, не мой». Я это уже слышал от тебя. Я не об этом сейчас говорю. Ты на нем марку разглядел? Чья она? Фирма чья?

— Немецкий.

— Вот именно. В чьих он руках был? В кого стреляли из него? Кого убивали? Вот что нас должно с тобой интересовать, когда мы смотрим на него. Понял? А кому он принадлежал до изъятия, это мы обязательно установим...

Обо всем этом Юрий, конечно, не задумывался. И после слов следователя он невольно, с другим любопытством смотрел на оружие.

— Раньше с ним разбойничали фашисты, убивали советских людей.

Юрий кивнул головой. Этого он отрицать не мог.

— ...А теперь им пользовались грабители. Да, Григорьев. И этого ты не можешь отрицать. Так?

Он чуть было не кивнул головой, сдержался, но следователь, смотревший на него в упор, заметил, и Юрий покраснел.

— И не можешь отрицать, Григорьев, что это были твои дружки.

Следователь говорил все это строгим, резким, но не торопливым слогом. Каждое слово укладывалось в сознании допрашиваемого маленьким, крепким кирпичиком. Одно на другое. И они не разъезжались, не падали, а, будто сцементированные раствором, сцеплялись друг с другом в четкую кладку. Слово на слово. Не разобьешь, не развалишь.

Григорьева словно током пронзило. Он понял, что следователь знает все. А тот продолжал:

— Да-да, дружки. И все вы на одной лесенке. Все уместились. Все без исключения...

У Юрия все оборвалось внутри, ему показалось, что он стал пустой и ледяной, а вся тяжесть легла на плечи, шею, налила свинцом голову. И давила, давила.

— Назвать их? Или сам решишься?

А он думал, что его будут спрашивать про голубятню, да с кем он гонял голубей, да кто мог подсунуть «вальтер». Сидеть да гадать, разводить турусы на колесах.

— Мне-то не так важно, — сказал следователь, — это тебе нужно одну правду говорить, без утайки, только правду. Единственное твое спасение, парень.

«Правду! А поверят в нее?» — думал Юрий.

* * *

Григорьеву Юрию было что рассказать.

С недели две назад поздно вечером его вызвал из дома во двор Славка Жижичкин.

— На пару слов, — сказал Жижичкин. И он действительно не обманул, обошелся всего двумя словами.

— Давай пистолет, — сказал.

— Какой еще пистолет? — будто не зная, о каком пистолете идет речь, спросил Юрий.

— Не знаешь какой? Не придуривайся, Юрик. Неси-ка, давай! А не дашь, сам знаешь. Я не шучу.

«Ишь ты, как расхрабрился Славка», — подумал Юрка. Никогда он таким его не видел. Да его за человека во дворе никто не считал. «Нет, неспроста это», — подумал Григорьев. И невольно оглянулся.

Когда оглянулся, понял, что даст пистолет, не может не дать. За спиной Славки, немного поодаль, стоял Виктор Глотов. Огонек сигареты освещал его нахмуренные брови под надвинутой на лоб кепкой, резко очерченные скулы. В разговор он не вступал, но его грозное молчание было яснее всех слов и намеков Жижичкина.

— Сейчас принесу, — выдавил из себя Юрка и ушел в дом.

Осторожно проскользнув мимо спавших родителей, стараясь не шуметь, он достал из ящика под диваном, в котором хранился различный слесарный и столярный инструмент, пистолет. Сунув за пазуху, вынес его Жижичкину.

— А патроны? — спросил Жижичкин.

— Не было патронов.

— Врешь!

— Чего мне врать. Пистолет дал, патронов бы пожалел?

— Без патронов какой пистолет.

— Давай обратно, — сказал Юрка и с надеждой потянулся за пистолетом, чтобы взять.

— Больно скорый, — усмехнулся Славка и спрятал пистолет за спину. — Ладно, не расстраивайся, скоро вернем. — И опустил «вальтер» в карман брюк.

Глотов бросил догоревшую сигарету в грязь. Лицо его потемнело.

— Пошли, — позвал он Жижичкина.

И они ушли.

И только тогда Юрий вдруг осознал, что он наделал, передав оружие Глотову. Не ради баловства взяли у него ребята «вальтер» так нахально и спешно. И понял, что и он теперь связан с ними и, даже не ведая, что они натворят, придется ему за все это отвечать вместе с ними. И даже подумал, уж лучше бы с собой его взяли, хоть бы видеть мог, вмешаться, удержать. Но ему ли удерживать Глотова? Нет, не больно вмешаешься. И только одним пытался успокоить себя Юрий, что пистолет был без патронов. Но разве такой тип, как Глотов, не достанет их?

Мысль об утраченном пистолете точила Юрия, не давала покоя. Поздно было ругать себя за то, что хвалился пистолетом перед ребятами во дворе, разрешая им щелкать курком. Дохвалился! Но если бы за «вальтером» пришел один Славка, он ни за что бы не дал. А Глотову не мог отказать. Его не только ребята, его взрослые остерегались.

Глотов уже раза два побывал в заключении за разные темные дела и снова вышел. Как он говорил — «в отпуск». С пропиской у него не получалось, и он упрекал несчастную мать за то, что она недостаточно активно хлопочет о его устройстве с жильем. Упреки кончались скандалами, после чего Глотов уезжал к тетке в Рязанскую область, но скоро возвращался.

А у Жижичкина мать лежала в больнице. Лежала долго, маясь какой-то тяжелой болезнью, и неизвестно было, когда выпишется, да и выйдет ли она вообще. Пользуясь этим, Глотов дневал и ночевал у Жижичкина. Соседи втихомолку сокрушенно покачивали головами, видя, как Славка приносил авоськи с водкой и пивом и приводил размалеванных девиц. Девицы были как близнецы: на очень бледных, сильно напудренных лицах с жирно накрашенными малиновыми губами в черных овальных рамках блуждали глаза. Жижичкин называл девиц «мочалками». «А ну, мочалки, быстро коридором, пока тетки не срисовали!» — приказывал он. И они пробирались бочком, бочком, скромно потупив тяжелые ресницы и похихикивая. Зато потом из комнаты Жижичкиных доносился их визг и хохот, мешаясь с громкими, пьяными голосами мужчин, песнями, звоном и грохотом.

Получив пистолет, Глотов поиграл им.

— Хорош! Вот так, на вскидку. Па-па-па! — затряс он «вальтером» перед животом Жижичкина.

— Ты что, сдурел?! — закричал Славка. — А вдруг заряжен!

