Виктор Иво

Мой номер — первый

Иво Виктор

Мой номер — первый

М.: Физкультура и спорт, 1981. — 368 с. — (Звезды зарубежного спорта). — 75 000 экз.

Пер. с чешск. / Предисл. Л. И. Яшина.

Эта книга — своеобразная «исповедь» одного из лучших игроков чехословацкого футбола за все годы, преемника традиций легендарного голкипера 30-х годов Франтишека Планички и его последователя Вильяма Шройфа. Вратарь пражской «Дуклы» и сборной Чехословакии, участник чемпионатов мира 1970 и 1974 гг., а также первенства Европы 1976 г., на котором футболисты ЧССР были лучшими, Иво Виктор рассказывает о своем пути в Большой футбол и о жизни в Большом футболе, дает весьма меткие характеристики лучшим игрокам страны и мира.

СЛОВО О КОЛЛЕГЕ

С Виктором меня прочно связал горячо любимый футбол. Так же как со многими десятками, даже сотнями людей, впоследствии ставших верными друзьями в жизни. Как и с миллионами болельщиков во всем мире.

Ни разу, к сожалению, не довелось нам с Иво стоять в воротах по разные стороны поля в одной игре (мой прощальный матч — не в счет). И все же оценить мастерство коллеги — и как игрока с родным до боли номером первым, и как автора книги — приятно даже сейчас. Правда, теперь придется это делать с позиции пусть «профессиональных», но вес же лишь… воспоминаний: для каждого из нас уже пройден этап активных выступлений, однако и Иво и я продолжаем верой и правдой служить футболу. Зато теперь в какой-то степени для воспоминаний о вратарском искусстве Виктора есть повод — трудная, но вполне заслуженная победа сборной Чехословакии на олимпийском турнире в Москве. В покорении Олимпа мне повезло чуть больше, чем коллеге: четверть века тому назад я входил в число одиннадцати непосредственных участников борьбы за «золото» мельбурнской чеканки. Но уверен: к крупному успеху футболистов братской страны на Московской олимпиаде причастен и Иво Виктор. Он учил и продолжает учить пришедших на смену его поколению (говорю его словами) «не сиять, а быть надежными» на любом посту, играть не для славы, а «просто ради любимого футбола». Читаю «автобиографию» Виктора — и будто снова вижу коллегу на поле.

Покоряют преданность Иво футболу, его огромное желание играть вопреки превратностям судьбы, наперекор неизбежным в нашем вратарском деле травмам, порой весьма и весьма тяжелым.

Тысячу раз прав мой «товарищ по оружию», называя самыми ценными качествами вратаря уверенность и надежность. И в том, что у настоящих футболистов проявляться эти качества должны независимо от хода игры, а больше всего и ярче всего — когда команде тяжело. И в том, что решающее мерило достоинств любого футболиста — его игра: она и возносит, и больно бросает… Другими словами, Виктор раскрывает истинную ценность игрока как спортсмена. На личном примере.

Под каждым из этих утверждений смело могу подписаться и я. А падать (больно, и даже очень. Это не жалоба — они вообще спортсмену не к лицу, — а констатация фактов) приходилось. Не раз, не десять, и даже не сто… И не столько за каверзными мячами, сколько… по воле критиков. За справедливые упреки и за деловые замечания в наш, вратарей, адрес — большое критикам спасибо и низкий поклон: они помогали нам «вставать». Но вот за переусердствование в словесной трескотне… И мне, и на долю Иво этого досталось с лихвой.

Теперь несколько слов об Иво Викторе-авторе. Помимо общей удачи коллеги в этом плане, хотел бы подчеркнуть его умение давать профессионально точные характеристики как товарищам по клубу и сборной страны (Шане Венцелю, Рудольфу Кучере, Сватоплуку Плускалу, Франтишеку Веселы…), так и зарубежным «звездам» (Пеле, Круиффу и др.). Читая эти словесные портреты, невольно сопоставлял их со своими представлениями. И всякий раз удивлялся многочисленным совпадениям.

Что еще мне в книге запомнилось? Умеет автор отличать показуху от истинного мастерства. Отсюда — и его архиверный в принципе и весьма поучительный (особенно — для вратарей-первогодков) вывод: «Бросаться за мячом только ради собственного алиби — ниже достоинства голкипера». Ибо человеку, выходящему на поле в футболке с номером один, отводится особая роль — обеспечить команде спокойствие за тылы.

Иво был отличным «часовым у ворот». Ни «Дукла», ни национальная сборная Чехословакии, доверяя ему «пограничную полосу», не жалели об этом, даже когда покидать поле командам приходилось с поникшими головами, ибо знали: он на последнем рубеже обороны делал для команды все.

Повторю однажды мною уже где-то сказанное, ибо эти слова как нельзя более подходят и к моему коллеге, 25 лет защищавшему престиж футбола своей страны: «Характер большого игрока да и вообще спортсмена проявляется в том, что для него непереносима мысль о поражении». Иво Виктор тяжело переживал каждую неудачу. Но, превозмогая себя и извлекая из каждого поражения определенный урок, он, как истинный спортсмен, искал возможности новых испытаний, а не прикрывался ссылками на случайности и невезения.

В общем, его пример — другим (и не только голкиперам, и не только в футболе) наука. Наука весьма полезная. Ручаюсь. И преподносится автором интересно.

Лев Яшин, заслуженный мастер спорта СССР

ПРОЛОГ

Проводим построение в туннеле. Кое-кто из партнеров еще продолжает разминаться, стараясь сохранить тепло в мышцах. Я вратарь, мое место в командном строю — сразу за капитаном. Поплухар смотрит на меня, подзывает. Но мои глаза ищут Франту Веселы. Не хочу, чтобы об этом знали. Завязываю бутсы, хотя они давно уже завязаны строго по форме. Я должен чуть-чуть повременить. А когда мы выбегаем, незаметно пристраиваюсь за Франтой: у него на спине «семерка», и я верю, что эта цифра счастливая.

Бежим туда, где ярко светит прожектор. Как на манеже цирка. Выступаем из темноты — и сразу слышим гул, за которым следует взрыв. Сумерки окутывают трибуны, которых почти не видно, зато хорошо слышно. Слишком хорошо. Англичане слывут сдержанными. Возможно. Но только не на футболе.

Под ногами — травяной газон стадиона «Уэмбли». Главный футбольный стадион мира. Мекка футболистов. Сыграть на «Уэмбли» — мечта каждого из них. Для меня она совсем скоро станет явью.

Трудно свыкнуться с этой мыслью. Еще пару месяцев назад тут проходили матчи мирового первенства 1966 года. Было на что посмотреть. Даже Пеле не смог сюда попасть: чемпионы мира — бразильцы — застряли в ливерпульской группе. Говорят, Пеле перегорел, не оправдал ожиданий. Но и на телеэкране было видно, как жестко опекали Пеле соперники. Он бросался в самое пекло, словно готовый принести себя в жертву яркому футбольному искусству. Оказалось, все напрасно: теперь играют «без перчаток», с полной выкладкой. Мы это увидели в финале. Чемпионы мира взяли свое жестким мужественным футболом. Исход поединка решился только в дополнительное время.

Чемпионы мира-66 — наши сегодняшние соперники. Английская сборная выстраивается против нас в центре поля: Узнаю голкипера Бенкса. Под тренировочной курткой у него желтый свитер. Мои глаза скользят в поисках главного бомбардира — Херста. В финале он забил три гола. Отличается таранным стилем. Узнать его не могу. Ни один из англичан не выглядит гигантом, хотя против нас выступает финальный состав.

Исполняются гимны. В который раз слышу до нотки знакомую мелодию нашего, чехословацкого, и всякий раз будто впервые. Здесь, на футбольном поле, она звучит по-особому, задевает невидимые струны сердца. И не только моего. Приподнятое волнение читаю и на лицах испытанных мастеров — Поплухара и Квашняка. Здесь, в Лондоне, наш гимн последний раз звучал перед матчем 29 лет назад— в теперь уже очень далеком 1937-м, когда меня еще не было на свете. В воротах нашей сборной стоял в тот год легендарный Франтишек Планичка. Мы проиграли 4:5. «Хорошо бы не пропустить больше, чем тогда нашим забили. Но сегодня по стольку не забивают. А что, если в самом деле пропущу пяток?»

Тот матч проходил на другом стадионе. Я — первый чехословацкий вратарь, которому предстоит сыграть на «Уэмбли». Хорошее начало. Но будет ли таким же конец?

Появляется британский министр по делам спорта Денис Ховел со свитой, пожимает нам руки. На меня наводят объектив (съемка крупным планом). Стараюсь собраться, чтобы никто не увидел, как дрожат мои колени. Дрожат в буквальном смысле. От нервного напряжения, от страха. Наверное, еще и бледен. Но об этом никто не узнает.

Здороваемся за руки с английскими спортсменами.

Улыбки, приветственные реплики. Смотрю в глаза соперников. Квашняк тоже разглядывает англичан. С любопытством и, как мне кажется, с вызовом. Пожалуй, он единственный среди нас сохраняет спокойствие. И слышно, как он вполголоса обращается к нам:

— Люди, вы только посмотрите, как у них коленки дрожат! Да они против нас — мальчонки!..

Страха — как не бывало. Нас по-прежнему разбирала дрожь, теперь — иного плана: дрожь веселья. Смех — лучшее средство в борьбе с предстартовой лихорадкой. Как рукой снимает напряжение, нервный стресс.

Голландский судья Роомер дал свисток — игра началась.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я появился на свет за неделю до покушения на Гейдриха [1] — 21 мая 1942 года. Первое, что осело в памяти, — маленький деревенский возок и тележка, заваленная перинами, горшками и сумками с провизией. Спереди ее тащила мама, сзади подталкивала бабушка. Посредине восседал я. Мы шли к какой-то землянке. Там было много людей. Там же варили еду. Чаще всего нам доставался хлеб с салом и хрустящими шкварками. Землянка служила и спальней. Мы устраивались на сенниках, положенных на землю. Они приводили меня в восторг. Проснувшись как-то, я почувствовал кругом веселое оживление. Мы уложили на возок вещи и направились домой. Мне было тогда три года, и, пока я жил в землянке, фронт прошел по нашей земле — Советская Армия освободила Чехословакию.

Позже я узнал, почему незадолго до боев мы укрылись в чужой землянке, у знакомых в деревне: в нашем домике в Кршелове у Оломоуца не было погребе Домик и еще несколько подобных ему стояли в стороне от деревни. Это место звали «У кирпичной» или «В вагонах». «У кирпичной» — потому, что домики выросли рядом с бывшей кирпичной фабрикой. К тому времени она больше не работала, трубы не дымили, а опустевшие одноэтажные цехи, неоштукатуренные, с выбитыми стеклами, зарастали крапивой. «В вагонах» — потому, что под домики были пущены отслужившие свое и одному богу ведомо как попавшие к нам железнодорожные вагоны. Над этим я долго ломал голову: во всей широкой округе не было ни одного рельсового пути. Спал я в одной комнате с бабушкой. Помещение отделялось от кухни каменной перегородкой. Мама ночевала в кухне. Она выучилась на продавщицу у Бати и приезжала из Оломоуца поздно вечером. И снаружи стенки вагона были обложены камнем и заштукатурены. На дворе стояла колонка. Около нее мы мылись, и только с приходом зимы мне разрешали мыться дома. Чуть поодаль стояло деревянное строение, без которого не обойтись никому. То самое, о каком говорят, что в него сам пан император должен ходить пешком. Рядом примостился крольчатник, куда каждый раз ненадолго заглядывала мама, возвращаясь с работы.

Тот крольчатник хорошо мне запомнился, ибо с ним пришли первые в жизни обязанности: задолго до того, как впервые ударить по мячу, я начал ходить с бабушкой за зеленью для кроликов. Отвечал за сбор молочая. Зеленые побеги одуванчика были кроликам по вкусу. Позже я предпочитал ходить за травой без бабушки. Уходил на кирпичную фабрику и на короткое время уединялся в лабиринтах старого здания. У меня там были свои тайники. Я воображал, что это — мое жилище. К счастью, такое случалось только днем, до наступления темноты. Там я оборудовал неприступный бункер, который храбро отбивал от несчетных врагов до тех пор, пока не раздавался голос бабушки: «Иво!.. Ивош!».

Я на ходу подхватывал сумку с одуванчиками и мчал домой. По дороге успевал нарвать еще несколько пучков крольчиного лакомства. И сегодня, когда вижу луг, усыпанный одуванчиками, встает перед глазами наш старый крольчатник. И ловлю себя на мысли, что мимоходом взвешиваю, какой цветок подходит, а какой нет: вот тот — старый, горький; а вот этот — свежий, недавно пророс, он будет самый раз!

Впрочем, на футбольном поле, с которым связана вся моя жизнь, одуванчики не растут. Но если случайно на нем проклюнется зеленый стебелек цветка, ответственный служитель без колебаний сразу же вырвет его: для футбольного газона одуванчик — сорняк.

Площадка на Ветряке

Мое первое знакомство с футболом состоялось не в Кршелове, а в Штернберке, куда мы переселились в 1947 году. Помню, и очень ярко: я впервые ехал на поезде. Мы направлялись в Пограничье. В годы протектората последней чешской станцией был Штарнов. За ним железную дорогу пересекала граница германского рейха. Штернберк находился уже на бывшей судетской территории, включенной осенью 1938 года в Мюнхене в империю Гитлера.

Мы обосновались в старом одноэтажном домике на самой окраине города. Ее называли «Ветряк»: улица именовалась «Ветряной» и простиралась до поля. Поблизости проходило шоссе Штернберк — Римаржов, по которому машины тогда почти не проезжали. Чаще встречались конные упряжки или подводы с коровами. Нередко такой караван пересекал и нашу площадку. Тут мы подбирали мяч и отбегали на безопасное расстояние, чтобы нас не достал кнут. На всякий случай (а также потому, что одно время проезжавшие крестьяне пускались за нами вдогонку).

На Ветряке имелся пустырь. Поначалу он являл собой жалкое зрелище — кусок земли, на котором и трава-то не росла толком. Мы, мальчишки с Ветряка, превратили его в площадку, причем простейшим способом: начали на нем играть. На бугры не обращали внимание. Штанги ворот нам заменяли кепки, фуфайки или пиджаки.

Мальчишки с Ветряка — это прежде всего Франта Фиала, Смейкал и Малик. Площадка начиналась сразу за домом Фиалы. За воротами тянулся участок земли, принадлежавший родителям Франты. Мяч, прокатившийся мимо или пущенный над «воротами», обязательно падал на фиаловском угодье. Отец Франты поначалу сердился, а потом вообще запретил сыну играть.

Это не помогло. Он грозил наказать и нас, ругался, забирал мячи, укатывавшиеся на участок, и возвращал их только вечером, приходя к кому-либо домой и жалуясь старшим. Не раз он гонял нас с кнутом, причем быстрее всех удирал от него собственный сын.

Рассказываю это потому, что позднее Фиала-отец чудесным образом переменился: заклятый враг футбола превратился в страстного болельщика и нашего покровителя. Даже взялся переделать пустырь в футбольное поле. Не настоящее, конечно. Ведь пустырь был крошечным, но 50 метров в длину и 25 в ширину для нашей дворовой команды было вполне достаточно. Сам я с киркой и лопатой отработал здесь десятки часов. Получилось ровное поле. За одними из ворот оно переходило в откос, так что понадобились еще и примерно метровые борта вдоль боковых линий. «Стройотряд» под руководством папы Фиалы поставил нам и ворота. Были они меньше, чем положено, зато одинаковые. Споры возникали теперь лишь из-за высоких мячей, поскольку недоставало перекладин. Штанги отстояли одна от другой метра на четыре. Точно уже не помню. Зато хорошо помню, что от одной боковой стойки до другой можно было допрыгнуть. Именно здесь я впервые учился парировать в падении мячи, летящие в створ ворот.

Пан Фиала был нашим первым как бы неофициальным тренером, а одновременно и советчиком, судьей, меценатом. Позднее, когда кое-кто из нас уже попал в юношескую команду, он занял одну из должностей в штернберкском «Спартаке».

О первой команде, сформированной из юношей, Фиала-старший заботился, отдавая всего себя: ездил с нами на соревнования, покупал лимонад, а если у кого-то не хватало денег на проезд, добавлял из своих. Под его руководством юношеская команда штернберкского «Спартака» вышла в первую лигу в своей возрастной группе. Это было невиданное для такой малоизвестной команды достижение. Недюжинный талант обнаружил и Фиала-младший — Франта. Если бы он посвятил себя футболу, мог бы достичь очень многого.

Но я забежал вперед. Давайте вернемся к Ветряку.

Без отца

Фиаловы с Ветряка — образец отношений между отцом и сыном, часто возникающих в футболе. Многих ребят приводят в футбол именно отцы, невольно становясь наставниками сыновей на футбольном поприще. И дети стремятся отцам подражать, догнать старших в мастерстве. Наш известный центрфорвард Йозеф Бицан, к примеру, родился в типичной футбольной семье. Болельщики старшего поколения еще помнят его отца — блестящего нападающего, а позднее — центрального полузащитника пльзеньского «Чешского льва». И популярный правый край пражской «Славии» и нашей сборной Франтишек Веселы прямо продолжает родительские традиции. Рассказывают, что он демонстрировал дриблинг с мячом нисколько не хуже отца, которого болельщики «Славии» ласково называли «Уточкой», настолько умело перемещался он с мячом вдоль правой линии поля. За Франтишеком кличка не закрепилась, но это единственное, что не перешло сыну от отца. Были отцы, буквально жившие надеждами увидеть в сыновьях тех, кем не довелось стать в молодости самим. Из-за травмы рано покинул стезю профессионального футбола отец первого (по классу обращения с мячом. — Прим. перев.) игрока мира — Пеле.

Следя за головокружительной карьерой сына, он мысленно возвращался к пробелам в собственной жизни. Именно отец был первым учителем сына, вел его по неровной дороге футбола, берег от ловушек и дешевых соблазнов. Есть, впрочем, папаши, которые слишком далеко заходят в своем усердии. Я знаком с одним страстным футбольным болельщиком — жителем пражского предместья, который изо всех сил старается вырастить из сына звезду футбола и, не щадя сил и времени, трижды в неделю возит парня на машине в Прагу на тренировку. И готов это делать до тех пор, пока его изнеженный цветочек не начнет увядать.

Читатель уже, вероятно, обратил внимание на то, что не было еще ни одного упоминания о моем отце. Да, его нет на страницах книги, как не было фактически и в моей жизни. Меня воспитали мама и бабушка. Обе они уже преданы земле, и писать об этом сейчас не просто. Но моя история была бы неполной и лишенной достоверности, если бы я об этом умолчал. К тому же мне просто нечего скрывать.

Итак, мама родила меня, не будучи замужем. Стало быть, я — внебрачный ребенок. Так и не довелось мне узнать, папа ли маму не взял в жены или она его не захотела, и по какой причине. Позже я добивался ответа на этот вопрос у матери, но вопрос остался вопросом. Почувствовал я, однако, что есть в этой истории какой-то болезненный подтекст, который сильно повлиял на все поведение матери и на отношение ее к жизни.

Ко мне мама всегда относилась с добротой, но без поблажек. Заботилась так, как только умела и могла. Но не имела возможности уделять мне много времени: ведь на ней лежали материальные заботы. Не припомню, чтобы она меня баловала в ту пору, когда я еще ходил под стол пешком. Этим скорее «грешила» бабушка, которая и позднее откладывала для меня по нескольку крон из своей пенсии (на конфеты или шоколад, которые хранила в кулечке под тюфяком).

Мама держалась замкнуто. Когда я чуть повзрослел, мне стало казаться, что она чувствует себя очень одинокой. Теперь я знаю: нелегким был крест, взятый ею добровольно или отпущенный судьбой. Нам приходилось тяжело. С детства я рос в нужде, поскольку в семье недоставало двух мужчин: дедушки, который расстался с бабушкой и рано умер — еще прежде, чем я начал разбираться в подобных вещах, и отца.

Да, было так: мама, еще совсем не старая и красивая, пожертвовала- ради меня личной жизнью. Нет слов, одной ей приходилось туго — по крайней мере в материальном отношении. Правда, позднее, по настоянию бабушки, она вышла замуж, и в Штернберк мы перебрались уже настоящей семьей. У меня появился «отец», но вскоре я узнал от бабушки: мама дала согласие на брак при условии, что муж будет относиться ко мне «как следует». Неплохой человек, отчим работал плотником. Но между нами что-то не ладилось: я ни разу не назвал его отцом (просто язык не поворачивался произнести это слово по отношению к нему). Может быть, это и послужило причиной неудачного его и маминого брака, узы которого распались сравнительно быстро. Вновь мы остались втроем — бабушка, мама и я.

Родного отца я никогда не видел. Даже на фотографии. Не знаю, как он выглядел и чем занимался. Не знаю даже, как его звали; моя фамилия — по матери. Меня он не навещал. Но и я не мог его разыскать, хотя уже в зрелом возрасте, с удовольствием сделал бы это (по крайней мере из любопытства). Лишь став взрослым, узнал от бабушки, что этот человек умер, когда мне было примерно десять лет.

Как мальчишке мне очень недоставало отца. У всех, кого я знал, отцы были. В жизни немало интересного, чему парнишку способен научить только отец. Ценно даже простое наблюдение сына за тем, что делает отец. Глава семьи создает атмосферу уже своим присутствием, независимо от того, что он за человек. Мне хотелось иметь папу, и я допытывался, где он. Но у нас «висело табу» на разговоры об отце. Я почувствовал, что и бабушка и мама таких разговоров избегают. Мне не оставалось ничего другого, как примириться с отсутствием отца и в настоящем и в будущем. Может быть, он умер? Нет, это было хуже смерти. Тогда я представил себе дело так, что отца не было вообще. И все же до конца с этой мыслью примириться не мог. Для меня это так и осталось загадкой, великой тайной, окружавшей все детство. Видимо, поэтому еще в ранние годы во мне укоренилась робость. Она сидит в моих внутренностях до сих пор. И, очевидно, останется надолго. Первые школьные годы запомнились страхом на чем-то срезаться, получить низкий балл и быть виновным перед матерью, видеть ее печальные глаза с навернувшимися слезами. Этого было достаточно, чтобы я всегда (как в начальной школе, так и позже — в техникуме) успевал на «хорошо» и «отлично». Стискивая зубы, не поддавался невзгодам. Сделался собранным, и трудности стали отступать. До сих пор мне лучше удаются матчи против более опасных соперников, грозящих разбить мою команду в пух и прах. Большую часть ошибок допустил, когда нам заранее отдавали предпочтение и когда, как и товарищи по команде, чересчур был уверен в том, что все ясно наперед. Теперь стараюсь быть в лучшей форме в каждом матче.

И все же настоящая удача приходит вместе со страхом пропустить гол, сыграть ниже возможностей, провалиться. Чувствую, как слегка дрожат колени, но весь — натянутая струна, и каждая мышца готова среагировать на импульсы сигнальной системы.

Вот так и на «Уэмбли»-66 перед матчем с чемпионами мира упорно внушал себе (и в то же время пытался выбросить эту «навязчивую идею» из головы): «Больше трех голов не пропускать!»

«Стань-ка лучше в ворота!»

Когда я в первый раз появился на площадке у Ветряка, то не умел толком и бить-то по мячу. Впрочем, это меня не останавливало, и я приходил сюда снова и снова. Компания мальчишек еще не подобралась. Каждый из нас откуда-то приехал, никто себя не чувствовал хозяином и не мог рассчитывать на привилегии. С ребятами из Ветряка я познакомился еще по играм в казаки-разбойники и другим играм в войну, местом действия которых была наша Ветряная улица. Коротенькая (всего 12 домов), зато один барак еще оставался незаселенным. В нем сохранились шкафы, кровати без перин и старая утварь, в сарае — разные инструменты, а на чердаке — сено.

Начали играть. Но я больше носился, чем бил по мячу. Мяч попадал ко мне редко, а когда оказывался рядом, то я неизбежно промахивался.

Дворовому футболу присуще понятие честности, в силу которой команды составляются так, чтобы быть примерно равными. Чтобы не шла игра в одни ворота и чтобы голы не сыпались в одну сторону. И вот, когда мы однажды делились на команды, кто-то из наших (скорее всего, Франта Фиала) бросил в мой адрес:

— Стань-ка лучше в ворота, а то всю игру испортишь!

Многократно потом приходила на память эта реплика — всякий раз, когда тот или иной тренер убеждал меня разными словами в одном и том же: вратарь не имеет права на ошибку. Оплошность полевого игрока, говорили они, исправить удается всегда. Вратарь же ошибается последним, ибо его промах, как правило, равноценен голу. Итак, не отец поставил меня в ворота в надежде на то, что я вырасту знаменитостью. Мое место было там потому, что так решили ребята, считавшие, что в поле мне делать нечего. В ту пору ни я, ни мои друзья не могли, конечно, знать, что я уже не покину ворота более двух десятков лет и что именно в воротах испытаю главные радости и неудачи.

Мне нравилось охранять ворота. Да, я знал, что попал туда не от хорошей жизни, но это мало трогало. Старался показать, что чего-то как вратарь стою. Я был проворен, обладал реакцией — наверное, врожденной. Показательно, что впоследствии, когда врачи, прибегая к сложным психологическим тестам, измеряли реакцию у игроков сборной страны, самые лучшие результаты были зафиксированы у меня. Но главное, я не знал страха. Не обращал внимания на синяки. Мне было безразлично, получу я ссадину или удар. Я не знал боли. Чувствовать-то ее чувствовал, конечно же, но только потом, после игры. Рассуждал так: поскольку вратарь за мячом не бегает, он должен делать что-то большее для команды, чтобы не быть у товарищей в долгу: падать, обдираться, бросаться в ноги, рискуя получить травму.

Так начинался мой путь в ворота. О стиле и технике на тех порах не могло быть и речи. Но я бросался на мяч так, словно это была бомба, принимал его по-всякому — и на живот и на голову.

«Вот это да!», «Браво, Иво!» — похлопывали меня приятели, помогая подниматься. Похвала товарищей стала первыми «аплодисментами» в мой адрес и означала нечто большее, чем просто признание «трибун».

Наконец, я в воротах не потому, что лишний в поле, а потому, что тот, на кого можно опереться в последнюю, решающую минуту (секунду). Со мной уже считаются. Место в команде у меня свое, постоянное. В то время мы, команда Ветряка, ездили к ближайшим соседям на матчи с точно такими же командами, как и наша…

«Вышибала» и волейбол

Моим первым и последующим успехам в воротах способствовали спортивные навыки, заложенные в детстве. В школе на Ветряке на уроках физкультуры мы регулярно играли в «вышибалу». Наш преподаватель был ярым приверженцем этой игры. А у меня получалось по-настоящему здорово. Знаете, как это делается? Необходимо поймать мяч, чтобы получить право на бросок, и попасть в кого-то из соперников.

Мне очень нравилась эта игра. Я выступал в роли капитана, который водит дважды. Высокий рост и хорошая прыгучесть помогали мне перехватывать «свечи» противника, отвоевывать трудные мячи для своей команды. Мне удавалось точно отправлять мячи через головы остальных. Научился надежно ловить высокие мячи, даже если пасы не были идеальными. Это послужило хорошей подготовкой для дальнейшей игры в футбольных воротах, когда приходилось отражать навесы соперников на штрафную.

Развитию гибкости и прыгучести способствовал и волейбол. В него мы играли на отдыхе (на пляже, например), но позднее я даже выступал за сборную школы. В ту пору я уже ездил из Штернберка в машиностроительное училище в Уничов. От мысли продолжать учебу не отказывался, но меня тянуло и к производству. Мама, однако, хотела, чтобы я сдавал на аттестат зрелости, ибо была убеждена в необходимости такого документа, который помог бы занять в жизни солидное положение.

Волейбол был в уничовском училище традиционным видом спорта. Преподаватель физкультуры научил меня гасить мячи. Получалась игра и в глубине площадки, Я не боялся упасть, далеко выпрыгивал и вытягивал, на первый взгляд, безнадежные мячи. В Штернберке волейбол все-таки уступал лидерство футболу, хотя одно время тут проводились матчи команд второй лиги. Тренер юношей пригласил меня на тренировку (он знал нашего учителя физкультуры), уговаривал заняться волейболом серьезно и даже считал меня перспективным.

Мне волейбол нравился. Нравится и теперь. С удовольствием выхожу на волейбольную площадку. И как играют другие, смотрю с интересом (если только не иду на футбол. Потому что футбол — это футбол).

Это было прекрасное время. После обеда прямо с вокзала — я ездил в Уничов на поезде — вся наша компания отправлялась на Ветряк. Не только Ярда Смейкал, Густа Малик, но и Эда Вернер, Ярда Пацл, Зденек Гейнрих и другие. Клали в сторону портфели, доставали мяч и гоняли его дотемна.

Маме не нравилось, что я возвращался грязный, в ободранных, а иногда и рваных ботинках. Не раз забывал на площадке портфель. Хуже всего было, когда однажды забыл чертежную доску.

Это случается со мной и поныне: из-за футбола нет-нет да что-нибудь забуду. Забыл, например, однажды пальто в туристском автобусе, когда добирались на «Уэмбли» из гостиницы. В раздевалку пришел в пиджаке. Стоял ноябрь. Когда собрались возвращаться после окончания матча, все задержались из-за меня, так как пришлось искать пальто. Каково же было мое удивление, когда я увидел искомое висящим над моим креслом в автобусе.

А вот наколенники не забывал. Это была первая и единственная деталь моего вратарского реквизита. Приобрел их на деньги, заработанные на сборе макулатуры и металлолома в опустевших коттеджах Штернберка. Это были мои «золотые прииски» Пограничья. Но, пожалуй, «капиталов» на них не сколотил: даже на «те» наколенники пришлось брать (по секрету) «дотацию» у бабушки.

Первый раз в настоящих воротах

Мне было четырнадцать лет, когда я узнал от приятелей с Ветряка, что они приступают к тренировкам — два раза в неделю — в составе команды школьников «Спартак» (Штернберк). Получил приглашение и я, так как тренер пан Гамал подыскивал вратаря.

Вот уж не думал об этом. С меня хватало и Ветряка. И не верил, что действительно пригожусь. Пошел, скорее, потому, что пошли остальные. И немножко из любопытства.

Штернберкскому «Спартаку» принадлежало новое поле со шлаковым покрытием, недалеко от вокзала. Первый состав «Спартака» тогда выступал по классу 1 «А». Мы посещали матчи чемпионата с его участием, проходившие еще на старом стадионе за бойней. Пан Гамал сравнительно недавно сам выступал за команду, что повышало его авторитет в наших глазах. Для меня было событием уже то обстоятельство, что я впервые оказался там, куда имели доступ игроки первого состава. Пан Гамал вручил мне форму — первую настоящую футбольную. Меня не трогало, что тренировочный костюм был выцветшим от стирки. Его надевали опытные штернберкские мастера — и я чувствовал себя на седьмом небе.

Но вскоре радостное возбуждение сменилось нервной дрожью. Тряслись руки и ноги. Я почувствовал слабость в коленях. Пан Гамал поставил меня в ворота и дал ребятам команду «постучать». Я впервые занял место в настоящих футбольных воротах. Мне было четырнадцать, а это для голкипера уже немало. Начинать полагается шестью годами раньше. Но об этом я тогда не знал, а если бы и знал, то это ничего не меняло.

Ворота казались невероятно большими и кажутся такими до сих пор. 7, 32 м ширины и 2,44 м высоты просто повергли меня в ужас. Сейчас посыплются голы один за другим! Казалось вообще невозможным закрыть такое огромное пространство. От штанги до штанги было почти вдвое больше, чем у нас на Ветряке (вот там-то я чувствовал себя как рыба в воде!).

После первого удара остался стоять на месте. Не из лености. И даже не от страха. Казалось, что мяч совсем рядом, но он прошел почти в метре от штанги, скользнув за мной по сетке. Доставая мяч, я почувствовал, как перехватывает дыхание.

— Так, — произнес пан Гамал. — Можно и немного перепачкаться. — Эти слова вернули меня к действительности. Я узнал, что мой костюм останется в раздевалке и ни мама, ни бабушка меня не отругают, если я изваляюсь или порву рукав. От этой мысли пришел в восторг — и под следующий удар бросился с радостью. Мяч оказался у меня в руках.

— Молодец, — услышал я похвалу пана Гамала. Прозвучала она как сладостная музыка.

Затем пан Гамал сам нанес серию ударов. Прицельных — на броски в стороны и вверх, и низких — по земле. Я прыгал, падал, вскакивал, вертелся как белка в колесе. Было видно, что тренер ко мне великодушен — я не пропустил ни одного гола. Затем пан Гамал повел мяч к воротам и дал команду выйти на него. Это я умел. Изо всех сил бросился вперед и так кинулся на мяч, что пан Гамал едва успел отвести ногу.

— Ну-ну, — усмехнулся он. — Это уж слишком…

Повторили еще раз. В момент, когда я прыгнул, он сделал обманное движение — и мой прыжок пришелся в пустоту. За мной остались во всю ширь пустые ворота, но пан Гамал забивать мяч не стал, а только сказал, что на сегодня довольно и что в следующий раз я могу прийти снова.

— Сходим к секретарю для оформления, — добавил он.

Я не знал, для чего это нужно, но чувствовал, что в этих словах кроется что-то важное. Ясно, однако, что я не провалился.

Первый тренер

Пан Гамал знал, как с нами обращаться. Хвалил редко. Но когда видел, что я нуждаюсь в поддержке, ему хватало одного-двух слов, произносившихся низким голосом, чтобы я обрел в себе уверенность. Футбол он любил так же, как мы. Ему было тогда около сорока. Светлые волосы уже поредели, но, заставляя нас попотеть, он бегал не меньше остальных.

Это был мой первый тренер. Он терпеливо учил азам вратарского искусства: выбору позиции в разных ситуациях, выходу навстречу сопернику, игре при подаче угловых, искусству возведения «стенки» при штрафных. Но, главное, добивался, чтобы я не жалел себя на тренировках. Нельзя, говорил он, от чего-то себя освобождать сейчас и рассчитывать, что получится потом, в матче. В игре выходит только то, что отработано заранее.

В этом плане я, очевидно, отвечал его замыслам. Особым честолюбием не отличался, особых планов не строил. Но тренироваться мне нравилось, доставляло удовольствие. На тренировке я отнюдь не прохлаждался — скорее, проявлял избыточное усердие. Честный подход к учебе давал мне преимущество в глазах пана Гамала перед двумя другими претендентами на место голкипера в юношеской команде, ибо вряд ли я обладал особым талантом по сравнению с ними.

Соревнования среди школьников тогда не проводились. Мы устраивали товарищеские матчи. А главное — показательные игры перед встречами взрослых команд в рамках первенства лиги. Иногда вместе со взрослыми мы ездили и на поля противника — в Шумперк, Литовел, Брунтал, Марианске Удоли, Могелнице, Забржег, а иногда и в Оломоуц. И это всегда было событием. Мы каждый раз оставались на основной матч, и я со все нараставшим интересом наблюдал за игрой вратарей. Порой отличной. Я восхищался ими, но иногда уже удавалось подмечать в их действиях и ошибки.

Мама относилась к футболу скептически, называла его жестокой игрой. Вот почему самые глубокие ссадины я тщательно от нее скрывал. Она следила за тем, чтобы я успевал в школе. И так как учеба продвигалась хорошо, играть в футбол мне все же разрешалось. Позже я узнал, что маму как-то навестил пан Гамал и сказал, что я талант и могу далеко пойти. Но ни от него, ни от нее тогда об этом мне узнать не довелось…

Дурные привычки, стиль и первые травмы

Годом позже, в 1957-м я перешел в команду юношей штернберкского «Спартака». И сразу на амплуа стабильного, первого голкипера. Это наполняло сердце радостью и гордостью.

До четырнадцати лет я был самоучкой. Азам вратарского искусства меня научил Ярослав Гамал. В юношеской команде тренером был Франтишек Хофман — также бывший спартаковец из Штернберка, который, закончив активные выступления и не желая порывать с любимым футболом, стал тренером на общественных началах.

Убежден до сегодняшнего дня: с первыми футбольными учителями мне повезло. О пане Гамале уже говорилось. А Франтишек Хофман? Помню, как на первой нашей тренировке он держался подчеркнуто строго. Складывалось впечатление, что он просто пришел в ужас — сколько у меня ошибок и плохих привычек. Необходимо было сразу взяться за их исправление.

Больше всего мне досталось за низко летящие мячи. На Ветряке я привык бросаться за ними элегантным пируэтом, при котором ноги взлетают вверх, а затем эффектно складываются. Иногда пируэт заканчивался кувырком или перекатом: сразу видно, что вратарь не лыком шит (даже если удар не слишком трудный).

Такой навык пан Хофман расценил как дурную привычку, от которой следовало как можно быстрее избавиться. Он внушал, что на мяч надо идти кратчайшим путем. Никаких вычурных движений, никаких нарочитых бросков — только строго по земле. Будет выигрыш в десятую, сотую долю секунды. Именно это микровремя нередко решает, удастся ли мяч поймать или отбить. И здесь ни красота броска, ни элегантность других действий вратаря не украшают. Задача одна — отстоять ворота. Манеры как таковые роли не играют.

Вначале я испытал жалость. Раза два в Оломоуце видел в воротах «Крыльев родины» Вильяма Шройфа. Стройный, ловкий, весь в черном, он стал моим кумиром. Стадион замирал, когда Шройф в кошачьем прыжке бросался за мячом. Потом гремели аплодисменты. Много позже я понял, что Шройф, первоклассный, уникальный вратарь, все же имел недостаток — скорее, слабость: играл на публику.

Но эффекты рано или поздно отразятся на надежности, основе вратарского мастерства. Я мог бы показать, как разные голкиперы ловят один и тот же мяч. Один заставит всех поволноваться, другой станет развлекать себя и болельщиков, а третий — надежно накроет и, не дав сопернику опомниться, направит мяч в самое нужное место поля своему полевому игроку.

Вот на что делал упор Франтишек Хофман. Ловить как можно проще и надежнее. И в суматохе у ворог можно и нужно пускать в дело голову и ногу, локоть и плечо. В ущерб зрелищным эффектам. Прошло немало времени, прежде чем я осознал, что такая — внешне «нестильная» игра и может стать основой стиля голкипера. Простота, определяющая стиль. Стиль, диктуемый надежностью.

Другая дурная привычка, которая осталась у меня от Ветряка, — ловля мяча на грудь. Прием казался мне самым надежным: вратарь уверенно прижимает мяч к себе, и многие удары принимает именно так. Выполнять его надо автоматически. Но он не может быть универсальным — не подходит, когда мяч идет над головой. А в случае броска к штанге вратарь, выставляя руки и вытягивая пальцы, дотянется по меньшей мере на метр дальше. Эталоном вратарского искусства остается знаменитое «глотание» Франтишека Планички — прославленного чехословацкого вратаря 20—30-х годов. Однако ныне большинство мячей голкипер принимает пальцами. Он должен научиться чувствовать мяч пальцами, укрепить пальцы. Это нужно отработать, чтобы не теряться в трудных ситуациях: в прыжке; в падении; в суматохе у ворот, когда мешает противник (а часто и партнеры).

Постигая эту науку, я получил первую травму. Зимой мы дважды в неделю тренировались в зале. Я упражнялся на матах. Приземляясь с растопыренными пальцами, задел за что-то мизинцем и вывихнул его. Маты были не новые, и мизинец застрял в дырке. Я чувствовал боль, но старался о ней не думать. Вправил палец «на место» и продолжал ловить мячи.

Ночью палец отек и посинел. Я мучился еще два дня. Наконец боль улеглась. Но палец остался покалеченным. Две крайние фаланги потеряли гибкость. С тех пор я принимаю мяч не на десять, а на девять пальцев. Привык, и мне это не мешает. Единственная загвоздка с поврежденным мизинцем — натягивание перчаток. Впрочем, речь идет, скорее, об обычных, чем о вратарских.

Итак, Франтишек Хофман учил меня ловить мяч пальцами, бросаться за низовыми мячами по кратчайшей траектории, выбивать мяч в поле. Вот чего я не умел еще с первых шагов. Выбивал недалеко и неточно. Старался бить изо всех сил, но мяч не долетал даже до средней линии. Мне незнакомо то ощущение блаженства, какое испытывает вратарь, провожая взглядом мяч, выбитый им почти к границам штрафной соперника. Мяч, который вводил в игру я, приземлялся до обидного близко. Не приносили заметных успехов ни специальные упражнения, ни тренировки.

Мне говорили тем временем (а позднее я и сам в этом убедился), что выбивание мяча — важный элемент игры голкипера. Разумеется, не только потому, что долгий полет мяча радует глаз и импонирует болельщикам. Далеко выбитый мяч способен осложнить обстановку на подступах к штрафной площади противника. Мяч может отскочить куда угодно (знаю по собственному опыту). Защита соперника нередко ошибается, упускает мяч, чему, кстати, способствует и ветер. И если партнеры атакующего начеку, они тут как тут. Казалось бы, нет особой опасности, но пара таких ситуаций может порядком расшатать оборону противника.

Свое слабое место — посредственное выбивание — я старался компенсировать тем, что мне удавалось по-настоящему: броском рукой на большую глубину. Мяч, брошенный мною, летит так же далеко, как и пробитый. К тому же брошенный мяч летит куда точнее, чем выбитый.

Итак, я предпочитал направлять мяч в поле рукой. Сначала выслушивал за это упреки, но со временем ко мне притерпелись. От этой привычки я не отказался и в основном составе, и когда выступал в дивизионе, во второй и первой лигах. Спустя два года после первенства мира в Чили покинул сборную Вильям Шройф. И вот тренер Марко, выбирая преемника, решил попробовать меня еще и потому, что, в отличие от других голкиперов, я умел далеко и точно выбрасывать мяч. Марко ставил мне это в заслугу. В таком способе ввода мяча в игру он видел преимущество и потому включал его в тактический план.

Перед матчем с чемпионами мира на «Уэмбли» в 1966 году он дал полевым игрокам такую установку: мяч у Виктора — не стойте. Открывайтесь, все время ищите свободное место, ближе к боковой, подальше от соперника. Это — отправной момент к голевой атаке.

К сожалению, как мы хотели, не вышло.

Играю за юношей Оломоуцкой области

Команда юношей подобралась неплохой. В тот сезон мы, ветряковцы, выиграли областной чемпионат и отборочные встречи за выход в первую юношескую лигу. Но не каждый день приходил праздник на нашу улицу. Я не был семи пядей во лбу — доводилось и мне вынимать из сетки по четыре, а то и по пять мячей, что, конечно, огорчало, хотя иногда меня пытались успокоить, утверждая, что я к голам непричастен. Три — еще куда ни шло. Но такой «баланс» не способствовал бодрому настрою. За всю мою карьеру вратаря больше всего врезались в память матчи, в которых я пропустил пять или больше голов. Их было всего три. Первый — в Нитре в 1963 году (тогда я выступал за Брно), второй — в Братиславе со «Слованом» в 1969 году, и третий в 1974 году с голландской командой «Твенте» (Энсхеде) на европейский кубок.

Только раз меня заменили в воротах, хотя из-за слабой игры в переплеты попадал не однажды. С тоской бросал тогда взгляды на сидевшего на скамейке тренера, надеясь, что он сделает знак рукой. Не раз боролся с искушением попросить замены сам. Ворота пришлось покинуть после первого тайма из-за неуверенной игры в матче юношей в Годолани, пропустив за 45 минут три мяча. Два из них целиком на моей совести. Вратарь всегда знает, какой гол на его совести, в каком он выступил «соавтором» или не сделал для защиты ворот все, что мог. Я чувствовал себя усталым и вялым, ноги были налиты свинцом. Никак не мог собраться. Утром перед состязанием отправился купаться и немножко повалялся на солнце. На матч пришел совсем разбитым. Больше я такого себе никогда не позволял, даже если меня манили не воды Моравы, а теплые волны южного моря и яркое солнце, которое я так люблю…

Настоящим праздником для нас была возможность сыграть на траве. Особенно для меня, в воротах: я падал без страха, словно в мягкую постель. По сравнению со шлаком, на котором нас «пасли», это было одно удовольствие. А какие аплодисменты раздавались каждый раз в ответ на удачный «сольный номер». Мы проводили тогда матчи перед главным состязанием, и зрители собирались уже к концу наших выступлений.

Больше всего врезалось в память одно — перед встречей на первенство лиги с участием «Дуклы» в Остраве в 1958 году. Посмотреть игру пришли по меньшей мере пятнадцать, а то и все двадцать тысяч зрителей. Никогда не видел столько болельщиков. Выступал я тогда за команду юношей Оломоуцкой области против Остравской. У меня пошла игра на траве. Остравчане имели большое преимущество, играли наступательно, часто наносили удары. Я то и дело бросался за мячами, несколько раз трибуны награждали меня аплодисментами. Нулевая ничья была для нас большим успехом. Не раз потом вспоминал я эту игру. Она словно наложила отпечаток на мое будущее: впоследствии матчи, которые мне удавались, в которых я показывал высокий класс, заканчивались без единого мяча в мои ворота (хотя «сухие» ничьи никак не устраивают болельщиков).

С того самого дня на стадионе в Остраве меня всегда ждала удача. Там я пропустил считанные голы.

После той нашей игры перед матчем взрослых я впервые видел матч чемпионата лиги. Нам разрешили остаться у газона, но не для подавания мячей (этим занимались мальчики), а «посмотреть». «Дукла», бывшая тогда в зените славы команда Масопуста, Плускала и Боровички, проиграла 0:2. В памяти остались действия тандема Брумовский — Ваценовский — рывки без мяча рядом с боковой, взаимостраховка, а также удивительная работоспособность обоих. Запомнил их еще, наверное, и потому, что лежал у линии на их фланге. Каждый раз, как еду в Остраву, непременно вспоминаю об этом. Мог ли я тогда представить (или поверить, если б кто-то взялся предсказать), что не раз потом вместе с ними и с их славными партнерами буду защищать цвета одной команды?!

Моим кумиром тогда был Властимил Бубник. Я ценил его как футболиста, но еще больше он восхищал меня как хоккеист, хотя ни на футбольном поле, ни на хоккейной площадке в ту пору я его не видел. Полюбил его, слушая радиотрансляции о хоккейных матчах, которые мне и поныне кажутся более увлекательными, чем телерепортажи. Я вырезал цветную фотографию своего кумира в хоккейной форме, напечатанную на обложке журнала «Стадион», который откладывал для меня каждую неделю знакомый киоскер. Чтобы снимок не порвался, наклеил его на фанеру, а края ее аккуратно обрезал лобзиком.

Вот уж не думал, что и с ним стану играть в одной команде и что он будет называть меня Иво, а я его — Властиком, на «ты».

Первые бутсы

За юношей я играл только год, хотя по возрасту должен был выступать еще два.

Однажды, ближе к вечеру, к нам пришло начальство футбольного «Спартака» (Штернберк). Меня пригласили на встречу. Поначалу мать очень удивилась, решив, что я в чем-то проштрафился. Я сам терялся в догадках, перебирая в памяти, за что удостоили меня такого внимания. Но…

Встреча проходила в ресторане «Славянский дом». Собралось около тридцати человек. У каждого стояло пиво. Среди присутствовавших увидел игроков основного состава. И вот при всем народе председатель общества Кадлец спросил меня, готов ли я играть за первую команду.

Ждал чего угодно, только не такого вопроса. Почувствовал растерянность. Мне исполнилось шестнадцать, я был самый младший, все смотрели в мою сторону. Многие из тех, кто был в зале, годились мне в отцы. Некоторые сидели с важным видом, другие улыбались. И как мне казалось, не дружески, а с оттенком насмешки. Я не знал, как ответить. Наверняка покраснел, что со мной бывает и теперь, если не знаю, что сказать.

К счастью, меня поддержал Франтишек Хофман, шепнув:

— Скажи, что попробуешь.

Неуверенным голосом я сказал, что попробую. Теперь смеялись все.

После встречи пан Хофман отвел меня в сторону и объяснил положение дел. Штернберк в том сезоне выбыл из 1 «А» класса. Многие ветераны оставили команду (среди них и вратарь Вацлавский, которому приходилось ездить из Штепанова). Комитет омолаживает состав клуба, перед которым ставит задачу вернуться на прежние позиции. Тренером первой команды назначают Франтишека Хофмана.

Председатель общества отправился затем со мной в Оломоуц на обязательный для игроков медицинский осмотр. Возрастной минимум в мужской команде — восемнадцать лет. Мне было только шестнадцать. Без лишних колебаний пан Кадлец «набросил» год. Врач осмотрел меня, сказал, что я не по годам рослый, и разрешил сделать исключение. Так из юношей меня перевели в мужчины. Приписка в регистрационном листе тянулась за мной долго. Истина была восстановлена лишь после призыва в армию.

Сразу от врача пан Кадлец повел меня в магазин и купил мне бутсы. Настоящие, с тремя комплектами сменных шипов. Первые бутсы в жизни (раньше я играл в теннисных тапочках или в кедах). В магазине выхаживал в них важно, как аист. Хотелось усесться в них в поезд и ехать до Штернберка. Едва вернувшись домой, гордо натянул их на ноги. Мама в этих вещах разбиралась плохо и, пытаясь выяснить, откуда взялись бутсы, учинила мне допрос. Не хотела верить, что их купили. Ее комментарий был краток:

— Запомни! Будешь бездельничать в школе — отберу.

Я знал, что угрозу она может исполнить. В школе, правда, успевал и тем не менее (на всякий случай!) оставлял бутсы у кладовщика — пана Текели, но предпочел бы не снимать их даже на ночь.

Салага среди морских волков

Итак, я защищал теперь ворота первой команды штернберкского «Спартака» в матчах чемпионата. Дома мы не знали поражений, на выезде у нас брали реванши. Трудным соперником всегда были футболисты Годолани — отличная команда, за которую позже играл в нападении и мой коллега по сборной Павел Стратил. За Готвальдов тогда выступали Карел Кнесл и Фармачка, за Брно — Стлоукал, за Остравскую область — вратарь Герик. Все они впоследствии играли со мной или против меня в первенстве лиги.

Во время матчей на старших товарищей по команде я пожаловаться не мог. Наши защитники были на высоте. Они руководили мной, хотя позже я узнал, что давать указания положено, собственно, мне. Но это в расчет не принималось. И хотя команда помолодела, в ней остались футболисты, возраст которых приближался к тридцати. Мне же, повторяю, было шестнадцать. Обычно после игры я выслушивал в свой адрес «комментарий» от кого-либо из наших тридцатилетних «старичков» — Кветослава Фиалы или Рудольфа Гайдоша. Они подтрунивали надо мной, я служил излюбленной мишенью их острот и розыгрышей.

После матча все отправлялись в Лидовку. В ресторане «Народный дом» каждого из нас уже ждали две-три кружки оплаченного пива — награда за матч (и очень подходящая, если учесть, какой бывает жажда после жаркой схватки).

Раньше я пиво не пил вообще. Это вызывало смех товарищей по оружию, и мне заказывали лимонад. Я стеснялся его пить, хотя и хотелось. Выпив как-то пару раз пива, почувствовал слабость в ногах, чем вызывал веселое оживление. После этого предпочел улизнуть, отправившись домой, а по дороге делал крюк, чтобы мама ничего не заподозрила.

Хуже было, когда мы возвращались после матча на поле соперника. Добирались поездом или автобусом. Каким бы ни был поединок, как бы ни болели ушибленные места, каким бы горьким ни казался проигрыш, на общем веселье это не отражалось: уж такой народ футболисты — все, что прошло, не принимается ими всерьез. Ведь и в самом деле, нужно рассеяться, сбросить накопившееся напряжение и весело идти навстречу тому, что еще предстоит. Обычно затягивали песню. Я не обладаю музыкальным слухом, но до сих пор могу исполнять любимую песенку наших тогдашних запевал — Бичана и Гайдоша «Ночь стояла майская, чудесная».

До нее или после исполнялась песенка «Скончался футболист» с припевом «Собираем ему на венок». И действительно собирали. По кругу. Только не на венок. Набегало на… две бутылки вина. Откупоривали их тут же, в вагоне или в автобусе.

Вначале я держался в стороне от шумных сборищ. Но что мне приходилось за это выслушивать! Когда же меня однажды провозгласили героем матча и взялись возносить до небес, я сдался и выпил со всеми. Но к песне уже не тянуло. С меня было достаточно. Я никогда не курил и даже не пытался. Выпивка была единственной проблемой за всю мою футбольную жизнь. Не считаю себя абсолютным трезвенником, хотя и знаю футболистов, которые не позволяют ни капли даже в ночь под Новый год. Но знаю и таких, которые весьма нередко праздники «организуют».

Моя родина — Моравия, где вино подается к еде и где им утоляют жажду. Есть и такие блюда, когда не обойтись без стаканчика-другого пива. Мы ведь страна пльзеньского — лучшего в мире пива. Пуританский, полный отказ некоторых коллег от спиртного мне казался чрезмерным, хотя я и уважаю право каждого поступать по собственному усмотрению. Строгая ответственность за слабость к алкогольному, позже вошедшая в норму в ведущих командах и в сборной, запрет, одинаковый для всех, казались мне перегибом (кто хочет напиться, того не углядеть). Мы вышли из детского возраста. И каждый должен сам прекрасно знать, что ему можно и чего нельзя. Это — ответственность перед другими, но прежде всего — и перед собой.

Строгие запреты всегда обходили. Никогда не забуду плутовского выражения лица доктора Топинки, который вечером накануне тяжелого матча положил на тумбочку снотворное и, тут же вынув, словно фокусник из рукава, бутылку пльзеньского, заговорщически подмигнул: «От такого лекарства будешь спать, как Алиса в стране чудес!»

…Перед матчем с чемпионами мира на «Уэмбли» в 1966 году национальную команду, прибывшую в Лондон, сопровождал не доктор Топинка, а доктор Направник.

Вечером в канун матча он тоже принес нам в номер порошок от бессонницы. Однако, стоило ему увидеть, как мы с Ладей Таборским, с которым тогда жили в одной комнате, не можем прийти в себя и в голове у нас — ничего, кроме дум о завтрашнем матче, вернулся и «прописал» нам вместо порошков нечто круглое и приятно запотевшее.

В день игры ничего никогда не пью. Даже перед тренировкой. Разве что слегка вместе с едой. В остальном же — только вечером, причем столько, чтобы утром ничего, не ощущать. Проверено на опыте, и слежу за этим сам. А если что-то упущу, знаю: позаботится супруга.

Экзамен на аттестат и перемена места

Приближались экзамены на аттестат. В день одного из них, 21 мая 1960 года, мне исполнилось восемнадцать лет. По мере приближения этой даты все чаще заходили гости в наше общество и к нам домой. Это были самые разные заинтересованные лица и посредники, или, как мы говорим, вербовщики. Говорили о разном. Иные держались более солидно, другие менее. Заботились, советовали, обещали. Они знали меня не только как вратаря штернберкского «Спартака», но прежде всего по матчам юношеской сборной области.

Сначала приехали из Уничева. Они считали, что уже в этом сезоне я мог бы поселиться в Уничеве, куда ездил в производственное училище, и осесть у них после сдачи экзаменов. Почти одновременно интерес ко мне проявили в команде «ОП» (Простеев), а затем и начальство простеевского клуба «Железарны».

В нашем обществе на возможность моего перехода реагировали по-разному. Одни говорили: ему еще год до армии. Пускай уж останется у нас, а потом едет, куда сам решит. Но последнее слово было за председателем — паном Кадлецем. Он пришел к весьма трезвому суждению:

— Уничев и «ОП» выступают в дивизионе. Игровой ранг высокий, и ты поднимешься на две ступеньки выше. Если хочется, попробуй. Мешать не станем.

Я не знал, гожусь ли на это. Дважды приезжал в Уничев на матчи. Облокотившись на перила за воротами, наблюдал за вратарем, слушал, что о нем говорят, и прикидывал, сыграл бы я в той или иной ситуации лучше или хуже. Выступать в соревнованиях более высокого ранга, чем в рамках тогдашнего дивизиона (ныне — третья лига), — такое мне и в голову не приходило. Но и это казалось мне «слишком». Я не верил в самого себя: окажусь на высоте? И не знал, отказаться или принять предложение.

«Парламентеры» видели мою нерешительность, но им казалось, что я набиваю цену. В поисках способов воздействия на меня все они приходили к одному и тому же. Вероятно, в других случаях им такое удавалось. Кто спит и видит своего сына защищающим цвета самого лучшего и прославленного клуба? Конечно, его отец.

Искали моего отца, но «обнаружили»… маму. Она совсем не разбиралась в футболе, и ей было все равно, хвалят ли меня, сулят ли мне большую будущность. Ее ответ всегда звучал одинаково: «Оставьте его в покое с вашим футболом. Пусть сначала получит аттестат!»

Я знал, что дома у нас лишняя копейка не водилась. И размышлял в то время не только о своей футбольной карьере. Что ждет меня после выпускных экзаменов? В училище мне нравилось, машиностроение пришлось по душе, я делал успехи. Вместе со Свободой, товарищем по команде, мы мечтали учиться дальше, на техническом факультете. Мама, однако, предупредила, что еще пять лет кормить меня не сможет. Дня, когда я пойду на выпускной экзамен, она ждала давно. Подготовила меня к серьезной самостоятельной жизни. И теперь мой долг — найти работу и внести лепту в семейный бюджет.

Становилось чуточку грустно, но я сознавал: она права. Сказал сам себе, что с институтом придется повременить, а пока подыскать что-либо в родных пенатах. Привлекал машиностроительный завод в Уничеве: близко находился, и там всегда набирали на работу. В сущности, и училище функционировало в Уничеве потому, что по соседству был завод.

К такому решению меня подвели в «Железарны» (Простеев). Точнее, в их футбольной секции. А строго говоря — их ловкий «парламентер», который, сумев договориться как со штернберкским «Спартаком», так и со мной, нашел общий язык даже с мамой.

Простеевское общество «Железарны» располагало отличной командой. Она выступала во второй лиге и постоянно занимала ведущие места. Ворота надежно защищал Фиала, но ему еще оставался год службы в армии. Тем временем его заменял запасной. Однако требовался еще один вратарь (точнее — «первый голкипер», как они выражались). Меня собирались взять на год, остававшийся до призыва.

О второй лиге я тогда и не мечтал. Пользовавшийся авторитетом в нашем спортивном обществе темпераментный болельщик Шпунда, которого считали специалистом (он ездил иногда и на матчи первенства в Остраву), сказал мне:

— Не сходи с ума. Что ты станешь там делать? Знаешь, как там играют?..

Его слова едва не поколебали меня. Но Кветош Фиала, ведущий бомбардир штернберкского «Спартака», мой старший товарищ по команде, имел другое мнение. Он сказал, что и к нему проявляли интерес, но он отказался и теперь жалеет об ошибке. Должен был попробовать. И мог прийтись ко двору. Кроме того, из более сильного клуба есть шанс попасть (когда призовут на службу) в «Дуклу» либо «Руду гвезду». Он же потерял два года, вернулся в Штернберк — и вот теперь доигрывает здесь.

«А знаешь, какую роль играют два года?» Тогда я этого еще не знал. Зато знаю сейчас.

Пан Кадлец не мешал переходу. Как-никак, говорил он, большой скачок наверх — сразу во вторую лигу. Он тоже не был уверен, удержусь ли я там. Но попытаться посоветовал. Заверил, что при неудаче я всегда могу вернуться и что примут меня с радостью. А футболисту важно знать, что он может куда-то вернуться, если где-то не «потянет».

Маме я ни о чем не рассказал: держал нос по ветру. Красочно расписал, какое место ждет меня на металлургическом комбинате: должность — почти инженерская, с гарантией продвижения по службе; заработок — около двух тысяч крон. Это вызвало у нее живой отклик. И когда сверх того узнала она, что мне, само собой, обеспечена в Простееве квартира, дело было в шляпе.

Еще до того, как решиться всем вопросам, я успешно сдал выпускные экзамены и получил направление на Витковицкий металлургический комбинат имени Клемента Готвальда. На работу должен был выйти после каникул. Но «парламентеры» из «Железарны» не колебались ни минуты. Относительно моего нового назначения — прямо к ним, в Простоев — обещали договориться прямо с Витковицами, заверив, что это для них сущий пустяк. Могу приступать сразу. От меня требуется немного — заключить трудовое соглашение, подписать заявление о переходе и получить деньги на проезд.

Итак, я еду. Решено с согласия секции. Подписаны бумаги…

На работу в Простееве устроился, правда, далеко не на обещанную должность — помощником плановика, за неполную тысячу крон в месяц. Квартиру так и не увидел. Пришлось снимать (с товарищем) за сто крон в месяц. Нам, неженатым, этого хватало. Хуже приходилось семейным. Когда их приглашали в «Железарны», им даже показывали квартиру, «предназначенную» для них. Всем одну и ту же. Но поселиться в ней не удалось никому.

Благодаря переходу я обзавелся только бесплатным одноразовым билетом из Штернберка до Простеева, стоимостью… ровно пять крон.

Меня это не огорчало. Переполняло счастье: ведь я — во второй лиге.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Если в тогдашнем руководстве простеевского «Железарны» были фокусники, то в плане профессиональной подготовки команды дело было поставлено куда солиднее. Тренировал ее в то время Иржи Газда. При первом же знакомстве со мной он предупредил:

— Мы привыкли к хорошим вратарям. За нас играл Шрам! Здесь проходили матчи за Центральноевропейский кубок. В Простееве традиция хороших вратарей!

Я не знал, что ответить. Признаться, его слова меня пугали.

— Надеюсь, ты поддержишь традицию, — добавил он более радушно.

Я ходил на тренировки два раза в неделю вместе с командой и раз самостоятельно. Впервые столкнулся с тренировкой вратаря по специальной программе. Проводили ее как тренер Газда, так и Эвжен — бывший футбольный и хоккейный вратарь, весьма популярный в Простееве. После разминки — удары и броски по воротам, специальные упражнения на быстроту реакции. Например, стою в воротах, повернувшись спиной к полю, тренер восклицает: «Начал!», одновременно прицельно бросает мяч к штанге низом, верхом, отражать который надо в падении. Иногда моей исходной позицией было положение «лежа» на земле (при выполнении упражнения на повторные удары). В других случаях по моим воротам бросали или били двое, причем второй удар после первого следовал почти сразу же. В мою обязанность входило отражение обоих мячей. Затем я отрабатывал выбивание мяча и выбегание из ворот. Мне было сказано, что на линии играю нормально, но не хватает уверенности в игре на выходах.

— Ты что, привязан к этой штанге?.. — добродушно выговаривал Эвжен Юрка. Он первый убедил меня в той истине, что в падении, в прыжке и при отбивании надо стараться достать мяч обеими руками. Возможно, это менее эффектно, зато надежнее.

— Если достает одна рука, то и другая должна быть там же, — учил Юрка.

Мне это было по вкусу. Я работал на совесть. Иногда с трудом добирался до дома на велосипеде. Простоев славился не только вратарями, но и… велосипедами. Из них в основном и состоял городской транспорт. По крайней мере в мою бытность там.

Однажды после тренировки я приехал домой и заснул, едва добравшись до постели. Проснулся в испуге: будильник показывал без двух минут шесть. По привычке не стал завтракать, оделся и помчал на завод. Предупредил вахтера, что я запоздал. Когда же отбил табель, стал кое о чем догадываться. На табеле стояло 18.15, а громкий смех вахтера окончательно убедил меня, что пока еще вечер, а не утро.

— Я было решил, — проговорил вахтер, когда справился с приступом смеха, — что наши футболисты теперь будут вкалывать две смены!

В две смены мы не трудились, но одну отрабатывали без всяких скидок. Точно от шести до двух. Мы были настоящие любители. Футбол — да, но после работы. Не раз случалось, что после тренировки я на самом деле спал вплоть до выхода в утреннюю смену. Я, в общем-то, любитель поспать (восемь часов в постели — для меня минимум), но если позволяет обстановка (ничто не мешает), могу не выходить из объятий Морфея и десять, и двенадцать, и даже четырнадцать часов. Не раз выслушивал опасения партнеров, не уснул ли я в воротах. Нет, такого со мной не случалось… Самое большое, что себе позволял, — изредка зевать в момент удара. На работе тоже было интересно. Сидел в плановом секторе цеха по производству железнодорожных стрелок. Главный плановик Мирек Кубен часто пропадал на совещаниях, поэтому мне нередко приходилось давать пояснения к чертежам и решать, что и в каком количестве выпускать. Дал осечку единственный раз. Зато крупную: ошибся на один ноль — вместо двухсот прокладок под рельсы запустил в производство две тысячи. «Обеспечил», другими словами, сверхнормативные поставки, вероятно, до сегодняшнего дня. Один из начальников, узнав об этом, сам не свой примчался к нам. Увидев меня, притих и только махнул рукой:

— Все ясно: футболисты…

Упреки в свой адрес я бы еще принял как должное. Но такое обобщение задело меня за живое. Думаю, что со своей работой я справлялся вполне. Уверен, что и сегодня мог бы работать по своей специальности машиностроителя. Одним футболом я не занимался. Да и вообще не было ясно, стану ли футболистом в будущем. Надежд на это не возлагал. Более того: не смел об этом и мечтать. То, что я попал в команду второй лиги, было куда большим по сравнению с тем, о чем я позволял себе думать до сих пор.

Выступаю во второй лиге

Первый матч за «Железарны» я провел уже в июле, после сдачи выпускных экзаменов, то есть во время каникул. Это был товарищеский матч с командой Опавы. Мы выиграли 4:0. Тренер хотел, чтобы я сыграл как можно больше подготовительных матчей, чтобы привык к партнерам, а они ко мне.

Мной он остался доволен и доверил место в воротах в первом же матче на первенство лиги. Это было в Челаковицах, где нам готовили обычно исключительно «теплую» встречу. Больших надежд на успех поэтому мы не возлагали. И проиграли — 0:1. Впрочем, матч я не доиграл.

Вот как это было. Нас прижимали, а мы изо всех сил держали оборону. Я опустился навстречу катящемуся мячу. Но в тот же миг по нему пробил наш защитник Иван Ридел — один из тех, кто вместе с Рачухом и Реслером составлял знаменитую линию обороны. Это был крепкий орешек. Как их только не называли: «точильщики», «шлифовальщики», «специалисты по намыливанию»… Тот, кто путался у них под ногами, имел потом бледный вид.

В этой роли на сей раз оказался я. Говоря точнее, мой нос. Правда, в тот момент я об этом еще не знал — у меня лишь потемнело в глазах. И только в нимбуркской больнице мне сказали, что Ридель постарался на славу: мой нос съехал набок. Носовая кость оказалась перебита и свернута в сторону. К этому добавилось легкое сотрясение мозга.

В нос уложили по меньшей мере три четверти метра марли (никак не думал, что столько может поместиться в таком маленьком носе!). Пинцетом вправили мелкие кости (вот когда я вспомнил всех святых!). Все это венчала повязка вокруг головы. С ней я напоминал по меньшей мере раненного под Ватерлоо.

Команда вернулась в Простеев без меня: в нимбуркской больнице пришлось задержаться три дня. Выписали меня с условием, что, прибыв в Простеев, я сразу же покажусь в больнице.

В ближайшее воскресенье дома не появлялся. И в следующее. Как выяснилось позже, бабушка, к большому удивлению местного почтальона, подписалась на «Ческословенски спорт» и «Младу фронту», где самым детальным образом освещались спортивные события. К счастью, матчи второй лиги описывались не так подробно, и о моей травме не упомянули. Однако бабушка и мама встревожились, не обнаружив мою фамилию в составе команды Простеева. Ворота защищал некий Секанина. «Что бы это значило?»

Уже в понедельник в простеевскую больницу был нанесен специальный визит. Двери распахнулись. Маму обо всем поставили в известность. Что касается моего состояния, то врачи ее успокоили. Но это только подлило масла в огонь. Нападкам подвергся футбол:

— Не я ли тебе говорила, что эта игра жестока? Чтобы я о футболе больше не слышала!..

Я не мог пускаться в объяснения (мешала повязка) и потому молча кивнул.

Так или иначе, мой коллега Секанина отстоял за «Железарны» еще три матча. А начиная с пятого тура я выступал за Простеев уже до конца розыгрыша. Дома мы потеряли единственное очко, сделав ничью с Битковицами, но на выезде, по обыкновению, очки приходилось «возвращать». Наше поле покрывал шлак, и соперники называли его бетоном — таким оно было укатанным и жестким. На большинстве же чужих полей росла трава. Лучшими газонами располагали Витковицы и Готвальдов. Там я давал затянуться болячкам, полученным на шлаке.

Мои поклонники в Штернберке радовались, что я снова в воротах. Весть о возвращении внука и сына в футбол дошла до бабушки и мамы. Бабушка смеялась, а мама огорчалась. Дома за мной ходили товарищи и болельщики, засыпая вопросами. Вытаскивали на улицу. Я ходил гоголем: у нас ведь не только хорошо играют в футбол — еще больше о нем говорят. И когда я был дома, разговоры о футболе заполняли все свободное время.

Как-то весной 1961 года в гости в Простеев приехала мама. На этот раз не в больницу. Навела порядок в моей комнате и разговорилась с пожилыми супругами, у которых я снимал площадь. Интересовалась, как мне работается, как там в отношении девушек. С работой все было в порядке, меня даже ставили в пример. Что же касается девушки, этот вопрос меня особенно не занимал. Да и времени, в общем-то, не хватало. Один-два раза побывал в «Авионе» на вечере танцев.

Но танцор из меня посредственный (и сейчас для меня полька — за семью замками). А кроме того, часто болели ноги, и если вечер затягивался, меня клонило в сон. Товарищи по команде — Цопек, Долак, Штанцл и Зоубек — считали, что мы пара с сестрой Рачуха. Не скажу, однако, что я относился к ней галантно — скорее, дружески и насмешливо. Короче, в Простееве спутницей жизни я не обзавелся.

После обеда мама пошла на футбол. Впервые в своей жизни. Никогда я так не волновался. На этот раз меня беспокоили главным образом не голы, а останусь ли я невредимым.

Все получилось, как мне хотелось. А мама заметила, что матч ей вполне понравился. «Может быть, футбол и впрямь не такая жестокая игра, как думала вначале?» И все же я должен беречься и не так часто падать.

Вот уж чего не мог ей обещать при всем большом желании.

На военную службу

Тот год в Простееве не прошел для меня даром. Я был участником соревнований высокого ранга, о которых потом приходилось лишь вспоминать. Узнал много футболистов. Среди них немало одаренных. Это были и партнеры, и соперники. Научился разгадывать действия разных форвардов в разных ситуациях, сотрудничать с защитой (и главное — со стопперами). Раньше кричали мне: «Вратарь!» и «Спокойно!», теперь уже подавал команды я: «Взял его!», «Сам!», «Беру!»… Слова, весьма необходимые.

Несмотря на то что фокусники из «Железарны» поначалу обвели меня вокруг пальца, я не раскаивался в переходе. И прав был Кветош Фиала, лучший бомбардир Штернберка, говоривший, что из этого города нелегко попасть в «Дуклу» или «Руду гвезду», когда призовут на службу.

Ближе к мобилизации в нашем обществе стали появляться «заинтересованные лица» из Вооруженных Сил. Они сохраняли молчание и… исчезали так же неожиданно, как и возникали. Только однажды клуб известили, что из тогдашней «Руды гвезды» (Брно) приедет их представитель — на переговоры с Иваном Риделом и со мной.

После обеда нас ждал в «Гранде» секретарь «Руды гвезды» Вайдхофер. Коренастый, с сумочкой и бумагами, разложенными на столе, он потягивал кофе с ромом. Сказал, что про нас знают, нами интересуются и нас выбрали. Сообщил, что приближаются переговоры, в которых участвуют клубы «Дукла» и «Руда гвезда». Предложил анкеты. Предупредил, что, если нас спросят, куда бы мы хотели, должны ответить: к нам.

Не знаю, что и как случилось дальше. Меня уже никто ни о чем не спрашивал. Иван Ридел оказался в «Дукле» (Тахов), а на моем призывном листке стояло: «Руда гвезда» (Брно).

Это было в 1961 году. Как раз в том сезоне брненцы выбыли из первой лиги. Мне не давала покоя мысль о том, почему выбор пал на меня: ведь команда уже располагала двумя первоклассными вратарями. Основным регулярно выступал Франтишек Шмукер, а на скамейке запасных находился Павел Спишиак.

Так или иначе, я прибыл на новое место и приступил к тренировкам. В первое время они казались каким-то кошмаром. Тренировались ежедневно, иногда и по два раза в день (до и после обеда) на травяном газоне в Писарках. Матчи играли на большом стадионе за Лужанками. Нас тренировал Крчил — известный хавбек первой половины тридцатых годов, выступавший в тот период за сборную страны. Участник финала первенства мира в июне 1934 года в Италии, где наша команда завоевала серебряную медаль. До повторения этого успеха на мировом чемпионате в Чили оставалось еще больше года, но на наших футбольных газонах уже бегали все те, кто обеспечил этот успех и пополнил «серебряную шеренгу» предшественников, игравших в том, 34-м.

Я к их числу не относился: хотя и перешел в клуб высшего ранга, но фактически на ступеньку спустился. Выступал за дублеров, а они играли по классу 1 «А». Другими словами, после второй лиги я вернулся на прежний, штернберкский, уровень. Мы ездили по городам и поселкам Южной Моравии вокруг Брно. В восторге я не был, невзирая на утешения пана Крчила, утверждавшего, что я еще дождусь своего часа…

Мама с бабушкой были довольны тем, как мне служится. Нередко удавалось заглянуть домой. Нас не заставляли питаться в казармах. Деньги на питание получали с надбавкой на калорийность — сначала двести, а впоследствии четыреста крон в месяц. Однако футбольные дела как таковые меня не радовали. Я чувствовал, что способен на большее, чем класс 1 «А».

Шмукер, Лихтнегл и Бубник

Спустя полгода после того, как я пришел в «Руду гвезду», Павла Спишиака вывели из первого состава — «за халатное отношение к тренировкам и нарушение режима». Он был неплохой парень, но рядом со Шмукером привык к беззаботной жизни на скамейке запасных и в конце концов стал бояться мяча. Заняв его место, я с жаром взялся за дело.

Вскоре после этого клубы «Руды гвезды» распустили. Нас, футболистов из Брно, полностью передали «Спартаку» (Брно), представлявшему завод имени Яна Швермы (ЗЯШ). От такой реорганизации я остался в выигрыше, так как дублеры «Спартака» выступали во второй лиге. С основным составом я ездил (в качестве дублера Шмукера) на матчи первой лиги, а на следующий день или накануне играл за второй состав первым голкипером. Пожаловаться на нехватку практики не мог. Футболом был сыт по горло. Впервые в жизни испытал дефицит времени.

Но главное, тренировался со Шмукером. С удовольствием вспоминаю это время. Франтишек имел на меня сильное влияние. Был и остался образцом для подражания, идеалом вратаря.

Принял он меня буквально по-братски. Каждой команде необходимы два вратаря, по возможности равноценных, независимо от номера на спине — единицы или двойки. Иногда между ними возникает соперничество. Первый боится конкуренции. Ему трудно смириться, что кто-то наступает на пятки. Второй же хотел бы продвинуться вверх и испытывает неудобство от того, что «единица» слишком долго стоит на его пути. И все же чаще всего между вратарями устанавливаются товарищеские, дружеские отношения, вытекающие из сознания того факта, что оба они служат одной, общей, цели.

Шмукер принял меня как младшего товарища. В моих глазах это был именитый голкипер, своего рода мистер Икс, мастер с большой буквы. По тому, как я держался, он, вероятно, «почувствовал меня» и спросил:

— Ну, что же ты уставился?

Многословием он не отличался. Да и мысли свои излагал своеобразно. Происходил из Словакии, и речь его состояла из причудливой смеси словацких, венгерских, а также чешских разговорных слов и оборотов. Но нужды в особом красноречии не испытывал. Как только он занимал место в воротах, сразу было видно, с кем имеешь дело.

Очень быстро убедился я и в том, что за этим скрывается. Я не знал усталости на тренировке, но его отличала еще большая одержимость. После тренировок Шмукера приходилось буквально прогонять с площадки. А с ним и меня. Когда заканчивалась обычная тренировка, мы сходились с ним вдвоем и по очереди тренировали друг друга, поскольку далеко не все способен вратарь отрабатывать сам в одиночку. Ему требуется, само собой, игрок, наносящий удары или набрасывающий мячи. Шмукер придерживался принципа, что вратарь обязан добросовестно готовиться к матчу в течение всей недели и не имеет права самоуспокаиваться (сегодня, дескать, расслаблюсь, а в воскресенье нажму). Я видел, как он готовился к матчу, учитывая все до мелочей. Чтобы ничто не застало его врасплох. Проигрывал всевозможные ситуации, разучивал их.

Шмукер не относился к категории тех, кто превращает тренировку в сплошную каторгу. Он много думал о футболе и старался докопаться до истины. Эту особенность перенял и я. Он часто просил кого-либо из нападающих остаться с нами на площадке после тренировки. Обычно в этой роли выступал один из «техников». Чаще всего Карел Лихтнегл. С его помощью отрабатывали стандартные ситуации и детально обсуждали их. Мы хотели знать, как ведет себя форвард, если, к примеру, выходит против вратаря один: что считает самым выгодным, на какой оплошности голкипера строит расчет, что для него самое «неудобное». Искали оптимальную защиту, самое подходящее решение не только для себя, но и для партнеров. Уже тогда, например, пришли к выводу, что если на форварда выходит вратарь, то нет нужды, чтобы к нему устремлялся (сбоку или сзади) еще и стоппер. Это приводило к сумятице, пенальти или травмам. Пусть стоппер прикрывает свободное пространство, другого спешащего на помощь нападающего или пустые ворота, если последует обводка.

Иногда с нами тренировался Властимил Бубник. Когда я увидел его впервые, он показался мне точно таким, каким выглядел на снимке, который я вырезал из; «Стадиона» и подклеил на фанерку: смеющийся, приветливый и общительный. Я не знал, как обращаться к нему — на «вы» или на «ты». Он угадал мои мысли и сказал:

— Оставим разговоры, господа!.. Накиньте, пожалуйста, мяч…

Все стало на свое место. Так же по-товарищески, как ко мне относился Шмукер, впоследствии и я старался держать себя по отношению к младшим коллегам, когда уже на моей фуфайке была «единица», а у них — вторые номера. И так же по-дружески, как со мной Власта Бубник, я старался вести себя в присутствии нерешительных новичков, когда сам уже считался тертым калачом и заслужил имя. Мы играем за одну команду, мы все равны и обращаемся друг к другу на «ты».

Власта Бубник был многогранным талантом в спорте: за что бы ни брался, все ему удавалось. Все, что он делал, выходило легко — «само собой». Говаривал, что футбол тяжелее хоккея. Что в хоккее все получается быстрее (за счет катания), в то время как в футболе надо изрядно побегать. Я не хотел видеть его в роли противника: он обладал поставленным ударом, одинаково хорошо бил и левой и правой, а когда выходил к воротам, не ставил задачу просто попасть по ним, а искал определенную уязвимую точку. Обладал великолепной техникой, был спокойным, рассудительным, инициативным. Такие нападающие доставляют нам, вратарям, много хлопот. От них только и жди сюрприза. Вы рассчитываете на пушечный удар, а вместо этого мяч едва катится, и вроде бы нет нужды тянуться за ним, но достать его невозможно. Вдобавок ко всему он отлично прыгал и точно играл головой. Его индивидуальные проходы повергали нас в отчаяние. Пенальти пробивал отлично, уверенно. Я же тогда не любил одиннадцатиметровых: мне казалось, что вратарь находится в неравноправном положении, что у него минимальные шансы.

К сожалению, Власта Бубник мало внимания уделял футболу — от случая к случаю: когда начальство просило помочь команде. «Спартак» ЗЯШ в ту пору как раз боролся за то, чтобы остаться в лиге. Зато его дублирующий состав, за который я тогда выступал, лидировал во второй лиге. Сложилась курьезная ситуация. Одно время в Брно шутили: пусть основной состав спокойно уходит в низшую лигу. Дублеры поднимутся, и все равно за Брно сохранится первая лига (команды просто поменяются местами).

Наш второй состав выступал действительно здорово. И у меня игра получалась. Вспоминаю, как восемь матчей подряд не пропустил ни гола. Только в девятом, в Отроковицах, и то с одиннадцатиметрового, «прохудился».

В конце концов все утряслось. Наш второй состав выиграл первенство своей лиги, а первый сохранил место в высшей.

Впервые в первой лиге

Помню все, будто было вчера. Отрабатывали вместе с Франтой Шмукером подскоки, отталкиваясь поочередно каждой ногой. После одного из подскоков Франта упал и не смог подняться. Его отнесли в раздевалку, а оттуда на машине доставили в больницу. Я продолжал тренировку, но на душе было неспокойно. Из больницы вернулся врач нашего клуба доктор Коцоурек. Его приговор был краток: мениск, операция. По меньшей мере месяц покоя.

Это было в среду, а в субботу нас на «Юлиске» поджидала пражская «Дукла». Тренер Сеземский тотчас взял меня в оборот: предупредил, что выступать буду я.

Я пошел бы против правды, если бы стал утверждать, что не мечтал играть в матчах первой лиги. Чувствовал, что имею для этого основания. Да и Шмукер постоянно убеждал меня в этом, всегда ободрял. Не терпелось хотя бы попробовать силы. Но сдавалось, что это не самый удачный старт: на чужом поле и против «Дуклы»! Одно знакомство с ее составом вызывало чувство уважения: Масопуст, Плускал, Новак и молодой Елинек, совсем недавно увенчанные лаврами на первенстве мира в Чили. Кроме них — Боровичка, Шафранек, Ваценовский, Брумовский, Адамец… Каждое имя — само за себя. Слабым утешением было то, что из-за травмы не смог выступить Рудольф Кучера.

У меня скребли кошки на сердце: что, если пропущу пять, шесть штук?.. Это же равносильно провалу! А выступишь плохо с самого начала — подмоченная репутация сохранится надолго.

Из этого состояния меня вывел Шмукер. Перед тем как уехать, я побывал у него в больнице. Он сказал:

— Не получится — и не страшно: от нас и не ждут ничего особого. Терять тебе нечего, а выиграть можешь.

Впоследствии эти слова я часто вспоминал, когда мне предстояли новые дебюты, традиционно тяжелые: за сборную страны против Бразилии на их поле, второй матч против Англии на «Уэмбли» — в обоих случаях это были матчи против официальных чемпионов мира! Когда я покидал Шмукера в больнице, он остановил меня в дверях:

— Если назначат пенальти, бить будет Шафрда, подъемом в правый угол!

В Праге мы остановились в гостинице «Париж».

Подготовка к встрече с «Дуклой» шла «по сценарию» Шмукера. Даже на своем поле мы играли против нее в основном в обороне. И здесь главное для нас — не пропустить много. На этом строили и тактику: фланги должны были сторожить крайних защитников — Новака и Шафранека, полусредние — хавбеков Масопуста и Боровичку, а остальные — охранять подступы к штрафной. Тренер Сеземский, обращаясь ко мне, произнес всего две фразы:

— Не волнуйся: они тоже всего лишь футболисты. Играй, как за дублеров!

Больше всего я опасался Адамеца. Когда мяч попадал к нему на левую ногу, становилось не по себе. Спал я плохо: вскакивал среди ночи. Снилось, что бросаюсь к штанге.

Очевидно, по воле провидения случилось, однако, так, что я едва не пропустил свой первый матч в первенстве лиги. После обеда, перед тем как ехать на «Юлиску», я отправился немного пройтись, чтобы привести нервы в порядок. Находясь на действительной службе, носил форму. Как раз напротив пражской гостиницы «Париж» расположены Иржиковы казармы, где размещали подвижной патруль комендатуры. Едва я вышел из отеля, меня задержали. И подвергли проверке. Старший наряда — упитанный старшина — обратился со строгим вопросом:

— Почему одеты не по уставу?

Выяснилось, что незадолго до этого в устав были внесены поправки, касающиеся военной формы, но у нас в Брно об этом еще не знали. Я был одет, как и все солдаты действительной службы, но от глаза старшины нельзя было укрыть ботинки, носки, фуражку, галстук. Особое раздражение у него вызвали железные кнопки на гимнастерке. Об остальном я бы еще договорился, но только не об этих кнопках. Меня забрали в комендатуру. Я даже не мог вернуться в гостиницу и сообщить кому-то из команды, что со мной стряслось. А то, что мне пора ехать на матч чемпионата лиги, старшину абсолютно не трогало. Мне даже не дали позвонить. Сказали, что я должен быть доволен проявленным великодушием (ведь меня же не заперли!). Вот нитка с иглой, вот «уставные» пластмассовые пуговицы. Это — высшее проявление любезности: я могу быть свободен, как только пришью. Не так уж много пуговиц пришил я за свою жизнь. Но ни одну из них не пришивал так быстро, как те четыре. Товарищи по команде, между тем, уже меня ждали. Посидели еще минут десять и, не дождавшись, поехали одни. Легко себе представить, какие нелестные замечания отпускались в мой адрес. С командой уехал единственный вратарь. Я был вторым номером, он — третьим. И что будет, если его травмируют?

Мой дублер уже переоделся, когда я примчался на такси на «Юлиску». Хорошо еще, что захватили мои вещи. На поле я выбежал последним, а место в воротах занял в тот момент, когда раздался свисток судьи.

Матч складывался так, как и следовало ожидать. Коуба, стоявший в воротах на противоположном конце поля, лишь дважды вступал в игру. Зато вокруг моих ворот с первых же минут закипели страсти.

Прежде всего мой ночной кошмар стал явью. Адамец принял мяч на левую ногу, замахнулся для удара, но я оказался на месте! Сам не знаю, как!

— Все хорошо, — похлопал меня по плечу партнер по дублирующему составу Гаек, выступавший на месте центрального защитника. И в первой лиге игроки относятся друг к другу так же, как и мальчишки с Ветряка. Но и здесь мне доставляло это больше радости, чем аплодисменты, которые я старался не замечать.

Едва Гаек успел произнести похвальные слова, как сам же устроил мне «веселую жизнь». Адамец готовился к удару, а Гаек пытался ему помешать. Полностью замысел Гаека не удался (его нога лишь скользнула по мячу). Я пошел в одну сторону, мяч полетел в другую. Гол! Нелепый случай. Раздосадованный Гаек держался за голову. Теперь наступила моя очередь комментировать:

— Не беда, поехали дальше!

Но далеко мы не ушли. Вперед ушла «Дукла». На 28-й минуте из глубины поля к моим воротам вышел Масопуст. Неожиданно, никем не прикрытый, в типичной для него позиции, не глядя, контролируя мяч. Он хорошо видел и окружающее пространство, и меня, словно спрашивая при этом: «Что, парень, будешь делать теперь?»

Я сделал то, что был обязан делать в подобной ситуации: вышел из ворот и бросился под удар. Но прежде чем Масопуст осуществил свой замысел, кто-то на него навалился сзади. Не знаю точно, кто это был, но думаю, что снова «злополучный» Гаек. Мяч у меня в руках, Масопуст на земле, в штрафной площади. Пенальти чистейшей воды.

Вижу только, что мяч устанавливает Шафранек. На память приходят слова Шмукера, сказанные в больнице. Послушался его совета и бросился в правый угол.

И вот уже объятия друзей:

— Поймал!.. Молодец!..

Во втором тайме пропустил еще один гол — от Елинека. Навесной мяч в штрафную он принял с воздуха, пробил метров с пяти и, как говорится в таких случаях, без вариантов.

Проигрыш со счетом 0:2 наша команда, тренер и весь Брно считали справедливым. А в «Ческословенском спорте» в отчете о матче от 6 апреля 1963 года были и такие строчки:

«За брненцев выступал великолепный вратарь — юный Виктор. Парировал и нацеленный в угол удар Шафранека на 28-й минуте, назначенный после того, как сбили Масопуста». Заметку помимо Франтишека Жемлы подписал и заслуженный мастер спорта Антонин Пуч.

Уж это обязательно прочтет наша бабушка. И даст теперь прочитать маме.

Времени для размышлений не оставалось: я уезжал в Находу. На следующий день после матча с «Дуклой» выступал там во второй лиге за второй состав.

Куда после службы!

Еще пять матчей отыграл я за Брно, пока выздоравливал Шмукер. Дома мы сыграли со «Словнафтом» (нынешним «Интером»), и я не пропустил ни одного гола. Но вот во встрече с «Нитрой» пришлось вынуть из сетки сразу пять мячей!

…Срок военной службы заканчивался, и вставал вопрос о том, что делать дальше. Вопрос этот имел две стороны: чисто футбольную и материальную. Мама на эту тему больше со мной не говорила. Мне исполнился 21 год, и надлежало принимать решение самому.

И все же не так уж самому; предостаточно было советчиков и заинтересованных. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть хотя бы заметку «Кто хочет сменить цвета команды» в «Ческословенском спорте», сообщавшую о всевозможных переходах. Специальный абзац в ней был посвящен «Спартаку» (Брно). Вот что там говорилось: «Вратарь Виктор является сейчас голкипером, к которому проявляется наибольший интерес со стороны клубов. Ему хотелось бы остаться в Брно, но это желание выступать за первую команду мы, брненцы, не можем выполнить, так как располагаем не менее отличным вратарем — Шмукером».

Не все было так на деле. В Брно со мной вели дружеские переговоры. Я не выдвигал никаких условий — тем более таких, которые шли бы вразрез с интересами Шмукера. Брненцы не делали секрета из того, что были бы рады, если бы я у них остался. Но соглашались и с тем, что в присутствии Шмукера место в основном составе мне бы не досталось. И если я решу куда-либо перейти, мешать мне не станут. Все остальное — верно: кроме «Спарты» и «Слована» интерес ко мне проявляли (в той или иной степени) все команды лиги. Предложения поступали от футболистов, находившихся вместе со мной на военной службе. Другие клубы командировали «парламентеров». Я долго размышлял над приглашением братиславского «Словнафта» (это была отличная команда). Тянуло меня и в Остраву, по соседству с которой находился мой дом.

Снова вспомнил о прежних планах, относившихся к тем дням, когда я сдал выпускные экзамены. За плечами были вступительные экзамены в Политехнический, на машиностроительное отделение. Я готовился к учебе. Поэтому в своих расчетах отдавал преимущество пражским, брненским и братиславским клубам. Пражская «Славия», к которой я испытывал симпатии, оказалась в том сезоне во второй лиге. В Братиславе успел появиться другой вратарь. Серьезно и долго я вел переговоры с пражской «Богемией», которая в ту пору называлась «Спартак» ЧКД. Моим единственным условием была просьба о том, чтобы мне гарантировали небольшую (каких-нибудь четыреста — пятьсот крон) стипендию. Тогда я твердо верил в то, что, выступая за команду высокого класса, можно еще и учиться. Не раз впоследствии пытался претворить этот план в жизнь, но всякий раз… безрезультатно. Пришел к выводу: продвинуть первое смог бы за счет второго, и наоборот.

Чем-то приходится жертвовать. В этом убедил, например, и опыт Вацлава Машека, который на протяжении долгого времени совмещал игру и учебу. Но и он выбился из колеи, увидел, что не тянет, и, наконец, в интересах учебы, ослабил тренировки. Футбол высшего класса сегодня предъявляет высокие требования, предполагает полное самоотречение. Тогда с «Богемкой» все решилось само собой. Мне объяснили, что не смогут гарантировать стипендию.

В конце концов мой выбор пал на «Дуклу». То, что она вообще проявила ко мне интерес, — заслуга Богумила Мусила. Он тренировал тогда дублеров «Дуклы» и одновременно сборную юниоров. Думаю, он лучше всех разбирался в футбольных надеждах всей республики. Только я появился в Брно (задолго до выступлений в первых матчах лиги), Мусил установил со мной контакт: приезжал посмотреть на мою игру, разговаривал со мной, давал советы. Наблюдая за мной, он с интересом следил и за десятками других молодых футболистов из самых разных клубов. То, что он выбрал меня вратарем сборной юниоров, много для меня значило, хотя впоследствии однажды случилось так, что он же исключил меня из состава (после того как я, не сумел поставить «стенку» для отражения штрафного).