От испуга он забыл, что получил пистолет без патронов.

— Это мы сейчас проверим. — Глотов умело оттянул затвор, проверил патронник, магазин. — Не заряжен.

— Жаль, что патронов нет, — сказал Жижичкин. — Добыть бы.

— Ты что, Славка, мокруху захотел? Патроны ему понадобились. Выбрось из башки. Без патронов проще.

Он посмотрел сквозь ствол на свет.

— Давно из него не стреляли, — сказал, — чищеный, смазанный, видно, в умелых руках содержался... Зря. Лучше бы проржавел весь внутри.

— Почему? — удивился Славка.

— Подозрений меньше. Если накроют нас с этой пушкой, по стволу определят, что не стреляли из него, ржавый, запущенный. А когда почищен и смазан, значит, могли пострелять и почистить. С грязным меньше проверок. А то еще чернуху повесят, замоченного...

— Какого замоченного?

— Убитого.

— Ну?! — испуганно воскликнул Жижичкин.

— Вот те и ну!.. Ладно, не дрейфь. Пошутил я. Они не дураки. Каждый пистолет имеет свой почерк, понял? Как человек. По почерку и определят, из нашего или из другого шмаляли. Ясно?

— Как это «по почерку»?

— Пуля ведь идет по каналу ствола, а он с нарезом. Идет она впритык, бока о нарез царапает, они мягче нареза. Понял?

— Ну.

— На ее боках остается след. Пулю выпустишь, где найдешь? А они найдут, они всегда находят. У них такие приборы есть. Найдут и сличат патроны, пули, то есть найденную и специально отстрелянную. Теперь понял? Так на фига нам патроны? Пускай он заместо пугача будет.

Утром они бодро подошли к одиноко стоявшей на пустыре палатке утильсырья.

— Что принесли, ребята? — спросил краснолицый утильщик.

— А вот что, — Глотов положил пистолет на чашечку весов, не выпуская рукоятки. — Сколько потянет?

У палаточника округлились глаза и вытянулись губы.

Ему приказали поднять руки вверх.

Старый человек не был спортсменом и не занимался физзарядкой по утрам, у него быстро затекли руки. Но опустить он боялся. В это время Жижичкин выгребал из ящичка наличные деньги, ревизовал карманы утильщика. Потом разрешил опустить одну руку и снял с нее часы.

— Теперь, папаша, снимай кольцо, — сказал Глотов, играя пистолетом, — золото нынче в цене, и я не могу тебе его подарить.

— Это же обручальное, ребята, — взмолился утильщик.

— Понимаю, — сказал Глотов, — но ты его все же побыстрей отвинчивай. Придут люди, мы за тебя утиль принимать не будем. А тебя в утиль сдадим!

— Одной рукой? — спросил утильщик.

— Вот это верное замечание, — сказал Глотов. — Отдай ему вторую.

— Не могу, ребята, не снимается.

— Приросло, — заметил Жижичкин и спросил старика ласковым, с издевкой, тоном: — Батя, может, у тебя ножичек есть?

— Ты что?! — закричал Глотов.

— А ничего. Ему безымянный зачем? Деньги остальными мусолить будет.

Может, с отчаянья у старика силы прибавилось, может, от страха палец отсырел, но с величайшим трудом утильщик вывинтил палец из прижившегося к нему за десятки лет кольца и подал грабителю. Старался не лязгать при этом зубами, добрая половина которых желтела золотом. А Жижичкин издевательски шутил:

— Ничего, папаша, теперь вы сдаете металл. Непривычно?.. Зубки оставим в залог. Мы не дантисты.

Грабители ушли. Утильщик долго еще стоял в глубоком раздумье: кричать ему, звать на помощь или пока воздержаться?

Между прочим, он так и не заявил в милицию. О нем уже сами обвиняемые рассказали. Это обстоятельство заинтересовало следователя, своими соображениями на этот счет он поделился с работниками ОБХСС, и тонкая ниточка сомнений и предположений в конце концов привела к другому клубку. Но разматывали его уже отдельно. Узнай Глотов и Жижичкин, сколько золота, бриллиантов, денег и других ценных вещей было изъято законным путем при обысках на квартире и двух дачах у потерпевшего, они бы сильно затосковали.

Обильно смочив водой глаза и искусственно накачав себя глубоким горем, Жижичкин встал у дверей загса и стал предлагать всем входившим и выходившим обручальное кольцо. Он говорил, что оно осталось ему от внезапно скончавшейся невесты. Нашелся сердобольный человек и купил кольцо, правда, заплатил за него вдвое ниже его стоимости.

Вечером, пропивая вырученные от продажи кольца деньги, Глотов спросил Жижичкина:

— Ты что же, змей, делаешь? Ты зачем, когда на деле был, грозил старичку палец отрезать?

— А что?

— С тобой нельзя дело иметь, Славка! Ты же садист!

— Я-то? А ты что думал? — гордо ответил Жижичкин.

— Я думаю, что ты — вошь! — сказал Глотов и сплюнул на пол в сторону Жижичкина. — Ты со мной на дело пошел за бабками, а не фокусы крутить, артист несчастный. Зачем людей дразнить. Попадемся, они же нас съедят.

— А попадемся, Витя, какая разница, кто нас съест? — возразил Жижичкин.

— Для тебя нет, а для меня есть. И вообще я этого не люблю: людей травить. Тебя, наверное, самого-то никогда не травили.

— Меня?.. Да я, Витя, всю жизнь травленым хожу... Я почему к тебе прилепился, почему, думаешь?.. Эх! Да что тебе объяснять!

Жижичкин налил себе в стакан немного водки. Выпил. Запил пивом.

— Начал, говори, почему же ты ко мне прилепился. — Глотов тоже подлил себе водки, но не пил, медлил. — Из-за бабок скорей всего?

— Нет, Витек, деньги, конечно, нужны, но не из-за них, нет. Какие это деньги?

Никому еще не исповедовался Жижичкин, и Глотову не решался. Чего перед ним бисер метать, только посмеется.

— Не могу я, Витя, тебе этого сказать, не решаюсь.

— Значит, в темную со мной пошел? — повысил голос Глотов. — Тогда вали от меня, вали с концами!

— Ладно! Скажу! Только смотри, зубы не скаль.