Мусил посоветовал присмотреться ко мне Ярославу Вейводе, который тренировал тогда первую команду «Дуклы». Вероятно, его интерес ко мне возрос в результате моего удачного дебюта в лиге — в матче против его команды. Вейвода встретился и побеседовал со мной в характерной для него манере: без медоточивости, ничего не обещая, точно, строго и по существу. Сказал он примерно следующее. Павлиш свое отыграл. Наряду с Коубой команде требуется еще один, не уступающий ему по классу вратарь. Я — молодой, перспективный. Но чтобы действительно вышел из меня толк, надо играть за хорошую команду. В «Дупле» к футболу самое серьезное отношение. В другом месте мне могут, конечно, предложить лучшие материальные условия. Зато в «Дукле» лучше условия для футбола; Выбор я должен сделать сам.

Такой разговор мне нравился. Я уже понял, что с моей учебой (по крайней мере, на этот раз) ничего не получится. Выбрал футбол. И если уж я за него берусь, так основательно. «Дукла» была отличной командой: на протяжении ряда лет выигрывала первенство лиги либо занимала в таблице места по соседству с чемпионом. Добивалась успехов и в Кубке европейских чемпионов. За нее выступали футболисты, к которым я питал уважение: Масопуст, Плускал, Боровичка, Новак, Шафранек, Брумовский, Кучера… В воротах стоял Павел Коуба, как раз в том году вошедший в сборную…

Особых сомнений я не испытывал. Пришло время идти на «гражданку», и я снял солдатскую форму. Но совсем скоро для меня была готова армейская форма иного покроя. Однако главное, чем я обзавелся, были бутсы и черный вратарский свитер, дополнявший гамму черно-желтых цветов «Дуклы».

Как поладила «Дукла» с «Железарнами» (Простеев), за которые играл я до призыва и куда должен был вернуться согласно правилам переходов, точно не знаю. Но «Железарны» отпустили меня без очевидных признаков недовольства. «Дукла» в боевом составе сыграла с ними товарищескую встречу. Особых сборов матч не принес, но они с лихвой покрыли те пять крон, которые дали за меня «Железарны» три года назад, оплатив билет на поезд Штернберк — Простеев.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сложные чувства испытывал я, отправляясь на первую тренировку с «Дуклой». Жил в ее общежитии в Дейвицах, где получил место в одной комнате с Соукупом. Рано утром нас будил шум заводимых моторов — напротив находились гаражи «Чехословацкого государственного автомобильного транспорта». Соукуп моментально вскакивал и начинал выполнять специальные упражнения. Я предпочитал тоже вставать, даже когда мог или хотел спать.

У стадиона видел Милана Дворжака, мывшего на площадке машину. Он выглядел более худым и хрупким, нежели на поле. Когда в игре мяч оказывался рядом с его правой ногой, было не до шуток: он обладал пушечным ударом, не раз «пробивал» не одного именитого вратаря, был нашим лучшим бомбардиром на чемпионате мира в Швеции. Захотелось поближе рассмотреть его правый «костыль». Но Дворжак только скользнул по мне взглядом и, будто ничего и не видел, продолжал мойку (мы еще не были знакомы).

В помещении меня окрикнула статная кладовщица пани Томанкова:

— Тебе что здесь нужно?

Я сказал, что как новичок пришел на тренировку с основным составом.

— У тебя есть бутсы? — мощным голосом продолжала допрос пани Томанкова. Я бы сказал, что она говорила со мной слишком громко. Только потом «узнал, что громкий голос — как бы продолжение ее статной фигуры и что то и другое, вместе взятые, лишь внешняя оболочка, под которой прячется золотая душа. Но тогда я испытал чувство стыда за то, что явился без бутс (рассчитывал их получить). Очень скоро узнал, что, в отличие от других команд, в знаменитой «Дукле» каждый заботится о своих бутсах сам: моет их, чистит, смазывает кремом, навинчивает шипы. Одни оставляли их в шкафу, другие брали домой.

Между тем в раздевалке один за другим появлялись игроки «Дуклы». Я еще не имел права называть их «товарищи по команде»: не знал, впишусь ли в коллектив. Одним из первых пришел Сватоплук Плускал, которому как раз доверили защищать цвета сборной мира в матче с английской сборной. Сразу вслед за ним появился Йозеф Масопуст, его коллега в линии полузащиты и в этом матче, обладатель «Золотого мяча»-62 как лучший футболист Европы. Поздоровались, и каждый занялся своим делом. Веселое оживление возникло лишь с приходом Франтишека Шафранека. Он напоминал актера из телепередачи, показанной накануне. Это был прирожденный клоун, и пользовался, может быть, большим успехом, чем актер, которому он подражал.

Я справился у Йозефа Елинека относительно шкафчика. Он показал мне свободное место рядом с дверью. Возле меня, не оглядываясь на окружающих и не замечая меня, переодевался Рудольф Кучера. В оживленном разговоре он не участвовал. Казалось, этот человек целиком занят собой или, скорее, витает где-то в облаках. Лицо его выражало подчеркнутое спокойствие. Невинный взгляд не менялся и тогда, когда Рудольф сталкивался лицом к лицу с соперниками.

Затем появился тренер Ярослав Вейвода. Уселся по привычке на стул задом наперед, опершись о спинку. Выяснил, как чувствуют себя травмированные. Сообщил о том, как подвигается лечение у тех, кто не пришел. Информировал, что надо сделать по части службы. И только после этого сказал:

— Среди нас новичок. Он приступает к тренировкам, — и повернул голову к Шафранеку — Франта, ты ведь с ним знаком?

Он припомнил тот самый пенальти, который я взял от Шафранека, играя за Брно. Франта только заулыбался. Подошел ко мне и подал руку. Он был отличный, незлопамятный парень, умел сохранять хорошее настроение и тогда, когда другому было не до шуток. Такой игрок — находка для любой команды.

Остальные посмотрели на меня, прикидывая, что за птица; затем все направились на травяной газон.

Вейвода слыл тренером строгим. Скидок не делал никому: к маститым, которые могли бы составить костяк любой команды международного класса, был не меньше требователен, чем к новичкам. Перед ним все были равны. С таким же усердием, как Шмукер в Брно, в «Дукле» тренировались все. И больше всего — самые титулованные: Плускал, изрядно пропотев, делал еще круг, утверждая, что должен сбросить лишние полкило; Масопуст совершал дриблинг от ворот до ворот, не глядя на мяч (тем не менее мяч не укатывался от Йозефа дальше, чем на метр); скрупулезный до педантичности Ладислав Новак, взвешиваясь после тренировки, помечал вес в записной книжке с точностью до десятка граммов. Потом мы играли в двое ворот, и я узнал, сколь опасно оставаться один на один с Боровинкой: замахивается как бы для удара, но не бьет, а, точно на блюдечке, выкладывает мяч партнеру, хотя, кажется, взор его устремлен совсем не туда. Наклонится влево (сделает движение корпусом. Впрочем, у него в этом финте участвовал скорее не корпус, а таз), вынудит вратаря, ожидающего паса, идти на перехват, — как вдруг следует несильная «щечка», и мяч катится… совсем в другой угол.

В тренировках участвовали три вратаря: Вацлав Павлиш, Павел Коуба и я. Павлиш был старше других и солиднее, но все еще в отличной форме. Для вратаря он, вероятно, невысок, но этот недостаток компенсировался великолепным умением выбирать позицию. Бесценным можно считать его игровой опыт. Видимо, не было ситуации, в которой Вацлав не попробовал себя как вратарь. Он знал, как действовать в любой из них, и делился опытом с нами. Великолепно отражая пенальти, старался привить к ним «интерес» и мне. Не только я, но и все остальные вратари «Дуклы» за многое ему благодарны. В футболе немало тайн, о которых вам не скажет даже самый лучший тренер, но о которых можно узнать только из уст опытного вратаря.

Павел Коуба был в ту пору в расцвете сил. Обладал хорошей реакцией, ловкостью, интуицией, умел четко и, главное, быстро разобраться в обстановке. Его отличал, кроме того, спокойный, добродушный и веселый нрав. Случалось так, что смех мешал ему ловить мячи, а рассмешенному Коубой приближавшемуся противнику — точно поражать цель. Дело порой заходило так далеко, что Вейвода начинал буквально рвать и метать. Но все это только на тренировках. В матчах Коуба не подводил…

Выступаю за «Дуклу», но в первенстве… Праги

Тренировками в «Дукле» я был доволен. Они давали большую нагрузку. Прилагая много сил, поначалу изрядно уставал, но, в сущности, как раз это мне и требовалось. С точки зрения футбола тренировка была первоклассной. Я мог многому научиться и был счастлив оттого, что такую возможность получил. Вейвода был прав: я действительно чувствовал себя мастеровым футбольного цеха.

Только в одном не подтвердились слова тренера — Павлиш не покинул большой футбол. Остался еще на сезон. Я оказался в иной ситуации. Ведь у меня была возможность после армии попасть во многие команды лиги первым голкипером. И в «Дуклу» я направлялся, зная, что буду выступать в этой первоклассной команде на вторых ролях. А оказался даже… на третьих.

Я не собирался теснить ни Павлиша, ни Коубу. К Павлишу относился с большим уважением, а с Коубой мы стали друзьями. Но для роста игрока тренировка без самих соревнований, особенно на первенство, — ничто. Посев без жатвы. В этом плане я сдавал позиции, и ощутимо: в Простееве и Брно выступал во второй лиге (более того, в Брно довольно долго и в первой). Здесь ходил на тренировки с основным составом, но играл за дублеров. Их наставником был тогда Мусил, а выступали они в первенстве Праги. На шлаке! Я только начинал в «Дукле», но казалось, что кончаю: по сравнению с юношеским разрядом поднялся всего на ступеньку. И когда однажды ко мне вновь проявила интерес пражская «Славия», я исполнился решимости попробовать. Поделился мыслями с Мусилом. Он отнесся с пониманием, но был краток:

— Иди и скажи Вейводе. За его спиной ни с кем переговоры не веди!

С тяжелым сердцем направился к Ярославу. Рассказал все, как есть: хочу настоящей работы, а здесь я не у дел, поэтому прошу отпустить.

Вейвода внимательно выслушал (как всегда, с серьезным выражением лица). Трудно было угадать, о чем он думает в данную минуту. Наконец ответил:

— Я тобой доволен (такие слова я услышал от него первый раз с тех пор, как стал играть в «Дукле»). Ты еще очень молод (но ведь в лиге выступали вратари одного возраста со мной. Мне шел двадцать второй, и я себя «очень молодым» не ощущал). Хороший вратарь вырастает по крайней мере в течение двух лет. Наберись терпения, я рассчитываю на тебя. И ни с кем не договаривайся!

Так интерес «Славии» ко мне и мой в отношении «Славии» развития не получили: «Дукла» была против.

Не знаю, стало ли это следствием нашего разговора или Вейвода проводил в жизнь заранее намеченный план, но факт тот, что несколько раз он взял меня с собой на матчи основного состава. Само собой, на скамейку запасных. А 15 октября 1963 года на «Юлиске» поставил меня защищать ворота первой команды. Не на первенстве лиги — в матче второго круга на Кубок Чехословакии. Нашим соперником был «Баник» из Моста, команда второй лиги.

Мы выиграли — 6:2, что не стало сюрпризом. Кто и при каких обстоятельствах забивал голы, не помню. Помню только, что на мою долю особых хлопот не выпало. Запомнился, однако, и легкий гол (такие принято считать на совести вратаря). Вот как это случилось. В мою сторону последовал удар — я бы не сказал, что очень сильный, но один из таких, которые не любят вратари: мяч опускается прямо перед ними. Отражая такой удар, имеет смысл выйти вперед, остановить мяч в момент касания его земли и не допустить отскока. Но в подобных случаях выйти или дотянуться до мяча, как правило, не успеваешь. Именно такое случилось со мной. Как назло, в газоне была кочка. Мяч угодил в нее, да так, что отскочил за мою спину. Я остался лежать, а мяч покатился в ворота.

В раздевалке после матча Вейвода устроил мне настоящий разнос и, вконец огорченный, заявил, что такой гол я мог пропустить, играя за любую другую команду, только не за наш клуб. Тренер не переносил щегольства и небрежности в игре. Он думал, что я недооценил этот удар.

Такое действительно случается (впоследствии я пропустил еще несколько подобных голов). Повторюсь: вратарь всегда знает, какой гол «его» или в каком он может считаться «соавтором» (ибо не предпринял все, что мог, для отражения мяча). Знает и о голах, в которых его никто не упрекает. Я всегда признавался в своих голах и брал на себя большую степень вины, чем та, которую определяли со стороны. Мне вовсе не хотелось, находясь в воротах, работать вполсилы, а затем производить впечатление, что сделал все возможное. Случай с тем голом — не в счет: уж это я знал наверняка. Но я молчал, а Вейвода продолжал выговаривать.

Его прервал Масопуст. Удивившись моему молчанию, констатировал как очевидец: мяч попал на кочку и потому вратарь не виноват.

— Действительно так было? — недоверчиво переспросил Вейвода.

— Именно так, — заверил Масопуст.

Я стоял с опущенными глазами. Йозеф вырос в моих глазах еще больше. Он — такая звезда, а я — зеленый новичок. Он мог спокойно промолчать (с Вейводой предпочитали не спорить). Я почувствовал, что правило, с которым меня впервые познакомил Властимил Бубник и которому следуют все настоящие спортсмены — играем за одну команду и все равны, — не пустая фраза. И чем крупнее как фигура тот или иной футболист, тем больше он привержен этому принципу.

— Ну ладно. Только чтобы в последний раз, — пробурчал Вейвода.

Я был рад, что попал именно в эту команду. Надеялся, что останусь в ней как можно дольше.

На Дальний Восток

В конце 1963 года в составе «Дуклы» я отправился в турне во Вьетнам и другие страны Дальнего Востока. Казалось, что Вейвода взял меня из жалости третьим вратарем. Перед отлетом, однако, он разговаривал со мной, сказав, что хочет дать мне возможность постоять как следует. Я знал, конечно, что в таких поездках лучше всего располагать тремя голкиперами (на случай, если один получит травму. А двое требуются в каждом матче).

Это была моя первая поездка за границу. Прежде выезжал только в ГДР, с юниорами. Перед отлетом заглянул домой, в Штернберк. Маме не нравилось, что я встречу рождество вдалеке от своих. Без меня до сих пор не обходилась ни одна праздничная елка. Мы отправлялись во Вьетнам на турнир дружественных армий, но попутно договорились провести серию матчей в Камбодже [2], Индонезии и Бирме. Манящие названия азиатских стран скрывали туманные дали, от них веяло экзотикой. Но маме и бабушке они не говорили ни о чем. Ведь мы предполагали вернуться только в будущем году. Бабушка также не могла взять в толк, почему никто из команды не вернется домой ни к сочельнику, ни к Новому году:

— Ведь есть среди вас и женатые, у которых дети. Как же так?..

Убеждала, как могла, чтобы я сохранял осторожность. Не могла представить, что меня ждет. Всюду ей мерещились опасности. Она снова смотрела на меня как на малолетнего ребенка. А когда настала пора ехать, трижды перекрестила меня.

Вылетели в ноябре. Дорога заняла почти двадцать часов, но большую часть пути я проспал. Когда остальные убедились, что мы не составим им веселую компанию, нас со Сватей Плускалом, еще одним любителем поспать, усадили на задние кресла — в так называемое «спальное купе». Будили нас лишь во время промежуточных посадок.

Опытные путешественники еще в Праге предупреждали о перепаде температур и разнице в климате, с которыми предстоит столкнуться. Поговаривали о «сауне». Но когда мы вышли из самолета в Пномпене, почувствовали себя как в парной. Но если в сауне жар сухой, то здесь было и жарко и невероятно влажно. Больше всех досталось Гонзе Гелете. Он быстро «выпарил» из себя всю имевшуюся влагу и пил буквально из любого источника. Вода уходила в него как в бездонную бочку.

Ко всем несчастьям, мы еще и застряли. Местный самолет, на который предстояло пересесть в Пномпене, или «досрочно» улетел или не летал вообще. Оставалось дожидаться очередного рейса. Мы страшно обрадовались, узнав, что нас берет на борт французский экипаж контингента ООН, который вез в Лаос индийских военнослужащих из комиссии по наблюдению за перемирием. К счастью, в Ханое не было «парилки». Влажность ощущалась и там, но ртутный столбик не поднимался столь высоко. Когда мы представили, что в Пномпене предстояло бы не просто ходить, но и бегать, играть в футбол, нас обуял страх. Но по прошествии примерно месяца, в течение которого мы играли и тренировались в аналогичных условиях, такая перспектива перестала казаться особенно страшной.

Вьетнамские друзья принимали нас очень тепло. Исключительно гостеприимные хозяева старались исполнить любое желание, даже то, о котором только догадывались. Весьма милые и вежливые люди живут во Вьетнаме.

Из Ханоя в портовый город Хайфон, где нам предстояло выступать в отборочной группе, добирались на туристическом автобусе. На рисовых полях вдоль шоссе царило оживление. Но работали одни женщины. Нам объяснили: все мужчины на фронте. Дорога пересекала уйму рек и речушек (говорят, во Вьетнаме их тысячи). Но мосты попадались редко, а кое-где — только их обломки. Поэтому машины (и наш автобус в том числе) преодолевали водные преграды «вброд». Где это не удавалось, выручал паром. В Хайфоне пересекать участки, залитые водой, приходилось и по пути из гостиницы на стадион. Раз (иногда — два) в день туда и обратно. Когда мы не играли, Вейвода заставлял идти на тренировку. По мере акклиматизации последовательно увеличивал нагрузку, словно на тренировках в Праге. Вьетнамцы, наблюдая за нами, только покачивали головами.

В турнире «Дукла» победила сперва старательно игравших хозяев — 2:0, затем варшавскую «Легию» — 2:1. Игру затрудняло неровное поле. Мне как вратарю особенно досаждала местная трава — грубая и жесткая. Она к тому же острая, и я все время ходил с порезанными руками. Перчатками тогда еще не пользовался и вообще не брал с собой форму, так как играл в трусиках. Зрители живо следили за тем, как складывается матч, но в тонкостях игры не разбирались: не могли оценить ту или иную комбинацию, зато громко рукоплескали обманным движениям и эффектным приемам. Поскольку встречи носили товарищеский характер, наши мастера время от времени играли на публику, хотя Вейводе это и не нравилось. Падение защитника, выполнявшего прием, публика встречала смехом — на знаменитые подкаты Свати Плускала так еще никто не реагировал. Нас же смешило иное. Местные футболисты, как и вообще здешние жители, уступали нам в росте, а Плускалу вообще приходились по грудь. Они казались еще меньше, когда он прыгал за навесным мячом, поданным с углового. Создавалось впечатление: еще чуть-чуть — и он начнет прыгать через их головы. Ему приходилось следить за тем, чтобы не нанести кому-то травму. Но местные защитники быстро нашли, как затруднить нашим игру головой: с вежливыми и милыми улыбками стали придерживать их за футболки. Неужели так заразительны дурные привычки европейского футбола?

Питались мы в гостинице. Страна разорена, во многом испытывает нужду, но хозяева явно баловали нас, однажды на ужин нам подали блюдо, похожее (и по внешнему виду, и по вкусу) на жареных цыплят. Только маленьких. Полакомились. Некоторые съели даже по две порции. Потом кто-то спросил, почему цыплята такие небольшие. Повар не без гордости объяснил нам, что это не цыплята, а изысканное национальное лакомство — лягушки. Я их пробовал в первый и, должен признаться, в последний раз. Но в отличие от таких неустрашимых бойцов, как Ваценовский и Елинек, обошелся без расстройства желудка. На будущее доктор Топинка обговаривал наше меню с персоналом по-французски. Выбор кушаний стал менее пестрым. Преобладал рис. Чем мы питались до сих пор, одному богу известно. Дефицит мясных продуктов компенсировали фруктами. Одних мандаринов я поглотил наверняка не меньше пуда. И все же настоящим праздником стало для нас приглашение на ужин моряков с чехословацкого корабля, бросившего якорь в Хайфоне. Ужин был прост: консервированные пражские сосиски и хорошо охлажденное пльзеньское пиво. И все же — после азиатских вариантов — он оказался таким шикарным!!! В жизни мы так не пировали!..

Спали тоже в непривычных условиях. Едва темнело, как начинали досаждать москиты. Мы располагали защитными сетками, но не умели правильно их устанавливать. Просыпаясь по утрам, я видел, как в верхнюю часть каждой сетки влетала буквально туча москитов. Тело жгло. Хотя, монтируя сетку, мы и были вынуждены оставлять кое-где щели, все же брали ее на ночь: раз уж не защищала от москитов, так по крайней мере охраняла от ящериц, «резвившихся» на потолке. Вьетнамцы искренне удивлялись: зачем мы это делаем? По их поверьям, ящерица — очень полезный зверек…

В своей группе в Хайфоне мы были первыми. В четвертьфинале нанесли поражение армейцам КНДР — 7:0. Полуфинальный матч проводили в Ханое. Противостоял нам московский ЦСКА, усиленный игроками других советских команд. «Дукла» имела преимущество в ходе матча, но уступила — 1:2. Советские футболисты выиграли турнир. В финале они взяли верх над албанцами, которые неожиданно вывели из розыгрыша венгров. Победив футболистов Венгрии — 3:0, команда моей страны заняла третье место.

Из Вьетнама вновь вылетели в Камбоджу. Товарищеская встреча с национальной сборной превратилась скорее в показательное выступление. Мы выиграли — 5:0. Футбол в Индокитае делает лишь первые шаги. Проблемой для нас стали там… места для тренировок. Наконец, Вейвода с помощью работников посольства ЧССР «раздобыл» относительно пригодный газон в каком-то парке. Было несколько странным, что вокруг тянулась высокая стена и что из дома, напоминавшего дворянскую усадьбу, никто не выходил. Только раз наша тренировка, очевидно, совпала по времени с прогулкой… чинной толпы пациентов в сопровождении санитаров. Не знаю, кто на кого смотрел с большим удивлением — они на нас или мы на них (наша тренировка проходила на территории…психиатрической больницы!). Вейвода после этого выслушал от ребят постарше немало веселых шуток и острот, например, насчет того, что жесткой дисциплиной довел нас буквально до сумасшедшего дома, и т. п.

Сочельник застал нас в Джакарте, где мы разместились во временном помещении, построенном за год до нашего приезда для участников азиатских спортивных игр ГАНЕФО и напоминавшем строения Олимпийской деревни. Там были все удобства, но не было спасения от жары. В ванных комнатах вместо ванн — маленькие бассейны (примерно 70x70 см). Ночью, если не спалось, я отправлялся туда. И всегда сталкивался с Гонзой Гелетой, погружавшимся в наполненный бассейн (так он охлаждал разгоряченное тело и, возможно…спал между делом).

Хотя на следующий день предстояла встреча, нам позволили пропустить по кружке пива. Это был «Пльзень», доставленный из нашего посольства. Мы могли бы приятно провести вечер. Но даже любимцу публики комику Шафранеку было не до шуток. И петь не хотелось никому: незадолго до нашего отъезда у Пепика Недороста умерла мать. В его глазах стояли слезы. Я украдкой поглядывал на часы, переводил местное время на чешское и пытался представить, что делают в эту минуту мама и бабушка. Заметил, что остальные также сидели, погрузившись в размышления. Затем мало-помалу разошлись по комнатам. Но крепким сном не уснул ни один.

На следующий день победили сборную Джакарты — 5:1. Матч проходил на прекрасном стадионе, похожем на московские Лужники. Его и построили при содействии СССР. Трибуны вмещают до ста тысяч зрителей. В день игры почти все билеты были проданы. «Дукла» пользовалась авторитетом, но здесь мы скорее выступали в роли исполнителей эффектного номера в эстрадной программе.

Против сборной Индонезии играли в Семаранге, расположенном совсем на другом острове. Под крылом самолета осталась дикая природа — горы, поросшие девственным лесом. Одна из бортпроводниц рассказала, что там еще живут первобытные племена, не подчиняющиеся центральным властям. Есть сведения, что до сих пор кое-где сохранилось людоедство. Именно в Семаранге с нами произошел, вероятно, самый курьезный случай за все турне. Сам по себе матч протекал сравнительно легко, мы выиграли — 12:1. Карел Кнесл играл в обороне. Выступавший на его фланге туземец со смуглой кожей несколько раз применил против Кнесла недозволенный прием. Наш защитник, которому индонезийский футболист едва доставал до плеча, в следующий раз решил не спустить и ответил «услугой на услугу». Оба оказались на земле, а нога Карела — у рта соперника. Тот, не долго думая, запустил в нее…зубы.

— Людоед! — воскликнул кто-то из стоявших поближе. Затем и все мы закричали то же. Только Кнеслу было не до шуток (на его икре остались хорошо заметные отпечатки мелких острых зубов). Местный судья все видел, но, не поняв, о чем мы кричим, растерялся. На его груди красовалась эмблема ФИФА, но он вел себя как свой, «домашний» арбитр: развел руки в стороны, показав, что ничего не произошло и что игру можно продолжать. Матч закончился в дружеской обстановке…

В канун Нового года в первой половине дня мы играли в Рангуне, столице Бирмы, против местных юниоров. Выиграли — 4:0. Вечером все получили приглашение в наше посольство. Там, однако, не оказалось стольких мест для гостей, и мы сидели, где кому пришлось. Настроение было куда более приподнятым, чем в сочельник: ведь поездка приближалась к концу. Я и потом не раз убеждался, что в длительных «гастролях» нет ничего хорошего: разлука с семьей и с домашним очагом, выход из привычной повседневной колеи, переезды и все остальное настолько влияет на психику футболиста, что ему потом трудно собраться на игру. Наилучший вариант — приехать за день до матча, отыграть, выспаться и вернуться домой.

В Бирме нам предстояло провести только две встречи. Выиграли обе — 9:0 и 3:1. Но самым приятным во всей поездке стало приземление нашего самолета на Рузинском аэродроме: родной дом не заменит ничто!

Сразу же отправился в Штернберк. Матери из карманных денег купил часы, а бабушке — пеструю восточную ткань на платье. Спрятать под рождественское дерево эти подарки я, однако, не мог: на крещение елку у нас уже разбирают.

Рудольф Кучера

Для футбола эта поездка значила не так уж много. Вероятно, мы укрепили престиж страны, хотя за исключением поляков, венгров и советской команды пришлось иметь дело с весьма слабыми соперниками.

Во время поездки я много стоял в воротах (Вейвода сдержал слово): в отдельных встречах отыгрывал от свистка до свистка, в некоторых выходил на замену. И на поле и за его пределами сблизился с партнерами, привык к взаимодействию с защитой. Теперь мы понимали друг друга с полуслова. На Дальнем Востоке у меня появилось второе имя, которое с тех пор за мной так и закрепилось. Сейчас уже и не вспомню, кто меня так назвал первый, то ли Недорост, то ли Елинек. Они толком не знали мое имя, данное от рождения (одни называли меня Иво, другие — Иван), а в итоге я «приобрел» вариант имени, в котором основой стала фамилия, только слегка переиначенная.

— Витя! — обращались ко мне. — Витя, взял!

Ко мне стали так обращаться и в сборной. Но все это случилось позже. Пока же я сидел на скамейке запасных в «Дукле», проводившей тем временем важные матчи. Дважды подряд мой клуб выигрывал Американский кубок, после чего приобрел мировое признание. Весной 1963-го команда дошла до четвертьфинала Кубка европейских чемпионов, где жребий свел ее с «Бенфикой» (Лиссабон). Только португальцам удалось вывести «Дуклу» из розыгрыша. Следующий сезон — и вновь «Дукла» в четвертьфинале самого престижного турнира клубных команд континента. Вот почему Вейвода настаивал в дальневосточном турне на тщательной подготовке, хотя и не все шло гладко: по возвращении предстоял тяжелый матч с чемпионом ФРГ «Боруссией» (Дортмунд).

В четвертьфинал «Дукла» вышла, взяв верх над «Гурником» (Забже). Проиграв в Хоршове — 0:2, она сумела выиграть на «Юлиске» более убедительно, чем это сделал на своем поле соперник, — 4:1. Удачно сыграла вся команда, но в первую очередь Рудольф Кучера. С его участием было забито два гола (один — лично им после паса Масопуста, а второй — с его подачи, посланной пяткой. Мяч влетел от ноги Пепика). Много хлопот доставил он на протяжении почти всей встречи польской защите, запутав ее в буквальном и переносном смысле слова. Соперники просто не знали, что с ним делать. За восемь минут до финального свистка, когда судьба встречи была решена, Кучеру… унесли с поля без сознания. Доктор Топинка шел рядом с носилками и поддерживал руками запрокинутую голову Рудольфа. Помню все хорошо, словно случившееся вчера. Это был большой футбольный день Кучеры. И, к сожалению, последний для него матч. Вернувшись из поездки на Дальний Восток, мы об этом еще не знали. Не знал и он сам. Нам лишь сообщили, что травма тяжелее, чем казалась вначале, и требует дальнейшего лечения. Только позднее обнаружилась правда, печальная для нас, его товарищей, для всего нашего футбола, но прежде всего для него самого.

В газетах писали, будто в конце концов к лучшему для Кучеры, что он в силу обстоятельств ушел из футбола на вершине славы, ибо «еще неизвестно, что ждало его впереди». Намекали, что, с учетом его характера и образа жизни, все могло кончиться не лучшим образом.

Такие комментарии я не понимал. Не разделяю и теперь. Какое к черту «к лучшему», когда тяжелая травма заставляет человека бросить любимое занятие, ради которого он, можно смело сказать, жил; когда должен расстаться с делом жизни намного раньше, чем это потребует неумолимый бег времени.

Такие мнения появлялись потому, что Руда отличался от большинства футболистов экстра-класса того времени. Он не укладывался в представление о классном мастере, бытовавшее у околофутбольных деятелей. Мне это бросилось в глаза сразу после прихода в «Дуклу». В то время как остальные внимательно слушали Вейводу, Кучера был занят чем-то своим. Видя это, сердился Вейвода. Не одобряли поведение товарища и партнеры. В то время как старшие одноклубники и многоопытные мастера в матчах и на тренировках себя не щадили, все выдавая на-гора, он демонстрировал завидное спокойствие и не особенно усердствовал. В те годы в «Дукле» подобралась когорта незаурядных футболистов — спортсменов с бойцовским характером, неутомимых в тренировке. Такие сходятся примерно раз в двадцать-тридцать лет, и то если все условия благоприятствуют (не только материальные, но и условия для тренировки).

Бойцовскими качествами Кучера не обладал. Мастером, однако, был. И большим. Горел и светился. Мог повести за собой, но мог и разочаровать. В Америке его носили на руках. Всюду мелькали его фотографии как короля бомбардиров, а «Дуклу» даже называли в печати «Кучера энд хиз бойз» [3]. Но при этом каждый (и он в том числе) знал, что раскрыться ему помогают позиционные действия всей команды, идеальные пасы Масопуста и Боровички, прилежная игра Ваценовского. И Кучера умел выдать идеальный пас. Но больше всего ему удавалось точное и хладнокровное завершение атак, забивание голов. Такая игра получалась у него и в сборной. Но уже в следующем матче он мог не оправдать надежд по всем статьям. Те, кто вчера аплодировал ему и кричал «браво!», сегодня громко свистели.

Нет, на него нельзя было положиться. Никто не знал, как он проявит себя на газоне в той или иной встрече. Говорили, что качество его игры всецело зависит от настроения. Вейводе каждый раз приходилось решать уравнение с одним неизвестным. Но он ни разу не вывел Рудольфа из состава, хотя не раз этим грозил. Нет, Кучера-игрок не отвечал представлениям Вейводы-тренера, но это был футболист, который не в одном матче делал погоду. А Вейвода зарекомендовал себя не просто строгим наставником. Он был большим футбольным специалистом, который все это видел и ценил.

Я не согласен, что Кучера подчинялся настроению. Скорее, всем его качествам недоставало… воли. Милый, склонный к шалости и веселью, раскованный, мне он казался большим ребенком. Мы подружились, едва я появился в «Дукле». Наши шкафчики в раздевалке находились рядом. Он принял меня как еще одного уроженца Моравии в команде — наряду с Плускалом, Кнеслом, Ваценовским, Сурой. Мы и держались-то вместе.

Много раз я парировал удары Кучеры. Он безукоризненно бил с обеих ног, варьируя удары: левой, правой, подряд одной и той же. Относился к той разновидности полевых игроков, которые стараются поражать ворота прицельно, посылая мяч в определенную точку ворот. Иногда он называл такую точку: «девятка» влево, к правой стойке — катящийся, с навеса — резаный за спину… Затем демонстрировал, на что способен: правая штанга, центр перекладины, рикошетом в сетку от левой штанги. Я тоже в долгу не оставался — переставал время от времени ловить мячи, а только говорил, куда они будут влетать после его ударов: над самой штангой, справа рядом, в правую стойку…

Большинство вратарей старается научиться угадывать направления ударов. В играх мы, однако, не доверяем сомнительным мячам и ловим их (если есть возможность).

Руде доставляло удовольствие распорядиться мячом с миллиметровой точностью. И если он был спокоен, в большинстве случаев у него выходило. Показателен третий гол «Гурнику» (Забже), в конечном итоге выбивший польскую команду из дальнейшей борьбы за Кубок. Партнера Кучеры сбили на границе штрафной. Пострадавший хотел пробить штрафной сам, и Кучера приготовил партнеру мяч для удара. В тот же момент обратил внимание, что крайний в «стенке» соперник стоит в плоскости штанги. Тогда Кучера попросил у товарища разрешение пробить самому: проникся стопроцентной уверенностью, что если слегка пробьет внутренней частью подъема, то мяч облетит крайнего в «стенке» и от штанги отскочит в ворота. Так оно и случилось! В отработке сольных номеров — мы называем так ситуации, когда игрок выходит один на один с вратарем, — Кучера наряду с Масопустом показывал наилучшие результаты: не раз добивался успеха в девяти сольных проходах из десяти. Худший для него вариант — «пятьдесят на пятьдесят». Не раз он вообще отбивал у меня охоту к футболу. Однажды применил против меня два обманных движения подряд. Я бросился за мячом, упал, снова встал, а он спокойно «чиркнул» пяточкой, даже не проследив за мячом. Так же хладнокровно, будто ничего и никого вокруг на поле, вел он себя в пределах штрафной и в матчах, хотя в такой «оживленной» обстановке нервы гудят, как провода, а кровь стучит в жилах, словно пытаясь вырваться наружу: ведь речь идет о голе!

Здесь уже становилась оружием его флегматичность. Ведь и искушенные бойцы нередко на подступах к воротам впадают в панику или излишне суетятся. На Рудольфа это не распространялось. Вратари от него стонали. Не раз он просто выставлял их в смешном виде. Часто не верилось глазам: финт, другой, пятка, носок, один обороняющийся лежит здесь, другой— там, вратарь тоже распластался, а мяч спокойно катится… в незащищенные ворота. Много шансов, конечно, и упускал (это когда соперник не позволял играть, как хотелось Кучере, и отбирал мяч именно в тот единственный момент, когда видел, что Рудольф зазевался). Потом говорили, что Кучера упустил шанс, так как «замастерился». Вполне возможно. И все же в таких ситуациях он чувствовал себя как рыба в воде и чаще всего выходил из них с честью. Умел чем-то пожертвовать ради красоты. И подсыпать соли, если было пресно. Самым красивым голом из всех забитых им считал проведенный в 1961 году в Нитре. Об этом мяче он рассказывал следующее:

— Вратарь Падух выскочил вперед. Я же принял мяч с воздуха. Перевел его через себя пяткой, а другой ногой с лета послал в сетку. Ни Падух, ни защитники так и не поняли, что произошло.

Не все мне в нем нравилось. Например, достойно осуждения пристрастие к курению. «Дукла» была тогда командой некурящих. Только Кучера спокойно дымил в присутствии Вейводы…

Заводной как ребенок — таким остался Руда Кучера и поныне, хотя и расстался с активным футболом. Но, футболист по натуре, он следит за развитием любимой игры, активно болеет за Футбол. Мы по-прежнему друзья, ходим в гости друг к другу.

«Почетная» скамейка запасных

Весь конец 1964-го и первую половину 1965-го я провел в «Дукле» на скамейке запасных. Горькой неудачей обернулся для нас четвертьфинал Кубка европейских чемпионов. Встречаясь с дортмундской «Боруссией», мы проиграли дома — 4:6. Помимо всего прочего, наверняка сказались на результате последствия затяжного турне. Даже победа со счетом 3:1 в ответном матче на поле соперника не реабилитировала нас полностью.

Но в очередном розыгрыше этого Кубка «Дукла» снова сумела выйти в следующий круг, взяв верх над «неудобным» «Гурником» (Забже). С этой командой нас связывали довольно неприятные воспоминания. Хотя на своем поле мы выиграли — 4:1, в гостях капитулировали — 0:3. Решающий матч на нейтральном поле (в Дуйсбурге) и после 30 дополнительных минут подтверждал равенство сил на поле — 0:0. Листок с надписью «зигер» (то есть «победитель») вытащил из руки судьи Шуленбурга не польский капитан Поль, а наш Пепик Масопуст. У него была легкая рука. В следующем круге «Дукле» предстояло скрестить оружие с одним из самых именитых клубов Европы — мадридским «Реалом». Мы испытывали большую радость. «Дукла» будет играть против команды, побеждавшей в Кубке шесть раз (из них пять — подряд)! Матч в Мадриде «Дукла» крупно проиграла (0:4), у себя на Страгове свела лишь вничью (2:2), но уже сам по себе матч против «Реала» — большое событие.

За всем этим я наблюдал со смешанными чувствами. Сидеть на скамейке запасных — удовольствие ниже среднего. Тренироваться с полной отдачей, настраиваться на игру в каждом матче, но не участвовать в ней — такое придает ощущение никчемности. Конечно, я понимал, что защищать ворота в столь ответственных матчах еще рано. Но ведь и в менее ответственных играх я оставался почти не у дел, хотя был уже не третьим, а вторым вратарем «Дуклы» (Павлиш стал тренером второго состава этого клуба, который под его руководством поднялся до второй лиги), — провел всего два матча в зимнем турнире: кубковый в Пардубице и товарищеский в Мельнике. Это было слишком мало — почти ничего.

В матчах на первенство лиги в 1964 году удалось выступить только дважды (и то лишь потому, что Коуба залечивал травму): весной против градецких футболистов (1:0) и в первой игре осеннего круга — против дебютантов из Отроковиц. Первый блин для футболистов Отроковиц вышел комом — 0:7. Мой же дебют в лиге за «Дуклу» против градчан едва не обернулся катастрофой. Это было 18 апреля, и стоял я на «Юлиске» в тех же воротах, в которых пропустил нелепый гол, когда впервые играл в «Дукле» — против «Банина» (Мост). Игра с градецкой командой не складывалась. В их линии защиты действовали неувядающий Гледик в паре с быстрым, острым Пичманом, а в нападении — Зикан и Таухен. Зикан крутился на подступах к вратарской, появляясь в самых неожиданных местах. Он доставил немало хлопот нашему стопперу Милану Дворжаку. Однажды Дворжак увел у него мяч и откинул его назад, на меня. Дистанция была приличной — метров около тридцати. Бил Милан из неудобного положения — на него наседал Зикан, — и удар вышел сильнее, чем он рассчитывал. Я видел, что мяч идет на одиннадцатиметровую отметку, и вышел вперед. К несчастью, поскользнулся и упал, едва коснувшись мяча. В итоге он перелетел через меня и покатился к воротам. Все замерли в ожидании. Только Зикан предпринял рывок. Но я все же успел оторваться от земли и накрыть мяч у его ног. Если бы в тот момент я допустил «автогол», то наверняка бы расклеился. Теперь же взял себя в руки и до конца матча стоял уверенно. На последней минуте даже помешал сопернику выравнять счет, бросившись в ноги градецкому нападающему, который выходил на ворота один. Об этом эпизоде с похвалой отозвался и «Ческословенски спорт», хотя в заметке было сказано, что мне повезло. Известно, впрочем, что для каждого успешного маневра не обходима и доля везения.

Гол в свои ворота «достался» мне только через год. В товарищеской встрече на Страгове с дебютантом английской высшей лиги — «Нортгемптон таун». Играли в типичный английский футбол — с передачами на фланги и с высокими навесами на штрафную. Нашим специалистам по игре головой, да и мне, работы было по горло. Одну из верховых подач Сватя Плускал принял на грудь и подправил мяч назад, в расчете на вратаря. А меня на привычном месте не оказалось: я в тот момент выбежал на мяч, «продублировал» Сватю, а мяч в итоге оказался… в сетке. К счастью, он не повлиял на судьбу матча.

Вейвода заявлял меня в воротах первого состава, каждый раз взвешивая все «за» и «против». Складывалось впечатление, что доверяет он мне слишком редко. В 1965-м я выступал в течение зимы только в двух тренировочных встречах. В матчах на первенств лиги по-прежнему стоял Павел Коуба. Я занял место в воротах лишь на 70-й минуте игры в Тренчине (когда Коуба вынужденно покинул поле из-за травмы) и в матче с «Богемкой», уже обреченной на расставание с лигой. А то, что моя фамилия в «Ческословенском спорте» была выделена жирным шрифтом (признание удачного выступления. — Прим, перев.), — служило слабым утешением. Равно как и в игре последнего круга в Братиславе со «Слованом» (0:0). И этот матч ровным счетом ничего не решал. Любопытная деталь: на скамейке «Слована» тогда сидел Александр Венцель, дублер Шройфа. Он был моложе на два года. Ни он, ни я не предполагали, что вскоре станем коллегами по сборной.

Я чувствовал себя не у дел. Скамейка запасных изрядно надоела. Правда, на ней находились и другие знаменитости: рядом с опытным, блистательным Иво Урбаном, который четыре раза надевал форму сборной, — Карел Кнесл, Франтишек Веселы, Душан Кабат, Франтишек Илек и я. Четверо из нас пятерых играли за сборную страны. На многообещающем пути в гору Франты Илека стала препятствием тяжелая травма — сложный перелом ноги.

Не один я испытывал неудовлетворенность. Но Вейвода не отступал от своих принципов. На вопрос журналиста, содержавший критический подтекст относительно неиспользованных резервов, ответил прямо:

— Игрок приобретает отличную форму не за месяц и не за год, а по крайней мере за два года.

Не исключено, что тренер был прав. Он — отличный наставник, хотя ко мне (да и не только ко мне) относился, пожалуй, сверх меры строго. Куда бы он ни приходил, добивался больших результатов. Но тогда нам с ним было не сладко. «Коллеги» по скамейке запасных по-своему решали, что им делать дальше. Большинство ушли из команды. И меня обхаживали «послы» разных команд лиги, заводившие соблазнительные разговоры. Но Вейвода отвергал любые условия: не хотел меня отпустить. В одной из газет специально отмечалась парадоксальность ситуации: лучший на данный момент чехословацкий вратарь сидит, словно пришитый, на скаллейке запасных. Но автор, конечно, преувеличивал.

Я не сердился на Вейводу за то, что он предпочитал Коубу. Павел — безукоризненный первый номер, он лучше меня. Но Вейвода отводил мне роль зрителя даже в тех случаях, когда я должен был выйти на поле. Редко ставил меня в ворота не только в тренировочных или товарищеских матчах, но и в первенстве лиги либо в международных встречах, когда исход игры бывал практически решен. Не доверял даже хотя бы за пятнадцать минут до конца, когда мы вели с разрывом в два-три мяча и можно было вполне доверить мне защиту ворот, чтобы набрался опыта, привык к атмосфере больших соревнований (попросту говоря, пообтерся).

Но Вейвода относился к таким тренерам, которые не любят менять вратарей. Он хотел, чтобы на вратарском посту находился надежный человек, чтобы команда не была уязвимей на последнем рубеже и не оглядывалась назад. В защите ворот не допускал никакого риска.

Теперь, на склоне спортивной биографии, у меня совсем иной статус. Когда-то рядом с Коубой на мою долю выпадало немногое. Теперь возле меня простаивает мой младший коллега по «Дукле» Ярослав Нетоличка. Тренируется с полной отдачей; как и я, старательно готовится к каждому матчу. У него есть все данные, он честолюбив, но пока вынужден (по воле тренеров) выступать в роли зрителя. Внешне он спокоен, но я-то знаю, что скрывается за таким спокойствием. Не раз заводил разговор с тренером Йозефом Масопустом о том, чтобы он испробовал дублера. И даже выбирал матчи, в которых он мог бы поставить Ярослава в ворота вместо меня. Масопуст как наставник менее строг по сравнению с Вейводой, но в вопросе о голкипере придерживался той же линии: на замену вратарей соглашался крайне неохотно (в матчах лиги — только в случае моей болезни).

Конечно, как тренер Масопуст находился в ином положении по сравнению с Вейводой. Тогда «Дукла» переживала пору расцвета и очень много матчей решала в свою пользу задолго до финального свистка. Сейчас играем ни шатко ни валко, в большинстве случаев идет борьба за единственный гол, позволяющий выйти вперед или сравнять счет. Так что до последней минуты неясно, на чью сторону склонятся весы.

Так и не знаю до сих пор, был ли прав тогда Вейвода. Но я ходил с опущенной головой. Были минуты, когда просто не мог усидеть на скамейке запасных. При всем при этом до меня дошло мнение Вейводы, что я талант и что со мной связывают надежды. Может быть, он просто берег меня до поры до времени, чтобы я не наделал промахов и не утратил веру в собственные силы? Хотел, чтобы я избежал судьбы стольких восходящих звезд, слишком рано появившихся на футбольном небосклоне и погасших, едва успев засветиться?

Не знаю. Все же, вероятно, Вейвода был ближе к истине, чем я.

Сватоплук Плускал

В моих первых шагах в «Дукле», какими бы тернистыми они мне ни сдавались, большую помощь оказали товарищи по команде. Не только моральную, дружеским отношением, но и чисто игровую, в получении футбольного образования. Как голкипер ближе всего я был к защитникам. Форварды выступали как мои противники, хотя мне и хотелось извлечь для себя максимум пользы от их игры. В задней линии «Дуклы» и сборной страны верховодил Сватоплук Плускал. Когда я начал играть за одну с ним команду, его карьера клонилась к закату. Ему было почти тридцать четыре. Возраст, когда партнеры, соперники, специалисты, журналисты и болельщики осторожно, а то и напрямую поговаривают об уходе. Плускал же с мячом на поле словно не чувствовал возраста, а те, кто его знал, говорили, что он даст очко любому молодому игроку. Наблюдая за ним, я говорил себе: хотел бы иметь такую форму, когда мне стукнет столько же и когда станет вопрос о прощании с большим футболом.

Сватя не обладал особой техникой, фокусов с мячом не проделывал. Сам он в шутку говорил, что для обманного движения ему требуется городская площадь, хотя бы небольшая.

Но не за это ценили Сватоплука в команде. Не знал он равных себе в том, что освоил по-настоящему. Его козырями были идеальная игра в обороне, умение сыграть позиционно, прыгнуть выше соперника и сыграть головой, причем нередко и в атаке. Славился он и отбором мяча. Не боялся упасть и выбить мяч в подкате. Его бедра вечно покрывали ссадины. Не боялся рисковать даже на тренировках. Раскрываясь в подкате, не боялся, что ему наступят на выставленную ногу или прыгнут на него со всего размаха. Другого в такой ситуации могли бы увезти в больницу со сломанной ногой. Сватя же только отряхивался, подпрыгивал на месте и… продолжал играть. Его кости выдерживали все. И сам он был, как сук могучего дерева, опаленного солнцем и ветрами.

Никогда не опускался до игры недозволенной, выходящей за рамки правил. Удивительно, но факт. И пусть не кажется странным, что получил он ран больше, чем «раздал»: ведь каждую атаку встречал с открытым забралом, не уходя в сторону, не отступая. Если нападающий замахивался для удара — не подставлял спину. Принимал мяч на себя, не страшась боли.

Разговаривал мало, держался спокойно. А если что-то говорил, то всегда к месту. Обладал каким-то особым, характерным лишь для него юмором. О хорошем настроении в команде заботились иные весельчаки. Но когда предстоял матч с грозным соперником и смеяться не хотелось (все мысли были заняты поисками «ключиков» к противнику), вдруг Плускал с совершенно серьезной миной заключал:

— Ладно, загоню четыре штучки — и на заслуженный отдых!

К нам, голкиперам, Сватоплук относился как к своим. В игре мы непременно помогали друг другу (а иногда Сватя даже становился… вратарем). В ту пору, когда заменять стражей ворот не разрешалось, он не раз натягивал на футболку свитер и бросался за мячом, как заправский голкипер. Выступал в такой же роли и на тренировках.

В матчах держался хладнокровно, осмотрительно.

В 1964 году мы впервые проводили тренировочную игру (в Карловых Варах) при искусственном освещении. Это была новинка, и не все было отлажено. С непривычки плохо виделось поле и все происходившее на нем. Сватя, успокаивая меня, уверял, что он видит вполне нормально. Вскоре он покинул оборонительную линию и подключился к атаке. Ему в штрафную адресовали невысокий мяч. Трибуны замерли в ожидании — ведь Плускал входил в серебряную команду чилийского первенства мира и был включен в состав символической сборной мира. Мяч, однако, шел ниже головы. Сватя пытался пробить с лета, но промахнулся (даже не задел мяча). Трибуны разочарованно зашумели. Сватя же вернулся на свое место в обороне, а пробегая мимо скамейки, крикнул Вейводе своим громким голосом, который, вероятно, был слышен на трибуне:

— У кого с собой фонарик? Я бы посветил!

Реплику эстрадного конферансье оценили: на трибунах захлопали в ладоши.

Он умел успокаивать команду. И меня как вратаря. Это было аксиомой: через Плускала не прорваться никому. И я, стоя в воротах, не сомневался, что при угловых и навесах в штрафную Сватя сыграет головой безошибочно, если я не сумею принять мяч в верхней точке. Пространство мы делили пополам. Сравняться с ним в игре головой, вероятно, было под силу только Яну Поплухару.

Играя головой, Плускал мог решить и судьбу матча. Если у нападения игра не клеилась, он набегал из глубины поля или незаметно приближался, к штрафной соперника при розыгрыше углового. С разбегу наносил удар головой с такой силой, что позавидовать ему могли бы многие нападающие. Мог пробить по мячу головой и с дальней дистанции (его опасались, даже когда он находился за пределами штрафной). Соперники из других команд знали особенности его игры. Когда он начинал незаметно смещаться к штрафной при угловом, предупреждали: «Смотреть за Плускалом, у него на голове бутсы!»

Опекал его обычно лучший специалист по игре «на верхнем этаже» (а нередко и двое). Держали как могли: блокировали, брали на корпус, хватали за трусы… В раздевалку Сватя возвращался, пошатываясь от усталости, побитый, помятый, как после приличной гулянки.

— Спокойно, спокойно! — слово, которое я чаще всего слышал от него в самых «каверзных» ситуациях.

То же, только по-словацки, говаривал Поплухар — еще один краеугольный камень наших оборонительных порядков.

В полуфинале Кубка Чехословакии 1964 года мы проиграли «Спарте» 0:3. Один гол забили по моей вине. Я выбрасывал мяч на Сватю. Окликнул его. Наверное, неточно выбросил мяч, а он, не увидев, не среагировал. Между тем подбежал Иван Мраз. Мой бросок в ноги противнику запоздал. Я ждал нотаций, которых заслуживал, но все молчали. Тишину нарушил Сватя:

— Не обращай внимания. Такие голы еще будут. Поехали дальше!

После матча попросил меня на полном серьезе:

— Кричи в следующий раз громче. Человек я уже пожилой и слышу не очень…

Никогда не ругал товарища по команде за ошибку, хотя, как известно, сгоряча можно наговорить такое!..

Первый голкипер команды!

Летом 1965 года вместе с «Дуклой» я отправился в большую поездку по трем Америкам — Южной, Центральной и Северной. Больше всего понравилось в Южной. Но об этом позднее. Я выехал в турне в качестве второго вратаря. В том году «Дукла» по итогам первенства страны оказалась лишь на восьмом месте. По сравнению с предыдущим сезоном она здорово сдала. Чемпионские медали уверенно выиграла «Спарта», оторвавшаяся на восемь очков от «серебряного» Прешова. Разрыв же с нами составлял семнадцать очков! В «Спарте» подобрался отличный коллектив.

Особых лавров, равно как и горьких поражений, наша поездка вначале не принесла. В Сантьяго-де-Чили мы одержали верх над сборной Чили (1:0), а в ответном матче уступили, пропустив один мяч и не забив ни одного. В центре внимания находились Масопуст и Плускал, которые три года назад на чемпионате мира получили здесь международное признание и которым чилийцы аплодировали куда больше, чем это делают соотечественники. Отблеск славы падал и на «Дуклу», также пользовавшуюся за границей более высокой репутацией, чем дома. По этому поводу мы не дискутировали— все во главе с Вейводой ломали голову над тем, как отвоевать утраченные позиции и вернуться в элиту чехословацкого футбола. Вейвода, верный своим принципам, продолжал ставить в ворота Павела Коубу, хотя на этот раз иногда давал поиграть и мне (по крайней мере в конце матча).

В ходе американского турне, где-то в Чили или по дороге в Мексику, к нам пришло сообщение из Праги, вызвавшее озабоченность всей команды. Сначала никто не хотел верить, но потом пришло подтверждение. Павел Коуба намерен уйти в «Спарту»! Договорился об этом еще до поездки в Америку и даже успел оформить в Праге заявление о переходе. Разразилась буря. Я уже писал, что Вейвода, в прошлом сам футболист «Спарты», не переносил, когда кто-то, не считаясь с его мнением, вел переговоры за спиной. Как руководитель команды он оказался в малоприятной ситуации. Старался сплотить коллектив, добиться консолидации. Амплуа голкипера придавал особое значение, хотел быть спокоен в этом плане. Если же Коуба уже осенью не будет выступать за «Дуклу», какой смысл был брать его в поездку? Знай об этом Вейвода еще в Праге, он повез бы другого вратаря, на которого наряду со мной мог бы прочно рассчитывать. Логично и естественно. Разделяли эту мысль и те товарищи, которые, как и я, считали, что правила перехода слишком жестки и что в принципе любой игрок должен иметь возможность переходить куда угодно.

Правда, с условием: об этом следует сообщать заблаговременно, а не ставить клуб перед свершившимся фактом. Я разделял такую точку зрения и всегда руководствовался ею (даже когда казалось, что дело обернется не так, как хочется).

Но это уже другой вопрос. С тех пор как Вейвода узнал о переходе Коубы в «Спарту», в ворота он стал ставить меня. Дел хватало по горло. Стоял и против английских профессионалов из Эвертона (мы выиграли — 3:1) и в мексиканской Гвадалахаре, тогда нам совсем незнакомой. Именно здесь через пять лет чехословацкий футбол приобретет сомнительную славу. Есть и моя доля в этом приобретении. Тогда с «Дуклой» мы побывали и в Мехико, куда по прошествии пяти лет дорога для нас уже закроется. Но пока мы играли лишь товарищеский матч с бразильским клубом «Америка». И победили — 2:0.

Я не собирался упустить неожиданно выпавший шанс. Старался — и получалось. Тренеры и партнеры были довольны. Там, в Америке, я стал первым голкипером «Дуклы». За неполных два месяца, до истечения двухлетного срока, который, как считал Вейвода, необходим вратарю, чтобы стать зрелым мастером.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

С осеннего круга сезона 1965 года я начал стабильно выступать за «Дуклу» по первой лиге в качестве первого вратаря. Мое место на скамейке запасных занял Антон Флешар, пришедший из армии.

Мне исполнилось двадцать три, я чувствовал себя в форме. Впрочем, понятие «в форме» не вполне правильное. Я чувствовал, что созрел для игры по большому счету. Излишней самоуверенностью не страдал, но знал: кое-что умею и готов свои способности проявить. Более того, я достиг такой кондиции, когда говорят: «все ясно — человек застоялся». Играл с огромной охотой, с огоньком. На мяч шел с неуемной энергией, словно хищник, преграждая мячу путь в ворота. Я переживал прекрасную, счастливую пору своей жизни.

«Дукла» в те годы оставалась классной командой, но былую уверенность растеряла и выступала ниже прежнего уровня. От нас ушел Боровичка, покинул футбол Кучера. Все реже появлялся в оборонительной линии Шафранек. В четвертом круге в Теплицах получил серьезную травму и практически выбыл до осени Плускал. А вскоре в Трнаве та же участь постигла Ладислава Новака. Состав менялся на ходу, и в игре то и дело наступали сбои. Нагрузка на голкипера заметно возросла.

— Зато быстрее прибавишь, — говорили мне более опытные партнеры.

Спортивная пресса хвалила меня за уверенную, надежную игру. «Ческословенски спорт» в списках составов, как правило, выделял мою фамилию жирным шрифтом, что означало высокий уровень игры, мою принадлежность к ведущим футболистам команды. Нередко я попадал и в «команду круга», составлявшуюся ведущей спортивной газетой страны по итогам выступлений клубов в разных городах. Когда же затем подвели окончательные результаты осеннего круга, выяснилось, что среди вратарей лиги я набрал наибольшее число очков и попал в состав «команды лиги» (неофициальной сборной). Знаю, что это не очень точная «классификация»: сведения с разных стадионов присылают разные люди, в основе подсчета — субъективные оценки (кто-то кому-то нравится больше, другому — меньше), но определенным мерилом она все же служит. Кроме того, «команду лиги» можно считать выражением мнения болельщиков, которое нельзя недооценивать, ибо оно часто влияет и на характер выступлений критиков-специалистов.

Лестных слов от Вейводы я не слышал. Но он не хвалил никого. Похвалой было… отсутствие упреков. В таком случае никто не сомневался: все в порядке, как и должно быть.

В конце сезона со мной несколько раз беседовал тренер сборной Ян Марко. Он сказал, что наблюдает за моей игрой. Сохраню позиции — попробует меня и, не исключено, поставит в команду в будущем году. Наверняка обо мне говорил и с Вейводой, мнение которого всегда имело вес.

В тот год национальная команда переживала очевидный кризис. Обладатели серебряных медалей, завоеванных в Чили-62 (по крайней мере старшие из них), один за другим заканчивали выступления и покидали команду. Наша сборная завязла в отборочной группе и не попала в финал очередного первенства мира (1966 года). После успеха в Чили это было горьким разочарованием. Новый наставник сборной — Марко решил значительно омолодить состав. Раз уж дорога в Англию закрыта, пускай заново сформируется коллектив и подготовится так, чтобы стать участником мирового чемпионата в Мексике в 1970 году.

Накануне первой международной встречи 1966 года — товарищеского матча со сборной СССР — Марко включил меня в расширенный состав подопечных. Вратарей было двое — Александр Венцель и я. Как я понимал, Венцель — первый, второй — я. Когда закончил выступления Шройф, оставшиеся отборочные матчи доигрывал Шаня. Дома мы взяли верх над сборными Румынии и Турции (с одинаковым счетом — 3:1), в Стамбуле нанесли разгромное сухое поражение туркам (6:0), но в Португалии не сумели забить ни гола, хотя и сами не пропустили (0:0). Осечка в Братиславе дала себя знать: мы выбыли из розыгрыша, а путевку в Англию получила сборная Португалии.

Перед матчем со сборной Советского Союза я участвовал в первых сборах национальной команды в Стара-Болеславе. Уже там Марко дал понять, что не делит вратарей на первых и вторых. Он сказал, что ему нужны по крайней мере два совершенно равноценных партнера. Ну а Венцель, обладавший форой в четыре матча, отнесся ко мне дружески, как коллега к коллеге, как к равному себе. Мы уже знали друг друга по матчам лиги. Теперь же сошлись близко. Эти товарищеские отношения сохранялись потом долгие годы, проведенные на общем вратарском посту. На нас ни разу не упала тень соперничества или зависти. Мы шли навстречу друг другу, относились один к другому доброжелательно, с симпатией. Понимали, что тренер выберет из нас того, кто будет в данный момент в лучшей форме.

В тренировочных матчах играть давали обоим. Как с «Богемкой», так и с Яблонцем каждый из нас стоял по тайму. Тренер остался доволен моим коллегой и мною. А в газетах после матча с «Богемкой» даже написали, что из всей сборной хорошее впечатление оставили только… оба вратаря.

Как и ожидалось, в матче против сборной СССР место в воротах занял Венцель. Как всегда, я начинал на скамейке запасных. Но та встреча запомнилась не столько начинавшим ее составом, сколько игрой тех, кто выходил на поле в форме сборной последний раз.

Йозеф Масопуст

Для него тот матч за сборную был 63-м. Чаще выступали на этом уровне только Ладислав Новак и Франтишек Планичка. Масопусту исполнилось 35. Но я не сказал бы, что его час пробил. «За Дуклу» он играл еще два года. И как играл! А впоследствии (с соответствующего разрешения руководства нашего футбола) стал диспетчером выступавшего во второй лиге бельгийского клуба «Кроссинг клаб», в котором занимал место левого полузащитника. Переходом в высшую лигу этот клуб во многом обязан Масопусту. Йозеф покинул сборную не только на вершине славы, но и в расцвете творческих способностей.

Он был уже известным, — можно сказать, не преувеличивая, самым известным из футболистов Чехословакии, когда состоялось наше знакомство. О том, как Масопуст заступился за меня в момент, когда я выслушивал «лекцию» Вейводы за злополучный гол в моем первом матче за «Дуклу», вы уже знаете. Но это не был рыцарский поступок человека, который может себе такое позволить. Не было в заступничестве ни тени покровительства: как и ко мне, Масопуст относился ко всем молодым игрокам, приходившим со временем в «Дуклу» на вакантные места. Он держался совершенно естественно, будучи таким от природы. Мои слова могут подтвердить все тогдашние «первогодки», особенно Гонза Гелета, которому — в интересах команды — Масопуст, истинный товарищ, уступил свое место на левом краю полузащиты, заняв позицию чуть впереди, в центре нападения, откуда направлял игру молодых и новичков.

Большую роль сыграл Масопуст и в моем становлении на вратарском поприще. Серьезным отношением к тренировке и тем значением, которое он придавал спортивной подготовке. Своим — особым, цельным — отношением к футболу, который для Йозефа не только был большим и трудным делом, но всегда оставался и просто игрой. И в среднем возрасте и постарше сохранял Масопуст черту мальчишки, которому гонять мяч — в радость. Он испытывал удовольствие, когда что-то получалось, но и не делал трагедии, если удавалось не все.

Мы тренировались вместе без малого шесть лет. Почти ежедневно. Я изучил его до мелочей. Пушечным ударом он не обладал (в лиге выступали бомбардиры и поопасней), но бил по мячу и левой, и правой и не испытывал нужды в том, чтобы «пристраивать» мяч к ноге. Но все же главным образом забивал «головой» и за счет умения «перехватить» голкипера. Сближался с вратарем, немного выжидал и дальше действовал в зависимости от реакции стража ворот. Припоминаю, как эту способность Масопуста ставил в пример своим игрокам известный тренер западногерманской сборной — человек огромного опыта Зепп Гербергер. Накануне чемпионата мира 1966 года «Дукла» выступала в роли спарринг-партнера этой команды. В товарищеском матче победа осталась за нами — 2:0. Первый гол — на счету Йозефа. Оказавшись у ворот Тилковского, Пепик замахнулся для удара. Тилковский рассчитывал на пушечный «выстрел» и потому вышел вперед. А мяч в противоположный угол буквально… покатился. И хотя обычно, по словам самого Масопуста, пробитые им мячи едва докатываются до сетки, «цену» они имели (а о некоторых буду вспоминать всегда), конечно, не меньшую, чем те, которые едва не рвали сетку.

В этом плане у него я научился многому. Наибольших результатов он добивался — наряду с Кучерой — в реализации сольных проходов. Для меня стало открытием (отнюдь не из приятных), что часто сам помогаю ему, «позволяя» отгадывать свои действия. Он был верен себе: выжидая, что предпримет вратарь, вынуждал голкипера делать шаг первым. Учась на собственных ошибках и на опыте старших, я тоже решил «не суетиться». По принципу, у кого нервы крепче. И убедился: чем дольше сохраняешь хладнокровие, тем лучше (и самому, и для команды). Шансы на моей стороне, если к решающим действиям форвард приступает сам. Он не может тянуть до бесконечности, особенно когда чувствует за собственной спиной дыхание защитника. А как только нападающий начинает движение, я могу совершить бросок, помешать финту, выставить руку или сыграть ногой и не дать мячу пройти рядом с собой. То, что я «кое-чему научился», признал впоследствии и сам Масопуст, вероятно, даже не подозревая, кто был моим главным учителем. В беседе со спортивными журналистами он сказал обо мне:

— Большинство вратарей падает слишком рано, что облегчает задачу бомбардиров (они могут спокойно прицелиться). Что же касается Вити, то он, оттягивая падение до последней секунды, сбивает бьющего с толку и получает возможность броситься под удар, парировать мяч или накрыть его даже в такой ситуации, которая другим представляется безнадежной.

На первых порах я явно перебарщивал. Мне казалось, что все зависит от того, как скоро я среагирую на финт атакующего. В 1964 году во время тренировки я бросился Масопусту в ноги очертя голову, обрушив на его ступню весь свой вес. Доставил сопернику сильную боль, повредил мелкие кости в подъеме и примерно на три месяца вывел его из игры (само собой разумеется, не умышленно так получилось). Йозеф, кажется, имел все основания осерчать на меня. Но злился не он, а… Вейвода, заметивший не без досады, что «еще не играю за команду, но уже вывожу из строя ключевого игрока». Масопуст же сказал, что он сторонник максимального приближения условий тренировок к боевым, какие могут складываться в матчах, и что в полученной им травме нет ни толики моей вины, ибо эта травма — типичный несчастный случай.

Он с удовольствием забивал голы, хотя и не был прирожденным бомбардиром и это не входило в его главные функции. Кроме того, Пепик принадлежал к той немногочисленной (и жаль, что их не так много, как хотелось бы) категории футболистов, которые направляют мяч в определенную точку в ворота, а не стремятся попасть в них вообще. Он радовался, когда замысел удавался. Выполняя на поле разнообразные задачи, не забывал основную, лежащую в основе футбола как игры — забивать. Что и делал многократно. В большинстве это были решающие мячи в самых ответственных матчах. В его годы еще не стало правилом, чтобы хавбек даже выходил на ударную позицию (не говоря о том, чтобы забивал). Масопуст же обладал счастливым даром делать рывки в наиболее нужные моменты и выходить на свободные участки поля, на какое-то время оказываясь «лишним» (без опеки). Именно при таких обстоятельствах он забил редкий по красоте гол бразильцам в финале первенства мира в Чили.

Вначале Йозеф больше действовал в обороне. По мере того как он становился диспетчером команды, Плускал оттягивался назад, а Масопуст все чаще выходил вперед. Вместе с Боровинкой или Квашняком он доминировал в центре поля. Но и это не вполне точно. Точнее — Пепик появлялся всюду, играл от одной линии ворот до другой. Запасом сил обладал неисчерпаемым, пробегал за матч больше всех, постоянно был в игре — с мячом или без него. Мог играть на любом месте. Уже в то время демонстрировал игру, названную впоследствии тотальным футболом. И в свои тридцать пять бегал больше товарищей по команде, моложе его лет на пятнадцать.

Он то и дело устремлялся к воротам противника, и, вероятно, поэтому его упрекали, что он забывает про оборону. Я стоял за ним не менее чем в сотне матчей, но не помню ни одного, в котором пропустил бы гол из-за того, что Йозеф пренебрег своими задачами в обороне. Конечно, он не был таким ярко выраженным стоппером, каким был, скажем, Плускал. Его козыри в защите — отработанная позиционная игра, способность разгадать замысел противника и переместиться именно в то место, где тот собирается предпринять маневр. Вот почему именно Пепик овладевал уймой на первый взгляд «потерянных» мячей. Вот почему именно к нему как бы катились такие мячи сами, причем катились после паса… соперника. Чтобы также получалось и у других, им надо «просто» научиться разгадывать действия соперника так, как умел их разгадывать Йозеф. Игра его в линии защиты всегда оставляла ощущение легкости и непринужденности.

Поручить «лишь» персональную опеку противника, хотя бы и самого опасного, — этого для Масопуста было бы слишком мало, Десятки раз он образцово справлялся с задачами и посложнее: рядом с такими блестящими беками, как Плускал, Новак и Поплухар, мог взять на себя конструктивную игру. Вовсе не хочу обидеть защитников (мы, вратари, зависим от них, и, учитывая специфику нашей «работы», больше всего именно в них нуждаемся), но из всех достоинств футболиста больше всего ценю дирижерские способности — умение творить игру. Масопуст не знал себе равных ни как тактик, ни как стратег. Прекрасно понимая игру, обладал уникальной способностью видеть поле и делать точные пасы. Недаром бомбардиров сборной всегда волновал вопрос: выйдет ли на поле Масопуст? Его игра ласкала взор болельщика, восхищала красотой. Повсюду за границей, где выступали мы вместе и где болельщики не были настроены предвзято, в его адрес неслись овации. Причем за рубежом Йозефу аплодировали даже больше, чем дома.

Одной из предпосылок, позволявших ему дирижировать игрой, была великолепная техника. Он мог делать с мячом все, что хотел, обеими ногами и, как казалось, с закрытыми глазами принять и обработать любую передачу. Из всех футболистов, с которыми я играл, только он не боялся подобрать мяч в любой точке поля — в центральном круге, равно как и у флажка на угловой отметке или на линии собственных ворот, когда на него буквально наседали двое нападающих. Никогда не впадал в панику, но в любой момент знал, как распорядиться мячом. Для меня в воротах это было особенно важно: после приема мяча не приходилось, вводя его в игру, кого-то заставлять подойти ближе или открыться. Большинство игроков еще переживали предыдущий эпизод (нападающий держался за голову, испытывая чувство досады; защитник недоумевал, как у него под носом удалось проскользнуть подопечному), а Масопуст как ни в чем не бывало продолжал игру: успевал открыться у боковой или, набрав скорость, уходил на свободное место вперед. Мне не приходилось искать глазами, кому направить мяч. Достаточно было бросить взгляд на Йозефа. Пепик не кричал, не поднимал руку — просто ждал, когда я направлю ему мяч. Через него чаще всего зарождались наши быстрые, неожиданные для соперника контратаки.

Подобно другим искусным мастерам и разыгрывающим Масопуст обладал прекрасным периферическим зрением. Берусь утверждать, что это одна из редкостей, которой в футболе научиться невозможно. Человек должен родиться с такими задатками. Такой иг-рок ведет мяч вслепую (видит его боковым зрением) и с поднятой головой следит за перемещениями партнеров с обеих сторон. Или смотрит на мяч, но видит и товарищей. Соперников и вратарей такой игрок сильно нервирует: никто не знает, чего от него ждать — неожиданной передачи до замыкающей позиции или обманного движения, неожиданного удара или быстрого рывка в штрафную… Хорошо известный противнику масопустовский «слалом» был возможен еще и потому, что Пепик… гипнотизировал противника взглядом. Готовился к одному, а делал другое. Смотрел в одну сторону, а шел в противоположную. В этом и проявлялся признанный мастер. Сколько раз мне казалось, что глаза у него и спереди и сзади…

В том, что именно он был нашим лучшим послевоенным футболистом, наверное, сомневаться не приходится. Знаю: не стоит сравнивать футболистов разных поколений (футбол не стоит на месте и, стремительно развиваясь в ногу со временем, предъявляет игрокам все большие требования). Но, наверное, все же имею право высказать личное мнение: для меня Йозеф Масопуст был и остается лучшим нашим футболистом всех времен.

Учусь в Англии

Закончив выступления в осеннем круге первенства лиги 1965 года, «Дукла» отправилась в турне в Англию и Шотландию. Большого значения эта поездка не имела, мы провели всего лишь серию товарищеских встреч ради спорта в чистом виде. Однако для меня (а быть может, и для команды) поездка сыграла большую роль.

Игрой руководил новый тренер: Вейводу сменил на этом руководящем посту Мусил. Он не ослабил требований по сравнению с предшественником. Осенний круг мы закончили на шестом месте, отставая от лидеров — «Спарты» и «Славии» — на семь очков. Футболисты теряли веру в свои силы, настроение было ниже среднего.

В Англии команде удалось собраться. Здесь вызвал восхищение Масопуст. После болезни (следствия травмы) обрел прежнюю форму Ладя Новак. Разыгрался Гелета. Отлично вписался в коллектив быстрый и умный Станислав Штрунц. Мы добились отличных результатов: в Эдинбурге сыграли вничью с командой «Данфермлайн» (2:2), затем нанесли поражение «Дерби Каунти» (2:1). У дублинской «Богемиен» выиграли даже 5:0, у «Гленторана» (Белфаст) — 2:0 и, наконец, у «Ф. К. Сандерленда» — 3:0.

Английские, шотландские и ирландские болельщики, равно как и эксперты, по заслугам оценили нашу игру. Здесь футбол высокого класса не только в знаменитых клубах. И везде хорошо разбирается в игре публика. Видя нас «в деле», хозяева не переставали удивляться по поводу того, что нашей команды не будет в числе финалистов первенства мира, которого с нетерпением ждали задолго до начала. Менеджер «Сандерленда» Мак-Куль сказал о нас:

— Играют хорошо, поют прекрасно, а тренируются с таким же подъемом, как английские профессионалы.

Я обратил особое внимание как раз на последнюю часть его высказывания. У нас о профессиональных футболистах говорили (много) и писали (еще больше) как о могильщиках футбола. Утверждали, что для них не существует ничего, кроме кошелька, что всю игру они подчиняют только цели обогащения («набить кошелек потуже и купюрами посолиднее»), устраивают из матчей спектакли, что деньги их губят и т. д. и т. п.

Конечно, есть и такие профессионалы. Но здесь мы увидели и кое-что иное. Футболисты выходили на поле — и на матчи, и на тренировки — с большим желанием, с настроением именно играть. Само собой, футбол — их работа. Но с одной важной оговоркой: эта работа выполняется безукоризненно, свои деньги они отрабатывают, их труд им по душе и выполняется как самое любимое занятие. Английский и шотландский футбол и вообще футбол островной империи располагает мощной базой в лице многих классных игроков и отличается высоким уровнем. Другая страна, другие нравы, но футбол хороший, и этого не отнимешь. Начиная с той поездки я отношусь к нему с уважением (вот уж поистине: лучше раз увидеть, чем сто — услышать) и против его недооценки или дискредитации по иным, нежели футбольным, соображениям.

На себе испытал, что у футболистов (и в особенности у вратарей) хлеб здесь нелегкий. Играют с полной отдачей, не жалея себя. Излюбленные приемы британцев (я бы сказал, стереотипы) — высокие навесные передачи в штрафную и удары головой. Они заставили попотеть меня и наших специалистов в этом вопросе — Плускала и Чадека. То, что у нас умел разве что только Плускал (и временами кто-нибудь еще), — сильно пробить головой с границы штрафной, тут умели пятеро-шестеро в каждой команде. Удары головой отрабатывают на тренировках (используя облегченные мячи фирмы «Митрэ», которые лучше отскакивают и облегчают такие удары), строят на них игру. У нас и на континенте вообще в большинстве случаев играют адидасовскими мячами. Только на «Богемке» выдают на матчах лиги облегченные английские «Митрэ». К ним необходимо привыкнуть (учитывать большую скорость полета от удара головой). Были случаи, когда я за это на «Богемке» поплатился. И не только я.

Куда жестче, чем у нас, играют тут и во вратарской. Охотники за высокими мячами вовсю используют корпус. Атакуя, резко выходят вперед, моментально стартуют и высоко выпрыгивают. Сколько раз в таком котле голова шла кругом!.. И нередко выходил из этих переделок битым. Здесь так заведено. За нападение на вратаря судья штрафовать не торопится. Но и я действовал с учетом такой специфики. Постепенно привык. Тоже смело выходил вперед и помогал себе корпусом. Научился не только ловить высокие мячи, но (когда это не удавалось) и выбивать их. Прием сомнительных мячей связан с дополнительным риском пропустить гол. Мяч может не удержаться в руках (что всегда приводит к замешательству, а часто — и к взятию ворот). На такой мяч нужно выходить, держа наготове обе кисти, и выбивать его в сторону или далеко в поле.

Более жесткая игра в отношении вратаря меня устраивала. Трудности испытывал только вначале. Нелегко приходилось и арбитрам (за границей такая игра английских футболистов карается, в то время как дома их за аналогичные действия не судят). На этой почве много недоразумений возникло в играх первенства мира 1966 года. И наши судьи в вопросе об игре против вратаря чрезвычайно педантичны. Слишком заботливы по отношению к голкиперу. Они трактуют как нарушение правил чуть более жесткую игру и даже дозволенное теми же правилами нападение (имею в виду игру жесткую, но вовсе не грубую).

Размышляя о дуэлях с британскими игроками на «верхних этажах», я пришел к выводу, что они играют жестко, мужественно, но вполне корректно. У них такие дуэли наиграны, для любого игрока привычны. Иногда это выглядит (чисто зрительно) опасным, на деле же никому ничем не грозит, даже если выставляется колено или локоть, весьма напоминающие «приемы» в матчах на наших полях. В этом смысле на британских футболистов можно положиться. В единоборствах с вратарем они действуют жестко, но по-джентльменски. Лишь упорные и боевитые шотландцы иногда могут переусердствовать, хотя и у них не довелось мне видеть намеренное нападение на вратаря с целью нанесения травмы. Просто хорошенько снимают с него стружку, пытаясь отбить охоту вступать в единоборства в дальнейшем. Но никто никогда не держал меня за футболку и за бока, чтобы помешать прыжку.

Мы — чемпионы лиги!

Боевой настрой и форму, приобретенную в Англии, мы сохранили и в весеннем круге первенства лиги. Неуклонно сокращая отрыв от «Спарты» и от «Славии» в семь очков, наконец сумели добиться того, на что и не рассчитывали: в последнем круге догнали обоих лидеров, а по числу забитых мячей даже вышли вперед. В нашу пользу говорили и соотношение голов и результаты «междоусобных» встреч. Единственный раз за весь сезон, зато уже окончательно, «Дукла» возглавила таблицу и… стала чемпионом лиги 1965–1966 годов! Радость победы переполняла нас. Твердо в ее возможность верил, вероятно, лишь тренер Мусил. В беседах с нами он не уставал призывать: играйте до последнего! И я имел полное право утверждать, что внес лепту в успех команды: отстоял в воротах все двадцать шесть матчей первенства лиги, пропустив всего двадцать три мяча. Само собой, что эти «минус двадцать три» не только на моей совести. На два мяча меньше пропустила лишь занявшая пятое место команда Тренчина, ворота которой тогда блестяще защищал Ригошек.

В течение всей весны, как и осенью, в «Ческословенском спорте» я фигурировал в составе «команды круга». Оставался голкипером этой неофициальной сборной и после подведения окончательных итогов. «Ческословенски спорт» в обзоре итогов чемпионата отметил высокий класс вратарей нашей лиги, их надежность (вероятно, традиционную в футболе ЧССР), Поиск хороших вратарей никогда не составлял для нас проблемы, как, например, для наших соседей-соперников венгров.

Вот строки из «Ческословенского спорта» обо мне: «У Виктора из «Дуклы» есть один плюс по сравнению с его коллегами — стражами ворот. Он смело выходит навстречу мячу. Обладает без преувеличения спринтерским стартом, реакцией, умением выйти в нужный момент. Сколько раз таким образом он отстаивал неприкосновенность своих ворот!»

Такие оценки окрыляли. Доставляло радость и то, что совершенствовать игру в этом плане меня учил и наставник сборной — Марко. Он сознательно отрабатывал игру на выходах. Опыт, накопленный на тренировках, не раз выручал, когда с глазу на глаз со мною выходили такие асы футбола, как Масопуст, Боровичка и Кучера. Понял я, что если и должен преградить путь мячу выходом вперед, то делать это следует быстро и решительно. И потому старался вылетать навстречу атакующему как молния. На форварда это действует и психологически. Менее опытный стушуется и потеряет самообладание. Но и стреляный, вынужденный быстро принимать решение, иногда теряет мяч или допускает неточность.

В свое время меня от такого приема удерживали неудачи, неверие в успех маневра. Но затем я все-таки вошел во вкус. Когда нападающий выходит один на один с вратарем, публика уверена — будет гол. Если мяч не забит, всегда вина ложится на форварда, «непростительно упустившего верный шанс». С голкипера же взятки гладки: считается само собой понятным, что его переиграли. С моей же точки зрения, шансы и нападающего и вратаря в таких ситуациях одинаковы. Если голкипер остается на линии, забить ему мяч с близкого расстояния форварду труда не составляет: футбольные ворота большие. Выбегая навстречу атакующему, вратарь как бы уменьшает ширину ворот.

Я убедился на личном опыте, что лучше всего постараться хотя бы визуально закрыть нападающему как можно большую ширину ворот: расставить руки и развести ноги, имитируя… паука. Велик при этом риск пропустить нелепый гол (между ног), но редкий нападающий сознательно решится на такой удар. Это — игра случая, результат ошибки, коварного отскока мяча. Впрочем, всегда остается шанс успеть подыграть себе ногой, изменить направление полета мяча.

Быстрый, энергичный выход вратаря позволяет ему в большинстве случаев отбить у нападающего охоту делать обманное движение. Но если форвард все-таки прибегнет к финту, можно сделать выпад в попытке помешать атакующему. И вовсе не обязательно, что все получится у форварда в соответствии с замыслом. Он может замешкаться, потерять время и в конце концов ошибиться. В дело иногда вмешивается и случайность. Она, как правило, против атакующего. Нередко мяч задевает за кочку и не ложится под удар. Бывают и другие неожиданности (владеющего мячом может догнать защитник. Наконец, форвард может оказаться не под тем углом — в положении, неудобном для удара). Если меня обводят и я не достаю до мяча, то падать себе не разрешаю. Слежу за тем, чтобы находиться на одной прямой между воротами и мячом. Любой иной угол (не прямой) повышает мои шансы.

Форвард, конечно, в большинстве случаев, когда перед ним вырастает вратарь, пытается послать мяч за спину голкиперу или «пробить» стража ворот. От мяча, летящего после точного удара вне пределов досягаемости вратаря, защиты нет. Но чем ближе голкипер к нападающему, тем больше сужается для форварда створ ворот. Он может упустить решающий момент. Кроме того, на него действуют расставленные в стороны руки и ноги — позиция паука. Большие ворота для атакующего сужаются до нескольких доступных точек сверху и снизу. Пробьет в одну из них точно — спасения нет. Выходом вперед я вынуждаю его именно к такому шагу, потому что, с его точки зрения, в данный момент это самое правильное и самое надежное решение. Теперь все зависит от моей реакции, от небольшой неточности бьющего, а часто и вовсе от случая. Я должен пускать в ход руки, ноги, корпус, голову — все, что ближе всего к мячу. Это не очень зрелищно и не вызывает восхищения болельщиков. Но ведь задача вратаря — не пропустить гол — не всегда в унисон с эстетичностью зрелища.

Сколько раз в таких ситуациях приходилось быть грушей для битья — принимать удары в живот или в другие болезненные места. Но вратарь не смеет себя жалеть. Не раз я отбивал мяч или изменял направление его полета ступней, коленом, бедром, локтем, плечом, грудью, головой — практически любой частью тела. Это считается курьезами. На другой день непременно хотя бы в одной газете можно было прочесть (и разглядеть усмешку между строк), что Виктор, защищая ворота, «пустил в ход даже ногу или голову». Но я горжусь, когда такое удается. В критический момент любая часть тела служит главной цели голкипера. Весь корпус — с головы до ног.

Повторюсь: мне даже нравились такие ситуации. Пока мяч был в движении, у меня оставались шансы даже в, казалось бы, безвыходном положении. Каждый раз случалось по-иному: ведь вариантам нашей игры несть числа. В этом, собственно, и прелесть футбола. Чего я не любил, так это статичных ситуаций: штрафных, пенальти (что касается 11-метровых, то пылкой любви к ним, вероятно, не испытывал ни один голкипер мира), когда нападающий может бить по лежащему мячу спокойно и точно. Я тоже обязан стоять — не могу ни идти навстречу, ни вступать в единоборство с соперником, а при пенальти до удара не имею права сдвинуться ни на сантиметр. Мне казалось это неравноправием. Я порядочно пропускал со штрафных и пенальти. Со временем это заставило основательно призадуматься и попытаться раскусить и такой орешек.

В гости к чемпионам мира

Сразу по завершении первенства лиги нашей сборной предстояло ехать в Бразилию. Я не проявлял к этому турне особого интереса, узнал о поездке из газет. И вдруг словно гром среди ясного неба: в списке кандидатов рядом с фамилией Венцеля — и моя. А третий вратарь вообще не заявлен.

Футбольный мир в то время был охвачен подготовкой к первенству мира в Англии. Мы остались за бортом. Конечно, Чехословакию продолжал еще окружать ореол славы в футбольном мире, оставшийся от наших предшественников. Особенно в Бразилии: ведь со сборной этой страны жребий свел нас в финальном рыцарском турнире предыдущего мирового чемпионата. Там высоко оценили нашу корректную манеру игры. Упорство и силовое давление иных европейских команд (прежде всего — сборных Англии, ФРГ и Италии) бразильцы сочли за грубость, антифутбол. Непосредственно с ним они столкнулись в длительной поездке по Европе. Но вряд ли назовешь выводы южноамериканцев объективными до конца. Так или иначе, последним соперником перед отъездом в Англию они выбрали нас. Для Марко это была возможность проверить команду в боевой обстановке, в двух матчах против первой команды мира!

Дебют в сборной, встречавшейся с командой Советского Союза, премьерой в подлинном смысле я не считал: весь матч провел на скамейке запасных, Я не верил, что попаду в сборную, хотя моя игра в лиге давала моральное право надеяться на это. И вот я лечу со сборной в Бразилию! Просижу ли я и там на скамейке за воротами? Вещи упаковывал словно во сне. Только в Париже почувствовал слабость в коленях, когда Марко сообщил, что и я и Венцель проведем по матчу.

Я был в смятении. Оставаться на лавочке за воротами и наблюдать, как борются другие, — этого мне было слишком мало. Но впервые защищать ворота сборной именно против чемпионов мира во главе с черной жемчужиной и королем футбола Пеле казалось другой крайностью. Одно дело взять груз ответственности стража ворот сборной в легком матче (скажем, со сборной Люксембурга): отстоять положенное время, принять два-три мяча, не представляющих особую угрозу, привыкнуть к партнерам и к атмосфере игры — такое, пожалуйста, в самый раз. Но я не мог выбирать противников.

Должен признаться: полет через Атлантику в памяти не отложился. Одолевали одни и те же мысли. Я не мог заснуть. Полет убаюкивал, но мне недоставало соседа по «спальному купе» — Плускал (вот уж кто успокаивал одним своим присутствием!) с нами не летел. Я слегка задремал и только подсознательно, уставший от нервного напряжения, слышал обрывки восклицаний товарищей, которых восхищали голубые воды Атлантики, белые острова и причудливые скалы. Я даже ел через силу. Хотелось только пить, чтобы избавиться от необычной сухости во рту.

Из этого состояния вышел лишь тогда, когда самолет приблизился к побережью Бразилии. Ни до, ни после никогда не видел такой красоты. Один Рио чего стоит! Эффектен подлет к Нью-Йорку: видна статуя Свободы, но еще выше к небу тянутся коробки небоскребов. Кругом все серое, покрытое пылью, задымленное. Рио-де-Жанейро разбросан на холмах, словно вырастающих из моря и покрытых буйной свежей зеленью. Море — голубое, а город отливает белизной. Над ним господствует расположенная на самом высоком холме гигантская статуя Христа с распростертыми руками. Краски яркие, воздух прозрачный. Рио представляется мне (и не только по первому впечатлению) красивейшим городом на свете. Из всех зарубежных городов он произвел на меня наибольшее впечатление.

Уже по дороге с аэродрома, весьма удаленного от города, мы видели то, с чем сталкивались затем на каждом шагу: на любой мало-мальски свободной площадке— стайка ребятишек с мячом. Мяч здесь гоняют с утра до вечера. По всей стране наблюдали мы затем так называемые пляжные чемпионаты. Там одна площадка переходит в другую — и так на километры, до самого горизонта. Это же мы наблюдали и из окон отеля «Ла Плаза», примерно в двухстах метрах от моря, на прославленном пляже «Копакабана». На таких площадках, говорят, начинал и Пеле.

Площадки меньше положенных размеров. Им соответствуют и ворота. Мяч гоняют мальчишки всех цветов кожи: иссиня-черные и шоколадные, смуглые, мулаты и белые. Играют разутыми, бегают неутомимо, ловко перемещаются по песку и обожают выделывать финты и другие фокусы. Равно как и старшие, в том числе лучшие из них. Но и у этих «неохваченных» юных игроков достаточно болельщиков. Зрители располагаются вокруг играющих и живо реагируют на каждую удачу. Более состоятельная публика, раскуривая сигареты, восседает за столиками кафе, проводя время за неправдоподобно маленькими чашечками исключительно крепкого кофе. Говорят, что среди них есть знатоки и скупщики игроков для известных клубов. К их услугам — стихийный рынок молодых талантов, которых могут привлечь и несколько крузейро. Мальчишки в курсе дела. Футбол отвечает их врожденной тяге к игре, но в нем они видят и возможность вырваться из привычного «круга» и подняться по лестнице успеха.

Рио красив, но полон контрастов. Бедные живут в нищете, часто в буквальном смысле под открытым небом, которое тут, впрочем, мирное и теплое.

Я опасался, сумею ли акклиматизироваться: на Дальнем Востоке и в Северной Америке уже приходилось сталкиваться с трудностями в этом плане. Чувствовал себя вялым. Днем хотелось спать, а ночью возвращалась бодрость. Но местный теплый климат оказался подходящим. С удовольствием плавал я в море. Местные жители смотрели на такие купания как на эстрадные номера: для них июньская вода еще холодна. Зато для нас и вода и воздух были в самый раз. Подходило и здешнее питание. Кое-кто из товарищей предпочитал европейскую пищу, которую можно было доставать в дорогих отелях. Что же касается меня, то я ем все, что обычно предлагает местная кухня (исключая, естественно, лягушатину. Даже шикарно приготовленную). Особенно нравилось мне «тропическое блюдо»: ваза, наполненная арбузами, ананасами, апельсинами и бананами. Предлагали еще и фруктовые соки самых разных сортов. Я и дома иногда предпочитаю мясу фрукты.

Все было бы вполне прилично, не будь одного: ради чего мы сюда приехали. В субботу, за день до первой встречи, Марко объявил, что завтра играю я. Не прочитав особой радости на моем лице, он добавил:

— Знаю: крещение нелегкое, но когда-то должно состояться. Тебе выпали бразильцы. Пожалуйста, сохраняй спокойствие. Играй, как в лиге.

Думаю, что от его взгляда не укрылся мой растерянный вид, так как последнюю фразу он повторил (но в новой редакции):

— Оставайся спокойным, сколько сумеешь.

Решил поддержать меня и Гонза Поплухар, старый испытанный боец, спокойный по натуре, отличный парень:

— Не тушуйся. Играть с ними можно. Ведь они тоже всего лишь футболисты. Когда нужно, скажу «Вышел!..», «Взял!..», «Твой!..», «Беру!..» — ну, как обычно.

Боевое крещение: Пеле в главной роли

Еще раньше мы провели тренировку на стадионе «Маракана» на поле чемпионов мира. Много я об этой чудо-арене слышал и читал. Знал, что это самый большой стадион в мире — на двести двадцать тысяч зрителей. Впечатляющее сооружение, одно из самых знаменитых в Рио.

Что касается покрытия, то оно слегка разочаровало. Отнюдь не идеальный газон. Редкая трава, у ворот и на линиях вратарской вытоптана. Да и поверхность не очень ровная. Я подумал, что это стадион типа «Спарты», только крупнее. Но он устроен иначе: вокруг прямоугольного поля нависают круглые трибуны, так что публика находится на приличном расстоянии от середины поля. Трибуны уходят ввысь, напоминают высокий и широкий котел. У кого место на галерке, тот смотрит футбол, как с крыши высотного дома. На наш первый матч — 12 июня — пришло более ста тысяч человек. Самая большая аудитория, перед которой я когда-либо выступал.