Жижичкин налил себе еще водки, выпил и продолжил:

— Не могу я их не травить, не могу! Сидит во мне это! Знаешь, когда еще в школе учился, во втором классе, мальчишкой был, меня парень один из девятого, сам не знаю за что, мучил, гад, ходу не давал. Ну, а я... Кому пожалуешься? Мать вкалывала круглые сутки, отец на фронте был. Он так и не вернулся...

— Убили?

— Лучше бы. Нет, он к другой укатил, другую завел, медсестру. Лечила она его. Мы его больше не видели.

— Может, хорошо лечила, заслужила? — сказал Глотов.

— Не знаю. Мы-то его ждали, мать даже молиться ходила в церковь за здравие его.

— Дошла молитва, а бог, вишь, как рассудил, — сказал, смеясь, Глотов.

— Тебе смешно.

— Ну, ладно. Трави дальше.

— Дальше я стал вымещать свое на меньших. Мне врежут, а я ищу кому передать. Когда не утешало, тогда уж я поиздеваюсь, помучаю... Сорву с другого, и отпустит.

— Откровение, — процедил Глотов.

— Ты же хотел, — Жижичкин помолчал. И словно зажегся: — Помню, пацана одного поставил к стене на перемене, говорю ему, чтобы на колени встал, а он не встает. Тогда я ему все пуговицы на пиджаке оборвал, всю одежду подошвой ботинка измазал.

— А он? — с интересом спросил Глотов.

— Он? Ничего он, — уклонился от ответа Жижичкин.

— Врешь, Славик. Что он? — настаивал Глотов.

— Ничего. Набил я ему морду, в кровь избил...

— Нет. До этого что было? — допытывался Глотов, а Жижичкин отводил глаза, не хотел отвечать. — Хочешь, сам скажу? В морду он тебе плюнул! Точно?!

— Ну и плюнул, — сознался Жижичкин. — Что из этого?

— Хороший пацан, видно, был. Дельный. Мне бы его вместо тебя.

— Не пошел бы он к тебе, Витя! — с вызовом сказал Жижичкин. — Это я пошел. Потому что я при тебе — герой. Человеком себя чувствую. При таких, как ты, я человек!

— Что же это выходит, падло, я хуже тебя? А? — привстал Глотов.

— Что ты, что ты, Витя! Не понял ты меня, — испугался, заюлил Славка. — При такой силе и я вроде ничего. Я это хотел сказать. Вот я при тебе и изгаляюсь над ними. Смелый я при тебе... Спасибо тебе, Витя. Спасибо, друг, спасибо, кореш!

— Гнида! — как плевок, бросил в него оскорбление Глотов.

Вздрогнул, напрягся весь Жижичкин, сжал зубы.

Отмолчался. И вдруг сказал:

— Пойдем, Витя, пройдемся. Сейчас как раз последний сеанс в клубе кончился... Какая-нибудь парочка от табуна отбилась...

— Пойдем... Мститель суровый.

Несколько вечеров подряд они проверяли дамские сумки, снимали пиджаки, обшаривали карманы. Помогал пистолет.

Когда Глотов собрал достаточно денег, чтобы выехать из Москвы и устроиться на новом месте, он театрально поцеловал «вальтер» и передал его Жижичкину.

— Верни малому.

— Сто́ит ли?

— Сто́ит. Понадобится, снова даст, куда он денется.

Спустя два дня после того, как он вернул Юрию пистолет, Жижичкина арестовали. Глотова задержали у тетки в Рязанской области. На него указал Жижичкин.

* * *

«Ничего не утаивая, — мысленно повторил Юрий Григорьев слова следователя. — Только начни, а где остановишься?»

Но он не успел.

— Дружки твои, Глотов и Жижичкин!

— Не дружки, неправда, — пробормотал Юрий.

— Все вы на одной лесенке, — будто не слыша его, продолжал следователь. — Только Глотов — на самой верхней, Жижичкин чуть пониже, ну, а ты? Ты — на первую вступил. Такие дела, брат.

«Нет, не вступил, — мысленно возражал он следователю и себе. — Не вступил я». Но вслух боялся. «Только начни, а где остановишься?» И вдруг Юрий почувствовал, как что-то изменилось в тоне следователя. Он вроде бы заговорил мягче, а слова зазвучали жестче. Следователь словно оттолкнул его от себя, хотя и не приближал, стал более чужим, хотя и был неблизким человеком.

— И вот что я вам скажу, Григорьев, совершенно серьезно. Очень хотелось бы, чтобы вы поняли это...

«Почему он со мной вдруг на «вы» перешел? — подумал Григорьев, и до него дошла причина возникшей отчужденности. И стало ему совсем не по себе, неуютно, жестко. Хотя о каком уюте можно было говорить в такой ситуации в кабинете следователя на Петровке, 38. — Зачем он так?»

— Вы, Григорьев, этот фашистский «вальтер» своими руками передали бандитам, как эстафету. От гитлеровца, который им раньше, до вас, владел. Да, да! Узнал бы фашист, порадовался — не пропал «вальтер». В деле!

Плохо было Григорьеву от этих слов, но следователь не щадил.

— А кто передал? Сын фронтовика. Да, может, из него фашист в вашего отца стрелял!

— В отца? Почему в отца?! — встрепенулся Юрий. — Почему вы так думаете?

— А что я думаю? — переспросил следователь.

— Да нет, ничего... Я так.

«Нет, брат, не так, — мысленно сказал следователь, — не знаю, дошли мои слова до тебя или нет, но доказательства дойдут».

— Друг ваш, Жижичкин, разговорчивей оказался. Мы ведь пришли с обыском после его показаний.

— Значит, он сказал на меня?

— Он.

— Что же он сказал?

— Так и сказал, что пистолет дали вы.

— Ничего я им не давал... А Глотов?

— И Глотов то же показал.

— Они сами взяли, потребовали.

— Какая разница.

«Действительно, какая разница», — согласился Юрий.

— Зачем же они показали? — спросил он.

— Затем, что они не глупее вас, Григорьев. Не скажи, тогда бы с них требовали пистолет.

— Я не участвовал в их делах.

— Вы снабдили их оружием, этого достаточно для обвинения.

— Но я же не знал, для чего оно им нужно. Я же не знал. У меня попросил Жижичкин, и я дал... Если бы не Глотов, я бы не дал ему пистолет.

— Но вы дали не обычную вещь, а, повторяю, огнестрельное оружие... Что сказал Жижичкин, когда брал его, для какой цели?

— Он не говорил, взял и все.

— Но вы же знали, что из себя представляет Глотов?

— Кто его не знает!