Зато таких раздевалок для спортсменов, как на «Маракане», я не видел нигде. Все помещения необычно большие. Комната футболистов напоминала, скорее, небольшую аудиторию (метров двадцать на двадцать). Каждому был выделен шкаф таких габаритов, словно предназначался для кинозвезды с туго набитым гардеробом. Мы же привыкли к металлическим шкафчикам, какие у нас оборудуются в любом предбаннике. Тут для каждого приготовили по креслу и специальному шезлонгу — кровати с прогнутым профилем, рассчитанной на то, чтобы во время отдыха ноги помещались выше головы. По углам в любой момент к вашим услугам — кислородные установки.

Рядом, не меньшая по размерам комната, оборудованная как физкультурный зал. На «Маракане» разминку перед игрой принято делать не на поле, а именно здесь. По соседству с залом — двенадцать или больше душевых кабин (для каждого своя). И столько же мини-бассейнов с горячей водой, в которые (каждый — в свой) погружаются в большинстве случаев после тренировки и после матча. У нас же и в остальной Европе «водные процедуры» принимаются в одном — общем.

На матч мы выходили с настроем на качественную игру, какую только может показать идеальный спарринг-партнер, но в то же время не собирались «выходить за рамки». Марко убедительно просил нас не травмировать противника. Мы и сами знали: выведение из строя Пеле на его родине — нечто большее, чем падение правительства. Бразильские футболисты — любимцы публики в масштабе страны. Это были два их последних матча перед отъездом на чемпионат мира. Там они хотели отстоять титул, завоеванный в Чили, и в третий раз (а значит, навсегда) стать обладателями Золотой Нике. Позже, когда они улетали, мы еще были в Бразилии и видели проводы по телевизору.

Болельщики оказали нам самый теплый прием, когда мы выходили на игру. Даже непривычный по нашим меркам. Раздались аплодисменты из разряда тех, которые у нас классифицируются как бурные и долго не смолкающие. Прошло всего два года после мирового первенства в Чили, и к нашему футболу продолжали относиться с уважением. Здесь, однако, не могли взять в толк, почему в команде нет Масопуста. Каждый расспрашивал о нем, хотел знать, что с ним (вероятно, он был здесь самым популярным из зарубежных игроков). Его имя произносили только уменьшительно — Пепик. Но что было, когда в футболках канареечно-желтого цвета вслед за нами появились бразильцы, — описать невозможно. Поднялась буря, перемешавшая удары в барабан, звуки песен и взрывы петард. Мой взгляд скользнул в поисках Пеле. Но я узнал его лишь по бурному приветствию трибун, когда диктор объявил это имя. Он вышел вперед и поклонился.

Раньше я не видел его игры. Он показался мне не столь высоким, как представлялся в воображении. Но я помнил слова Масопуста о том, что Пеле прыгуч и точно играет головой. Пепик предупреждал, что удержать лучшего футболиста мира, умеющего в игре абсолютно все, чрезвычайно трудно.

Пеле внушал мне страх. Да и вся церемония встречи щекотала нервы: гимны, аплодисменты, рукопожатий капитанов… Я волновался, был растерян и никак не мог собраться. Скорее бы начало матча! Еще лучше — конец!..

Прозвучал свисток шотландского судьи Вебстера. Слава богу! Впрочем, начало — не в нашу пользу: в атаку пошли бразильцы. Расположившись вдоль всей нашей штрафной площадки, искали брешь в обороне. Было такое ощущение, что против нас выступают не одиннадцать, а сто тысяч одиннадцать футболистов. Я перемещался вдоль ворот, выбирал позицию прямо против мяча, выходил вперед и снова возвращался, как того требовала постоянно менявшаяся игровая ситуация. Не мог справиться с нервами. Назрела потребность в каком-либо успешном действии, приеме мяча: без него не приходило спокойствие. Но хозяева не спешили с завершающим ударом. Разыгрывали мяч, как те ребята на пляже: вперед, назад, направо, налево, пяткой, носком… Рывок вперед и неожиданная остановка. Часто — по двое, по трое, словно в ритмическом танце. Рев на трибунах не умолкал.

Я не знал, когда грянет гром. И даже не слышал, когда он грянул. Одного из жонглировавших с мячом на границе вратарской Поплухар прикрыл. Тот продолжал перекидывать мяч с ноги на ногу. Казалось, он готовится сделать пас партнеру. Но это была лишь ловкая имитация: последовал удар с места, почти без замаха. Я среагировал в какую-то долю секунды. Не ожидал, что она окажется достаточной. Удар получился режущий, мяч прошел примерно в метре над землей, рядом с левой штангой. Я бросился, но понял: поздно. Прогнул спину, чтобы удлинить бросок, — все напрасно.

Мяч в сетке, стадион рукоплещет. Лежу на земле и прихожу к выводу: гол — на моей совести. Надо было готовиться к удару, раньше среагировать…

Кто же автор гола? Бьющий не поднял руки, не прыгал от радости, не вбегал в ворота, чтобы снова и снова послать мяч в сетку. Стоял там, откуда ударил. Он просто поднял правую руку. Как гладиатор, знаменующий победу. У него темная кожа на лице. Он поворачивается ко всем четырем трибунам. На спине нарисована «десятка». Пеле! Только после этой «церемонии» он исчез в объятиях товарищей.

Вынимаю мяч из сетки с ужасным настроением (давно такого не помню). Не прошло и десяти минут, как я в воротах сборной, еще ничего не показал, практически не прикоснулся к мячу, а уже достаю его из сетки. Хорошенькое начало, ничего не скажешь!

Но что самое досадное — ведь мог поймать этот мяч. Перевожу взгляд на нашу скамейку. На лице Марко не обнаруживаю выражения упрека. Тренер смотрит себе под ноги, закуривает. Все ясно: заменять меня не собирается. Я должен справиться сам.

Впечатление было такое, что забитый гол разжег аппетиты бразильцев. Они уже не плетут узоры, а идут к моим воротам напрямую. На левом крае в атаку устремился Эду, ему на ход скинул мяч Пеле. Вот уже он вынырнул из-за спин наших стопперов и приближается один. Выхожу навстречу. Движимый отчаянием, быстрее обычного. Пеле на полной скорости замахивается для удара. Я «превращаюсь в паука». В ту же секунду обрушивается удар пушечной силы. Но я принял его на себя. Мяч в руках!

— Отлично, Витя!.. Сюда!.. — доносится голос Гонзы Поплухара. Показывает, куда выбрасывать мяч. За спиной раздаются аплодисменты. Они бесспорно адресованы форварду за красивый проход и пушечный удар. Но, может быть, частично и мне.

Впрочем, нет времени для таких мыслей: противник снова на подступах. Приближается слева, но затем верхом мягко переводит мяч направо. Там набегает Жаир. Готовится подставить ногу, чтобы замкнуть комбинацию. Быстро перемещаюсь к правому углу, отталкиваюсь в прыжке и бросаюсь под удар — мяч взят!

Гонза ударяет меня по плечу. Слышу рукоплескания, но слышу и свой голос (кричу партнерам так, словно матч проходит дома):

— Вперед, вперед! — Чтобы быстрее покинули защитные рубежи и вышли на атакующие позиции. Но какое там!.. Выдохлись, что ли? Что же делают с нами эти бразильцы?

Пеле красивым ударом направляет мяч между нашими защитниками на ход Алсиндо. Конфетка, а не удар. Старая «чешская уличка» [4] в бразильском исполнении. В считанные секунды Алсиндо оказывается один на один со мной. Не раздумывая, бросаюсь навстречу. Он готовится пробить, но мне уже ясно, что я поспею к мячу раньше. Под бутсы бразильцев я еще не бросался. Но страха не ведаю. Держу мяч и укрываю голову. Алсиндо перепрыгивает меня и… хватается за голову.

— Отлично, Витя! — Я уже знаю, когда Поллухар меня просто подбадривает, а когда действительно хвалят. Наверное, рад моему успеху еще и потому, что пас противника прошел мимо него.

В ближайшую минуту ситуация повторилась. Пас направил Алсиндо, против меня выходит Пеле. Знакомая ситуация. Вылетаю навстречу. Пеле сохраняет невозмутимость. Помню даже его испытующий взгляд на меня. В точно рассчитанный момент пробивает с короткого замаха вправо от меня. До мяча не дотягиваюсь. Знаю, что катится в ворота. Знает об этом и он. Мяч еще не коснулся ленточки, но Пеле уже поднял руку. Стадион снова рукоплещет.

Этот гол, конечно, не мой. И все же я крайне раздосадован. Вроде настроился, выправил игру после первого пропущенного мяча. Но… Прошло лишь двадцать минут матча, а на табло уже 0:2. Похоже на разгром. Если так дальше пойдет, до перерыва придется еще два или три раза доставать мяч из сетки. Дебютировать в сборной и «отметить» это событие пятью пропущенными мячами (даже от чемпионов мира) — ужасно. Я был бы очень признателен Марко за замену. Но он даже не смотрит в мою сторону. В очередной раз закуривает сигарету. Которую по счету?..

Парировал (чисто рефлекторно) несколько ударов; выбегал вперед; бросался в ноги; отбил три-четыре мяча, добивавшихся с близкого расстояния… Чувствовал, что дело пошло. До конца тайма счет не изменился. Но по пути в раздевалку на душе скребли кошки.

Нас уже поджидал Марко. Снова зажигал сигарету за сигаретой. Стал выговаривать со всей строгостью:

— Вы приехали сюда учиться, а не просто глазеть. — Он не пытался нас успокоить. Напротив, — распекал. Призывал двигаться, от полузащитников требовал удержания и разыгрывания мяча, от нападающих — маневренности, выхода на свободное место. Я ждал, когда дойдет очередь до меня. Но, не дождавшись, включился в разговор сам:

— Думаю, первый гол мог не пропускать.

— Не чуди! Это же Пеле, — отозвался кто-то.

— У тебя не было обзорности, — со знанием дела заключил Поплухар. Этот же момент отметили потом в газетах. А у меня на этот гол была другая точка зрения. Марко мне сказал:

— Ты себя винишь за гол, зато потом по меньшей мере дважды ты оказался на высоте. Стой, как стоишь, и дальше.

— Витя, послушай, тебе чертовски повезло. — заметил Станда Штрунц, еще один новичок в сборной. — Тебя «крестил» Пеле. Долго будешь хорошим голкипером…

Второй тайм сложился удачнее. Разыгрался Лаце Куна в центре поля, вместе с ним — Йокл с Сикорой. Вышедший на замену Масны получил пас на скорости, убежал и рядом с Жильмаром направил мяч в сетку. Я поймал себя на том, что взметнул руки над головой: ведь 1:2 — куда приятнее чем 0:5. Не скажу, что оставшееся время бездельничал, но работы по сравнению с первым таймом заметно поубавилось. После гола, забитого Масны, я то и дело поглядывал на циферблат. Страстно мечтал об одном: пусть счет таким и останется.

Вышло, как я хотел. Опасность поражения с крупным счетом миновала, результат игры оказался «по игре». С удовольствием погрузился я в «персональный» резервуар с теплой водой. Мне было хорошо. Подумал: дело сделано. А в следующем матче — очередь Шани Венцеля.

Всем, для кого этот матч стал премьерой, Марко пожал руку. И каждому адресовал слова благодарности. Не знаю, из вежливости или в этом заключался психологический ход опытного тренера. Но слышать это было приятно. Итак, дебют состоялся. И прошел, вероятно, не так уж плохо. Невзирая на двойное боевое крещение с участием Пеле. Совсем неплохо, если Штрунц окажется провидцем…

Снова чемпионы мира!

В следующей встрече я мог спокойно следить за игрой Пеле со скамейки запасных. Изучал его манеру. Теперь я понимал, почему в начале матча моя голова пошла кругом. Это была не просто предстартовая лихорадка. Прошло какое-то время, прежде чем я привык к уловкам, финтам и подвохам соперника. Нападающий делает вид, что ударит, но в последний момент откидывает мяч тому, кто в более выгодной позиции. В поле и на подступах к штрафной соперника предпочитает плести кружева. Обратил внимание, что почти никогда не бьют бразильцы по мячу прямолинейно. Мячу всегда придается дополнительное вращение, подрезка. Поэтому в воротах меня не покидало ощущение, что вот-вот подложат какую-нибудь «мину». Легче было играть против англичан, немцев или шотландцев. Хотя и их жесткий стиль — не подарок, зато голкипер застрахован от фокусов, выводящих из себя. Играя с бразильцами, страж ворот делает вывод: реагировать на каждый мяч, ибо голом чревата любая ситуация.

Сидя на скамейке запасных, я и Штрунц заметили, что Пеле особенно не видно. И действительно, в этом матче он держался в тени, больше находясь сзади. Но едва мы об этом подумали, как именно Пеле перехватил нашу передачу у средней линии и устремился на штурм наших ворот. Прошел Лалу, Иво Новака и Поплухара. Но не с помощью обводок. Одними наклонами корпуса влево-вправо, имитацией паса и ложными замахами. Фактически шел по прямой и уже приблизился к Венцелю. Последовал финт на мощный удар в левый угол, а в следующую долю секунды мяч неожиданно для вратаря незаметным движением был послан вправо. Фантастический проход! Кроме Пеле никто к мячу не прикоснулся, и, несмотря на плотную опеку, форвард № 1 обошелся без обводок.

Это-то и характерно для Пеле: находиться в тени, вроде бы не у дел, и «вдруг» решить судьбу матча.

И все же игра бразильцев вызывала смешанные чувства. Нет спору, она зрелищна, но так ли уж целесообразна? В том матче мы добились более почетного результата, чем в первом, — 2:2. Мне голы забили Пеле и Жаир, южноамериканцам — Поплухар и Сикора. Переоценивать результат не следовало: бразильцы играли не в полную силу, берегли себя для первенства мира и избегали риска получить травмы. Как только наша оборона начинала (в рамках правил) играть жестче, жонглеры сникали. А когда и форварды стали действовать смелее, то неожиданно для себя обнаружили в бразильской защите много слабостей. Да и вратари особого впечатления не произвели. Жильмар, выступавший в первом матче, играл надежно, хотя временами увлекался эффектами. Что же касается Мангу, стоявшего во второй встрече, то он в нескольких случаях откровенно ошибся. Компенсировал нечеткую игру попытками запугать противника. Не опасной игрой, а криком и гримасами. Лицо его было словно вырублено из куска скалы. Ходили разговоры, что он не умеет ни читать, ни писать, что его привезли откуда-то из джунглей. Прямого столкновения с Мангу нападающие предпочитали избегать.

Бразильский стиль я сравнивал с тем, что видел на стадионах Англии и Западной Германии. Южноамериканцы игру европейцев критиковали. Гордились своей концепцией, овладели которой в совершенстве. Но я склонялся к выводу о том, что их стиль не принесет лавров на мировом чемпионате (и вовсе не потому, что претендовал на роль провидца). Приведу только короткую цитату из статьи спортивного обозревателя «Праце» [5]:

«Бразильцы — выдающиеся техники, но не любят жесткой силовой борьбы… В игре против них имеет смысл без промедления атаковать получившего мяч. Их защита играет с огрехами. Она заметно слабее нашей. Бразильцы делают ставку на атаку, рассчитывают, что всегда забьют больше, чем пропустят».

А на вопрос, выиграют ли футболисты Бразилии предстоящее первенство мира, я ответил:

— Больше верю в английскую сборную. Думаю, что успехов в матчах с бразильцами будут добиваться команды, которые играют в основательный футбол. Это, кроме англичан, еще и сборная ФРГ.

Итак, я угадал и финалистов и победителя чемпионата мира 1966 года. Но еще не знал, что, когда позднее вновь займу место в воротах сборной страны, это снова случится в матче с чемпионом мира. Правда, с будущим.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Матчи первенства мира 1966 года смотрел по телевизору. А победный путь сборной Англии к чемпионскому титулу оценивал еще и с другой точки зрения: знал, что осенью нам предстоит матч с этой командой. Выиграем или нет, но снова померимся силами с чемпионами мира.

Пока же сыграли товарищескую встречу со сборной Югославии в Белграде. Наш бывший соперник в чилийском полуфинале тоже не сумел взять барьер отборочных соревнований чемпионата мира-66 и тоже горько переживал неудачу. Это был невеселый матч. Ни у той, ни у другой команды игра не клеилась. Мы проиграли — 0:1, пропустив нелепый гол, который больше всех расстроил Шаню Венцеля. Я не видел игру, ибо не попал в Белград из-за поврежденной лодыжки. Но в газетах на нашего вратаря сыпались упреки, и вообще подвергалась критике игра команды в целом, а проигрыш квалифицировался как позорный. Что же, спрашивается, нас ждет на «Уэмбли»? Еще больший позор?

Такие настроения в футбольном мире возникают нередко. Успехи преувеличивают, неудачи драматизируют. Когда наша, ставшая впоследствии серебряной, команда улетала на чемпионат мира-62 в Чили, провожать ее пришли считанные люди. Мало кто верил даже в то, что она победит в отборочной группе. Думали, что два-три раза нам «устроят веселую жизнь», и не останется ничего иного, как упаковывать чемоданы в обратный путь. Когда же мы вернулись из Чили, на аэродроме выстроился духовой оркестр, а в толпах встречавших, само собой, в прекрасном расположении духа стояли и те, кто смеялся над командой, предсказывая ей печальный финал.

Марко относился к происходящему спокойно, не хотел поддаваться таким настроениям. Перед отъездом в Англию мы организовали недельные сборы в Кошице. Провели тренировки и два контрольных матча. Они мало что дали: играли с михаловской командой (7:1) и ВСС (Кошице) — 3:1. Хотя матчи были товарищеские, журналисты придали им значение и не скупились на критику. Я видел, что Марко это задело. Нам он сказал:

— Главное, ребята, — спокойствие. Белград не должен повториться. Нам нечего терять. Поедем в Лондон и постараемся вернуть репутацию.

Венцеля за досадную ошибку, допущенную в Белграде, не ругал никто. Но, по стечению обстоятельств, он и в предшествовавшем матче — со сборной Советского Союза — пропустил гол, который в газетах был назван ученическим (просто не повезло, от чего никто не застрахован): мяч попал в кочку и отскочил совершенно неожиданно. В поле такое бывает нередко и приводит обычно к ошибкам, на которые в большинстве случаев и внимания-то не обращают. Но на последнем рубеже за подобные «мелочи» расплачиваются дорого.

Я стоял в воротах в обоих тренировочных матчах, причем второй — «от звонка до звонка». Было ясно, что Марко отдает мне предпочтение и наверняка поставит в Лондоне меня.

…Мы долго кружили над столицей Великобритании. Висел туман, спустились сумерки. Аэродром не принимал. Я прилетал сюда не первый раз, но играть здесь еще не доводилось. Пока мы готовились к посадке, думал об одном: что же ждет нас внизу? И чем больше думал над этим, тем становилось страшнее.

Приветствовали нас сдержанно и корректно. Особого интереса не проявляли. Это в Бразилии наш футбол котировался и к нам относились с большой теплотой. На лондонский аэродром пришли всего два фоторепортера.

Мы быстро разобрались, что к чему: англичане смотрят на нас как на жертвенных барашков, как на мальчиков для битья. Поводов, правда, для обиды не давали, обязанности хозяев выполняли как положено, но в их поведении сквозила сдержанность. Они гордились званием чемпионов мира, напускали на себя важность, однако и не радовались сверх меры, как бы не видя в этом ничего неожиданного. Наоборот, считали, что титул достался по заслугам, в силу превосходства над соперниками, в котором сами они не сомневались даже при неудачах на международной арене. Восседали на троне, который, с их точки зрения, принадлежал им всегда. Соответственно, и на встречу с нами смотрели как на продолжение своего триумфа. Против нас готовилась выступать та самая команда, которая в финале взяла верх над западногерманской сборной и затем под гром оваций была награждена самым ценным футбольным трофеем — золотой статуэткой богини Нике.

Понятно, что такая атмосфера не могла не отразиться на нашем настроении. Нас готовились просто «задавить», чтобы утвердить свое превосходство. Нас ждала незавидная участь, особенно если учесть, что команда наша была сравнительно молода и не очень опытна и еще не особенно верила в свои силы.

Готовиться к матчу мы хотели на «Уэмбли» — там, где предстояло играть, но получили столь же вежливый, сколь и решительный отказ: на «Уэмбли» никогда не проводят тренировки. Поле это только для игр, да и то лишь с участием команд экстра-класса. Они и сами там не тренируются. По их словам, лишь однажды был нарушен статус знаменитого стадиона: на поле перед недавним финалом чемпионата мира разрешили выйти команде Западной Германии. Ей дали «постучать» не больше получаса, чтобы игроки познакомились с газоном.

Наша тренировка проходила на стадионе «Челси». Я главным образом отрабатывал приемы отражения высоких мячей — отбивал двумя руками и каждой в отдельности. Прежде всего более слабой — левой и с дополнительным усилием. В стороны и вперед, и, главное, подальше, чтобы не дать сопернику возможность тотчас возвратить мяч. Я знал, что в предстоящей силовой борьбе меня будут теснить и что будет нелегко сразу после выхода из ворот вновь занимать правильную позицию. Тренировались с их легкими мячами фирмы «Митрэ», незаменимыми не только для ударов головой: удобно выбивать их и кулаками. Кто-то меня предупреждал, что вечерами лондонские газоны покрываются росой, мяч и трава становятся слегка влажными. Скользкий мяч — погибель для вратаря. Поэтому британские голкиперы предпочитают выступать в перчатках. Я же эту часть снаряжения почти не применял. После обеда вместе с Ладей Таборским зашел в магазин спортивных товаров. Пусть не обижаются мама, бабушка и барышня Чижкова из Дейвиц: часть командировочных осела в кассе этого магазина как компенсация за то, что я стал обладателем отличных вратарских перчаток. Удобных, легких, отделанных материалом, благодаря которому мяч не скользит, места, где выпирают суставы, были укреплены каким-то искусственным материалом, напоминавшим пупырчатую поверхность ракетки для пинг-понга. Я опробовал новинку на тренировке. Отбивать мяч в таких перчатках не так больно, а принимать надежнее.

Перехватывать высокие мячи решил только в том случае, когда нет угрозы силового единоборства. Вполне достаточно кому-то задеть вашу руку или лишь дотронуться до нее — и четкость приема исчезает. А этого англичане только ждут. На такую «особенность» игры хозяев обратил мое внимание и тренер. Мое решение выступать в перчатках не оспаривал:

— Пожалуйста, если тебе так лучше.

Кроме того, мы отрабатывали расстановку сил при угловых, построение «стенки» и действия при розыгрыше штрафных. Марко нас предупреждал, что при подачах англичанами корнеров и штрафных вблизи ворот иногда неожиданно из глубины поля выходит их задний стоппер Джекки Чарльтон. Держать его под контролем и ни в коем случае не давать ему сыграть поручили Гелете. Меня же Марко предостерег в отношении излюбленной манеры англичан — набрасывать мяч на заднюю штангу. Вратарю с занимаемой позиции к такому мячу поспеть трудно: он должен пятиться назад; при этом его теснят и он запаздывает с перемещением. Я должен помнить об этом и вообще выходить на все подачи, нацеленные на ворота, и на высокие мячи; если нужно — выбегать и к границам штрафной и отбивать мяч из опасной зоны. Отдавая Себе отчет в том, что меня ждет, знал: будет «жарко».

В ходе тренировки мы обратили внимание на то, как из туннеля, ведущего в раздевалки, показался футболист в сопровождении тренера. Они тотчас взялись за работу. Игрок (коренастый юноша) передвигался с трудом, по его лицу струился пот. Позже мы узнали, что это Кук — новичок, взятый лондонским «Челси» для усиления клуба. У него лишний вес, и он тренируется еще и дополнительно. А бегает через силу потому, что под форму надевает свинцовый жилет. Тренер, выскочивший с ним на газон, вступил с нами в беседу. Это был мистер Дохерти — один из самых популярных и высокооплачиваемых британских менеджеров, впоследствии возглавивший шотландскую сборную. Вполне открыто говорил он об уязвимых местах английской команды, Более того: казалось, это доставляет ему удовольствие. Сказал, что их игра построена на стереотипе: передача мяча по флангу в угол поля — навес на вратарскую, а там — дуэли «на верхнем этаже», удары головой по десять, двадцать, тридцать раз, пока матч не будет выигран. При этом — отсутствие мысли, остроумных ходов, фантазии. Он считает, что «мыслящая команда» может противостоять такому сопернику с успехом. И добавил, бросив взгляд в мою сторону:

— Конечно, если вратарь не испугается…

Ладя Таборский, мой сосед по гостиничному номеру, с которым мы имели обыкновение вести успокоительные беседы и перебрасываться шутками, живо отреагировал:

— Слышишь, Витя? Соберись — и дело в шляпе.

— При условии, что вы будете «мыслящей командой», — заметил я, стараясь не остаться в долгу.

Дохерти не понял наших слов, но почувствовал, что у нас веселое настроение. Его рот расплылся в широкой улыбке:

— Я — шотландец. Всыпьте хорошенько этим англичанам! — Подал нам руку и пожелал успеха. Может показаться пустяком, но его слова прибавили нам духу.

Меткое слово Квашняка

Впрочем, долго оставаться в приподнятом настроении не удавалось. Уже по дороге из гостиницы на «Уэмбли» я поймал себя на том, что волнуюсь больше, чем обычно. Я уже говорил, что люблю испытывать предстартовую лихорадку. Когда чересчур спокоен, обычно что-то недооцениваю и пропускаю нелепый гол. На этот раз волнение было особенно сильным — как никогда раньше.

На стадион приехали примерно за час до матча. Не переодевшись, пошли знакомиться с травяным покровом. Это — железное правило. Я бы сказал, закон. Необходимо убедиться, на каком поле предстоит играть, что за покров, не ждет ли на нем какой-либо подвох? Даже в сухую погоду трава может потерять необходимую жесткость из-за дождя, прошедшего накануне. В соответствии с этим решаем, какие шипы навинтить на бутсы. Стараемся учесть и все остальное. Англичанам знакомы местные условия, но и они приехали оценить обстановку. Когда мы прибыли, они как раз уезжали.

На «Уэмбли» я попал впервые. Трибуны были пусты (здесь не проводят предварительные матчи). Освещение еще не включили. Горело лишь несколько прожекторов. Но я тотчас почувствовал, что нахожусь на «том самом» стадионе. Конечно, есть стадионы больших размеров и внешне более привлекательные. Зато здесь все казалось на месте и к месту. Он был словно создан для футбола: проходы, да и сами трибуны — в непосредственной близости от поля, расположены отвесно, и даже сидящий на галерке не очень удален от газона; нет ни гаревой дорожки, ни секторов для метания диска или толкания ядра, ни дорожек для разбега. А чего стоит травяное покрытие! У лицевой линии и в глубине поля — ровный газон, в воротах — такой же, как на границах штрафной. Здесь не проводят тренировок. Только бьют и принимают передачи. Я обошел обе вратарские и штрафные. Искал хоть малейший изъян, ошибку, дефект. Но не обнаружил ничего. Коротко (вероятно, до пяти миллиметров) подстриженный газон был везде одинаково густ и абсолютно ровен. Я бы устроил здесь теннисный корт: по такому газону даже в туфлях прогуливаться жалко — не то что рыхлить его бутсами, шипы которых безжалостно зарываются в самую глубину, а иногда неизбежно «вскапывают» кусочек дерна. Очевидно, уже тогда зародилось в моем подсознании то, что я затем проделывал в матче, вызывая аплодисменты публики: возвращал на прежнее место выбитые пучки травы. Делал это механически, в нервном напряжении, потому что ни на минуту не мог обрести равновесие. Пришел в себя лишь в момент, когда услышал аплодисменты. Но мне было не до этого— уж очень постарались английские форварды.

Ворота казались слишком большими, но… такими они голкиперу кажутся всегда. Штанги были закругленными (новинка по тем временам) и отсвечивали свежей белизной. Постучав по одной из них, я услышал приглушенный металлический звук. Как же будет звенеть штанга, если в нее врежется мяч после пушечного удара? Не нравились мне эти закругленные стойки. Мастерство вратаря должно дополняться хотя бы небольшим везением. Как говорится, хорошему вратарю следует иметь «хорошо поставленные штанги» — такие, которые «играют» вместе с ним. Я подумал, что по закругленным стойкам мячи будут сами скатываться в сетку… Только теперь обратил внимание на то, что ворота действительно слишком большие. Нет, с размерами все нормально — по правилам, но сетка выведена далеко назад. Непривычно велико пространство за ленточкой. Когда я встал на линию, мне представилось, что за спиной что-то вроде малогабаритной комнаты холостяка. Я понимал: таким пустякам не стоит придавать значение, и все же волнение будило представление о том, что здесь «поместится» много мячей. И что если придется вынимать «урожай», то ходить за ним дальше обычного.

В раздевалке уже закончилось переодевание. Я не люблю надевать форму особенно быстро. Ожидание заставляет меня волноваться еще сильнее. Рассчитываю время так, чтобы оно вышло целиком — чтобы закончить все приготовления в момент, когда нас пригласят на выход (не раньше). Ни перед матчем, ни после не хожу на массаж. Большинство моих товарищей любят эту процедуру, некоторые тренеры вменяют ее в обязанность всем игрокам. Я же чувствую себя после массажа усталым. Сам растираю себе ноги. В сумке таскаю мазь, вызывающую шутки товарищей. Но мне помогает самый обыкновенный «ревмозин», которым, поставив ноги в таз, растирают икры страдающие ревматизмом старички. Только натерев оба ахилловых сухожилия, колени и бедра, чувствую, что ноги — в нужном состоянии. Для большей надежности бинтую лодыжки (самые уязвимые для меня места в игре).

Настроение в раздевалке невеселое. То и дело прибегает Марко и уже в дверях призывает к спокойствию. Комкает погасшую сигарету (здесь в раздевалке курить запрещено), прохаживается в коридоре. Но едва что-то вспомнит, тотчас заходит к нам поделиться. Каждый раз это стоит ему новой сигареты:

— Вам нечего терять!

— Вся Европа смотрит, и у нас дома следят за матчем!

— Играете каждый за себя, а все вместе — за республику!

Обычные фразы, произносящиеся в аналогичных ситуациях всегда. Может быть, и не очень веские, но они должны произноситься в волнующей предматчевой атмосфере. И они находят отзвук. Наконец мы слышим от Марко, который старается быть спокойным, пожалуй, самые затаенные слова:

— Главное, не становитесь мальчиками для битья!

Рядом со мной наготове бутсы, но я натягиваю теннисные тапочки. Нужно размяться: сделать обычную гимнастику, чтобы разогреть мышцы. Обычно выхожу в коридор или куда-нибудь наружу, делаю несколько рывков и подскоков. Но здесь это не получится. Не будет и разминки на поле перед матчем. После выхода начнется торжественная церемония и сразу за ней — игра, Это не входит в мои планы. Я чувствую себя более уверенным, если предварительно принял два-три мяча с обеих сторон, вышел на перехват нескольких навесных передач, проверил себя на броски рукой, необходимые для введения мяча в игру, и, наконец, ликвидировал пару-тройку угроз в результате сольного прохода форварда.

Беру в руки мяч и прикидываю, кто возьмется «постучать». Вынужден разминаться здесь, в раздевалке. Едва я подумал о разминке, как рядом «вырос» Андрей Квашняк. Тогда мы знали друг друга еще плохо (так, по матчам лиги, а как коллеги из сборной — только по случайным совместным тренировкам). Квашняк не ездил с нами в Бразилию. Я впервые стою в воротах за ним. Он остается невозмутимым в напряженной обстановке и неподражаемо улыбается мне:

— Пошли, Витя, разогрею тебя!

Опытный мастер, отлично понимающий, как важен в данной обстановке и в данный момент вратарь для команды, никогда прежде меня не разминал. Но проводит разминку толково — так, как мне нужно. Подбадривает:

— Отлично! Здорово!.. Самый раз!..

Это тоже обыденные слова, Но, закончив, Квашняк добавляет кое-что неординарное. Положив руку на плечо, доверительно сообщает, словно выдавая приятную для меня тайну, о которой другим знать не следует:

— Разминал тебя я, поэтому насчет гола не беспокойся. Проверенное дело. — Смотрит с дружеской улыбкой, но в разговоре с ним никогда не знаешь, шутит он или говорит на полном серьезе.

— А так как не пропустишь, то и проиграть не должны. Ясно?

Но вот уже показался Марко. Просит нас построиться. На часах — 19.40. Через пять минут — начало. Ищу глазами Франту Веселы (у него «семерка» на спине). Пристраиваюсь за ним (тогда я еще верил в чудеса).

Искоса поглядываю на англичан. Они на нас — ноль внимания. Смотрю, где Херст, два гола которого в дополнительное время решили судьбу финального матча чемпионата мира 1966 года (с ФРГ) в пользу Англии. И на телеэкране хорошо было видно, как он решительно шел на ворота, словно танк. Обладает мощным ударом. Но, пожалуй, наибольшую опасность представляли его удары головой, которые он выполнял в великолепных прыжках. Что-то не могу его обнаружить. У англичан на футбольную форму надеты тренировочные костюмы, и каждый выглядит по-иному, чем на поле. Узнаю лишь коллегу — Бенкса. Спокоен он, сосредоточен. Как и в воротах. Я восхищался его мастерством, проявленным на чемпионате мира: безупречно играл он на ленточке, был королем воздуха. Выходя вперед, не ошибался.

Увертюра к игре — выступление оркестра королевской гвардии в средневековых униформах. Здесь бережно относятся к традициям. Но звуки медных труб и тарелок тонут в громе оваций, вспыхивающих на трибунах, когда появляемся мы. Публика трубит, рукоплещет, поет. Англичане слывут сдержанными, но… не на футболе.

Исполняют национальные гимны стран — участниц матча. На поле, залитом светом прожекторов, чувствую себя, как если бы вдруг очутился на арене цирка. От волнения бешено бьется сердце. «Что, если полный провал?» Лица остальных тоже бледны. Только Квашняк разглядывает англичан. Спокойно, я бы сказал, с вызовом. Смотрю в том направлении, куда глядит он. И то, что вижу, удивляет. В телерепортажах с первенства мира их футболисты имели куда более внушительный вид. Здесь же они мне не показались ни высокими, ни кряжистыми. Только фигуры Джекки Чарльтона и Бенкса действительно внушали уважение.

К нам подошел британский министр по делам спорта Денис Ховел. Разглядывает каждого, пожимает руки. Сейчас мы наверняка крупным планом по телевизору. Не могу отделаться от мысли: вдруг видно на экране, как подрагивают у меня коленки?.. Но в эту минуту Квашняк кивает в сторону соперника:

— Посмотрите, как трясутся! Они же цыплята! С такими пацанами надо играть только на выигрыш!

От страха мы больше не дрожим. Нас сотрясает другое — неудержимый смех.

«Уэмбли». Среда, 2 ноября 1966-го. 19.45

Смех не покидал меня весь путь до самых ворот. Едва успел попробовать мяч, как раздался свисток судьи. Матч начался. И тотчас пришлось отбросить мысли обо всем второстепенном — страхе перед неудачей и напутствиях Квашняка. Вот что писал о первых минутах встречи «Ческословенски спорт»: «Уже на второй минуте перед Виктором вырос Херст, а спустя еще пять минут — Питерс. Ситуация еще более сложная, но Виктор умеет играть на выходах. Буквально как молния бросился Питерсу в ноги, хотя их разделяло не меньше десяти метров. В первые десять минут Виктору пришлось в общей сложности трижды отражать мячи».

Помню все происходившее детально, как если бы это случилось вчера. Англичане отлично двигались, удержать их было невозможно. Я играл в свою игру, и она удалась. Наступил момент, когда я понял, что жар-птица — в моих руках. Чувствовал себя словно во сне. Получалось решительно все. Гнал от себя эту мысль, но уже после тех десяти минут подсознательно угадывал, что, если не споткнусь на чем-то непредвиденном, мои ворота на сей раз не распечатают. Казалось, что мой настрой передался партнерам по обороне. Они то и дело хвалили, подбадривали меня, сами решительно вступали в борьбу, останавливая продвижение противника. Оба крайних, Лала и Таборский, не имели против себя постоянных краев — англичане играли, тремя выдвинутыми форвардами по системе 4–3—3. Но то и дело по флангу кто-то набегал — либо один из трех нападающих, либо полузащитник, или бек. Иногда в атаке участвовали сразу шестеро или семеро. Мое место — в воротах, в поле заняты другие. Я стою лицом к команде соперника, и у меня лучшая обзорность, чем у остальных. Едва кто-либо набегал по месту крайнего, я кричал Таборскому или Лале:

— Взял его, Гонза!.. Лала, — твой!..

Поплухар немедленно отправлял кого-либо на опустевший участок в центре. Тотчас делал знак рукой Гелете, Сикоре. Да и «шеф» — Квашняк — слушался его и стоически возвращался к самой передней линии штрафной. Сам Поплухар был неподражаем в игре головой. Еще перед матчем говорил, что рад возможности побороться с английскими мастерами игры в воздухе. Сдавалось, что он немного рисуется. Но в игре «на верхних этажах» он и впрямь чувствовал себя как рыба в воде, действительно получал от такого футбола удовольствие.

Однако работы мне хватало с избытком. Самая большая опасность таилась в прорывах Бобби Чарльтона. Он вырастал словно из-под земли. Его эластичные, элегантные перемещения с мячом в любой момент могли обернуться взрывными ускорениями. Один на один Бобби вышел на меня на 24-й минуте. Я выбежал навстречу, чтобы сократить угол обстрела или вынудить соперника начать обманное движение, но Чарльтон, сохраняя хладнокровие и не теряя времени, пустил мяч мимо меня. Чисто пробил стопой. Я потянулся за мячом, но достать его не смог. К счастью, мяч прокатился рядом со штангой. Успел ли я закрыть угол, не знаю. Думаю, просто повезло.

В меньшей степени опасался Херста. Держится он в основном сзади, чаще «раздает» мячи. Поплухар не давал ему себя выманить в глубину поля и оставался на позиции заднего стоппера — на последнем рубеже обороны впереди меня.

Незадолго до перерыва вперед устремился Питерс. Поплухар бросился ему наперерез. Этой минуты явно дожидался Херст. Краем глаза я увидел, как быстро он переместился: я даже не успел позвать Гонзу, а Херст уже принимал на скорости сильную высокую передачу. Нужно идти на перехват. Но Херст к мячу ближе. В неописуемом гвалте, доносившемся с трибун, я разобрал мощный звук удара: это Херст пробил по летящему мячу головой, вложив в него дополнительную силу. Я находился в движении, и не могу сказать, как удалось этот удар парировать. Не успел даже согнуть пальцы в кулак. Мяч вывернул фаланги, и я почувствовал резкую боль. Но не обратил на это внимания: следил за мячом. Он отскочил от моей руки и по дуге пролетел над перекладиной.

Поплухар не может перевести дух. Ничего не говорит, только похлопывает меня по спине. Он тоже чувствует, что у англичан это был, пожалуй, самый верный шанс. Херст покачивает головой. Мяч устанавливается на угловой отметке. Херст же, поравнявшись со мной, дружески хлопает меня по груди. Этот форвард — гроза вратарей, потому такой его жест имеет для меня особую цену. И публика это приветствует, хотя куда больше устроил бы ее гол в наши ворота.

Мне же импонирует то обстоятельство, что трибуны не продолжают вдохновлять своих, хотя хозяевам и не удается реализовать преимущество. Собственно, не так уж мне это нравится. Скорее, я ценю поведение болельщиков. Наши бы сейчас свистели. Но и сами английские футболисты не расслабляются. Наоборот: во втором тайме включают дополнительные скорости, открываются, много работают без мяча. Нет места для стандартных комбинаций, есть поиск разных путей к воротам. От мелькания футболок рябит в глазах. Это не кружева бразильцев, коварные с точки зрения стража ворот. Это — быстрая жесткая рискованная игра. Бразильский футбол, на мой взгляд, игрив, английский — мужествен. Англичане обстреливают ворота и с дальних дистанций. Отдельные мячи я отражаю, остальные проходят рядом или выше. Слышу, как английские игроки подбадривают друг друга: кричат, подсказывают, а если кто-то промахнется — догадываюсь по интонации, — рядом стоящие успокаивают.

Марко еще в конце первого тайма заменил Шмидта на Куну. Вероятно, пришел к выводу, что добиться успеха в атаке у нас шансов немного, и решил усилить среднюю линию. А точнее — глубину нашей обороны: чтобы там находились не два, а три защитника, причем с задачей больше обороняться, чем организовывать контратаки. Угрожать английским воротам мы просто не имели сил. Если уж нет надежды забить гол, то следует постараться хотя бы не пропустить самим.

Во втором тайме англичане имели по крайнем мере два выгодных шанса. По подсчетам «Ческословенского спорта», даже четыре: «Два раза английские футболисты посылали мяч головой над самой перекладиной, дважды выручал Виктор (в одном случае он даже парировал мяч ногой…)».

Самым опасным Для меня был удар, нанесенный на 73-й минуте Джекки Чарльтоном головой метров с восьми-девяти. Если с такого расстояния бьют ногой, у вратаря мало шансов. И все же голкиперу поможет то обстоятельство, что он видит, откуда набегает бьющий или по крайней мере как он замахивается для удара. Опыт подскажет наиболее вероятное направление полета мяча. Голова же круглая, как мяч, и даже, в отличие от мяча, «неправильно» круглая. Вот почему никогда нельзя угадать, куда отскочит от нее мяч.

Я всегда помню об этом. Замерев, был готов броситься в любом направлении. Оттолкнулся изо всех сил. Даже помню, как невольно крякнул от напряжения, от затраченного усилия. Словно штангист в тот решающий момент, когда штанга взлетает над головой. С такой силой бьют теперь бутсами. Все же удалось парировать мяч на угловой.

Упал я как мешок — совсем не по-вратарски. Частично на плечо и частично на голову. Наверное, испытал боль (потом на кинопленке видел, что даже лежал какое-то время без движения), но боли не помню. Помню только, как подумал: если уж такой мяч парировал, будет несправедливо, коль все же не удастся уйти «сухим».

С того момента то и дело поглядывал на часы. Матч подходил к концу, а страх меня не покидал. Правда, иной, чем перед матчем. Тогда я боялся разгрома и допускал проигрыш в честной борьбе с любым счетом — 0:1, 0:2, даже 0:3. Но теперь, когда доиграть оставалось всего ничего, когда стало реальным сохранение «сухого» счета… Англичане продолжали штурм. Отдавая все силы на протяжении матча, они еще могут усилить нажим и под занавес! Я уже не опасался, что меня «пробьют» или переиграют головой. Боялся глупого, нелепого, случайного гола. Промаха — своего, или партнера, или соперника: готовится, например, к удару пушечной силы, но не попадает по мячу как нужно. Мяч катится в противоположный угол — вовсе не в тот, куда бросаешься в расчете на мощный «выстрел». Больше всего же боялся автогола. Такие влетают, когда впереди стоящий защитник пытается принять удар нападающего на себя, но ошибается и лишь меняет направление полета мяча. Вратарь может делать какой угодно рывок, но верно среагировать на неожиданную срезку удается редко. Принимая удары англичан, я предпочитал предупреждать партнеров командой «Взял!», хотя не всегда был уверен, что «возьму» тот или иной мяч. И на 89-й минуте, то есть практически за шестьдесят секунд до финального свистка, по воротам пробил Бобби Чарльтон. Я бросился (на всякий случай) к штанге, хотя по опыту, по интуиции знал, что мяч прейдет рядом. Но бог его знает, где гарантия, что не закатится…

Слава богу, страшного не произошло. Теперь надо выбить мяч в поле из вратарской. Не тороплюсь, но и не стараюсь тянуть время. На свободный участок поля выходит Гонза Гелета (как выходил когда-то Масопуст). Сегодня он много перемещался, но силы растратил. Направляю мяч ему в ноги, однако уже был свисток, который я не слышал. Вижу только, как Гелета подхватывает мяч рукой, прижимает его к себе, явно исполненный решимости никому не отдавать. Остальные наши поднимают руки. Это конец! Чемпионы мира не смогли распечатать мои ворота!

Подняв руки, подбегаю к остальным. Меня переполняет такая радость, какой я не испытывал еще никогда. Обмениваемся рукопожатием и с Бенксом. Он первый подошел ко мне. Вратарей объединяет чувство солидарности. Голкипер, который служил мне образцом для подражания, — в чистом свитере. Я — перепачканный и в ссадинах. Он смотрит мне в глаза и поздравляет с успехом.

Легко ли быть знаменитостью!

Не удивляйтесь, но после матча мы были так счастливы, словно не хозяева стадиона, а мы носили корону чемпионов мира. Еще когда покидали поле, Поплухар сказал, обращаясь ко мне:

— Послушай, они будут тебя долго помнить! Испортил ты им всю малину…

Квашняк расплылся в широкой улыбке:

— Ну, что?… Говорил я тебе, что, если проведешь разминку со мной, обойдется без гола?..

И Марко, обычно сдержанный, заключил меня в объятия и приложил губы к моей щеке. Но теплее всего ко мне отнесся Шаня Венцель. Весь матч он просидел на лавочке за кромкой поля. Разные мысли одолевают вратаря на скамейке запасных. Подбежал ко мне, сияющий от радости:

— Послушай, ты стоял как бог!

Мало кто из нашего брата может относиться к коллеге так по-товарищески. Всегда буду Венцелю признателен за душевность.

Сам я много говорить не мог. Не только потому, что после каждого напряженного матча на какое-то время у меня садится голос (накричусь, давая указания защитникам, больше, чем самый яростный болельщик). Во время ключевых матчей, когда трибуны грохочут, я обязан перекрывать шум. Не только я — Таборский, Лала, Поплухар и Гелета тоже едва ворочали языками. На нас, футболистах задних линий, лежала тяжесть поединка. Но была и другая причина, объяснявшая мое молчание: огромная усталость. И не столько физическая: вратарь отдает куда меньше сил по сравнению с полевыми игроками, хотя и должен обладать такой же выносливостью, как они. Речь идет об усталости нервной. Глядеть в оба на протяжении всех девяноста минут, постоянно анализировать обстановку и принимать решения — серьезная нагрузка на нервную систему.

В ходе матча практически нет времени расслабиться и перевести дух, даже когда игра ведется далеко от ворот. Я же вдобавок опасаюсь отключаться в благоприятной обстановке, так как мне кажется, что могу «заснуть» и в нужный момент как следует не соберусь. Предпочитаю быть начеку весь матч, напряженно следить за происходящим вокруг. Поэтому охотнее иду на игру, немного недоспав (это лучше, чем переспать: в последнем случае я излишне спокоен, мне не удается достичь степени бодрости, необходимой для уверенной игры. За это расплачиваюсь нервным истощением). После матча избегаю смотреть на себя в зеркало. Знаю, что бледен, выгляжу усталым — лет на десять старше себя самого. Перед игрой не ем, чтобы не чувствовать себя вялым (с полным желудком отстоять «смену» в воротах непросто). Сразу после матча тоже не могу смотреть на еду. Тело, находящееся еще во власти нервного напряжения, отвергает самые изысканные деликатесы.

Когда матч завершился, мы оказались вместе с игроками английской команды на банкете. Но я едва притронулся к закускам, в то время как некоторые товарищи по команде и соперники отсутствием аппетита не страдали. Я находился в прострации. Даже с Бенксом, который сидел против меня, не перекинулся ни единым словом, хотя в иное время с удовольствием задал бы ему не один вопрос.

Мечтал как можно скорее добраться до постели. Но, попав в нее, никак не мог заснуть. Такое повторяется со мной после каждой серьезной игры. Учащается пульс, все внутри ходит ходуном и не скоро возвращается в норму. Пытаюсь отвлечься, но перед глазами снова и снова прокручивается весь поединок. Как на экране. С той разницей, что пленка сильно изрезана. Обычно особенно долго держатся в памяти неудачные эпизоды. Каждый пропущенный гол является мне по десять, двадцать раз кряду. Даже если нет моей вины, прикидываю: все ли сделал, чтобы отстоять ворота?

На другой день во всех английских газетах публиковались снимки тех или иных эпизодов у наших ворот. На всех фотографиях я был запечатлен под самыми разными углами. В форме вратаря сам себе я не очень нравлюсь. В длинных брюках от тренировочного костюма выгляжу еще куда ни шло, но в обычных трусиках мои бедра кажутся слишком объемными, а весь я себе представляюсь этаким громилой. Но газеты оценивали меня не с этой точки: «Самоуверенность Англии постепенно улетучилась, разбившись о прекрасную игру вратаря Иво Виктора, поддержанного защитниками, которые принимали удары на себя, не боялись единоборств с нападающими», — писала «Дейли миррор». «Победа Виктора тем более убедительна, что англичане нанесли 35 ударов по его воротам», — констатировала «Дейли мейл». А агентство Рейтер назвало Поплухара и меня «чехословацкими звездами».

Я почувствовал, что, хотя и оставался в тот день самим собой, в моей жизни наступила известная перемена. Никогда не разговаривал с таким числом журналистов. Ждали меня уже за завтраком. Ситуация повторилась и через два дня в Голландии, куда мы прибыли из Лондона. Там мы тоже не ударили в грязь лицом — даже победили хозяев поля (2:1). А на пражском аэродроме меня фотографировали как кинозвезду, говорили со мной как с героем «Уэмбли».

В Лондон я прилетел совершенно неизвестным голкипером, к которому никто не проявлял ни малейшего интереса. Удавшийся матч с чемпионами мира и телетрансляция его почти на все страны Европы сделали мне имя. Конечно, успех окрылял, хотя принадлежал нс только мне. Я уже говорил, и хочу подчеркнуть снова, что без надежной игры преимущественно задней линии голкиперу ворота не спасти. Не знал, что делать с обретенной славой. Чувствовал, что она имеет и оборотную сторону, изнанку. Что будет и источником неприятностей. Но, конечно, был рад, что заслужил признание и нашего легендарного вратаря Франтишека Планички. С гордостью прочитал в газетах его оценку моих действий: «Восхищен игрой Виктора, по крайней мере трижды спасшего ворота от верных голов. Играл он блестяще и доказал, что мы располагаем отличным вратарем. Своей игрой он доставил мне большое удовольствие».

…Когда первый раз после возвращения из Англии пришел на тренировку в «Дуклу», меня встретили в раздевалке аплодисментами. Я не знал, как себя держать. Если бы обладал даром речи, вышел бы из замешательства при помощи какой-нибудь шутки. Но… Молчал, заливаясь краской. Конечно, ребята хлопали немного в шутку, но за ней отражалось общественное мнение, давшее мне высокую оценку.

Со мной поговорил Мусил. Не знаю случая, чтобы он когда-нибудь кому-нибудь не пожелал успеха. Но он опасался, чтобы слава не сыграла со мной злую шутку:

— Если вчера тебе не забили гол англичане, это может сделать завтра «Славия»!

Я много думал об этом. Должен был думать, даже если б не хотел. На улице ко мне обращались незнакомые или по крайней мере кивали на меня: взгляните — это Виктор. В ресторанах меня обслуживали первым, предлагая лучшие блюда. Посетители приглашали сесть за столик, присаживались ко мне сами, заводили разговоры и всегда хотели чем-то угостить. Я к такому не привык: у «Дуклы» не было столько болельщиков в Праге. Скорее, наоборот. Я получал десятки, сотни писем. Немало — и от девушек. Одна из них — та самая, из деревеньки, присылала платочки с вышитыми вязью моими инициалами либо даже с именем, вышитым полностью.

Но стали приходить и анонимные послания: обвинения в корыстолюбии, в погоне за деньгами и славой, в том, что, собственно, ничего не умею. Раньше я анонимных писем не получал. Это и была типичная изнанка популярности — зависть и злоба.

Не исключались и более нормальные проявления «громкости». Трибуны подходили ко мне с более строгими мерками. Я это чувствовал. Когда пропускал мяч, который, по их мнению, мог бы отразить, выражали удивление, а некоторые и смеялись, ехидно замечая: посмотрите на «героя» «Уэмбли»!

Само собой, и раньше, и позднее я пропускал разные голы, в том числе и такие, которые были явно на моей совести: от Галлиса, например, выступавшего за кошицкую команду, — легкий мяч, пущенный почти от боковой линии. Моя грубая ошибка состояла в недооценке опасности (думал не о том, как принять мяч, а о том, куда выбить его). Человек не машина, он не может действовать безупречно в каждом матче, даже если очень старается. Вратарь не может играть в каждом матче так, как удалось сыграть мне на «Уэмбли». На игру влияет масса обстоятельств и случайностей. Голкипер в конце концов — лишь конечная инстанция команды, то есть коллектива, с которым делит успехи и неудачи.

Для себя я после матча на «Уэмбли» сделал несколько выводов. Первый: играть можно против любого соперника. Нет такого матча, который был бы проигран еще до начала, даже если противник — самая известная команда. Второй касается реакции общественности: по крайней мере часть ее склонна к излишней категоричности, к шараханию из крайности в крайность. Склонна превозносить до небес или низвергать наземь. Я вспомнил, как носили на руках Шройфа, вернувшегося из Чили. Когда же вскоре во встрече в Братиславе со сборной Португалии Вильям пропустил нелепый гол, приведший, по стечению обстоятельств, к поражению в отборочном турнире, он покидал поле в полном одиночестве, едва не оплеванный.

Я решил для себя так: хвалите меня на здоровье. Но мне бы хотелось услышать похвалу и через пять и даже через десять лет. У футбольной славы век недолгий — трава на газоне, и та держится дольше. Вы можете просиять в ореоле славы от матча до матча, от воскресенья до воскресенья. И за это же время ваша звездочка может погаснуть. Я не хотел ни сиять, ни тем более гаснуть. Хотел одного: быть надежным голкипером. Не для славы, хотя успех и признание приносят нам радость. Просто ради футбола, который люблю.

…Итак, последним у мяча на «Уэмбли» был Гелета. Не успела утихнуть трель финального свистка, он подхватил мяч и больше с ним не расставался. Тогда еще было принято, что игрок, последним коснувшийся мяча, имел право оставить себе мяч на память. И команда и спортивная общественность сходились во мнении, что матч на «Уэмбли» был «матчем Виктора». Признавал это и Гонза Гелета. Я пытался выпросить у него мяч (это был бы чудесный сувенир). Гонза не соглашался ни в какую, отказался даже от продажи. На заключительном банкете он попросил всех английских футболистов оставить на мяче автографы. Тем самым, по его словам, мяч приобрел цену, которая мне не по карману. Мяч затем Гелета поместил на видном месте за стеклом, сказав, что я могу приходить и смотреть на него.

Действительно, видел этот мяч, когда бывал в гостях у семейства Гонзы. Вскоре, однако, росписи, сделанные на мяче, начали блекнуть, стали неразборчивыми, а потом и попросту выцвели. Мяч пожелтел и сморщился, его мягкая кожа высохла и полопалась. Придя однажды, я обнаружил, что мяч исчез. Им завладел Гелета-младший, который пошел по стопам отца и уже делал успехи в команде мальчиков.

Так же обстоит дело и с футбольной славой: постепенно она меркнет, становится достоянием других. Так уж заведено, и это всегда немного грустно. Но печаль сводит как рукой, стоит только судье вновь дать свисток и возвестить о начале нового матча,

В Праге за игру на «Уэмбли» я был награжден и поцелуем. От верной Яны Чижковой из Дейвиц. Познакомились мы с ней 3 сентября — правда, не во вторник, как поется в известной песенке Карела Готта. Она уверяла меня, что болеет за «Дуклу». Но я никогда ее не слышал (как болельщицу), хотя, когда играла «Дукла», стояла такая тишина, что муха пролетит — слышно. Разве что болела за меня потихоньку.

В ту пору от Гелеты мне досталась комната над баней на «Юлиске». После казарменного армейского житья это были царские покои. Товарищи по команде, впрочем, предупреждали, чтобы я туда не переселялся. Рассказывали, что, кто бы там ни жил, обязательно в течение года… женился. Гелета с женой успел даже вырастить там сына, прежде чем получил квартиру. Я к таким разговорам относился спокойно: идти под венец еще не входило в мои планы. Из окна холостяцкой комнаты можно было смотреть на поле (я жил в каких-нибудь пятидесяти метрах от футбольных ворот, и меня это вполне устраивало).

Когда я приехал домой, в Штернберк, первой вышла навстречу бабушка. Чтением «Ческословенского спорта» она заметно повысила квалификацию и теперь задавала мне вполне профессиональные вопросы о британском футболе. Призналась, что в тот вечер на «Уэмбли» была рядом со мной в наших воротах, болела за меня, а ночью от волнения никак не могла уснуть.

Маму больше волновало мое житье-бытье и главное — как обстоит с девушками. В ее представлении холостяцкая комната была связана с чем-то подозрительным, выходящим за рамки морали. Однако моему правильному режиму ничто не угрожало: за этим следили пан Чижек и, главное, пани Чижкова. Яне было предписано не возвращаться домой позднее десяти. Если мы нарушали «комендантский час», скажем, минут на пять, на следующий день прогулка отменялась, а я выслушивал нотации.

Бабушка выдала маму, сказав, что и она с волнением следила за матчем по телевизору, боясь, что я пропущу гол.

— Неправда! — смущенно возражала мама. — Я дрожала от страха, чтобы с тобой чего-нибудь не сделали! Иво, тебе могли семь раз пробить голову!

Я объяснял, что так в футболе не бывает, чтобы кому-то били по голове. На самом же деле мне просто до поры до времени везло. Очень скоро я попал в переделку, которая словно подтверждала мамины опасения.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

До сих пор я не допускал даже мысли о том, что могу получить серьезную травму, и тем более — расстаться со спортом. Правда, после каждого матча обнаруживал у себя ссадины, ушибы, синяки. Мы, вратари, по сравнению с полевыми игроками еще отбиваем колени, локти, бока, а главное — пальцы. От мяча и от бутс. На протяжении матча принимаю на пальцы от тридцати до пятидесяти мячей, не всегда очень сильных. Но чтобы ловить их наверняка, на каждой тренировке принимаю ударов во много раз больше. По моим подсчетам, ежедневно примерно тысячу. Из них приблизительно четыреста — в падении. А во время тренировки футболисты бьют лучше (и точнее, и сильнее), чем в матче (это уже стало аксиомой). И хотя пальцы к такой нагрузке привыкают, среди множества ударов всегда случается один, который доставляет изрядную боль, а иногда и травмирует. Наиболее чувствительны у нас крайние фаланги пальцев. Особенно когда мяч хитро закручен иди его сносит ветер.

Мы не можем себе позволить разглядывать всякий незначительный вывих. Дома у меня наготове несколько игелитовых мешочков, в морозилке — порционный лед. Тот самый, который добавляют в виски в виде маленьких кусочков. Небольшие ссадины и ушибы залечиваю сам (часто сплю, обложившись мешочками со льдом). Только однажды не смог я стоять в воротах из-за повреждений пальцев — накануне матча с ФРГ в марте 1973 года в Дюссельдорфе. Ждал этого матча с нетерпением. И не только я — вся команда. Немцы играли отлично. Уже на протяжении ряда лет мы угадывали в них будущих чемпионов мира и серьезно готовились к каждой встрече с грозным соперником. Во время тренировки за день до состязания Бичовский наносил легкие точные удары по воротам, «натаскивая» меня к предстоящему поединку. Один, из мячей, вероятно, был подхвачен ветром (другого объяснения не нахожу), Я принял его на пальцы с передней стороны. Последняя фаланга на безымянном выскочила. Я вправил ее, но боль становилась все сильнее. Вывих произошел на руке с искалеченным с юношеских лет пальцем. Итак, у меня осталось на ней уже не четыре, а лишь три рабочих пальца (безымянный отек и посинел). После тренировки я вынужден был показаться врачу. Он тотчас отправил меня на рентген. Палец был вывихнут. В больнице его привели в порядок и предписали десять дней покоя. Место в воротах занял Некети.

Кроме рук вратари очень часто травмируют спину (точнее говоря, позвоночник) в результате неуправляемых падений после столкновений в воздухе. Но я от этого не страдал. Может быть, мне везло, а может, действительно определенную роль играло то, о чем говорили врачи: у меня крепкие кости и позвонки.

Как и у всех футболистов, уязвимы у вратарей колени (точнее — мениск). Ввиду их перегрузок во время быстрых стартов, которые необходимы для выходов на мяч и для прыжков за высокими мячами. Прием мяча на линии также связан с подскоком. Молниеносных коротких стартов, без которых немыслимы выходы на мяч при выбегании из ворот, предпринимаю около ста за тренировку. За день набегаю в общей сложности примерно километр. Но и колени меня не беспокоили: не перенес ни одной операции мениска, которая для футболиста считается обычным делом и с которой он рано или поздно должен считаться.

Мне не везло с лицом и лодыжкой. И как это часто бывает, не в разное время, а в одно и то же. Моя карьера голкипера началась с перебитого носа и сотрясения мозга уже в первом матче на первенство лиги за «Железарны» (Простеев). В ходе американского турне в составе «Дуклы» в Сан-Сальвадоре один из местных футболистов ударил меня по лицу так сильно, что сломал скулу. Я отчетливо слышал хруст, но боли не почувствовал. Казалось, треснула голова соперника. Но какое там!.. Он только потряс ею и умчался от ворот. Лишь после матча я заметил, что не очень-то фотогеничен — скорее, похожу на боксера, чем на вратаря. В зеркале было видно, что моя левая щека примерно на сантиметр сместилась назад.

Доктор Топинка изъездил со мной на такси полгорода, прежде чем удалось сделать рентгеновский снимок. Выяснилось: вся скула оказалась как бы покоробленной. Впрочем, на боль я не жаловался и хирургическое вмешательство отложили до Праги. Я тем временем почти привык к своему несимметричному лицу, участвовал в двух очередных матчах первенства лиги. Наконец под наркозом кость привели в порядок, но теперь боль была сильнее, чем раньше. В матчах, однако, я об этом не думал. Мама, позднее наблюдавшая меня на поле или следившая за матчем по телевизору, всегда боялась за мою голову. То ли неловко повертывал я ее, то ли делал излишне рискованные движения — сказать трудно. Но, бросаясь за мячом, держать голову на весу или отводить ее куда-то в сторону тяжело.

Я не мог позволить себе специально думать о том, как уберечь голову. Вратарь — в любую секунду(!) — должен быть готов сделать для своей команды даже что-то сверх положенного — ведь он освобожден от беготни в поле. Вратарь обязан рисковать и даже… быть готовым к какой-либо травме. Когда я выходил на нападающих, то не думал о возможных последствиях столкновений. Когда бросался в ноги противнику — не мог выбирать безопасную траекторию: должен был нацелиться прямо на мяч и решительно идти на него (иначе не стоило бросаться вообще). Впрочем, особого страха я не испытывал. С трибуны это выглядит куда более грозно, чем вблизи, на газоне. Обычно там остается достаточно места для маневра и редко когда дело доходит до тесного контакта, который видится болельщику, удаленному от места событий.

Но вот наступил 1966 год, и стало создаваться впечатление, что мне придется дорого заплатить за броски. Это началось в осеннем круге первенства лиги, в матче со «Слованом» (Братислава). Я в броске доставал мяч, к которому приближался Йозеф Томанек. Мы были у мяча почти одновременно (а может быть, я опережал соперника на долю секунды?). Уверен, что Томанек не хотел нанести мне травму умышленно. Футболисты, зная, что вратарь устремится к мячу, как правило, проявляют необходимую осторожность, чтобы не задеть его лицо — прыгают через голкипера (и не только в его, но и в своих интересах, так как сами рискуют сломать ногу). В броске вратаря за мячом участвуют не только голова и руки, но и весь корпус. Обладая большей массой, вратарь в более выгодном положении и обычно опережает соперника.

Томанек хотел Успеть в последнюю секунду зацепить мяч носком, но… «чиркнул» бутсой по моему подбородку. Я доиграл встречу, но потом меня тотчас отвезли в стршешовицкую больницу. Сразу — на хирургический стол. Наложили двенадцать швов — снаружи и внутри, во рту. Кроме того, было зафиксировано легкое сотрясение мозга.

Случившееся я воспринял как невезение, от которого никто не застрахован, хотя одна из газет расценила этот эпизод как неудачный выход. Но не уточнила, чей — Томанека или мой. Я бы сказал, ничей: ни его, ни мой. Просто — невезение. Я не считал нужным что-либо менять в своей тактике.

Тренеры всегда предостерегали нас накануне товарищеских матчей с более слабыми соперниками. Требовали, чтобы мы берегли себя, избегали даже мелких травм. Не потому, что в низших лигах играли особенно жестко или грубо, а потому, что более низкий технический уровень делает игру более опасной. Говорили в присутствии своих, что футболисты низших лиг всегда хотят показать болельщикам все, на что они способны. И хотя перед матчем обещают, что будут смирны как овечки, в разгаре борьбы забываются. Здесь может вспыхнуть всякое, а закончиться… гипсовой повязкой. В основе такой тренерской установки лежит точка зрения о том, что от классного футболиста или профессионала угроза получения травмы практически не исходит (если, конечно, не преследуется коварный умысел, что случается весьма редко). Они знают все подвохи футбольного дела, не раз побывали в самых трудных переделках, знают, как себя вести и как согласовать действия, чтобы не создать угрозу здоровью других. Этот вывод подтверждало увиденное и пережитое мной на английских и западногерманских полях, где, вероятно, играют в самый жесткий футбол в Европе.

Вскоре мне довелось весьма близко «познакомиться» с профессиональным футболистом, который оставил ощутимый «след» в моей футбольной биографии. Самый крупный до сегодняшнего дня успех чехословацкой команды в популярнейшем соревновании европейских клубов — выход в полуфинал Кубка европейских чемпионов — имеет отношение к этому знакомству.

«Прогулка» Ван Химста

В первом круге сезона-67 нам противостоял довольно слабый соперник — чемпион Дании «Эсбьерг ФБ». Уже первый матч — в Копенгагене — мы выиграли — 2:0, а у себя забили без особых хлопот четыре безответных гола.

В одной восьмой финала жребий свел нас с брюссельским «Андерлехтом». Этот клуб с громким именем демонстрировал весьма уверенную игру. Руководство усилило команду двумя голландскими нападающими — Мюльдером и Бергхольцем. Вместе с ними игру «Андерлехта» определял троекратный обладатель бельгийской «Золотой бутсы» (нечто вроде нашего приза лучшему футболисту года) Ван Химст, которому всего двух очков не хватило для завоевания «Золотого мяча» лучшего футболиста континента. Сначала мы принимали «Андерлехт» в Праге и были исполнены решимости сделать все, чтобы обеспечить выход в следующий круг уже в первом матче. Но о серьезности своих намерений с самых первых минут заявили и гости.

Начали они игру не в оборонительном — в атакующем ключе. Несколько молниеносных передач — и нападающие уже близ моих ворот. Я вынужден встречать соперника. Мюльдер дал понять, что его команда не собирается особенно церемониться, — в борьбе за мяч ткнул меня в бок, да так, что я в течение минуты не мог наладить дыхание. Не скажу, что уверен в злом умысле соперника. Но от этого болело не меньше. Уже в этом эпизоде содержалась «заявка»: в схватке у ворот тебя не пощадим. А через две минуты Мюльдер сумел и забить. Наши стопперы не согласовали действия со мной во время высокого навеса. Мюльдер по-кошачьи проскользнул и головой послал мяч рядом со штангой. Была здесь и моя вина. Выйди я из ворот — и шансы отразить мяч стали бы выше. Решил сам для себя: как и в Англии, буду выходить на все подачи в середину штрафной и выбивать мяч подальше, чтобы недоразумение не повторилось.

На 15-й минуте мы проигрывали — 0:1. Такое начало ничего хорошего не сулило. «Андерлехт» шел вперед, мы же словно находились в прострации. В этой ситуации подлинным мастером проявил себя Масопуст. Невзирая на то, что его сторожили — авторитет этого форварда был высок в масштабах Европы, — он сумел использовать свой шанс: после штрафного удара овладел мячом, отраженным от «стенки». Образовавшие «стенку» рванулись ему навстречу в попытке нейтрализовать и не дать забить гол. Но Йозеф молниеносно сориентировался, и возможность не упустил. Сделав небольшой замах, пробил распадавшуюся «стенку». Вратарь, пожалуй, не видел мяча, и счет сравнялся.

Это был сигнал к нашему наступлению и поворотный момент в матче. Бельгийцы по-прежнему пытались идти вперед, но все больше сил были вынуждены оттягивать в оборону. Масопуст мастерски выводил вперед то Штрунца, то Мраза; в штрафной бельгийцев постоянно сновал без мяча Недорост, оттягивая на себя двух защитников. Еще до конца второго тайма от их опеки сумел освободиться Штрунц. Он протолкнул мяч между двумя соперниками на набегавшего Недороста, а тот — в сетку.

В перерыве доктор Топинка занялся моим боком, на котором осталась рваная рана — след мюльдеровской бутсы. Врач дал понять, что меня ждут хирургическая игла и швы, но разрешил достоять. Я бы остался в воротах и в случае, если бы он стал возражать: мы были на подъеме и вскоре после перерыва забили еще два гола.

Почувствовав угрозу поражения с крупным счетом, «Андерлехт» любой ценой старался сократить разрыв, чтобы облегчить себе задачу в ответном матче на своем поле. Ему, однако, уже не хватало сил для поддержания высокого давления, хотя и мы не могли сохранить взятый темп до конца матча. Играя в отрыве, два-три нападающих «Андерлехта» прилагали огромные усилия и проявляли максимум воли. Боролись уже не за победу — ставили целью забить хотя бы два гола. Я же был исполнен решимости препятствовать им в этом. О том, что произошло на 70-й минуте у ворот «Дуклы», рассказывает «Ческословенски спорт»: «Наш первый номер, вратарь, как обычно, бросился в ноги противнику и спас команду от верного гола. Получил три глубоких повреждения на лице, имея до этого рваную рану на голени. Медицинскую помощь ему оказали прямо на поле, но он решил не покидать ворота и доиграл встречу!»

Соперником, которого «Ческословенски спорт» не называет по имени и которому я, «как обычно», бросился под ноги, был Ван Химст. Мяч я не удержал. Чувствовал, что Ван Химст в сторону не сворачивает. Он успел завести ногу для удара. Поэтому я не сумел его остановить, а всего лишь парировал мяч. В этот момент со мной еще ничего не случилось. Но я лежал, а Ван Химст был сверху. Я видел, что он не обращает на меня никакого внимания. Столкнувшись со мной, он продолжал следовать за мячом, не глядя под ноги. Сначала наступил мне на лицо, потом на бок (разумеется, травмированный) и, наконец, на ногу. Короче, просто пробежал по мне.

Мяч в ворота не попал. Я лежал. Трибуны свистели. У нас не привыкли к жесткой игре против вратарей. Судья Швинте из Франции показал, что ничего не произошло. Подбежал ко мне и, увидев кровь, подозвал врача. Топинка приподнял мою голову. Я ничего не видел — глаза заливала кровь. Топинка умел не только лечить травмы медикаментами, но и найти нужное слово в тяжелую минуту: пошутить, снять стресс, подбодрить (а если требуется, то и отругать). Вытер кровь и сказал, что с глазами все в порядке. Я встал, попробовал пройтись. Мусил и Топинка справились о моем самочувствии. Я испытывал радость оттого, что все в порядке с глазами, и сказал, что матч доиграю.

Только позднее почувствовал, что был в каком-то трансе (может быть, в шоке). Но провел в воротах весь остаток матча. Мусил категорически предупредил защитников, чтобы не смели ко мне и близко подпускать кого бы то ни было. «Разделял» я и огромную радость всей команды после финального свистка. Товарищи подбежали ко мне и хотели помочь добраться до раздевалки. Но я отказался. Вместе с ними поприветствовал публику, которая оказала нам такую поддержку (это был для нас праздник). До раздевалки добрался самостоятельно.

Только оказавшись «на месте», почувствовал слабость. Все поплыло перед глазами. После матча ребята отправились на банкет, а я — в хирургическое отделение. Они — за стол с закусками, я — на стол хирургический. В стршешовицкой больнице уже готовили мне встречу. Смотрели матч по телевизору и в принципе знали, что со мной стряслось. Поджидали меня в зале в масках и… с хирургической иглой наготове. К двенадцати швам, уже «украшавшим» меня, прибавились еще восемнадцать: на брови, щеке, на верхней губе… Больше всего — на ноге. К счастью, никаких серьезных повреждений не обнаружилось. На койке я провел всего десять дней.

Еще находясь в постели, узнал из газет, что сказал после матча судья Пьер Швинте. Он уже судил на двух чемпионатах мира (в Чили, например, нашу первую встречу с бразильцами в группе, в Англии — полуфинальный матч хозяев поля со сборной Португалии). На вопрос, как оценивает он выступления отдельных футболистов, ответил:

— Никогда не даю оценку отдельным игрокам. Выполняя свои обязанности, я их просто не замечаю, будь то пан Масопуст, пан Гелета или пан Мраз. Исключение, пожалуй, охотно сделал бы для вратаря Виктора. Он с такой отвагой бросается в ноги соперника, что это, на мой взгляд, связано с чрезмерным риском. В полученной травме виноват он сам. Много рискует, но вратарь отличный. До матча с Англией я о нем не слышал.

Итак, похвала и упрек одновременно. В таком же тоне писали отчеты о матче и наши газеты. Действительно излишне рискую. Здесь, на больничной койке, я имел основание и время над этим поразмыслить. Ну, а если бы Ван Химст оставил «отпечаток» на два сантиметра ниже? Мог бы ты, Иво, остаться и без глаза.

Размышляя, думал и о словах тренера — Мусила. Мы с ним еще не говорили, он навестил меня позднее. А в беседе с журналистами сказал:

— Не хотел бы выделять кого-то особенно. Во всяком случае, защита должна испытывать в известной мере угрызения совести. Когда приходится играть против таких агрессивных нападающих, должны прибавлять и стопперы. Защитники не имеют права допускать, чтобы их голкипера разделывали под орех.

Мусил подтверждал вывод, к которому приходил и я: иду на риск потому, что рисковать — моя обязанность. Если уж складывается такая ситуация, когда не остается ничего иного, как бросаться в ноги форварду, я должен идти на это. Конечно, партнеры обязаны защищать голкипера от очевидной атаки — примерно так, как это делают хоккеисты. В футболе это не так просто, но тоже возможно. Риск тем самым не исчезает, но уменьшается, Плускал, Поплухар и Чадек, с которыми выступал я больше всего, не подпускали ко мне самых агрессивных нападающих — всегда находили возможность оттеснить их.

Мне не улыбалось быть покалеченным. Я хотел играть. Понял, что, если бы стал действовать с оглядкой, потерял бы лицо. Конечно, мог бы выступать в какой-нибудь низшей лиге, но только не в ведущей. Знаю вратарей, которые скатились только потому, что не смогли перебороть страх. Не оживет ли он во мне, когда я снова займу место между стоек?

Едва из меня вытащили швы и освободили ногу от гипса, я отправился в ворота. На лице следов почти не Осталось: синтетические швы творят чудеса. До свадьбы все заживет окончательно, а жениться предстояло уже скоро. Только не было уверенности — смогу ли доковылять, когда призовут под венец: лодыжка не проходила, опухала от нагрузки, то и дело болела.

Но я обо всем забыл, как только вернулся в ворота. От страха не осталось и следа. Любопытно, что после случая с Ван Химстом я не получил ни одной достаточно серьезной травмы.

Итак, был ли все же футбол такой грубой игрой, как считала мама? И не потому ли судья Швинте упрекал меня в излишнем риске, что не хотел чувствовать угрызения совести?

Травма у коллеги

Травма, полученная в первом матче с «Андерлехтом», еще давала себя знать. Очевидно, потому, что не было времени как следует ее залечить. Приближалась ответная встреча в Брюсселе, и мы должны были к ней основательно подготовиться. Преимущество в три мяча весомо, но его могло и не хватить. Против «Гурника» (Забже) мы тоже вели после матча в Праге — 4:1, но в Хоршове проиграли 0:3. В предыдущем сезоне «Спарта» выиграла у белградского «Партизана» — 4:1, но в Белграде уступила — 0:5.

На первой же тренировке после выписки из больницы меня подстерегла неудача. Я бросился, и в этот момент мяч, летевший в угол, отскочил от штанги прямо в меня. И, конечно, в лицо, причем в бровь, однажды уже зашитую. О вторичном ее зашивании я и слышать не хотел. Это был пустяк — зажила бы и сама по себе. Хуже обстояло с левой лодыжкой. Чувствовал, что она может подвести, так как время от времени болела. Мусил настаивал на том, что мы должны играть и готовиться к ответной встрече. Первенство лиги уже закончилось, и мы отправились в Западную Европу, чтобы провести матчи с подходящими спарринг-партнерами. В первой встрече — в Роттердаме с «Фейеноордом» (1:3) — место в воротах занял мой тогдашний коллега Франтишек Козинка, по прозвищу Ферри. Зато во Франции выступал уже я. Мы выиграли у «Стада» (Ренн) — 4:1. Перед последнием тренировочным матчем — с английской командой «Ноттингем форест» — Мусил убедительно просил нас избегать опасных столкновений и не допускать травм: к моей недолеченной лодыжке добавилась травма Лади Таборского; с синяками и шишками ходил и Иво Новак. А после матча с «Ноттингемом» не были вполне здоровы Дворжак, Штрунц, Недорост и Мраз. Англичане задали нам изрядную трепку. Итог игры —1:3» Заметив, что мы избегаем единоборств, «Ноттингем» еще больше усилил нажим.

Ту встречу в Ноттингеме я не доиграл. Во втором тайме, когда пришлось отражать высокий навес на штрафную, в воздухе получил два удара — слева и справа. Вообще не знаю, как «приземлился». Запомнил только резкую боль в поврежденной щиколотке. Опираться на нее больше не мог. За ночь лодыжка посинела и опухла. Рентген показал, что кроме сильного кровоизлияния ничего не произошло.

Перед матчем в Брюсселе все больные более или менее поправились. Хуже всех обстояло со мной. Врачи хотя и делали все, что могли, с моей щиколоткой, справиться с ней до конца не сумели. Мусил предпочитал видеть в воротах меня (опытного, обстрелянного голкипера, к которому привыкла команда), хотя и Козинка уже тогда показывал многообещающую игру. Это, вероятно, вообще наш самый спокойный голкипер, которого я исключительно ценю за целесообразный стиль, за надежность, за отсутствие привычки играть на публику. Но тогда в активе Ферри значилась всего одна встреча за «Дуклу» (в Роттердаме), а при искусственном освещении он не играл ни разу. Думаю, что самую большую заинтересованность в залечивании моей лодыжки проявлял именно он.

Но, как ни старались доктора, нормально отталкиваться я не мог. Каждый подскок, каждый старт для быстрого выхода из ворот доставляли мучение. Я не из неженок, но играть в таком состоянии мне было не по силам. Пришлось заявить Мусилу, что не могу поручиться за свою игру и что поступил бы безответственно, если бы согласился встать в ворота. Мусил выслушал меня без удовольствия, но видел все мои попытки занять место в рядах команды. На последней тренировке в Брюсселе я тренировался налегке, Козинка — в поте лица. И надо же случиться такому: незадолго до конца тренировки он, упав, не смог подняться. Корчился от боли. Топинка бросился к нему. Но помочь не сумел. Ограничился постановкой диагноза: растяжение поясничной мышцы. Играть с такой травмой нельзя. Мусил только посмотрел в мою сторону. Когда мы возвращались с тренировки, меня остановил редактор «Ческословенского спорта» Франтишек Жемла. Поинтересовался самочувствием. Я не мог им похвастаться и коротко ответил:

— Коллега травмирован, в воротах стоять мне.

И хотя Жемла красочно расписал мои бойцовские качества, меня это не трогало. Травма лодыжки оставалась недолеченной. Любой врач в этом случае автоматически оформляет больничный на месяц, прописывая гипс и, постельный режим. В Брюссель в качестве туриста приехал на матчи специалист ортопедического отделения стршешовицкой больницы. Вместе с Топинкой они занялись мною. Установили, что в «дополнение» к кровоизлиянию задеты сухожилия. Взвешивал все вместе и покачивал головой. Говорил, что это полное нарушение всех правил медицины и предписаний и что если этим правилам и предписаниям следовать, то мне нельзя не только бегать и подпрыгивать, но даже просто ходить.

Еще совсем недавно меня критиковали за то, что я чрезмерно рискую. Думаю, теперь я рисковал много больше, чем когда снимал мяч с ноги Ван Химста. Я отдавал себе отчет в том, что недолеченный воспалительный процесс может, стать хроническим, неизлечимым, все испортить, а «может быть, и заставит уйти из футбола вообще. Но за это меня не критиковали. Наоборот, хвалили.

Сам не знаю, как я этот матч выдержал. Врачи сделали лодыжке массаж, укрепили ее повязкой, а перед самым выходом на газон заморозили. Боли я не ощущал, но щиколотка была как неживая. В сущности, я ее не чувствовал. Но только в первую минуту. Дальше же она заныла от боли.

В перерыве между таймами процедура повторилась. С тем же результатом. Правда, после паузы настроение мое заметно улучшилось. Отразили первые атаки «Андерлехта». Благодаря, главным образом, Масопусту играли спокойно и уверенно. Перед нами не стояла задача выиграть — достаточно было сохранить перевес, полученный в Праге. Незадолго до конца первого тайма Масопуст послал, продольную передачу Мразу. Тот оттянул на себя защитника и перевел мяч Недоросту. Тот, в свою очередь, сумел перебросить мяч за спину выбегавшего вратаря. Мы повели 1:0, а по сумме двух матчей — 5:1.

В том памятном, первом тайме я убедился, сколь важна поддержка друзей. Наша задняя линия вселяла в меня бодрость. Чадек изо всех сил внушал, что я держусь молодцом, и (что гораздо важнее) закрыл проход к воротам в своем квадрате. Ван Химста ближе чем на десять метров ко мне теперь не подпускал. Атака противника захлебывалась, докатываясь лишь до распетушившегося Чадека. Он мешал сопернику прорываться, не давал возможности получить пас, выбивал в подкате мяч подальше от опасной зоны. Тренер «Андерлехта» Берес, хотя и заявил после матча, что я «гипнотизировал его нападающих, как кобра кроликов, и примагничивал себе чудесным образом мячи», все же как специалист футбола добавил, что, с его точки зрения, это объяснялось моим умением блестяще выбирать позиции. Возможно, так и было. Но удавалось это потому, что впереди меня безошибочно играло трио защитников: Шмарада — Иво Новак — Таборский, которое (в случае необходимости) поддерживали. Гелета, Ваценовский и непревзойденный мастер позиционной игры Масопуст. Я был уязвим в том матче, но защита надежно прикрыла меня. По моим воротам было нанесено 11 ударов (восемь раз мяч пролетал мимо цели), из них только один закончился голом (Мюльдер добил мяч, отскочивший после пушечного удара Пуи). В Брюсселе мы победили 2:1 (в конце матча Мраз получил передачу от Масопуста и направил в ворота противника мощный — не берущийся — мяч).

Иржи Чадек

В тот день отмечал 31-й день рождения Иржи Чадек. Как футболист он ознаменовал «веху» в своей жизни великолепной, безошибочной, игрой. Победа на поле соперника и выход в четвертьфинала Кубка европейских чемпионов стали результатом коллективных усилий всей команды, но, с моей точки зрения, наибольшая заслуга в этих достижениях принадлежала все же Чадеку» Не позволил он создать голевые моменты ни одному из самых ярких и самых опасных нападающих «Андерлехта». Держал под контролем и Ван Химста и Мюльдера, что и решило в конце концов исход встречи.

Так уж повелось, что никто и никогда особенно не создавал должное Чадеку. Мы в команде хорошо знали, что на него можно положиться, что его игра достойна похвалы. Знали это и соперники. Зрелищно игра Чадека не привлекала — скорее, вызывала противоположное ощущение. Бегал он порывисто, длинными прыжками. Обязанности выполнял так же надежно, как Плускал или Поплухар. Но в то время как они производили впечатление футболистов, уверенных в каждом своем действии, Чадек играл угловато. Руки его, казалось, выполняют одну, а ноги — совсем другую работу. А когда он собирался выполнить финт, мы все замирали.

Ростом Иржи удался: высокий, каким и должен быть стоппер. Коренастый, крепкий, словно из одних туго переплетенных жил, в жизни он был такой же, как на поле: застенчивый, неразговорчивый и не знающий боязни деревенский парень. В команде его звали Чара. Тренер Кольский обратил внимание на Чадека в Винорже, в Праге, еще в славную эпоху «Дуклы». Тогда он играл в полузащите, но как раз в ту пору происходил переход на систему четырех защитников с двумя стоппорами. Кольский увидел, что Чадек располагает данными для центрального защитника, и поставил его сзади рядом с Плускалом, создав четверку Шафранек — Плускал — Чадек — Ладя Новак.

На первых порах Чадек среди именитых партнеров ничем не выделялся. И полагались на него не особенно. Был период, когда «Дукла», проводя международные встречи, «одалживала» даже Гледика из «Крыльев родины», игравшего на месте Чадека, а тот, в свою очередь, «замещал» Гледика в Оломоуце. Перед первенством мира в Швеции Кольский командировал Чадека в сборную страны. Играл Иржи хорошо, но в матче с командой ФРГ на «Страгове» в апреле 1958 года стал соавтором одного из курьезнейших автоголов, какие только известны. Вратарь Стахо принял мяч. Постучал им о землю, готовясь выбить. Защитники удалялись от штрафной. Вдруг Стахо ударил мячом о землю неудачно — попал в пятку Чадека. И замер от страха. Чара оглядывается, смотрит, что происходит, — и видит: мяч катится в сетку ворот Стахо. Он здесь, конечно, ни при чем — просто послужил «бортом», от которого «шар» закатывается в «лузу». Чадек потом пришел к выводу, что такое может приключиться только с ним.

На чемпионате мира он сыграл лишь один матч. И в том получил травму. В следующей игре вместо него на поле вышел Поплухар, числившийся тогда запасным. Быстро включился в игру, проявил себя, и для Чадека уже места не осталось.

Чару это нисколько не расстроило. Судьбу он не винил. Смирился с невезением, причислив себя к неудачникам. После тренировки отправлялся домой в Винорж (квартира в Праге его не волновала). Начал возводить там домик, а в ту пору, когда был ведущим в команде, смог достроить жилище. Во второй половине дня его видели по телевизору игравшим в матче на первенство лиги. Вечером, облаченный в перехваченную шпагатом спецовку, он приходил в каменоломню. На вопрос:

— У вас нет брата, играющего в лиге за этих — с нашивками? — предпочитал не называть факты своими именами. Бог знает, почему заслужил репутацию грубого игрока. Этот ярлык приклеили ему главным образом болельщики-пражане, поскольку в его задачу входило становиться преградой на пути их любимцев. Делал это по-своему — не слишком изящно с точки зрения футбола. 13 его движениях сквозила неуклюжесть, от которой он так и не смог избавиться. Стоило ему выйти навстречу противнику, как в любую секунду мог раздаться свисток. Казалось, что «в воздухе пахнет штрафным». При всем при этом Чара был добрейшей души человек — такой, про каких говорят, что он и мухи не обидит. Ни разу не травмировал соперников. Тем не менее санитары, видя, что Чара атакует, хватались за носилки.

Что ему оставалось делать? Играл на месте заднего стоппера, не имел права давать противнику оказаться за спиной. Казалось, он действует опасно. На деле же — никому не угрожал. Кое-кто из соперников, прекрасно знавших, что Чадек не травмирует, создавал ему репутацию грубого защитника и подливал масла в огонь в расчете на выкрики и свист болельщиков, которые могут привести к нервозности (вместе с ним, возможно, занервничает и вся линия обороны). Допустит, вероятно, Иржи и ошибку, какой не сделал бы в другом случае. Но это может повлиять на арбитра, на которого подействует атмосфера, и он остановит игру, хотя вина Чадека и не будет столь уж велика. Едва приближаясь к Чадеку, соперники падали со стоном, катались по траве, хватали себя за ноги и долго не поднимались. Такие «финты» становились причиной бесчисленных штрафных, чреватых голами, а также многих пенальти, почти всегда приводивших к взятию ворот.

Вначале это сильно угнетало Чару. Его душила несправедливость. Не понимал он, почему соперники — даже те, с которыми был в приятельских отношениях, — на поле стараются превратить его в цепного пса, а после матча вновь надевают маску дружелюбия. Вскоре, однако, осознал, что хотят его переиграть с помощью трибун, поскольку «в одиночку» на это не способны. Махнул на них рукой и продолжил занятия своим делом. Никогда не мстил обидчикам. Реальное положение вещей воспринимал как нечто неизбежное. Получил ран куда больше, чем «раздал». Обычно покидал газон, как после хорошей взбучки. Никогда не уходил от борьбы. Смело шел навстречу пробитым мячам, ни разу не подставляя им спину. Не раз принимал мячи, пущенные с близкой дистанции, в лицо, в живот, нередко и в руку. Но поскольку речь шла о Чадеке, редкий судья фиксировал неумышленность игры рукой. Особых способностей к дриблингу Иржи не проявлял. Не отличался и высокой техникой приема мяча или паса. Недостатки компенсировал преимуществами в другом (и в этом был незаменим для команды) — классной игрой в обороне, прыгучестью, надежной игрой в воздухе. Как опорный защитник успешно брал на себя функции диспетчера, посылал партнеров на форвардов, остававшихся «без присмотра». Это, в сущности, была моя забота, но Чара на протяжении игры отдавал команд больше, чем я. Конечно, по-своему, так что мы даже подчас в разгаре игры не могли удержаться от смеха.

— Живо назад! Назад, говорю! — это были его самые частые команды.

— Один остался! — кричал Чадек и звал на выручку, хотя все защитники оставались на своих местах. Он бы чувствовал себя наиболее спокойно, если бы мог встречать атаку противника на подступах к штрафной, окруженный, словно квочка цыплятами, партнерами. Но в современном футболе часто должны выходить вперед и беки. Они врываются на свободный Участок поля, навешивают мячи на штрафную, а порой и обстреливают ворота. Когда товарищи по команде говорили ему, чтобы он не лил слезы каждый раз, оставаясь в одиночестве у собственных ворот, и что они тоже должны забивать, энергично возражал:

— Все равно ведь не забьете. Пускай уж лучше мы не пропустим.

Когда теснил форварда команды соперника и видел, что тот уходит из-под опеки, продолжал его преследовать и, повернувшись в мою сторону, отчаянно кричал:

— Лови!

Мяч влетал в сетку. Я поднимался с земли, доставал его и слышал упрекающий голос Чары:

— Говорил же «лови», а не «пропусти»!

Не раз заводили мы с ним дискуссии о том, как лучше всего взаимодействовать вратарю и защитнику, которые действуют на поле ближе всего друг к Другу. Чара хорошо разбирался в этом вопросе. Тем не менее иногда забывал договориться и доставлял мне дополнительные трудности. Это касалось главным образом срезанных мячей, против которых вратарь бессилен. Я говорил ему, чтобы он надежно принимал мяч на себя, но если не может этого сделать, то не касался мяча вообще. Что отразить даже нормальный удар я имею больше шансов, чем тихий, после которого срезанный мяч катится в другую сторону. Но на Чадека это не действовало. Он продолжал бросаться под удары, даже когда мяч летел далеко от него, и менял направление мяча так, что тот пролетал рядом со штангой, а нередко попадал и в свои ворота. Это не были «автоголы» в чистом виде, но я немало пропустил мячей в результате «подправлений» Чадека. Иногда он признавал свою вину. Однажды, когда я с грехом пополам задержал именно такой мяч, Чадек мне сказал:

— Слушай, ведь я тебя натаскиваю. Если бы я всегда играл безошибочно, без подвохов, ты бы не смог улучшить игру и сборной тебе бы не видать!

В Прешове он выдвинул еще одно «теоретическое обоснование». Уже в начале встречи помешал сопернику пробить по воротам, отобрав у него мяч. Я ждал откидки назад, но Чара был в стесненной позиций и пробил по мячу неожиданно сильно — не так, как хотел. Удар получился довольно-таки мощный. Не знаю, сумел бы пробить с такой силой форвард, выходивший на ворота. Поймал я мяч с большим трудом, выбросил его в поле и тут же набросился на Чадека. Но он ничтоже сумняшеся ответил:

— Витя, ты сам всегда твердишь, что в начале матча тебе нужно принять пару мячей. Они не пробили ни разу, так я решил это сделать за них. И, пожалуйста, — получилось!