— Так для чего же мог понадобиться пистолет известному вам Глотову? — спросил следователь, выговаривая отдельно каждое слово.

Юрий покраснел, не ответил. Он всякий раз краснел, когда знал правду, но боялся сказать ее. Но точной преступной цели он действительно не знал.

Никто из обвиняемых не наговорил лишнего на Григорьева. И Жижичкин и Глотов оба отрицали его причастность к грабежам и разбою. «Мы только взяли у него оружие», — пояснили обвиняемые. Другие материалы дела не опровергали этих показаний. Когда же после одного успешного налета Жижичкин пригласил Григорьева «погулять» с ними, выпить, тот наотрез отказался от этой чести. И после ребята не настаивали. И о преступлениях не рассказывали.

— Итак, откуда у вас пистолет? Где вы его взяли? — задал следователь вопрос, вокруг ответа на который кружились все мысли Юрия Григорьева, как ночная мошкара возле горящей лампочки. Ударялись, обжигались и падали.

Глаза парня наливались тоской. Потерянно смотрели в лицо взрослого, сильного человека, который наступал на него твердо и неуклонно. Но этому казавшемуся неумолимым, безжалостным человеку также нелегок, даже мучителен был этот допрос. Потому что знал, к какому тяжкому ответу ведет парня. А тот еще пытался обороняться, а если точнее, закрывать собой, оборонять другого.

— Мой пистолет, — тихо, совсем неуверенно сказал Юрий и с вызовом добавил: — Сажайте меня, делайте, что хотите — пистолет мой! Так и пишите... Нашел я его.

— Записать все можно, Григорьев. Бумага стерпит, — сказал следователь. — Но я не писарь и не садовод. Пишите, сажайте. И запишем, и, будут основания, посадим. Не торопитесь... Я — следователь. Моя обязанность — разобраться в вашем деле, установить истину, а потом уже решать.

— Мой пистолет, — пытался еще упрямиться Юрий.

— Нет! И не торопись признаваться в том, в чем не виноват, — снова перешел на «ты» следователь. Трудно ему было говорить с этим парнем официальным языком. — И даже если виноват, то знай, что тюрьма — не лучшее место для исправления, особенно для таких, как ты, молодых людей. Не лучшее, Юра.

— Для кого же она?

— Для отпетых. Хотя, честно говоря, не люблю я этого слова. Ведь отпетый это вроде уже похороненный. А разве можно считать похороненным человека, когда он еще живой, когда у него есть еще надежда... Знаешь, один замечательный человек очень верно сказал: «Убить в человеке надежду — значит убить его душу». Так что, Григорьев, тюрьма — для злодеев, но и для них — вынужденная мера.

Следователь выдержал паузу и сказал:

— Не твой это «вальтер». И я не ошибусь, если скажу, что нам обоим известен его настоящий хозяин.

Юрий молчал. Он сидел с поникшими плечами, опущенной головой. Показывал лишь вихрастый затылок. И напряженно ждал, что вот-вот ударят его словом, которое сам он не мог выговорить, никак не мог.

— Отец?!

Юрий поднял плечи. Голову.

Трудно было смотреть в глаза следователю.

Не вызов в них был и не признание. Не ложь и не страх. И даже тоска уплыла, словно слезами вытекла.

Одна лишь просьба.

И у следователя был сын, дороже и любимей которого не было у него никого на свете. Маленький, светлоголовый, зеленоглазый мальчишка. Каждое утро он сам отвозил его в детский сад, а вечером забирал. Боясь опоздать на работу, он шел быстро, а малыш хотя и старался, но не поспевал. И тогда они придумали игру. Они играли в войну, были солдатами, которые должны были вовремя поспеть к намеченному рубежу для атаки, а потому шли форсированным маршем. Вот они попеременно и меняли шаг, то шли, то бежали. И еще стреляли по дороге в засевших за углами и деревьями вражеских лазутчиков. И так до самого детского сада. Зато вечером шли не торопясь, рассуждая на разные темы. Но его чувство к собственному ребенку было совершенно лишено примеси того эгоизма, какой присущ некоторым родителям: свое дитя — свет в окне, взлелеянное растение, а остальные — так, трава в поле.

И уже не видел он перед собой молодого человека, которого официально именовал подозреваемым и которого надо было уличать во лжи, вести́ к признанию. А видел такого же сына. Очень несхожи были они, его мальчишка и этот паренек. Возрастом, внешностью, ростом, лицом, глазами. Но оба — дети. И свой, познавший подлинную отцовскую заботу и ласку, и этот, родным отцом подброшенный следствию отвечать за его грех — какая жестокость! — оба ищут защиты.

«Какие слова подобрать? Что сказать? Как дальше вести допрос? Ведь надо».

— Трудно тебе, Юра, — сказал следователь. — Но правда есть правда, никуда от нее не денешься.

А себя спросил: «Любой ценой?.. Да стоит ли она такой цены, когда отец пошел на сына, а сын на отца? — И возразил себе же: — Но они же были врозь, уже были. Пистолет — не начало розни, разрыва. Пистолет — финал».

«Финал? Откуда ты такой прозорливый? А может, всего лишь ступень? Перешагнут и забудут, а о тебе только и вспомнят, что стравил ты их из-за этого пистолета. Отца с сыном. Да не вышло. И пойдут рука об руку».

«Куда?»

«Куда отец поведет».

«Так ведь это же вред?»

«Кому?»

«Им и людям».

«Людям — да, а им почему? Лучше будет, если отец навсегда, на весь отпущенный остаток жизни потеряет сына? А сын — отца?..»

И тут следователю вспомнился эпизод из его многообразной следственной практики. Тогда он еще работал в районе и за ним был закреплен определенный участок территории. Когда случалось происшествие на его участке днем, в рабочее время, он обязан был выехать сам, произвести осмотр и составить протокол. А потом, если это было преступление, принимать дело к своему производству. В остальные часы эту обязанность брал на себя дежурный следователь по городу. Но и ему приходилось дежурить по городу, согласно графику, и выезжать на происшествия в любой его конец в составе оперативной группы МУРа, а потом отсылать протоколы осмотров участковым следователям. Но в тот раз был полдень.

Начальник вызвал его и сказал:

— На твоем участке обнаружен труп. Поезжай для осмотра. Оперативная группа уже выехала, так что догоняй.

— Где это? — спросил он. — Что случилось?

— На Пятницком кладбище, — сказал начальник, — а что случилось, на месте выяснишь.

— Там всегда трупы, — нескладно пошутил он по молодости лет.