Вошли в историю и пенальти Чадека. Не те, которые он бил (это был не его «профиль»), а те, причиной которых он становился или которые ему приписывали. В Братиславе на «Словане» мы за несколько минут до финального свистка с большим трудом удерживали нулевой счет. В какое-то мгновение Ян Чапкович прошел с мячом до линии ворот и приготовился оттуда навесить в штрафную. Чара выбрал самую удобную позицию и еще на бегу развел руки в стороны. С их помощью он дирижировал партнерами, изо всех сил призывая их к бдительности. В этот момент Чапкович не глядя подал во вратарскую и, конечно же, задел руку Чары. Гол, пропущенный с пенальти, стал единственным в игре. В Теплицах Чадек опять отбивал мяч левой ногой, а так как его руки и ноги всегда были «не там, где нужно», — умудрился попасть мячом в свою же правую руку. И снова мы проиграли. И снова 0:1.

Примечательно: эти «чаровские голы» никогда не приводили к изменению результата, скажем, с 4:1 на 4:2. Они всегда оборачивались для нас проигрышами. Сначала Чадек пытался объяснять это обстоятельство слабой результативностью нашего нападения. Позднее все сваливал на то, что он известный неудачник (с чем в конце концов и смирился). И впрямь в этом крылась какая-то разгадка. Венца Машек пробивал в наши ворота на «Спарте» штрафной. Все знали, какая сила была заключена в его левой ноге (большинство нападающих могли ему в этом только завидовать). Я выстроил надежную «стенку» из шести игроков. Мне казалось, что у Машека шансов нет. Наверняка подобным образом оценивал ситуацию и он. Разбежался и выстрелил в «стенку». Смотрю, куда отскочил мяч. На трибунах — ликование: мяч — в сетке! Как он там оказался? «Стенка» еще на месте. А посреди нее — Чара. Смотрит растерянно между ног, тут же переводит взгляд на ворота и даже измеряет руками, как вообще мяч мог пролететь в этом месте. Ему трудно было поверить: мяч только чудом мог пройти под ним, не задев его ноги. Наконец следует его обычный комментарий, повторяемый уже который раз:

— Такое может случиться только со мной!

Чадек был единственным, кто выпросил у Вейзоды (в порядке исключения) право на стопку коньяка перед каждым воздушным рейсом. Не знаю, боялся ли он самолета или ему очень нравился коньяк, но разрешение Вейводы (вероятно, уставшего от причитаний Чадека на поле) он получил. Однажды перед отлетом на очередную встречу первенства лиги в дейвицком ресторане «У тополей» нам поставили на стол кое-что повышенной жирности, к чему весьма кстати пришлось бы пиво. Но оно исключалось в любом случае (Вейвода за этим зорко следил). Чадек, знавший, что я не откажусь от бокальчика вина, заговорщически подмигнул:

— Закажем винца с содовой! Не отличишь от лимонада. Вейвода ничего не узнает.

И тотчас заказывает у кельнера два бокала с содовой. Не учел я, что Чадек есть Чадек и, стало быть, наша проделка — не к добру. Так оно и случилось. Кельнер замешкался и направил в зал помощника. Тот, едва появившись в дверях, громко вопросил:

— Кто вино с содовой заказывал?

Вейводе все стало ясно, а мы готовы были провалиться сквозь землю. Вышел штраф по пятьдесят крон с каждого. Чара жалобно пробубнил:

— Витя, нам бы хватило этого и на шампанское!

На склоне футбольной карьеры Чадек накопил на машину. Приобрел красную «Шкоду» сотой модели. Это было для него волнующее событие. Когда пришло время отправиться за ней, Иржи сделался важным и обещал тотчас пригнать ее — показать остальным. Ждали Чару, он долго не появлялся. Наконец прибыл — расстроенный и без машины. На площади Республики стоял на красном свете, а перед ним находился новый маленький грузовик. Загорелся зеленый, и Чара включил первую скорость. Однако грузовик… стал пятиться назад! Чара не Успел переключить первую скорость на заднюю передачу. Машины, стоявшие за ним, нетерпеливо гудели. Грузовик остановился, лишь уткнувшись в новенькую сверкающую решетку радиатора его «Шкоды». Из кабины вышел парнишка и сказал извиняющимся голосом:

— Не сердитесь: мне дали новую машину, и я еще толком ее не изучил!

— У меня тоже новая! — завопил Чадек. Но что он мог взять с этого парнишки? Был рад в конце концов, что тот отбуксировал его до мастерской. Не обиделся, когда кое-кто из нас не смог удержаться от смеха по ходу его рассказа. Он знал, что мы были далеки от злорадства. Напротив, завершился рассказ «традиционно»:

— Такое может случиться только со мной!

Чадеку просто не везло. Неудачник, и только. Фигура, не получившая должной оценки в нашем футболе. Как личность незабываем. Когда он прощался с большим футболом, я испытывал смешанные чувства. И, может быть, только его присутствие доставляет мне радость, когда я изредка выступаю за команду ветеранов (чтобы еще раз увидеть его приключения и то, что может приключиться «только с ним»).

Неужели он ходит!

Выиграв у «Андерлехта», мы в четвертый раз вышли в четвертьфинал Кубка европейских чемпионов. Но выйти в следующий круг «Дукле» еще не удавалось ни разу. Казалось, этот барьер для футболистов Чехословакии непреодолим: не перешагнули его ни Градец в 1961 году, ни «Спарта» за год до нас и после нас. Достичь полуфинала сумел (в 1969 году) только трнавский «Спартак». Мы были первыми, кто попробовал это сделать, и не без успеха, двумя годами ранее.

Находилось немало утверждавших, что победить в розыгрыше этого Кубка чехословацкие команды просто не могут. Опровергнуть такой тезис теоретически было трудно. А попытки наших и других восточноевропейских клубов доказать противоположное на практике наталкивались на неблагоприятные обстоятельства, которые лишь подчеркивали действительную расстановку сил в европейском клубном футболе. В соответствии с расписанием этого турнира одна восьмая финала — последний круг календарного года. Четвертьфиналы непременно проводятся в следующем. Круг от круга отделяет зима. На первенство лиги у нас в это время не играют. Начинаются футбольные каникулы.

Весной мы были полны решимости дать бой в четвертьфинальных поединках, но наша форма оставляла желать лучшего. Если мы были готовы физически, то этого нельзя было сказать о качестве игры. У нас, как и в Венгрии или Польше, привычный (как в повседневной жизни, так и в футболе) ритм шел вразрез с необходимостью обрести пик формы в феврале или марте. Испанские, португальские, итальянские (да и британские, французские, голландские и западногерманские) команды обладали по сравнению с нами значительным преимуществом. Не только в силу более благоприятных для них климатических Условий, но и с учетом их Футбольного календаря, в соответствии с которым соревнования у них проводятся без зимнего перерыва. Наши клубы старались свести такую «фору» на нет зимними турне в теплые страны — например, в Южную Америку. Эти поездки, однако, мало что давали. Футболисты возвращались усталыми не только физически, на и в плане нагрузки на нервную систему — оторванность от привычной среды нам просто противопоказана. В рамках другого эксперимента проводилась интенсивная зимняя подготовка, которая оправдала себя лишь с точки зрения физической кондиции спортсменов.

Мусил нашел оригинальное решение этой проблемы в некоем компромиссе (или, точнее говоря, синтезе) обоих ранее использованных способов: мы никуда не поехали, а сразу после. Нового года приступили к напряженным тренировкам. На товарищеские матчи выезжали на юг Франции и Италии, Ненадолго: скажем, на неделю, самое большее на десять дней. Затем возвращались домой, снова приступали к тренировкам и снова искали спарринг-партнеров там, где траве не грозит зимняя стужа.

Не самое лучшее, но в сложившихся условиях оптимальное решение. Зимой у нас нет поля, на котором можно как следует заняться. Нет и ни единого зала, напоминающего по площади футбольное поле. Товарищеские матчи с зарубежными командами, находившимися в форме, также не могли полностью заменить встречи внутреннего чемпионата, когда команды играют с полной отдачей. Но Мусил верил, что по предложенной им системе мы подготовимся к четвертьфиналу наилучшим образом. «Дукла» даже не воспользовалась весьма соблазнительным приглашением участвовать в турнире «Шестиугольник» в Чили, в котором выступали такие команды, как «ФК Сантос», «Пеньяроль» (Монтевидео), «Коло-Коло», «Вашаш» (Будапешт)… Устроители проявляли большой интерес к «Дукле» и не поскупились на комплименты, написав, что была бы она украшением турнира. Предлагали со всех точек Зрения выгодные условия (в том числе и финансовые).

После победы над «Андерлехтом» мои товарищи по команде получили заслуженный отдых. Я отправился на курорт залечивать лодыжку. Последствия кровоизлияния удалось устранить относительно легко (это был вопрос времени). Но, как и опасался осмотревший меня стршешовицкий ортопед, прибывший в Брюссель в качестве туриста, ко всему прочему добавилось воспаление сухожилий. Оно грозило трехмесячным лечением. Другими словами, растянуться на всю зимнюю паузу. В моем распоряжении оставались всего три недели: 2 января начинались зимние сборы.

Курортные врачи делали все, что было в их силах. И предупреждали о последствиях. Но я и слышать не хотел ни о какой передышке, о пропуске тренировочных матчей команды и четвертьфинальных поединков на Кубок европейских чемпионов, поскольку был убежден в реальности шансов на выход клуба в следующий круг. Хотел лично способствовать тому, чтобы «Дукла» впервые получила право выступить в полуфинале. После матча против чемпионов мира на «Уэмбли» это было бы вторым крупнейшим событием в моей вратарской биографии. Упускать такой шанс не хотелось. Не допускал я и мысли о том, что буду следить за матчем, лишь сидя в кресле у телевизора.

В результате санаторного лечения лодыжка укрепилась, но окончательно не прошла. Воспаление сухожилий действительно стало хроническим. Лечил его «на ходу». Перед тренировкой и матчем наш массажист Гонза Ворован обрабатывал больной участок. Я ходил на электротерапию и принимал водные процедуры. Дома практиковал растирания целебными мазями и средствами для усиления кровообращения. А перед каждым серьезным выступлением укреплял больное место бандажом. Было любопытно узнать, что английские профессионалы делают то же в порядке профилактики. Ну, а меня вынуждала необходимость. Целых два года, вплоть до чемпионата мира 1970 года в Мексике. Только тогда почувствовал, что лодыжка в порядке и что причина для беспокойства «на этом фронте» отпала.

Как-то в 1974 году вместе с остальными членами сборной я прошел полную диспансеризацию. Специалист, изучавший рентгеновский снимок моей левой лодыжки, не знал, чья это лодыжка. Тщательно вникнув в обызвествленные связки, покачал головой по поводу разбухшей соединительной ткани и наконец спросил:

— Неужели он ходит?

Его заверили в том, что я не только хожу, но бегаю и прыгаю, как положено вратарю, причем не простому, а охраняющему ворота национальной сборной. Узнав об этом, врач пришел в неописуемый восторг. Он радовался не только за меня, но и за себя. Он, по его словам, давно говорил, что не покоем, а постоянным движением и нагрузкой удается лечить и вылечивать этот дефект. Резюмируя, доктор заверил меня, что я поступил правильно, поддерживая ногу в рабочем режиме. И посоветовал продолжать в том же духе.

В Амстердаме против «Аякса»

В четвертьфинале Кубка чемпионов нам предстоял матч с «Аяксом» из Амстердама. В те годы этот клуб еще не был столь известным, каким стал пару лет спустя, когда примерно с тем же составом убедительно выиграл Кубок. Но уже тогда дело шло к триумфу. Мы пробились в четвертьфинал, взяв верх над брюссельским «Андерлехтом». «Аякс» одолел чемпиона Англии «Ливерпуль», и эта победа была куда более высокой пробы. В первом матче — на амстердамском олимпийском стадионе — «Аякс» забил англичанам пять голов, пропустив только один. Это была сенсация, но и в Ливерпуле «Аякс» не упустил победу по итогам двух встреч, сыграв вничью — 2:2. Специалисты и болельщики высоко оценили, в первую очередь атакующие порядки «Аякса», которые одновременно составляли и линию нападения сборной Голландии: Сварт — Круифф — Нунинга — Кейцер. В защите и в полузащите также играли участники сборной — такие известные мастера, как Сурбиер, Ван Дуивенбоде, Мюллер, Грооте.

Первый матч игрался в Амстердаме. Так решил жребий. Мы должны были считаться с решительными действиями «Аякса», который постарается решить исход встречи (а заодно и всего «двухраундного» поединка) уже в «первом раунде». «Ливерпуль» в Амстердаме после первых 45 минут игры проигрывал 0:4. Мусил поэтому усилил среднюю линию Масопуст — Гелета еще и Злохой, который в протоколе фигурировал как крайний. Гелета получил персональное задание: сторожить Круиффа. Задание это он выполнил как нельзя лучше: «страшный» Йоханн не смог забить ни единого гола!

Мусил просил не забывать и о другом. Хотя, говорил он, мы делаем ставку на прочную оборону, в случае овладения мячом нападающие должны моментально выходить на свободное место. Он рассчитывал на точный пас Масопуста. Это касалось и меня. Забрав мяч, я был обязан как можно быстрее ввести его в игру и тем самым помочь организации атаки в том направлении, где нет защитников «Аякса». Мусил утверждал, что так мы сможем забить гол. Но даже если бы И не рассчитывал на это, такая тактика облегчала жизнь защите. Своевременный рывок пугает заднюю линию соперника и держит ее в таком напряжении, что она Не может свободно помогать нападающим.

Встреча началась в полном соответствии с нашими расчетами. При поддержке олимпийского стадиона, все места на котором были заняты болельщиками, футболисты «Аякса», обуреваемые жаждой гола, бросились в атаку. Давление их было столь сильным, что мы, игроки задних линий, находились в постоянном напряжении. В такой обстановке важно сохранить спокойствие, не поддаться панике, не дать сопернику возможности создавать выгодные моменты. К счастью, мы располагали нужными игроками. Масопуст подбирал отскакивавшие мячи, выходил на открытое место для получения паса, умел подержать мяч (чтобы выиграть время) и, наконец, послать его вперед охотно игравшим в отрыве Штрунцу, Мразу и Недоросту. К сожалению, их рывки не закончились взятием ворот. Но и усилия голландцев остались безрезультатными. Гелета сковал Круиффа, преследуя его по пятам.

Атмосфера крупного состязания держала меня в приятном волнении. Публика не раздражала. Скорее, обостряла бдительность. Я испытывал легкое напряжение, дающее нужную степень бодрости. Не люблю играть перед полупустыми трибунами или в присутствии равнодушных.

Первоначальный натиск «Аякса» мы выдержали. Сохранили хладнокровие. Зато в поведении соперников минут двадцать спустя уже сквозила нервозность. По их расчетам, к этому времени должен быть достигнут материальный перевес, а затем и перелом хода встречи в пользу «Аякса». Я чувствовал, что, если мы не допустим какой-либо ошибки, гол забить в мои ворота будет не просто. Атаковали голландцы, но было такое ощущение, что хозяева положения — мы.

Первый тайм закончился нулями. В перерыве Мусил не стал нас хвалить за хорошую защиту. Упрекнул, что тактики, о которой договорились, придерживаемся лишь наполовину: не выполняем вторую часть задания — касающуюся атакующих действий. Мы набегались так, словно сыграли не пол-игры, а всю. Он же продолжал настаивать на своем: призывал играть на победу. Думаю, в нашей команде мало кто в победу верил. Мы расценивали это скорее как обычный тренерский «допинг», «крепкие слова». Впрочем, для Мусила это было нетипично — он всегда сохранял спокойствие, во всем отличался серьезностью и рациональностью подхода.

Сразу после начала второго тайма случилось то, чего я опасался. Ладя Таборский обработал мяч рядом с моей левой штангой, не предвидя никаких угроз. Мог спокойно откинуть его на угловой, но не хотел, вероятно, увеличивать число корнеров (мы подавали их 3 раза, «Аякс» — уже 251). Не рассчитал, однако, что в такой тесноте не сможет отпасовать мяч точно. Пока он раздумывал, неожиданно выскочил Сварт, овладел мячом и пробил так точно и с такой силой, что мяч, влетев в ворота, едва не прорвал сетку. Так на пятой минуте второго тайма счет стал 0:1. Таборский держался за голову. Гол расстроил и меня. В первую минуту я испытывал раздражение: «Не хватало нам еще, чтобы Ладя расклеился и стал ошибаться!» Попытались его успокоить. Удалось. Ладя максимально собрался и уже до последней минуты играл надежно.

Забитый гол окрылил голландцев. Спустя минуту на меня вышел неприкрытый Круифф. Этого аса атаки можно сторожить по всему полю, но концовка, как правило, остается за ним. Впрочем, о Круиффе позднее, ибо тогда моя футбольная стезя еще не пересеклась с футбольными орбитами Йоханна. В том же эпизоде мне удалось отбить посланный им с середины штрафной мяч на угловой. Защитники одобрительно похлопали меня: проигрывай мы 0:2, бог знает, чем бы все кончилось.

А на 17-й минуте нам удалось то, о чем говорил Мусил и во что мы не особенно верили. Я принял мяч. В атаке «Аякса» участвовали шестеро, даже семеро. Они еще не справились с волнением после неудавшейся попытки пройти к воротам, как уже слева у боковой линии открылся Масопуст. Я бросил мяч ему. Пепик принял пас не глядя, но успел заметить, как набирали скорость Мраз и Недорост. В нужном направлении и в соответствии с планом игры. Масопуст прокинул мяч на ход Недоросту, Это была как раз та идеальная передача, ради которой форварды сборной интересовались. будет ли играть Йозеф. Мяч, посланный им, летит в непосредственной близости от стоппера и заставляет игрока обороны выйти на перехват. Но, чтобы дотянуться, тому не хватает какого-то метра. Зато нападающему мяч подается как на блюдечке. Недороста атаковали, но он успел протолкнуть мяч вперед и немного вбок — набежавшему Мразу. Тот не стал ни медлить, ни хитрить, а на полной скорости ударил изо всех сил. Прицельным этот удар не назовешь. Я бы даже сказал, что мяч шел точно в середину ворот. Но «выстрел» оказался столь мощным, что такой мяч не смог бы парировать ни один голкипер. К тому же вратарь «Аякса» Бале уже устремился навстречу Мразу и должен был выйти вперед. Мраз же решился ударить так быстро, без подготовки, что застиг вратаря на полпути, неготовым вступить в игру.

Красивый и важный гол! Хотя «Аякс» и продолжал атаковать, но с каждой минутой терял шансы добиться выигрышного счета — цели, поставленной в матче.

После свистка судьи Бахрамова, возвестившего о конце игры, мы радостно вскинули руки. Чадек и Таборский заключили меня в объятия. Мусил тоже остался доволен, но ограничился сдержанной оценкой:

— Мы вполне заслуженно добились ничьей, а где-то могли и выиграть…

Мусил оказался провидцем

Ничья в Амстердаме стала хорошей предпосылкой для ответного матча. Но это еще не был выигрыш. Точно так же как мы хотели выиграть у «Аякса», «Аякс» мечтал об успехе в Праге. В первом матче Мусил видел наш шанс в атакующей игре соперника, которая обнажает заднюю линию и дает возможность нам успешно контратаковать. На этом он и построил тактику «Дуклы». Результат 1:1 давал больше шансов нам. Но чтобы выйти в следующий круг, мы должны были играть на победу. Это обстоятельство, в свою очередь, Диктовало тактику «Аякса». Противник готовился к тому, что мы сыграем в атакующем ключе. Поэтому его тактика напоминала нашу в Амстердаме. Для ее реализации соперник, может быть, располагал лучшими предпосылками, чем тогда мы: атаки «Аякса» носили более опасный характер не только в рамках прямой, атакующей игры, но и при быстрых ответных выпадах от обороны. Наш арбитр Крнявек судил ответный матч в Ливерпуле, где на «Аякс» обрушивалась атака за атакой. С восхищением отзывался он о способности ведущего клуба Голландии организовывать быстрые ответные атаки и завершать их голами. Именно так «Аякс» забил оба гола в Ливерпуле.

Мусил разгадал, какую тактику изберет «Аякс», чтобы матч в Праге закончить в свою пользу. И наметил меры для срыва его планов. Учитывая, что «Аякс» готовится к атакующей мощной игре с нашей стороны, Мусил дал нам указание и в Праге не забывать о прочной защите. Он знал свою команду, реально оценивал ее возможности. Мы располагали крепкой обороной, но менее боеспособным нападением. Это застарелая болезнь не только «Дуклы», но и всего нашего футбола: мы больше привыкли к оборонительным вариантам, а наши ряды пополняло куда меньше форвардов, чем стопперов.

Никто не сомневался, что в ответном матче в Праге предстоит затяжная позиционная борьба. За овладение серединой поля, за выход к воротам соперника, за то, чтобы «сыграть на ошибке» соперника. Трудно было рассчитывать на обилие голов. Тактика Мусила наверняка стала для «Аякса» сюрпризом. Само собой, еще большим сюрпризом стали бы для противника наши отличные действия в атаке, в результате которых удалось бы уже в начале встречи забить два-три гола, а затем — уверенно сохранить достигнутое преимущество. Но на такое рассчитывать не приходилось, и думали мы о другом: отстоять свои ворота и самим забить тот единственный мяч, который принесет победу. Как? На этот счет ясности не было. Перед матчем Мусил заметил в раздевалке, что не будет к нам в претензии, если мы выиграем за счет того, что заставим противника отправить мяч в свои ворота на последней минуте.

Уже начало встречи выявило противоборство тактик. И перед нами, и перед «Аяксом» стояла одна задача — забить единственный гол. Но ни та команда, ни другая не бросалась на решительный штурм. Болельщику могло показаться странным, но ситуация на поле диктовалась именно результатом амстердамского матча. Сила «Аякса» заключалась в линии его. нападения, и штурмовые действия удались этому клубу на своем поле. Здесь же его форварды выжидали удобной возможности повести в счете. А мы такого шанса им не давали. Наша сила заключалась в защите, и мы не ослабляли внимание к обороне даже на своем поле, хотя и забить были обязаны. В результате пошла упорная борьба за каждую пядь поля, за каждый мяч. Все игроки обеих команд играли максимально собранно, стараясь не ошибаться и пытаясь помешать сопернику развернуть боевые порядки. Почитателям открытого, сопряженного с риском футбола такие матчи радости не приносят. Однако настоящий знаток игры оценивает их по достоинству, хотя к разряду зрелищных такие встречи не отнесешь.

Выгодные моменты возникали, конечно, и у тех и у других ворот. Моменты, когда все решает секунда. Но на перерыв мы ушли без голов — 0:0. Ничейный результат Амстердама пока не менялся. Не пора ли было посему менять тактику? В раздевалке Мусил убеждал нас в том, что нет причины для переживаний и что надо играть в прежнем ключе. Может быть, «Аякс» предложит что-то новое?

Второй тайм показал, что их тренер дал, пожалуй, такие же установки, как Мусил — нам. Борьба приняла, еще более упорный характер, потребовала еще большего напряжения. Чем больше отдается сил, тем вероятнее ошибки. Мы ждали их. Ждал того же и «Аякс». Мы сошлись как два борца в стойке, которые, вцепившись друг в друга, ждут, кто первый не выдержит и «позволит» провести прием.

В этой роли, к сожалению, оказались мы. Подобрав мяч в линии обороны, три наших полузащитника устремились вперед в расчете на пас. Но ближайшую передачу перехватил голландский форвард. Мы ошиблись, и соперник не упустил случая покарать нас за это. Зона нашей защиты в тот момент была открыта (точнее говоря — плохо закрыта). Несколько передач на подступах к воротам, быстрое подключение троих соперников — и неприкрытый Сварт пробил с близкого расстояния. Повторение Амстердама! С той разницей, что теперь шла 65-я минута ответного матча. А до конца оставалось двадцать пять.

Гол не вывел меня из равновесия. Я делал все, что в моих силах, а до этой минуты кое-что отразил (прежде всего мяч от Круиффа, пробившего почти с одиннадцатиметровой отметки). Я превратился в сжатую пружину. Твердо верил, что, если не будет досадного промаха, вряд ли мяч снова побывает в сетке. Но вопрос упирался в то, смогут ли мои партнеры за оставшиеся минуты забить хотя бы один мяч (он дал бы нам право на дополнительное время или на решающую переигровку). Сумеют ли сохранить выдержку и хладнокровие, чтобы не броситься вперед сломя голову и не обнажить рубежи обороны? Разум подсказывал иное — не то, что сердце. По сути дела мне даже хотелось, чтобы все бросились в атаку по принципу «была не была». Впервые за долгие годы захотелось даже покинуть ворота и прибежать на помощь полевым игрокам. Приходили в голову дерзкие, отчаянные мысли о том, чтобы создать численный перевес за счет голкипера, что нередко практикуется в гандболе: каждый держит каждого, а вратарь оказывается «лишним». Неожиданно для всех он врывается на половину соперника и забрасывает решающий мяч. А когда до конца игры останется полминуты, я отважился бы и пробил бы головой с углового, хотя в этом деле не ахти какой мастер.

Слава богу, мое участие не понадобилось, и клоунада не состоялась. В критические минуты обычно проявлял лучшие качества Масопуст. Так случилось и теперь. Приняв мяч, обработал его. Не спеша, хладнокровно, словно счет был по меньшей мере 3:0 в нашу пользу. Подождал, не откроется ли кто из партнеров. Затем отдал великолепный пас на выход Недоросту. Пепик рванулся, как молния. Я видел сзади, как он напрягал все силы. И тут не выдержали нервы у центрального защитника «Аякса» Пронка. Чтобы надежно прикрыть Недороста, ему следовало выйти раньше, чем тот получил пас. Теперь же, растерявшись, Пронк сзади сбил Недороста с ног. Что ж, вероятно, ничего иного ему не оставалось. Чистый пенальти!

Только кто его пробьет теперь, на 71-й минуте? При счете матча 0:1 и общем — 1:2? Когда одиннадцатиметровый решает, остаться нам в розыгрыше Кубка чемпионов или выбыть (в пятый раз!) из четвертьфинала — споткнуться, другими словами, на той же ступеньке, которая для нас пока, очевидно, слишком высока?

Перед матчем Мусил поручил выполнить возможный пенальти Штрунцу, а запасным назвал Мраза — на случай, если Штрунц не доиграет встречу. Действительно, Штрунц в начале второго тайма поранил колено и не смог его разработать, но все же решил остаться на поле. Но игра его поблекла. Он прихрамывал и доигрывал матч без настроения. И вот теперь он берет мяч в руки, обращается к Мразу. Тот отрицательно качает головой, давая понять, что не готов. На глазах замершего стадиона, к ужасу болельщиков, до отказа заполнивших «Юлиску», Штрунц сам устанавливает мяч на одиннадцатиметровую отметку. Он всегда был любимцем публики, потому что постоянно (по крайней мере раз в каждом матче) вызывал на трибунах веселое оживление. Он умел это делать и был запоминающейся личностью. Но сегодня он явно не в своей тарелке.

Кое-кто из голландцев отворачивается. Уверены, что будет гол, и не хотят это видеть. Предпочитает отвести глаза и кое-кто из наших. Уже по другой причине. Я выбегаю далеко из ворот — за переднюю линию ццрафной: хочется видеть, как это будет. Даже ловлю себя на мысли, что слежу за происходящим аналитически, с точки зрения голкипера. Смотрю, как выглядит Станда, как — голкипер Бале. Откровенно говоря, большой разницы не вижу. Оба предпочли бы сейчас находиться подальше от мяча. Но должны поступать вопреки желанию.

Штрунц разбегается. Наблюдаю с обратной стороны поля за тем, как мой коллега Бале следит за тем же, только спереди. И точно так же, как и он, по разбегу Станды пытаюсь определить, куда полетит мяч. Влево?.. Вправо?.. Не могу угадать замысел бьющего. «Только бы он теперь, в эту минуту, не выкинул какой-нибудь фокус», — успевает пронестись в голове. Мысленно сзади направляю правую ногу Станды на более надежный удар в правый угол ворот. И мяч действительно летит туда. Только не катится по траве и даже не низко над землей (эти способы передач считаются самыми точными). Летит верхом, почти в «девятку». Бале отталкивается от земли, но… Станда пробил от Души. Удар вышел хлесткий, и вот уже над головой победно взметнулись руки бившего. И наши тоже! Вот это гол!!!

Штрунц только после окончания игры признался, что ему сильно не хотелось пробивать этот пенальти и что долго будет помнить миг, когда мяч лежал перед ним на одиннадцатиметровой отметке.

Встреча приближалась к концу. Мы вернулись к тому, с чего начали. «Аякс» и мы в большей или меньшей степени были довольны результатом и смирились с перспективой играть в дополнительное время или в третьем — решающем — матче. Если обе команды избегали риска даже в начале матча, то теперь, за несколько минут до финального свистка, мы тем более старались сыграть безошибочно.

Но на 86-й минуте случилось то, чего, вероятно, не ожидал никто ни в поле, ни на трибунах. Масопуст вывел вперед вдоль боковой линии Чмараду. Его продвижение остановили. Но форвард удержал мяч и послал его вперед, в борьбу, по невысокой дуге. Никого из наших там не было, за исключением неутомимого Брумовского, который устремился вперед скорее для порядка. За ним присматривали двое. Брумовскому все же удалось погасить скорость мяча, приняв его на грудь рядом с Сурбиером, и приземлить мяч. Сурбиер пытался мешать. В игру вступил страховавший Сурбиера Соетекоув. Поскольку он не участвовал в единоборстве, имел возможность подцепить мяч. Так он и поступил, в соответствии с возложенными на него обязанностями. В таком эпизоде защитник должен выключить нападающего из игры, даже если нет возможности адресовать мяч так, как хочется (в крайнем случае пусть летит мяч на трибуну, независимо от того, что будет назначено — аут или угловой). Вероятность того, что мяч полетит в свои ворота, мала, и защитник имеет право на риск, ибо обязан воспрепятствовать форварду в реализации замысла.

Не хочу утверждать, что именно Брумовский был автором гола. Он и сам не знал точно. Но очевидно и то, что Соетекоув не нанес полноценный удар. Вышла откидка верхом (из серии «ни рыба ни мясо»), которую он вряд ли сумел бы повторить, задайся такой целью. Это была не ошибка, а, скорее, досадный промах. Если и была в нем чья-то вина, то она заключалась лишь в том, что стопперы и вратари не договорились, кому этот мяч остановить. Вратарь рванулся к нему за мгновение до того, как его отыграл Соетекоув. Останься голкипер на ленточке — принял бы мяч без труда. Теперь же мяч оказался за спиной вратаря. Летел он тихо, спокойно, но неудержимо. Влетел в ворота «Аякса» от ноги Соетекоува. За три минуты до конца мы повели — 2:1, а общий счет стал 3:21

Только позднее представил себе, что бы я испытал, окажись на месте Балса. Выиграть за счет автогола соперника — заслуга небольшая, но это составная часть игры и гол такой считается полноценным, нисколько не хуже других. Пропускал и я такие, но сейчас испытывал радость (а вместе со мной — вся команда и весь стадион). Нам редко везло до сих пор. Гораздо чаще преследовали неудачи. За успехи мы платили большую цену, нередко шли наперекор симпатиям и позиции арбитров, которые в этом никогда не признаются, но все же действуют под влиянием окружающей матч локальной атмосферы. На нас же такая атмосфера не работает никогда. Не составляло труда перебрать в памяти верные шансы, упущенные нами в двух матчах с «Аяксом». И вот, наконец, — голландский автогол, означавший, что фортуна с опозданием, но все же повернулась к нам лицом. Должно же когда-то повезти и нам!

Вероятно, больше всех ликовал Мусил. Он подходил то к одному, то к другому, благодарил за игру и просил, чтобы мы подтвердили при случае то, во что, как ему кажется, никто не поверит. Он имел в виду слова, сказанные перед матчем, — слова о том, что не имел бы он ничего против, если бы мы выиграли за счет автогола соперника на последней минуте. Ошибся тренер в своем предвидении всего… на две минуты.

Мы бы подтвердили в те минуты что угодно. Нас переполняла радость, а главное, мы ощущали крайнюю усталость. Сидели в раздевалке и не могли себя заставить даже отправиться в бассейн. Я не пробежал и десятой части того, что выпало на долю товарищей. Но и они испытывали скорее нервное, чел) физическое утомление. Напряжение, какое испытали мы в матчах с «Аяксом», потом дает себя знать долго, не снимается ни через день, ни через неделю.

— Еще несколько таких матчей — и в тридцать я буду трясучим старикашкой, — изрек Ладя Таборский.

Расплатой за усталость стали поражения в матчах первенства лиги.

И все же «Дукла» — первая чехословацкая команда, пробившаяся в полуфинал Кубка европейских чемпионов.

Пенальти и штрафные

Коль скоро я упомянул о пенальти, выполненном Штрунцем и обеспечившем «Дукле» выход в полуфинал Кубка европейских чемпионов, выскажу свои взгляды на пенальти вообще. Я уже говорил, что вначале не считал подарком назначение одиннадцатиметрового в свои ворота. Мне казалось, что я как вратарь нахожусь в неравном положении с пробивающим и почти лишен шансов на успех.

Но со временем моя точка зрения менялась. Заслуга в этом — Вацлава Павлиша, который и по завершении активных выступлений в амплуа голкипера остался в «Дукле». Наряду с тренерской работой в дубле и молодежной команде он занимался специальной подготовкой вратарей. Павлиш был большой мастер в отражении одиннадцатиметровых. Постоянно говорил на эту тему, демонстрировал, отрабатывал, пока наконец не пробудил во мне интерес и охоту. Пенальти на нашу долю всегда выпадало немало, хотя мы и решительно не относились к категории «костоломных» команд. Ко всему прочему, в то время стало действовать правило, согласно которому в соревнованиях на Кубок в случае ничьей победителя выявляли в серии пенальти. За всю команду уже играют только тот, который бьет, и вратарь. Бьющие меняются, вратарь остается. Играет один за всех. От него зависит, выйдет ли команда в следующий этап розыгрыша или… Уже ради этого я должен был заниматься штрафными.

Среди почитателей футбола бытует точка зрения о том, что отразить одиннадцатиметровый невозможно. Бывают лишь, дескать, плохо пробитые пенальти. И если вратарь ловит мяч с пенальти, это расценивается не как его заслуга, а как упрек исполнителю в небрежности. В такой оценке есть доля истины: хорошо (точнее говоря, отлично) пробитый пенальти действительно парировать невозможно. Но постепенно я приходил к выводу о том, что вратарь не должен быть пассивным, заранее обреченным наблюдателем, которому не остается ничего другого, как стоять на линии и ждать, из какой части ворот вынимать мяч после удара пенальтиста. Уже из этой распространенной точки зрения на пенальти вытекает, что вратарь по сравнению с бьющим находится в психологически более выгодном положении. От выполняющего удар все ждут, что он непременно забьет. От вратаря же никто не требует, чтобы он отразил мяч. Так ложится на бьющего психологическая нагрузка. Вратарю же нечего терять. Он может только приобрести, если ему удастся сыграть удачно. Вот почему страж ворот должен попытаться сделать все> чтобы добиться успеха в борьбе с бьющим.

Как этого достичь. — рецепта нет. Павлиш утверждал, что уже по тому, как разбегается бьющий, можно часто определить, в какой угол пойдет мяч. Сам он обладал на этот счет действительно редким чутьем, развитым благодаря многолетнему опыту и постоянным тренировкам. Он умудрялся разгадывать четыре из десяти одиннадцатиметровых, пробиваемых лучшими бомбардирами. В тот коротенький отрезок времени, пока бьющий разбегается, он часто мог даже уловить отвлекающие действия пенальтиста и определить истинное направление удара. Когда бьющий слишком акцентировал одно из направлений, Павлиш уверенно бросался в другую сторону, ибо разгадывал замысел «послать» голкипера в один угол, а мяч направить в противоположный.

Полностью полагаться на это, конечно, нельзя. Есть игроки, разбег которых не говорит стражу ворот ни о чем. Я взял за правило в определении полета мяча учитывать и все известное о пенальтисте. В каждой команде есть свой игрок, более или менее постоянно выполняющий одиннадцатиметровые. Само собой, что каждый из таких игроков умеет пробить и в левый, и в правый угол, но Предпочитает все же какой-либо из Двух. После каждого тура я выяснял, в каких матчах назначались одиннадцатиметровые, кто и «куда» их пробивал. На бумаге и в голове я имел своего рода статистическую сводку, которая служила простейшим способом определения вероятности того или иного удара. Когда затем такой пенальтист разбегался, я уже знал, какой угол для него более удобен. Если я не мог определить точку его прицела по разбегу, то принимал решение обычно в соответствии со своей «теорией вероятности». Ибо, с моей точки зрения, вратарь будет иметь шансы на успех, если бросится в определенный угол в момент удара по мячу. По правилам, голкипер не может тронуться с места раньше момента удара, но если он запоздает с броском, то, и разгадав удар, не успеет отразить мяч. Итак, готовясь к пенальти, я принимаю решение с учетом разбега бьющего или полагаюсь на знакомый мне излюбленный удар пенальтиста. Бросаюсь под мяч, даже не будучи уверен, что он полетит именно в «нужную» сторону. Должен рискнуть, хотя шансов на правильность принятого решения всего лишь… пятьдесят из ста. А с запозданием реакции шансов, на мой взгляд, и того меньше.

Но и в том случае, когда угадано направление полета мяча, обеспечена лишь половина успеха. Ударит пенальтист по мячу достаточно сильно — и не успеешь достать его у штанги. Дотянуться до мяча удастся лишь тогда, когда бьющий будет слишком усердствовать в точности и из опасения промазать пробьет несильно. Такое случается. Выполняющий одиннадцатиметровый находится в состоянии нервного напряжения: боится пробить мимо. Нанося пушечный удар, не всегда попадает даже в створ ворот. А это для форварда всегда считалось и считается позорным. Даже пострашнее позора, если только пенальти не бьется при счете 4:1. Тогда именно от этого удара зависит исход всей встречи или 0:0 минуты за две до истечения времени игры, когда именно от его удара зависит исход всей встречи (а тем более — решающей). В такую минуту на нервы бьющего ложится дополнительная нагрузка, а шансы стража ворот возрастают. Чем я спокойнее и собраннее по сравнению с бьющим, тем больше у меня надежды на успех. Выполняющий одиннадцатиметровый, боясь промахнуться, целится впритирку к штанге (а на всякий случай — на метр ближе к середине ворот, то есть ближе ко мне). Пенальтист к тому же не решается на мощный удар. Предпочитает пробить технично (что точнее всего), но не так сильно. А такой мяч мне достать проще.

На мой взгляд, вероятность отражения пенальти у голкипера — процентов двадцать пять. Пятьдесят из ста — такова вероятность в случае, если вратарь рискнет броситься в ту или иную сторону. А на половину шансов из этих пятидесяти он может рассчитывать в связи с тем, что удар не всегда бывает настолько сильным, что мяч нельзя отразить. Конечно, это подсчеты приблизительные, не учитывающие все многообразие на первый взгляд стереотипных ситуаций. В те годы я отражал каждый четвертый-пятый пенальти, но однажды защитил ворота не потому, что поймал мяч, а потому, что вовремя увернулся от него. Это произошло в Жилине. Удар выполнял Белеш. Он пробил сильно, но попал в штангу. Я бросился в противоположную сторону. Отскочив, мяч полетел в мою сторону. Я лежал, но, к счастью, успел отнять от земли ноги. Мяч прошел под ними к другой штанге и, слегка задев ее, ушел за пределы поля. Если бы я не увернулся, мяч от моих ног мог влететь в ворота. Этот эпизод я рассмотрел потом в деталях на экране. До сих пор не могу объяснить случившееся (как я мог подавить в себе рефлекс приема мяча и не решиться на его отражение, а, наоборот, избежать встречи с ним?). В целом такое поведение вратаря ошибочно, но в данном случае это было единственно правильным решением.

Пришлись мне «по вкусу» и штрафные, которые поначалу тоже в восторг не приводили. Часто оборачиваясь голами, они доставляли огорчения, ухудшали баланс мячей и подмачивали репутацию. И я решил обратить на них большее внимание. Значение штрафного в современном футболе возросло, При грамотной, безошибочной игре всей команды в защите у соперника мало шансов послать мяч в сетку с игры. Но он может забить со штрафного. Это — бесспорная возможность взять ворота, представляющаяся обычно несколько раз за матч. Специалист по штрафным может решить судьбу матча, и не одного. У нас умели это делать Адамец и Паненка, а также Гайдушек и Данько. Бразильцы, будучи чемпионами мира, прибыли в ФРГ на турнир-74 с откровенно оборонительной концепцией. Взяли на вооружение и, вероятно, усовершенствовали европейскую (скорее, итальянскую) систему защиты. Без Пеле их нападение уже не представляло такой опасности, к$к раньше. Но за команду играл Ривелино, умевший бить штрафные. На этом бразильцы и построили целиком свою тактику: победа, не пропустив в свои ворота ни гола, но забив хотя бы один сопернику. Со штрафного. И смогли, руководствуясь ею, дойти до полуфинала! Конечно, полуфинал— это не все, но было бы несправедливо, если бы они продвинулись еще дальше. Так или иначе, из этого примера видно, какую роль играют штрафные удары.

Во время розыгрыша штрафного очень многое зависит от взаимодействия вратаря с линией защиты. Со временем я научился строить «стенку» из полевых игроков так, что не пропустил (со штрафных) ни одного мяча в течение долгих лет. Построение «стенки» — одна из обязанностей вратаря. Если он поставит ее плохо, то могут дорого поплатиться и он и команда. Я уже упомянул, что «за такое» Мусил однажды вывел меня из состава сборной юниоров.

«Стенка» должна закрывать вратарю часть ворот (если штрафной назначен с близкого расстояния, — то половину ворот. За другую отвечает сам вратарь). Самое важное — взаимодействие с крайним в «стенке», который должен встать приблизительно на линии, «соединяющей» мяч и штангу. Этот игрок — постоянный и определяемый заранее. Занимает место первым. К нему пристраиваются остальные. В «Дукле» таким был Самек, в сборной страны — раньше Поплухар, ныне — Пиварник. На это амплуа всегда подбирается солидный, опытный футболист с высоко развитым чувством ответственности. Когда раздается свисток судьи, он не может позволить себе потирать ушибленное место или смотреть по сторонам, а должен первым стать на положенное место и вместе со мной поторопить остальных. В ответственных матчах мы оба кричим до хрипоты, прежде чем выстроим надежную преграду на пути коварного мяча в ворота.

Если штрафной выполняется с достаточно близкого расстояния — с передней линии штрафной или в двух шагах от нас, — я требую, чтобы «стенка» состояла из пяти (а то и шести) футболистов (ввиду возрастающей опасности для ворот). Чем с большей дистанции назначается штрафной, тем меньше людей в «стенке» — они необходимы и в поле, где должны разобрать соперников на тот случай, если противник разыграет штрафной, а мяч отскочит от «стенки» или будет выбит в поле.

По опыту знаю: имеет смысл договориться с крайним, чтобы он стоял не на воображаемой прямой между мячом и штангой, а чуть сбоку. Чтобы закрывал не только штангу, но и пространство в полуметре от ворот. Футболист, хорошо владеющий техникой удара, может тонко обвести крайнего в «стенке» ударом по дуге, не ослабляя силу удара. Это хорошо продемонстрировал Руда Кучера во время своего последнего матча— против «Гурника» (Забже). Он нанес академический удар, но на меня как вратаря произвел сильное впечатление. Не каждый бьет так, как Кучера, но каждый может стать Кучерой хотя бы на минуту. И несмотря на то что я глаз не спускал с мяча, весь сжимался, как пружина, — а я знаю, что не все вратари поступают так и тренеры от них этого не требуют, — > я едва не стал жертвой подобного удара…

Это произошло в Эдене на «Славии» в отборочном соревновании за путевку на первенство Европы со сборной Испании в октябре 1967 года. Мы выиграли — 1:0, но еще при счете 0:0 испанцы получили право на штрафной. К мячу подошел Хосе Мария, король дриблинга и паса. Я выстроил «стенку», место крайнего в которой занял Поплухар. Но от техничного испанца мы ожидали скорее передачи, нежели удара. Уверен, что Поплухар чуть сместился вбок от линии, «связывающей» мяч и штангу, До сих пор ума не приложу, как это удалось Хосе Марии. Пробил по мячу так ловко, что тот описал дугу с отклонением, по крайней мере, на метр. Я увидел мяч, который буквально облетел Поплухара, только тогда, когда он зазвенел, коснувшись штанги.

К счастью, испанский футболист не смог подрезать еще круче, хотя и так сумел сделать почти невозможное. Мяч все же отскочил ко мне (я стоял наготове в незащищенной половине ворот), ударился сзади о мое бедро, немного погасил скорость и покатился в ворота. Реакция была совершенно подсознательной: я бросился за мячом, едва успел остановить на ленточке и моментально бросил его в поле — уверен, что наугад. К счастью, он достался кому-то из наших. Испанцы тотчас закричали «Гол!» и бросились обниматься. В газетах потом писали, что здесь все решали сантиметры. На мой взгляд, даже миллиметры, и я не могу поручиться за то, что находились они по ту сторону ленточки. Судья Шуленбург видел происходящее в деталях. Мы продолжали играть. Судья сделал вопросительный жест боковому, тот просигналил: все в порядке и матч должен продолжаться. Быстро выбросив мяч в поле, я, вероятно, предотвратил тогда споры о том, забит мяч или нет, а может быть, и опередил засчитывание гола. Сделано это было, скорее, не из расчета, а «с испуга». Взбудораженный, поторопился я послать мяч подальше от себя — он обжигал руки, как печеная картошка.