— В земле! — сердито сказал начальник. — Но этот лежит сверху. И ждет тебя! И что за глупые шутки?! Бери мою машину и догоняй их.

«Пожалуй, дело не шибко серьезное, — решил следователь, — а то бы он сам поехал».

«Победа» быстро промчалась по проспекту Мира, проследовала через Рижский путепровод и свернула направо, к кладбищу.

Он вышел у ворот и в цепочке других посетителей вошел в его зелень, прохладу и тишину. Оперативную группу не пришлось разыскивать. Недалеко от церкви, у одной из могил, толпились несколько человек в милицейском и штатском.

Следователь поздоровался со всеми сразу кивком головы, и они расступились, открыв чью-то могилу, на которой лежал ничком мужчина. Он лежал, обхватив руками бугор, словно в самый последний раз обнимал дорогого ему человека и, расставаясь навсегда, не в силах был оторваться, оставить и уйти, хотя между ними было полтора метра земли. Люди лежат так.

— Что здесь произошло? — спросил следователь.

— Самоубийство, — коротко ответил кто-то из сотрудников милиции, хотя такое заключение даже врач не мог дать, а покажет лишь расследование, и указал пальцем на голову лежавшего. — Вот. — Он наклонился и повернул ее, открыв левый висок.

— Левша? — спросил следователь, увидев на виске довольно четкий отпечаток дульного среза пистолета, в центре которого чернело опаленное пороховыми газами входное отверстие. Такие следы встречаются не часто. Позже снимок с него следователь передал своему коллеге, тот задумал организовать небольшой криминалистический музей.

— Похоже, — ответил сотрудник и указал на левую руку мертвого человека. На ней были заметны брызги крови. — И стрелял в упор.

Заключения заключениями, но версии, подчас очень точные, при внимательном осмотре намечаются сразу же.

— Кто же он? — спросил следователь, обведя взглядом кружок людей. — Это установлено?

Вперед выдвинулся полноватый пожилой капитан милиции, участковый, и сказал негромко, как говорят на кладбищах:

— Да всего три дня, как освободился. — И, не скрывая горечи, добавил: — Вернулся, а отца уже не застал, с полгода как умер. Вот и пришел навестить... Встретились... на том свете.

— Вот как... Отчего его отец умер?

— От сердца, говорят, — ответил участковый и, немного подумав, сказал: — Не знаю, конечно, но, видно, посчитал, что по его вине умер, и порешил себя... И жил непутево, и помер не лучше того.

— Он, что же, не знал, не сообщили ему, что отец скончался? — спросил следователь, чего-то недопонимая.

— Почему же, сообщили родственники, — ответил участковый и, вздохнув, заключил: — А, вишь, терпел до встречи.

«Терпел до встречи, — повторил про себя следователь и, будто убеждая себя в чем-то, сказал мысленно: — Нет, это не пьяная истерия «вора в законе», хотя и не без театральности. Все это гораздо сложнее».

Он смотрел на коротко подстриженный в скобку серый затылок мертвого человека, на его новый, из дешевого черного материала пиджак, такие же брюки, заправленные в длинные хромовые сапоги; перевел задумчивый взгляд на темно-синюю кепчонку-шестиклинку с пуговкой на макушке, валявшуюся рядом; стал искать пистолет. Кто-то из сотрудников догадался и показал следователю коробочку, в которой аккуратно лежал «маузер» небольшого размера.

Следователь не взял пистолет в руки. Он знал, что его нельзя брать, пока эксперты не исследуют следы пальцев. Но смотрел на него так же долго, как будто он мог ответить на поглотивший его вопрос. Следователь все пытался понять, осознать случившееся с этим уголовником, который только для того и вернулся домой из заключения, чтобы из спрятанного впрок пистолета застрелить себя на могиле отца...

...«Но они уже потеряли друг друга, — думал следователь, возвращаясь к Григорьевым, — отец же сам предал его в тяжелый час испытания. И еще предаст, не раз предаст! »

«Уверен?»

«Уверен».

«Да, ложью ложь не исправить».

— С фронта он его привез. Трофейный...

С трудом выговаривал слова Юрий Григорьев, но это были слова правды.

— Кто знает, зачем отец хранил его? Я не знаю. Лежал он в диване, в ящике для инструмента. Ваш работник при обыске открывал, видел ящик...

«Любовь к оружию? — подумал следователь. — Есть такая любовь».

Имеет человек оружие, и кажется ему, что с ним он сильнее. Хотя случись что, явится вдруг прямая надобность применить, побоится вытащить и применить. Но все равно хранит, бережет и тем самым чувствует себя сильнее, если, конечно, не преследует иных замыслов. Есть в оружии притягательная сила.

Григорьев-старший из-за этого странного чувства и в инкассаторы пошел. В их работе многое сочетается, здесь и доверие и ответственность, смелость и доля риска. Но пришлось ему уволиться, потому что стал выпивать «больше положенного».

Однажды в пьяном виде он достал пистолет, показал сыну, похвалился трофеем.

— В бою взял, стрелял в меня фриц, но я опередил.

У какого мальчишки не загорятся глаза при виде настоящего пистолета, когда вся их жизнь до самой юности наполнена играми, в которых оружие занимает еще очень много места. Сабли, пушчонки, пистолетики, ружья, стрелы, копья, рогатки, автоматы, мечи, щиты, ракеты, танки, бронемашины, самолеты, корабли. Но все игрушечное. А тут настоящий!

Юрий проследил, куда отец спрятал «вальтер», «игрушку», которой не было ни у кого из его приятелей, ни во дворе, ни в школе. И когда хотел, тогда и брал.

* * *

«Следователь вправе произвести очную ставку между двумя ранее допрошенными лицами, в показаниях которых имеются существенные противоречия».

Статья 162 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР.

«Приступая к допросу на очной ставке, следователь опрашивает лиц, между которыми проводится очная ставка, знают ли они друг друга и в каких отношениях находятся между собой».

Из статьи 163 УПК РСФСР.

Противоречие между отцом и сыном Григорьевыми, с юридической точки зрения, одно — кто из них владел пистолетом «вальтер». С разрешением этого противоречия решится и судьба одного из них. Устранить противоречие может очная ставка. Без нее не обойтись. Не сговор дома в пользу одного, не обоюдное улаживание вопреки истине, а четкий ответ перед законом.

Что против Григорьева-младшего? Показания ребят со двора, которые видели у него неоднократно в руках этот пистолет. Показания Жижичкина и Глотова, получивших у Григорьева Юрия пистолет. Оружие найдено на голубятне, которой пользовался Юрий. И наконец, его собственные показания о том, что он держал его в руках, показывал, передавал и прятал на голубятне.

Что против Григорьева-старшего? Только показания сына.

И убеждение следователя. Где взять ему доказательства, подтверждающие это убеждение? Кто видел пистолет у Григорьева Ивана Дмитриевича? Кто скажет, что он его хранил, прятал?

Следователь уже думал над этим. Была одна мысль, но реализация потребовала бы очень длительного времени, а его отпускают скупо.

Все решала очная ставка. Но слишком необычная. Сын против отца. Хватит ли у него силенок отстоять свою правду, убедить родителя, показать ему все последствия его лжи? Для обоих, не только для младшего. Неужели отец не дрогнет, не осознает, что в нем, в его ответе спасение сына, пусть даже за счет собственной свободы? Но ведь это же его долг!

Сомневался следователь, что Григорьев-старший вспомнит о долге своем. Хотя далеко не все свидетели и подозреваемые раскрываются на первом допросе, так вот сразу. И может, Иван Григорьев не себя одного, а обоих спасал. Пусть, мол, мое равнодушие примут за убежденность, что Юрий невиновен, а невиновен, тогда чего за него бояться, разберутся и отпустят. Тогда еще не знал следователь всей предыдущей жизни семьи Григорьевых, отношения Ивана Дмитриевича к жене и сыну, полного безразличия. Не по его ли вине парень бросил школу и долго болтался без дела, пока сам не устроился на работу? А когда принес первую получку, не послал Григорьев сына за подарком матери, а велел купить поллитровку и устроил «обмывку». И потом, как и сам привык, после очередной получки, похлопывая Юрку по плечу, говорил: «Растешь, сынок», — и чокался с ним граненым стаканом.

Парня такая жизнь не очень тяготила, но и не радовала. А начинал перечить, получал в ответ затрещины да бранные слова: «щенок, дармоед, мерзавец». Тяжело было жить вместе, а уйти некуда, да и мать жалко, ей тоже не легче было с отцом.

А все же не оставляла следователя надежда.

* * *

Они молча сели на поставленные перед столом следователя стулья, лицом друг к другу.

Юрий опустил голову, но и отец не смотрел на него. Старался сохранять спокойствие, а может, и правда был спокоен. Нет, не удержался, выдал нервный зевок. Однако ничто не выдавало, что на очной ставке сидят не посторонние друг другу, а родные люди. Так все сидят, кто нервничает, кто почти спокоен, потому что прав и убежден в своей правоте.

Следователь не задал им первого, обычного вопроса: «Знаете ли вы друг друга и какие между вами отношения?» Вопроса, обязательного согласно протоколу.

Что знают они друг о друге? И много. И ничего. Чтобы знать, надо интересоваться, проникать в мысли и чувства другого, принимать их к сердцу, сопереживать, предлагать и получать помощь, быть близкими. Этого не было.

А может, только сейчас, на этой очной ставке, необходимом процессуальном действии, но противном законам общения между родными, близкими людьми, они узнают истинную цену их отношения друг к другу, их близости, их родства и, узнав, поймут.

— Расскажите, каким образом оказался у вас пистолет «вальтер»? — спросил следователь Юрия Григорьева первым.

— Его... Этот пистолет был у нас дома... Он лежал в диване, давно лежал, — начал Юрий, прямо глядя в лицо отца.

Следователь посмотрел в глаза одного, потом другого свидетеля. Глаза парня казались неживыми, словно осколки темной керамики. Глаза взрослого нацелились в них, будто хотели пробуравить.

Юрий слегка запнулся, глубоко втянул в себя воздух, словно не хватало ему его, выдохнул и твердо сказал:

— Отец, ты же его с фронта привез, ну что еще говорить!

— Ну-ну, продолжай, — сказал отец.

— Привез с фронта, и мама это знает...

— Мать не путай! — сказал отец.

— Хорошо. Не буду. Но ведь это же правда. Помнишь, ты мне его показал, а потом спрятал, а я знал куда. Ну и брал...

— Выследил.

— Григорьев, не перебивайте его, вам будет дано слово, — вмешался следователь.

— Ну-ну, пусть рассказывает дальше, — сказал Григорьев-старший.

— Что же еще рассказывать?.. Брал я его, ребятам показывал. Потом вот Жижичкину дал, они с Глотовым недели две у себя держали...

Отец молчал, но при этих словах сына побледнел, заиграл желваками на скулах. Видно было, что ему было очень трудно сдерживать себя.

— Потом они вернули мне его, и я спрятал на голубятню. Там его и нашли. Вот и все.

— Все, значит? — не выдержал отец.

— Все, папа. Разве я сказал неправду? Разве не твой пистолет?

Парень был тверд. И отвечал твердо, и глаза стали живыми, ясными, словно протерли их, сняли пыль. И этими ясными, чистыми глазами искал в отце и ждал такого же ясного и честного ответа.

— Врешь, сукин сын! — получил Юрий в ответ. — Врешь!..

— Прекратите оскорбления, Григорьев! — строго сказал следователь.

— А если он врет, если топит меня?! Сговорились здесь! — прорвался Иван Дмитриевич. — Это же...

— Ведите себя достойно! — еще раз предупредил следователь. «Достойно! Какое же тут достоинство?» — подумал он и добавил: — Теперь ваша очередь давать показания. Вы подтверждаете то, что показал ваш сын?

— Ничего не подтверждаю. Все наврал!

— Неправда, папа! Я не врал!

— Заткните ему рот! — закричал Иван Дмитриевич. — Теперь, кажется, моя очередь...

— Да, ваша, но вы не грубите, не забывайте, где вы находитесь, — следователь с трудом сдерживал себя, чтобы самому не закричать.

— Не забываю. Пишите: пистолет не мой, с фронта я его не привозил, дома не держал. Все!.. Нет, не все. Пистолет я ему, — он кивнул на Юрия, — не показывал. Впервые увидел этот пистолет при обыске. Теперь все... Да, еще... Жена никогда не видела у меня этого пистолета. Вот так все и запишите.

— Таким образом, — сказал следователь, — вина за незаконное хранение огнестрельного оружия ложится на него?

— Меня это не касается, — ответил Григорьев-старший.

— Здорово!

Следователь смотрел на растерянного, подавленного парня. И тот смотрел, ища поддержки.

— У вас есть дополнения к своим показаниям? — спросил следователь юношу.

Тот задумался. Потом сказал тихо:

— И маму уговорил, застращал маму... Нет у меня дополнений.

— А у вас, Григорьев?

— У меня тоже нет, — ответил тот резко.

— И все же я должен вам разъяснить, — сказал следователь, — что сейчас как раз тот момент, когда лучше всего сказать правду. Потом может быть поздно... Вы понимаете, что вы умышленно толкаете сына в тюрьму?

— Папа, ведь тебе же ничего не будет, — сказал Юрий. — Скажи правду.

— Да, Иван Дмитриевич, ведь я же не уговариваю вас взять вину сына. И я не скрываю, что убежден в вашей вине. Но решая, как быть с вами, учтут и ваш возраст, и ваши фронтовые заслуги, и то, что вы ни разу не судились... Взвесьте сами все. И взвесьте то, что против Юрия. Ведь Жижичкин с Глотовым грабили людей, используя ваш пистолет, но дал-то им Юрий... Вы же отец!

— Решайте сами, — без колебаний сказал Иван Дмитриевич, — он заварил кашу, он пускай и расхлебывает.

Выговаривая это, он для убедительности пристукивал кулаком по колену.

«Шкурник! — хотелось крикнуть следователю в лицо этому заскорузлому человеку. — Ты же, спасая себя, оговорил родное дитя! Лишаешь его веры, опоры! Как же ты дальше жить будешь?!»

— Как же вы дальше жить собираетесь, товарищ бывший младший лейтенант? — все же сказал.

— Без ваших советов, — ответил тот.

— За что же вы его так, сына-то своего?

— Не надо, товарищ следователь, — сказал Юрий. — У меня есть дополнение...

— Что за дополнение?

— Пусть будет так, как хочет он... Пишите, что пистолет мой.

— Нет, я этого писать не буду, — сказал следователь. — Это же ложь.

— Откуда вам знать? Он говорит, а вы пишите! — вскричал Иван Дмитриевич.

— Хорошо, — сказал следователь. И обратился к Юрию: — Вот, Юрий Иванович, протокол. Вот здесь вы можете написать все, что хотите, это ваше право. И подпишитесь.

И он положил протокол перед Юрием и протянул авторучку.

— Что, папа, писать? — спросил Юрий отца.

— Твое дело. Сам решай, — ответил отец.

— Я решил, папа, — сказал Юрий.

Он взял ручку и сделал запись.

«Все, что я показал, правда, за что и расписываюсь», — прочитал следователь. Откровенно говоря, он не ждал такого поворота. Но рад он был не за дело. За Юрия Григорьева. И молча протянул протокол Ивану Дмитриевичу.

Григорьев-старший, увидев запись, сделанную сыном, лишь зубами заскрипел. Вынул свою авторучку, словно не доверял той, которая лежала на столе, и подписал свои показания.

— Можно идти? — спросил, будто опять куда-то торопился.

— А как же ваш сын? — ответил следователь вопросом на вопрос. — Останется здесь, вместо вас? Заложником?

— Оставляйте меня за него, — сказал Григорьев-старший. Его глаза выдали страх.

— За него вам не придется. А вот за себя — это мы еще будем решать, — сказал следователь. — Подождите в коридоре.

Юрий повернулся на стуле и смотрел на уходящего отца, ожидая, что тот дрогнет, вернется и, рассказав правду, такую уже теперь нетрудную, не новую, уведет его отсюда. Но отец не вернулся. Лишь перед самой дверью произнес:

— Завтра мать принесет тебе передачу.

Сказал, как приговорил.

— Такие дела, Юра, — сказал следователь.

— Что же мне теперь будет? — спросил Юрий взволнованно. — Неужели вы мне не верите?

— Я верю тебе, — сказал следователь. — Но что будет с тобой, это теперь зависит только от тебя.

Юрия Григорьева в первую очередь, конечно, волновало, арестуют ли его, привлекут ли к уголовной ответственности. Он хотел знать это. Но следователя волновало другое. Он думал о том, что будет с парнем, когда он выйдет на улицу и пойдет домой. К кому он пойдет, в чьи руки, под чье влияние. Семья — не опора. Отец — не друг, а почти враг. Он представил себе, как Юрий откроет дверь, неожиданно для матери и для отца войдет в комнату и никого не обрадует своим приходом. Отец поймет, что отпустили за показания на него. А матери какая радость от такого решения? Отец скажет: «Вернулся. Отпустили. Поверили. За отцом пришел. Свято место пусто не бывает». Закричит, упрекая в неблагодарности, закорит предательством, а потом начнет учить, как отказаться от правды, как снова обманывать следствие. Дело-то еще не закончено, все еще можно исправить. Спастись. И следователь думал: «Как помочь парню? Чем поддержать его, чтобы не сдался, выстоял?..»

— Иди домой, Григорьев, — сказал следователь просто.

— Отпускаете? — в глазах у парня мелькнуло недоверие, но тут же сменилось радостью.

— Отпускаю. Иди, Юра.

Но когда Юрий поверил, что его действительно отпускают, нахмурил брови. Теперь он думал о том же, что и следователь.

— А как же с отцом? — спросил он.

— Этот вопрос мы уж как-нибудь сами решим, — ответил следователь. — А ты иди и не бойся. Теперь тебе очень важно научиться отличать истинных друзей от ложных. Понимать, с чем идут к тебе, что предлагают, что требуют, что хотят. Но прежде всего ты сам будь стойким и порядочным человеком.

Юрий слушал внимательно, серьезно. Следователь видел это и чувствовал, что слова его ложатся на добрую почву, примутся. Но он понимал, что молодой человек ждал большего — решения дальнейшей судьбы его отца. «Иди и не бойся...» За кого? Разве только за себя... Но сейчас следователь не мог дать точного ответа.

— Ты читал про Павлика Морозова? — спросил он Юрия, вспомнив героя своего детства, ставшего почти легендой.

— Слыхал, но не читал, — ответил Юрий. — Есть клуб такой на Красной Пресне.

— Он, конечно, был моложе тебя, мальчик еще. Но он может служить примером и для взрослых. Нас с твоим отцом на примерах таких героев воспитывали. Война — это гибель людей. Но, знаешь, и школа для настоящих мужчин. Не поверю, чтобы твой отец ничего не вынес из нее, кроме горя и страха смерти. Я ведь тоже был на фронте, семнадцати лет пошел... Ты эту книгу прочти. Под этим условием тебя отпускаю.

— Обязательно прочту, — сказал Юрий.

— А на работу придешь, расскажи обо всей этой истории секретарю комитета комсомола.

— Я не комсомолец.

— Ничего. Он подскажет, что делать, он знает. И я ему позвоню, встречусь с ним.

— Значит, на работе узнают?

— Не все. Всем не обязательно. А кому надо, тот должен знать, чтобы помочь тебе. Но помни, прежде всего — ты сам.

Наступала ночь, когда Юрий Григорьев выходил из здания управления.

* * *

Снова в кабинете следователя Григорьев-старший.

Где сейчас находился его сын, он не знал. Следователь вывел парня так, что он не встретился с отцом.

Но войдя в кабинет и не увидев сына, Григорьев не спросил о нем, не проявил интереса. Хотя Юрия могли уже отправить в камеру. «Дикое, удивительное безразличие», — подумал следователь.

— Вот что, Григорьев, — сказал он. — Не надейтесь на свои показания. Я выделю эпизод с пистолетом из дела и займусь им отдельно. Это, во-первых, для того, чтобы меня не поджимали сроки. А во-вторых, я по архивам установлю всех ваших сослуживцев по воинской части и разыщу их. И они скажут мне, каким образом попал к вам этот «вальтер». Они вспомнят и скажут. А теперь можете идти и ждать вызова. Ждите его, Григорьев, он будет.

Но Григорьев не встал со стула и не пошел, как дважды до этого.

— Чего ж вы сидите, Григорьев? Вы свободны. Идите домой. Уже ночь на дворе... Но предупреждаю, — следователь сделал паузу и добавил: — Парня не третировать!

Григорьев продолжал сидеть и, сжав кулаки, постукивал ими о колени.

— Не надо вызывать фронтовиков, — сказал он глухо.

Следователь посмотрел на часы, потом взял чистый бланк протокола допроса и положил перед Григорьевым.

Григорьев достал свою авторучку и стал писать.

Когда он написал то, что хотел, следователь взял и скрепил своей подписью. Текст он просмотрел бегло, потому что он знал его содержание. Оно соответствовало правде.

Они молча простились, и каждый пошел своей дорогой.

* * *

Звонок раздался через неделю.

— Это я, — услышал он звонкий голос Юрия. — Это я вам звоню.

— Что ты хочешь сказать, Юра? — спросил следователь.

— Я прочитал про Павлика Морозова, — сказал Юрий.

— Ну и как?

— Хорошая книга... Что мне теперь делать?

— Как что? Работай, постарайся поступить в вечернюю школу... Живи!

— Спасибо, товарищ следователь!

— На здоровье, товарищ Григорьев!

Но Юрий не вешал трубку, а следователь имел привычку класть ее последним.

— Что ты еще хочешь сказать? — спросил он.

— Я хочу спросить... об отце.

— Следствие еще не закончено, — только и сказал следователь.

Примерно так, хотя совсем другими словами, приходится врачам отвечать родным и близким тяжело больного человека, за жизнь которого они борются и когда исход еще неизвестен. И даже самым дотошным не поясняют они, какие процедуры назначают, какие медикаменты дают, по методу какого медицинского гения оперируют. Все верно, все на пользу. И, пока идет борьба, люди смотрят на них, как на подручных самого господа бога. Но даже врачи, несмотря на все новейшие достижения науки, на их золотые руки и страстное желание помочь, подвластны тем законам человеческого естества, которые и диктуют окончательное решение, и отнюдь не от бога.

Что же говорить о следствии, когда и оно и сам ведущий его строго подчинены закону, не потустороннему, а конкретному, писанному для всех. И окажись вне его, люди будут пассажирами на челне без паруса, руля и весел. Когда их честь, достоинство, имущество и сама жизнь, отданные стихиям беззакония и произвола, легко могут стать грузом, не имеющим ценности.

И все же следователь знал, как решит дело Григорьева. Знал еще до того, как признался Иван Дмитриевич после столь недостойного поведения на обыске, допросе и особенно на очной ставке. И последний вопрос Юрия лишний раз говорил о том, что его решение верное. Но следователю еще предстояло убедить в этом других, тех, от кого зависел окончательный итог. В этом была тоже нелегкая сторона его работы — отстаивать свое убеждение, а не только собирать и оценивать доказательства.

Он сознательно выбрал дело, совмещавшее романтику поиска и колоссальную ответственность за человека. И был твердо убежден, что в первую очередь именно на нем, а не на ком-то другом в эстафете судебного процесса лежит она. Что его обязанность не только установить факт преступления, искать следы, добывать улики, разыскивать и изобличать преступников, но и загодя предупреждать судебные ошибки. Защищать. Защита не только в том, чтобы перехватить занесенный нож или загородить от выстрела, но и уберечь от тюрьмы того, кого можно исправить без ее воздействия. Ведь при всей разнице позиций обвиняемому в его позоре и беде ближе всех следователь, представитель хотя и карающего, но справедливого закона, исследователь его дела. Да, он обвинитель, но и защитник, более того, воспитатель, цель которого — провести человека сквозь путаницу различных версий, мнений, правд и кривд и поставить перед истиной. Единственной для обоих. А значит, вытащить оступившегося человека из болота, зажечь для него огонек надежды.

Но многие ли понимают это? Из тех, кто преступил закон. Из тех, кто пострадал от преступления. Из тех, кто был его очевидцем, но умолчал или равнодушно прошел мимо. Из всех тех, кого оно так или иначе задело.

* * *

Следователь прекратил дело и на Юрия Григорьева, и на его отца. Иного решения он не мог допустить. С тех пор прошли годы. Следователь не знал, где живет Юрий Григорьев, чем занимается, как сложилась его судьба. Но он никогда не забывал этот очень редкий эпизод в его следственной практике. Очную ставку между сыном и отцом...

Это был небольшой, но упорный бой за правду, за человека. И они выиграли его вместе.

Примечания

1

То бишь работа, связанная с материальной ответственностью. — Прим. Tiger’а.

2

Бутылка коньяка. — Прим. Tiger’а.

Content

Виноградов Владимир Павлович Перед истиной

Владимир Виноградов Перед истиной

I

Два допроса

I

II

Неделя после отпуска Хроника одного расследования

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

В доли секунды

Мокрое дело

Счастливый билет

«Дурак» и теория вероятности

Дверь перед истиной

Камни королевской балерины

II

На четвертом обыске

Спаситель

Яблоки

Их было трое

Очная ставка

Примечания