Забить гол можно и через безупречно выстроенную «стенку». Шансов, конечно, мало; от бьющего требуются точность и сила; в немалой степени важно удачное стечение обстоятельств. По сравнению с пенальти, исполнитель штрафного в более выгодном положении: никто не ждет от него верного гола. Удастся поразить ворота — честь ему и слава. Но никто форварда не упрекнет, если мяч после его удара пролетит рядом со штангой или выше. Бьющие поэтому, используя разные хитрости, посылают мячи прямым подъемом и закручивают их. Мяч лежит, и есть время для спокойной оценки ситуации. Перед бьющим — «стенка» и ворота, и можно использовать любую ошибку в построении «стенки» или в действиях голкипера. Есть любители быстро ударить по мячу как раз в момент, когда вратарь проверяет, как он сам расположен по отношению к «стенке» и к стойкам ворот. Он может в результате дрогнуть и реагировать позже, чем следует, или, наоборот, слишком быстро и опрометчиво.

Но даже в случае, когда и образующие «стенку» и вратарь не делают ошибок, их могут переиграть. Доказывали это и Адамец и Машек, постоянно стремятся к этому кошицкие футболисты Данько и Паненка. Время от времени каждый из них добивается успеха. Он немыслим без отличной техники нанесения ударов, и оба вполне владеют ею. Они стараются нанести удар подъемом — с таким расчетом, чтобы мяч шел над головой крайнего в «стенке» в «девятку», причем в угол, дальний от вратаря. Это должен быть удар, выверенный до миллиметра. «Пережмешь» чуть-чуть — и мяч пойдет в перекладину или выше ворот. А мяч, посланный чуть ниже, заденет крайнего в «стенке». Там остается пространство, как раз равное размеру мяча. Редко — большее, чаще — как раз еще меньшее, поскольку «стенка» обычно стоит к мячу ближе, чем это предусмотрено правилами, и далеко не всякий судья такое нарушение фиксирует. Навесной удар над «стенкой» оправдывает себя редко: вратарь успевает переместиться и забрать мяч в прыжке. Наоборот, необходим точный и притом весьма сильный удар, траектория полета мяча после которого почти прямая.

Наряду с этим точным способом обыгрывания правильно поставленной «стенки» есть и много других, в которых, конечно, большая роль отводится непредвиденным случаям. Вот при каких обстоятельствах я пропустил мяч, пробитый сквозь «стенку» Ладей Таборским. Он ударил изо всех сил. Целился точно в голову одного из составлявших «стенку». В момент удара тот футболист отвел голову в сторону и… тем самым открыл мячу «зеленую улицу» в сетку. Посмотрел, кто это, — вижу: Станда Штрунц. Ценю его сильные стороны и отношусь к нему как к другу. Но вынужден признать: бойцовскими качествами, мужеством он никогда не отличался. Тем и меня вывел из равновесия.

— Боишься, что ударят, так куда же лезешь?

— Опомнись, Витя, — услышал в ответ от перепуганного, державшегося за голову, словно в нее попали мячом, Станды. — Я бы, наверное, остался без головы…

С тех пор, когда бы Станда ни становился в «стенку», я его прогонял. Предпочитал иметь в ней на игрока меньше, зато знал, что остальные — Плускал, Чадек, Гелета, Иво Новак, Самек, Карел Дворжак и другие (а в сборной — Поплухар, Пиварник, Ондруш, Мигас, Хагара) — летящего мяча не испугаются. Не раз бросались они под удары, иногда долго не могли потом прийти в себя. Но в конце концов приходили: еще никого со штрафного не убивали.

Самые опасные мячи со штрафных, как и при обычных ударах, — подправленные кем-то. Здесь все зависит от реакции и от рефлекса. Если сопернику удастся изменить полет мяча, подставив ногу или голову, шансов отразить такой мяч мало. Однако в таких ситуациях нередко приходится оказываться и «по воле» партнера. Он может даже не знать, что мяч задет. Товарищ по команде выставляет ногу или голову, сознательно стараясь преградить путь мячу (или делает это подсознательно, по привычке, так как защитники натренированы на то, чтобы не пропускать мяч. и не дать сопернику ударить по нему). Если направление полета меняется только слегка и хотя бы немного погашается скорость полета, я еще успеваю среагировать. Но партнер может всего лишь «чиркнуть» носком по мячу и не только не снизит скорость полета мяча, а вдобавок направит мяч совсем в другую сторону. Из-за этого я пропустил немало голов, последний раз — в 1974 году в Кубке обладателей кубков европейских стран — от голландской команды «Твенте» (Энсхеде). Мы рели — 3:0, со штрафного голландцы сократили разрыв до двух мячей. Большинство зрителей на стадионе и у телеэкранов даже не заметили, что мяч вошел не с чистого удара. Бильский, крайний в «стенке», задел его носком бутсы. Я же среагировал на первоначальный удар и выходил на правильный (а не на подправленный) мяч. Видел, как был нанесен удар, и знал, куда направлен мяч. Я уже находился в падении, а в этом случае существенно скорректировать свое движение становится почти невозможно.

Невзирая на эти эпизодические невезения, утверждаю: для вратаря при розыгрыше штрафного наряду с хорошо построенной «стенкой» самое важное — видеть мяч и бьющего, принимать решение уже в зависимости от разбега и замаха исполнителя. Некоторые команды иногда пытаются исключить из игры «стенку» за счет того, что, отказываясь от удара, предпочитают разыгрывать штрафной. Удар наносит тогда игрок, которому «стенка» не загораживает ворота. Здесь используют разные (порой весьма остроумные) комбинации. Но собранная, внимательная защита успевает вовремя среагировать на них. Если партнеры стоящих в «стенке» быстро разберут свободных соперников на ударной позиции, те не смогут пробить по воротам. Более сложные комбинации с двумя или тремя передачами редко удается провести достаточно точно и быстро. Обороняющимся достаточно хотя бы слегка помешать атакующим — и вся хитроумная конструкция распадается. Нападающей стороне остается рассчитывать на гол, который, как бы там ни было, лучше всего забивается с прямого удара издали, нередко заставляя голкипера капитулировать.

Бразильцы, кудесники мяча и мастера финтов, к чемпионату мира 1970 года в Мексике разработали вариант, который поражал простотой и был основан именно на прямом ударе со штрафного. К его изобретению самым тесным образом причастен и вратарь: бьющий попадал в более выгодное положение за счет того, что вратарю мешали видеть в самый ответственный момент — в момент удара. К сожалению, мы были первыми соперниками бразильцев в Мексике, а я — первым голкипером, на котором эта новинка была опробована. Но об этом — в главе, посвященной первенству мира 1970 года.

В полуфинале — против будущего обладателя Кубка чемпионов

На первый полуфинальный матч Кубка европейских чемпионов мы вылетели в Шотландию. В качестве соперников нам мог попасться знаменитый «Интер» из Милана или софийский ЦСКА, который в том сезоне неожиданно пошел в гору. Но жребий свел нас с клубом «Селтик» (Глазго). Многие из нас предпочли бы болгарскую команду (как относительно слабую), но большинству хотелось встретиться с «Интером». После «Реала», «Бенфики» и «Аякса» Прага смогла бы увидеть еще один из самых именитых европейских клубов. Поединок с таким соперником стал бы для нас целым событием. В случае успеха мы были б на коне, за проигрыш нас бы не ругали: «Селтик» тогда к элите еще не принадлежал.

Командам с Британских островов до сих пор удивительно не везло в Кубке чемпионов. Ни одна из них еще не доходила даже до полуфинала, хотя к этому стремились и «Манчестер юнайтед», и «Глазго рейнджере», и «Ливерпуль», и «Тоттенхем Хотспур». Но шотландцев отличают ярко выраженные бойцовские качества, упорство. Футболистов «Селтика» подогревали также честолюбивые стремления доказать превосходство шотландцев над англичанами. Команде представился шанс добиться успеха, и она не намеревалась его упускать.

Кое-что об этом мы уже знали. Но подобного тому, с чем столкнулись на стадионе «Селтика» в Глазго, я больше не видел ни разу. Стадион носит название «Эдем» (по-нашему — «Рай»), но я предпочел бы называть его «Пекло». Все билеты были проданы задолго до матча. Страсти на трибунах, собравших восемьдесят тысяч зрителей, кипели уже во время нашей предматчевой разминки. После свистка, возвестившего о начале игры, они забурлили еще сильнее и не утихали практически все девяносто минут. Пение, звуки труб и гул голосов сливались в общий, временами оглушительный гул. Зрители побуждали своих любимцев вести борьбу, не снижая ее накал ни на минуту. И словно внимая требованиям трибун, страсти на поле не только не уменьшались, а, наоборот, в разные отрезки встречи разгорались еще сильнее.

В самом начале нам не повезло. Собственно, еще до начала, в ходе разминки. Иржи Чадек, наш опорный защитник, из-за травмы икроножной мышцы до этого вынужден был пропустить пару матчей. К встрече с «Селтиком» он поправился, что было очень важно и всех нас успокаивало: мы привыкли к Иржи; знали, что он готов броситься в самое пекло, но не уступить. Это имело большое значение в игре против такого жесткого противника, как шотландцы. Но во время разминки Чадек снова потянул злополучную мышцу (конечно, еще давала себя знать старая травма). С трудом добежал до раздевалки. О новом выходе его на поле не могло быть и речи.

Мусил должен был на ходу вносить коррективы в построения задней линии. Место Чадека — оттянутого стоппера («чистильщика») — занял Иво Новак, привыкший выступать в паре с Чадеком, чуть впереди. А вместо Новака поставили Янко Злоху — отличного футболиста, но в ту пору далеко не такого опытного, как Чадек. Мусил попытался нас успокоить и подбодрить: нам еще повезло, что травма Чадека дала о себе знать до матча, а не во время него — замены в ходе игры тогда еще не разрешались. Но нас тяготили неожиданный уход Чадека и его отсутствие на поле. Его просто недоставало команде, хотя Новак и Злоха играли хорошо и грубых ошибок не допускали. Чадек и в нас, игравших сзади, и в игроков передней линии вселял спокойствие, служил символом надежности, уверенности в своих силах. Мы хотели противопоставить напору «Селтика» спокойную позиционную игру, сбить темп шотландцев, разорвать обруч силового давления, который они сжимали вокруг нас, и создать ряд угроз их воротам. Как в поединке с «Аяксом» в Амстердаме. Попытаться, наконец, забить гол с одной из контратак.

Но с осуществлением благих намерений у нас не получалось с самого начала. Шотландцы обрушились на нас словно ураган: боролись за каждый мяч (даже за такие, которые нельзя было достать), жестко прессинговали, Если и не доставали мяч, то доставали по крайней мере… соперника. Умышленных, откровенно грубых нарушений не допускали, но уже в первые четверть часа на нашу долю выпало столько колотушек, сколько в другом случае не набиралось за весь матч. Жестко играл соперник, по нашим меркам — грязновато: к мячу рвался, прибегая к силе, используя корпус и руки, постоянно выставляя локти. Я их чувствовал почти в каждой борьбе «на верхнем этаже». Один из соперников (обычно это был Чалмерс — футболист высокий, крепкого телосложения) шел на меня, делая вид, что готовится к удару. Ударить же по мячу — головой — пытался другой игрок (либо из тройки нападающих Уэллес, Оалд, Хьюджес или даже центральный защитник Макнейл). И Геммель, второй защитник, часто появлялся около меня. Шотландцы не придерживались какой-то схемы. В тот период, когда они вели атакующие действия, их расстановка ближе всего была к классическому построению 2–3—5. Но стоило им потерять мяч — и они гибко перестраивались на систему 4–2—4 или 4–3—3, в мгновение ока демонстрируя хорошую игру в защите и в середине поля.

Мы сдерживали натиск, часто нам попросту везло. Но для шотландцев прорыв нашего оборонительного вала был лишь вопросом времени. Злоха не мог как следует бить головой (его ударили локтем в лицо, оставив кровавую ссадину), а Штрунц — как следует разбежаться (ему не давали это сделать, быстро «укладывая»). Масопуст, славившийся быстрой обработкой мяча, не успевал принять передачу (на него тотчас находили). Но больше всех выводил из терпения «летучая блоха» Джонстон на правом фланге. Он повергал в отчаяние Ладю Таборского. Рыжеволосый, невысокий, действовал ловко и коварно. Когда он в форме, ему удаются совершенно необъяснимые финты. Держится к тому же бесцеремонно, часто пускает в ход руки, а то прибегает и к совсем недозволенным способам — накладке или прыжку на соперника. Ему это часто сходило с рук: судья не ждет от «блохи» гибкой игры (ведь легче представить, что кто-то был не прав в. отношении его самого).

Именно Джонстон и забил мне первый гол. Началось это на 23-й минуте. Он прорвался к воротам, едва не подмяв Таборского (если бы тот не увернулся, его вынесли бы с поля), И нанес приземный удар по воротам, Мы все подняли руки, протестуя против фола, а португальский судья Кампос к тому же не засчитал гол, что в той обстановке требовало от него значительного мужества. Но вот что любопытно: шотландцы (ни футболисты, ни даже болельщики) особенно не протестовали. Эпизод никак не отразился на их боевом настрое и настроении. Наоборот, окрылил их. Подгоняемые ревом трибун, сжав зубы, с еще большей энергией они бросались в наступление. И меньше чем за пять минут Джонстон забил мне бесспорный мяч: сыграл в «стенку» с Чалмерсом и на полном ходу с близкой дистанции пробил точно в цель. Я и опомниться не успел.

На трибунах — безудержное ликование. Буря, возникшая после гола, так и не улеглась до конца игры. Вот уж действительно «пекло». Но я сохранял спокойствие, Мне мешало только одно: не мог как следует взаимодействовать с товарищами, либо мы просто не слышали друг друга. А шотландцев страсти, кипевшие вокруг поля, толкали вперед и вперед, в гущу борьбы за овладение мячом, на взятие ворот. Проживающие у нас рядом со «Спартой» или «Славией» узнают, не будучи на стадионе, только по «звуковому оформлению», сколько голов забили хозяева поля. Здесь это «правило» не действует (если на него полагаться, то голы в наши ворота должны были бы «сыпаться» щедрее, чем из рога изобилия, один за другим). Зато здесь весьма просто установить, когда хозяева пропускают мяч: только в такие минуты на стадионе воцаряется гробовая тишина.

И она настала. Незадолго до конца первого тайма. Масопусту удалось дать точный пас на выход Недоросту. Пепик в жестком единоборстве, оказавшись на земле, сумел передать мяч направо набегавшему Штрунцу. Станда пробил без промаха. В эту минуту мы слышали только самих себя, свое проявление радости. Свет надежды забрезжил над нами, но ненадолго.

В перерыве самым нужным человеком в раздевалке оказался доктор Топинка. Каждый из нас был чем-то «отмечен» — кто синяком, кто шишкой, кто ссадиной. Казалось, силы покинули нас. Оставалось только надеяться, что и шотландцы в конце концов не выдержат нечеловеческого темпа, изматывающего напряжения.

Выдержали все-таки. И хотя нам казалось это невозможным, сумели еще больше усилить давление. На 61-й минуте один из их защитников послал мяч от своей штрафной прямо к нашей. Там его исключительно чисто принял Уэллес и на полной скорости, уже находясь в штрафной, пробил в угол. Это был красивый — ну, прямо образцово-показательный — гол с одним лишь «недостатком»: его пропустил я.

Нашим защитникам все труднее было отбивать атаки. Спустя шесть минут после второго гола в мои ворота Злоха не смог преградить путь навесному мячу иначе чем рукой. Я не упрекал его за это (он получил травму лица, и каждый мяч, принятый на голову, причинял ему боль). Он мог покинуть поле, и в принципе должен был это сделать. Но, сжав зубы и не жалея себя, доиграл матч. К штрафному готовился Чалмерс. Я выстроил «стенку» из пяти футболистов, дистанция была небольшая. Как раз в момент, когда он разбегался, шотландцы стали перемещаться, и один из наших в попытке прикрыть свободного закрыл мне обзорность. Я успел крикнуть «Не вижу!» и увидел мяч… в сетке. В тот момент, когда меня заслонили от мяча, Чалмерс скинул мяч Мэрдоку, а тот сильным ударом послал его в угол. Просматривая видеозапись, я пришел к выводу: парировать такой мяч было бы непросто, даже если бы мне никто не помешал.

До конца матча ничего не изменилось. Мы проиграли — 1:3. Ответная встреча — в Праге — не внесла никаких изменений в «общий баланс». Шотландцы прибыли на «Юлиску» с одной целью — сохранить перевес в два мяча. Одной ногой они уже стояли в финале и поэтому откровенно играли на удержание счета. Подступы к штрафной стерегли у них восемь-девять футболистов, а впереди находились не более двух (иногда — даже один. Но и тот отнюдь не рвался к моим воротам — шел куда глаза глядят. Главное — подальше от своих ворот и чтобы как можно дольше подержать мяч). Наша команда не нашла ключ к шотландской массированной обороне, твердой, как скала, и острой, как бритва. Встреча закончилась безрезультатно. Так что поединок за выход в финал Кубка европейских чемпионов фактически был проигран уже в Глазго.

У наших почитателей победа «Селтика» вызвала сильное огорчение. Нас много упрекали (в том числе и пресса) за то, что мы явно уступили шотландцам. Нет спору, лучшей, чем мы, команде взять верх над ними могло быть по плечу. За счет ударов издали, умелого использования флангов, неослабевающего давления, более мощной, чем у шотландцев, силовой игры. Но мы такой командой, к сожалению, в ту пору не были. И еще вопрос, существовала ли вообще тогда в Европе команда лучше «Селтика».

На выводы, сделанные нашей публикой и журналистами, наложило отпечаток и то обстоятельство, что в Праге «Селтик» показал лишь половину того, что демонстрировал в Глазго. Из своего богатейшего арсенала он использовал против нас только такие козыри, как собранность, выносливость, высокая работоспособность, жесткая манера игры, причем только в оборонительной фазе. К такому мы не привыкли, не были приспособлены. У нас просто не любят такую игру.

Так же жестко, с максимальной отдачей сил шотландцы и вообще британские команды играют и между собой. Жесткая манера у них уже в крови, она для них нечто само собой разумеющееся. Их концепция не только вынуждает противника идти на большие жертвы, но прежде всего предъявляет повышенные требования к ним самим. Футбол для них — трудная, предполагающая большую затрату сил работа, которую они не могут себе позволить выполнять с прохладцей, не отдаваясь ей целиком. И ох как трудно сдерживать натиск, когда они устремляются вперед, подгоняемые честолюбием и восторгом почитателей! Как и нас, «Селтик» в финале Кубка чемпионов обыграл в Лиссабоне прославленный «Интер» из Милана, впервые привез самый ценный клубный трофей Европы на Британские острова.

Неутешительный итог встречи с «Селтиком» в Праге помешал нам трезво оценить игровую концепцию шотландцев. Мы должны были скорее извлекать уроки, чем искать оправдания, каким бы горьким ни было поражение. Нас могло утешать задним числом только то обстоятельство, что мы уступили будущему победителю розыгрыша Кубка европейских чемпионов, то есть клубу, официально признанному лучшим на континенте. А когда мы залечили травмы и во всем разобрались, в общем-то стало весьма обидно, что разочарованность, в которой мы пребывали, свела на нет значение самого большого успеха чехословацкого клубного футбола — участия в полуфинале Кубка чемпионов. Мы вошли в четверку лучших клубов Европы. «Взобрались» на более высокую ступеньку, чем прежняя— куда более знаменитая — «Дукла», в которой из старого состава остался лишь Масопуст.

На большее нас не хватило. Но так ли уж мало достигнутое? После нас такое удалось только трнавскому «Спартаку» в 1969 году, который уступил в полуфинале… «тому же» амстердамскому «Аяксу».

Я не гнался ни за какими лаврами, хотя с той поры участвовал во многих матчах — и в весьма важных и в менее ответственных. Но то обстоятельство, что я играл в полуфинале Кубка европейских чемпионов, останется в памяти как одно из самых больших и светлых событий в моей вратарской биографии…

После праздников приходят будни. Как в жизни, так и на поле. Закончив выступления в Кубке, мы должны были наверстывать пропущенное в первенстве лиги.

Практически времени не оставалось даже для… свадьбы. Наконец это свершилось. 21 июля 1967 года в Староместской ратуше. В промежутке между завершением первенства лиги и началом подготовки к новому сезону Мусил освободил меня от одного из товарищеских матчей в Карловых Варах. С тех пор жена упрекает меня в том, что футбол вытесняет интересы семьи. Что ж, я много размышлял над своей вратарской судьбой. Я был в «Дукле» не первым, кто скрепил брачные узы. У большинства новобрачных спортивная форма ухудшалась «по причине медового месяца и прочих обстоятельств». Ничего похожего в отношении себя не замечал. Вероятно, потому, что еще полгода после свадьбы я жил в холостяцкой квартире на «Юлиске», а Яна — по-прежнему у родителей. Квартиру получили позднее, в Страшницах.

На свадьбу приехали мама и бабушка. Мама, познакомившаяся с Яной еще раньше, была рада, что мы женимся. К моей холостяцкой жизни относилась с подозрением. Но ни она, ни бабушка не были в восторге… от Праги: «Слишком много шуму, людей и… ресторанов. Тихий, милый сердцу Штернберк не отдали бы за всю Злату Прагу со ста ее башнями».

Маме не давало покоя то обстоятельство, что мы не получим квартиру сразу. Мне на этот счет она не сказала ничего, но я почувствовал ее сомнения относительно того, так ли уж я хорош, как расписывают лукавые пражане, не желающие, однако, предоставить мне площадь. Я мог без промедления получить жилье от «Славии», по-прежнему проявлявшей ко мне интерес и сейчас, и позднее, когда мы уже обосновались в Страшницах. Я бы с удовольствием принял предложение «Славии». И, думаю, не только из денежных соображений, хотя «финансы» и сыграли бы важную роль в наших семейных планах в первое время. В Кубке чемпионов я почувствовал вкус к игре перед симпатизирующей публикой. Она вселяет уверенность, не дает расслабиться, а иногда и подзаводит. И доставляет футболисту приятные минуты, когда он слышит в свой адрес аплодисменты как оценку удачной игры. В «Дукле» мне этого недоставало. А атмосфера доброжелательности привлекала. Плохо, когда один, когда варишься в собственном соку и заставляешь себя собраться, встряхнуться тихим самовнушением. Публика на трибунах способна вдохновить на хорошую игру — в этом я убедился. Не имею в виду случаи, когда она влияет на решение судей, требуя свистков в пользу ее команды: с нами такое произойти не могло. К «Славии» я испытывал симпатии (вырос в те годы, когда моравские мальчишки делились на «спартанцев» и «славистов». И от такого «дележа» не оставался в стороне).

Кроме «Славии», проявляли интерес ко мне и другие клубы. С квартирой, разумеется. В Париже, Амстердаме, Брюсселе, Роттердаме. Даже… в бразильском Сан-Паулу. Самые заманчивые предложения делали «Аякс» и «Фейеноорд» — будущие обладатели Кубка европейских чемпионов. И брюссельский «Андерлехт» предлагал двадцать пять (и даже тридцать) тысяч долларов за контракт сроком на два года.

Много раздумывал над этим. Наш Союз футбольных ассоциаций в ту пору в отдельных случаях выдавал такие разрешения. Масопуст собирался в Бельгию, Коуба — во Францию. Квашняк и другие тоже упаковывали чемоданы. Я не мог прийти в «Славию», чтобы спустя полгода расстаться с нею. Остался в «Дукле» с условием, что она отпустит меня через какое-то время за границу, если я решусь на такой шаг. «Дукла» поступила весьма великодушно, дав время на размышление и не поставив за моей спиной другого голкипера, который наступал бы мне на пятки и как бы уже одним присутствием ежедневно вопрошал: «Ну, что, долго ты еще?..»

Мусил уезжать за рубеж не советовал. Такая поездка, считал он, означает коренное изменение образа жизни и спортивного режима, что не может остаться без последствий для творческого роста. Поехать туда могут лишь игроки, которые уже достигли зенита. У меня же, по мнению тренера, еще есть над чем работать (и сразу же указал, над чем именно). Добавил, что если не «Дуклу», то национальную сборную наверняка ждет интересный и напряженный сезон.

Дело обстояло именно так. Приближались отборочные игры первенства Европы, а главное — чемпионат мира 1970 года в Мексике. Марко давал понять, что рассчитывает на меня.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Выход в завершающую фазу розыгрыша первенства Европы упустили по собственной вине. Выиграв у команды Ирландской Республики на ее поле в Дублине — 2:0, у себя нанесли поражения сборным Турции (3:0) и Испании (1:0). В Анкаре взяли у хозяев еще очко (0:0). Невзирая на проигрыш в Мадриде (1:2), имели возможность обойти испанцев, если бы в повторном матче (дома) победили ирландцев или хотя бы поделили с ними очки. Все твердо на это рассчитывали. Наши ближайшие соперники — испанцы — уже поздравляли нас с выходом в следующий круг… но…

Мы проиграли сборной Ирландии в Праге — 1:2! «Ирландцы вымостили Испании дорогу для движения дальше», — писали после этой игры газеты. По сути же дела, «дорогу испанцам вымостили»… мы, сыграв на редкость слабо. Говорю так не потому, что сидел на скамейке запасных (тренеры в этом «легком» матче дали возможность сыграть Крамеру). Журналисты, правда, отмечали, что второй гол — на его совести, поскольку Крамер не вышел из ворот, как это, дескать, делаю я. Но все «писания» были не совсем справедливы и, на мой взгляд, даже неуместны: ведь если бы в воротах стоял я — ругали бы меня, а возможно, вспоминали б и Шройфа, которого года два назад сами с тем же пылом-жаром предавали анафеме. Этот матч проиграл не вратарь — последнее колесико всего механизма команды, а те, кто не сумел забить посредственно действовавшим на поле ирландцам ни одного мяча: «наш» единственный гол забили… в свои ворота ирландцы! Эта встреча нашей команде не удалась, поскольку мы отнеслись к ней слишком легкомысленно, будучи чрезмерно уверены в «само собой разумеющейся» победе. Замечу: матч недооценили не только игроки, но и тренеры. Состав наш, особенно в нападении, не был тщательно продуман. Когда игра стала складываться не в нашу пользу, не нашлось среди игроков ни одного, кто сумел бы, как это в свое время умели Масопуст или Квашняк, придать игре новый импульс, увлечь остальных, направить усилия команды в одно русло.

Посыпались упреки и обвинения. И поделом, хотя почитателей футбола нередко заносило: нападкам подверглись даже Лала и Поплухар — участники «серебряной» сборной «чилийского» чемпионата мира, прощавшиеся в том матче с первой командой страны, но показавшие стабильную игру на должном уровне. Тогда я задался вопросом, о котором нередко думаю и сейчас: что же такое «сидит» в нас, игроках (да и не только в игроках), мешающее полностью раскрыть свои способности? Почему допускаем срывы, играем ниже возможностей? Только ли сковывающее чувство ответственности? Опасения навлечь гнев болельщиков? За выход в следующий круг боролись целеустремленно, последовательно, шаг за шагом. Но споткнулись, когда оставалось сделать всего два шага, когда вопрос «быть или не быть?» был практически решен. Не знаю: в жизни наверняка все гораздо сложнее, чем в теории и в рассуждениях «после драки». Но уже тогда я приходил к выводу, что срывы объясняются недостатком профессиональности. Тем, что не можем уверенно использовать свои возможности. Всегда, в любую минуту. Вспоминал шотландцев из «Селтика». Они играли и добивались своего независимо от того, как складывался матч. Умели усилить натиск как раз в тот момент, когда обстоятельства были против них. Играли тем лучше, чем больше ставилось на карту. Заманчивые цели не связывали их по ногам. Наоборот, словно окрыляли. Позднее я убедился, что именно эти качества необходимы спортсмену, если он стремится к высшим достижениям. Психическая подготовка решает многое: ведь выдержка и воля — весьма важные составные части профессиональности.

Мы старались перенести последствия поражения стойко. Искупить промах делом, на поле. Чемпионат Европы — дело важное, но еще важнее — первенство мира. Не получилось первое — надо сделать все, чтобы вышло второе. Такой точки зрения придерживались и Марко и большинство из нас, игроков сборной. В этой связи много говорилось о почетном праве выступать за сборную. Произносили громкие слова, чаще всего (быть может, слишком часто) о большой ответственности представлять страну. Хотя и без них предельно ясно, что нет для футболиста ничего более важного, чем надеть форму сборной и представлять свою страну на первенстве мира — самом главном футбольном состязании. Это больше, чем сыграть матч на «Маракане», «Уэмбли» или, скажем, выиграть Кубок европейских чемпионов.

«Инфарктный» поединок

Нам досталась тяжелая отборочная группа. Но отборочные матчи на первенство мира тяжелы всегда: ведь футбольная элита — не только те шестнадцать команд, которые наконец получают право приехать на финал. Через сито предварительных встреч на этот раз не прошли такие прекрасные команды, какими располагают Англия и Португалия, Испания и Югославия, Шотландия и другие поистине футбольные державы.

Самым опасным соперником в группе была для нас сборная Венгрии — до той поры участница всех чемпионатов мира, серебряный медалист-54. Как мы в Чили-62. Там наш перевес над венграми выразился лишь в одном мяче. Этот «сверхмяч» и открыл нам путь в полуфинал, Противник не собирался нам прощать поражения в нашем давнем традиционном спорах к которому причастно не одно футбольное поколение.

Игры в группе подтвердили строившиеся прогнозы. Мы доказали превосходство над сборной Дании в двух матчах. В Копенгагене сыграли даже успешнее (3:0), чем дома, в Братиславе (1:0). На игру с ирландцами также вышли отмобилизованными и победили в Дублине — 2:1. Но в Будапеште венгры нас ждали во всеоружии. Считалось, будто, сборная ВНР уже «не та», что была раньше. Трудно судить, насколько это верно, но факт остается фактом: нам противостоял исключительно упорный соперник. За матчем я следил со скамейки запасных. Ворота защищал Венцель.

Их футбол напоминает наш. Им тоже не присуща жесткая манера, отличающая, Скажем, шотландцев, англичан или западных немцев. Уже в самом начале, однако, их защитники несколько раз опасно атаковали Ёжку Адамеца и Йокла. Было ясно, что они хотят запугать наших нападающих. В такой обстановке нужно сохранять спокойствие, но у игроков сборной ЧССР не выдержали нервы: мы стали отвечать тем же. Матч являл собой печальное зрелище. Преобладала грубость. В проигрыше остались мы — 0:2.

Еще перед тем как приехать в Прагу, венгры совершенно неожиданно «осеклись» в Дании. И перед пражским матчем «пасьянс» был практически разложен. С учетом того, что мы выиграем оставшийся матч со сборной Ирландии у себя на поле, а венгры (также на своем поле) одолеют сборные Ирландии и Дании — что впоследствии подтвердилось, — пражский матч приобретал решающее значение: его победитель становился обладателем путевки в Мексику. Нам помогали родные стены, и наши шансы были предпочтительнее. Это придавало больше веры в успех. Нас наполняла решимость не упустить уникальную возможность.

Матч проводился в Праге на «Спарте» 14 сентября 1969 года. Ему предшествовали подготовка обеих команд, прогнозы специалистов и любителей, ухищрения тренеров с составами. Все билеты были проданы, но зрительская аудитория значительно превышала число собравшихся на трибунах: телевидение транслировало матч во многие европейские страны. Передачу, естественно, видели и в Венгрии и у нас. Иными словами, царила атмосфера большого матча, которая мне так по душе.

…Начало не обещало нам ничего хорошего. Еще толком и мяча как следует не подержал, а уже вынимал его — на 9-й минуте — из сетки. До этого, как и ожидалось, при бурной поддержке трибун мы зажали противника в тиски. Вперед ушли и оба наших крайних защитника — Пиварник и Хагара, исполненные решимости всеми силами поддерживать атаку. Венгры прибыли без своего лучшего форварда Флориана Альберта, который залечивал травму. Но все это, как показала 9-я минута, не должно было притуплять нашу бдительность. Кто-то сзади откинул мяч Дунай на выход по левому краю. Он сделал такой мощный рывок, на какой вряд ли способен кто-либо из наших. С середины поля его пытался настичь Франта Пласс (передний стоппер), но Дунай сохранял дистанцию. Кроме того, за ним, тоже от средней линии, помчался еще один венгерский «спринтер» — Бене. Того не преследовал никто. «Ошибка!» — мелькнуло в голове. Но я старался сохранить спокойствие. У зрителей в такие моменты стынет кровь, однако я страха не чувствовал — знал, что не все потеряно: был в форме; занимал самую выгодную позицию по отношению к игроку с мячом; внимательно следил за ним, стоя рядом со штангой и готовясь выйти из ворот, если Дунай допустит ошибку или если разгадаю его замысел. Ситуация все же малоприятная. Дунай рвался к воротам, бежал быстрее Пласса, и Франта уже его «не доставал». Дунай мог пробить сам, но мог направить мяч и Бене, которому никто не мешал и который выходил прямо на ворота! Так, фактически ко мне приближались два почти не прикрытых форварда, ибо Дунай ушел-таки от Пласса.

Строго говоря, Пласс, конечно, в какой-то мере затруднял прорыв Дунай. Приблизившись на достаточное расстояние, форвард сместился почти к боковой линии, чтобы оттуда отправить мяч назад — Бене. Это был неожиданный ход. Как только я осознал случившееся, понял: лучший способ помешать сопернику в такой ситуации — выйти на него. Мой выход был быстрым и решительным. Но Дунай действовал еще быстрее: точно и в самый нужный момент откинул мяч назад вправо Бене. Мяч шел мимо меня, и я к нему не успевал. Нападающий сборной Венгрии остался один на один с… пустыми воротами. Не раз мне доводилось свидетельствовать, как форварды в этой стопроцентно голевой ситуации бьют мимо ворот. Бене пробил точно, четко, «щечксий» (чтоб не ошибиться). Целил в середину ворот. А мне в бессилии оставалось лишь наблюдать за роковым полетом мяча.

Я твердо знал, что здесь ни при чем, но легче от этого не становилось. Мне чуть-чуть не повезло. Однако именно этого и постарались добиться (и добились) Дунай и Бене!.. Франта Пласс понуро смотрел в землю. Догонял Дунай, но не догнал (весь стадион приписывал пропущенный мяч ему). За Бене же не бежал никто. Стопперы не поднимали головы. Их ошибка не бросалась в глаза, но для игры команды была еще серьезнее. Куда пропал задний защитник? Отвечал за Дунай он, а не Пласс. В задачу Франты входила лишь подстраховка или «сдваивание» партнера (если один из защитников подключается в атаку, его оборонительные функции должен взять на себя кто-то иной. Просто подменить товарища, как того требуют принципы взаимодействия в обороне). Но Пласс остался в одиночестве. И вышло так, что вся ответственность за пропущенный мяч легла на него.

Мы воздержались от комментариев. Ситуация была ясной, все просматривалось как на ладони. Наша сборная всегда располагала хорошими защитниками, которые просто так соперника к воротам не подпускали. И все же, допустив ошибку, игроки стали немного волноваться. Наша публика не всегда объективна к футболистам: дело клеится — поддерживает их, но если игра не получается, вместо возгласов поддержки мы слышим с трибун слова негодования.

Ошибка — не причина для бесконечных упреков. Болельщики могут помочь игроку исправить ошибочные действия и снова обрести уверенность, стать надежным. Но у нас такого не припомнить. За границей я часто (а в странах, где культивируется футбол высокого класса, — почти всегда) чувствовал иное отношение и к игре, и к игрокам. Так или иначе, стопперы уже держались в основном сзади и опекали венгерских нападающих, игравших без мяча: Дунай и Бене. Как прекрасен был на поле этот дуэт соперников! Оба проделали такую работу, какой хватило бы на пятерых. На 13-й минуте кто-то из наших отправил мяч назад, ко мне. Но, очевидно, боясь ошибиться, ударил по мячу слишком слабо. Догнал мяч Фазекаш, однако я был начеку и успел выйти навстречу. Мяч оказался в моих руках. Иначе говоря, на этот раз отделался я испугом.

Вскоре вновь ухитрился уйти из-под опеки проворный, как кошка, Бене. В глубине поля его еще можно задержать, а на ударной позиции — лишь в редких случаях. К счастью для меня, пробил он с передней линии штрафной (но ведь мог пойти и прямо на меня!). Затем пробил час Хагары. В конце концов он был вознагражден за то, что все время шел вперед и открывался. Оба наших защитника пытались сбить с толку защиту венгров и создать численное преимущество в момент, когда соперник такого не ждет. Удалось это только Хагаре: в какой-то момент он оказался в штрафной венгров неприкрытым. Крикнул Адамецу, чтобы тот отпасовал мяч в его сторону, и пробил изо всех сил. Хагара умел наносить пушечные удары с обеих ног, и если бы кто-то попытался принять такой удар на себя, имел бы, вероятно, бледный вид. Но Хагаре не помешал никто. Этот великолепный гол пробудил в памяти старые добрые времена, когда мячи забивали канонирским способом: бьющий просто пробивал вратаря насквозь, если мяч удачно «ложился» под удар и если бомбардир располагал «лишней» секундой для замаха. Вратаря за такой гол никто не упрекает, хотя в этом случае у него шансов парировать удар больше. Хуже обстоит дело с приемом мяча после добивания или когда мяч неожиданно меняет направление (задев, например, кого-то из игроков). Такой мяч опять-таки кажется примитивным и создает впечатление, что страж ворот легко решил бы свою задачу, если б не «проспал».

…Счет сравнялся, начали все сначала. Оттеснили венгров на их половину поля, и я какое-то время оставался почти без работы. Но 36-я минута почти повторила 9-ю: снова освободился от опеки Дунай. Он шел на меня слева. Снова его безуспешно пытался догнать Франта Пласс. И снова рядом со мной оказался совершенно свободный Бене, ибо задний стоппер застрял где-то впереди. Я сделал все, что мог. На этот раз Дунай не пасовал Бене, а пробил сам. В самый нужный момент, точно, безошибочно. Пласс был сам не свой, хотя нес ответственность за случившееся не один. Об этом голе можно сказать все то же, что было сказано о первом. Но болельщики уже избрали козла отпущения и не скрывали своих настроений.

Марко в перерыве сделал то, что и следовало ему предпринять: заменил Пласса Гривняком. Пласс был подавлен, сильно переживал и вряд ли настроился бы на безошибочную игру во втором тайме. Поговорил Марко и с остальными защитниками. Я при разговоре не присутствовал, но думаю, что все же кое-что напомнил игрокам обороны о взаимодействии. Мы не считали, что игра потеряна, и настраивались на вторую половину.

Но уже в самом начале второго тайма допустил промах Гривняк. Первый матч в составе сборной — и сразу же очень важный, к тому же неблагоприятно складывавшийся. И то, что новичок нервничал, было понятно. На 48-й минуте он овладел мячом, но ошибся в передаче, адресовав мяч «точно»… Фазекашу. Тот без колебаний послал мяч, сильный и низкий, в угол. 1:3! С этим голом Мексика отдалилась от нас совсем. Для венгерской же команды, наоборот, стала ближе. Я старался не думать об этом, но не мог избавиться от тягостного ощущения. Твердо знал, что моей вины ни в одном из голов нет. Знали об этом и другие. В перерыве Марко претензий ко мне не высказывал. Просил об одном: сохранять спокойствие и хладнокровие. Но, как ни крути, три пропущенных мяча — не один забитый!.. Выступал за сборную страны 15-й раз и еще ни в одном матче не пропустил более двух голов. Теперь впервые сразу три. Ждал этого матча с большим интересом; мне казалось, что я в форме. Был готов сделать для команды все, что нужно. И на игру настроился, пожалуй, лучше, чем перед матчем на «Уэмбли», Там я вышел из матча «сухим», а теперь… Причем венгры в атаке не сыграли и на треть того, что показали тогда англичане. Я не мог разобраться в самом себе. Просто зло брало. Чистых шансов для взятия ворот англичане имели в три раза больше — и не добились ничего. Венгры же — всего три возможности, но каждую из них воплотили в гол! Может быть, счастье отвернулось от меня, а везет только соперникам? Может ли быть такое вообще?

Тщательно взвешивал и анализировал ситуацию, словно смотрел на себя со стороны. Излишнее волнение? Потеря уверенности в своих силах? Страх, сковывающий по рукам и ногам и путающий мысли? Во мне сидела злость, и порядочная. Колебался, не поднять ли руку — попросить замены. Никто не винил меня за пропущенные голы, но я поймал себя на мысли: не повезет ли коллеге больше, чем мне? Если бы в ту минуту я почувствовал в себе неуверенность, наверняка бы так и сделал. Но Марко в мою сторону не смотрел, он явно даже ни о чем похожем не думал. Я чувствовал: чем больше распаляюсь, тем лучше работает мысль, тем большей силой наливаются мышцы. И тогда подумал: каждый стоит хорошо, когда его команда ведет в счете. Но сумей сыграть теперь, в трудную минуту! Самые ценные качества вратаря — не бравада и не игра на красоту, а уверенность и надежность. Они должны проявляться независимо от того, выигрывает или проигрывает его команда. Для этого он и поставлен. И нужнее всего проявление этих качеств именно тогда, когда команде тяжело. Внутренний голос требовал: докажи теперь, парень, на что ты способен…

Я остался в воротах и обрел покой за счет того, что сам успокаивал Гривняка. Хватит! Теперь — ни одной ошибки… Внушал себе при этом: «Ни одного гола больше не пропустим, будем только забивать!» В матче вратарь отделен от товарищей пространством поля. И не может влиять на команду иначе как игрой, не считая отдельных слов, которыми перебрасывается с защитниками. Своих нападающих чаще всего видит — и предпочитает видеть — только со спины. Я со своего «наблюдательного поста» видел, как впереди начинает выступать в роли диспетчера Андрей Квашняк. И не только диспетчера. Взял на себя и функции агитатора или, скорее, знаменосца, увлекающего остальных. Квашняк знал в этом толк, как никто другой.

Главное сейчас было собраться с духом. Поднять подавленное настроение и у команды, и у публики. И Квашняк сумел заронить искру надежды. Открывался, принимал передачи, давал мячи на ход партнерам и тут же набегал сам. На 51-й минуте принял мяч, посланный в штрафную Куной, и так мощно пробил головой по воротам Сентмихаи, что последний не успел даже вскинуть руки: мяч прошел у него над головой точно в сетку! Разрыв в счете стал минимальным — 2:3. Нам вновь засветил луч надежды.

Остаток матча не доставил мне хлопот, хотя венгерские футболисты хорошо помнили, при каких обстоятельствах забили нам два первых гола. Бене и Дунай постоянно маневрировали без мяча в середине поля, открываясь для передач. Я следил за ними и, когда мне казалось, что наши защитники упускают их из виду хотя бы на секунду, кричал своим: «Твой!..», «Взял его!..»

Теперь ошибок первой половины встречи не повторили: ни одного соперника с мячом не упустили. Зато Квашняк столько раз организовывал атаки на ворота сборной Венгрии, что казалось: мяч, выравнивающий положение, вот-вот затрепещет в сетке. И на 76-й минуте Куна такой мяч забил. Да еще как! Стадион едва не взорвался. А после окончания матча приветствовал нас так, словно мы победили. Ничейный исход поединка нельзя было назвать удачным для нас. Но с учетом того, как развивался матч, нам это в вину никто не ставил. Наоборот: воздавали должное проявленным нами воле и упорству. Хвалили за то, что мы не сдались и сумели спасти поначалу вчистую проигранную игру. При счете 3:1 воображение венгров уже рисовало Мексику. Теперь там «одной ногой» были не только они, но и мы. И если оставшиеся в группе матчи завершатся в соответствии с прогнозами (а так оно впоследствии и случилось), — мы наберем одинаковое число очков с венгерской командой. А это означает неизбежность решающего — третьего — матча на нейтральном поле.

Андрей Квашняк

Встреча со сборной Венгрии была в первую очередь матчем Квашняка. Знаю, утверждение не вполне точное: за команду на поле выступают как минимум одиннадцать игроков. Но остальные десять часто являют собой тело без души, если нет того, одиннадцатого (точнее назвать его первым — по значимости для команды), который может придать их игре стройный и ярко выраженный характер, вывести товарищей из расслабленного состояния или депрессии, мобилизовать на результативный футбол, в который они могут и умеют играть. Трудно переоценить значение такого футболиста для команды. Если же она располагает двумя-тремя незаурядными личностями, создаются условия для роста остальных — иначе говоря, для появления классного коллектива. Обычно такой фигурой в команде бывает «диспетчер» — игрок конструктивного склада в середине поля, то есть на участке, на котором наиболее удобно выполнять дирижерские функции. Впрочем, большие мастера умели это делать и в других порядках: Пеле и Круифф, например, — играя в полузащите, а Беккенбауэр — на месте стоппера. Знаю я и крайних форвардов, которым эти задачи также были по плечу.

Повествуя о Масопусте, я отмечал, что больше всего ценю футболистов, способных держать в руках нить игры, творить матч. Успех в Чили, помимо бесспорно качественной игры всех остальных членов команды, обеспечил в первую очередь дуэт Масопуст — Квашняк. Взаимодействие этих больших мастеров давало преимущество команде уже потому, что она обычно сама диктовала тактику и ритм игры. А коль скоро я припомнил их обоих, должен заметить, что у них было много общего, хотя в иных отношениях они существенно отличались друг от друга.

Как и Масопуст, Квашняк был на поле прежде всего великим стратегом и тактиком, отлично понимавшим игру. Его отличало умение быстро разбираться и принимать решения в конкретных ситуациях. Сам он по этому поводу всегда шутил, утверждая, что для него правильная оценка обстановки на поле — пара пустяков: обладая таким ростом, видит все, как с вышки, а что касается Пепика Масопуста, то он, считает Квашняк, должен иметь при себе специальный перископ. Андрей и впрямь на голову выше Йозефа и умел воспользоваться ростом. Он весь производил впечатление чего-то большого и длинного. Такими казались его ноги, руки и даже,, нос. Время от времени я «лидировал» в составе сборной по размеру бутс — у меня была «восьмерке». Конец моему «лидерству» положил Квашняк, оказавшийся вне конкуренции. Не все фабрики выпускали бутсы его размера. Это были прямо корабли с загнутыми вверх носами. Со стороны могло показаться, что в них и по мячу толком нельзя ударить, но у Андрея получалось, да еще как!

В основе его умения разыгрывать мяч лежали замечательное техническое мастерство, прекрасная обработка мяча. Одинаково четко действовал он обеими ногами, а поскольку не испытывал необходимости сосредоточиваться на технике удара (она была у него отработана до автоматизма на тренировках), мог быстрее принимать решения, лучше видеть открывающегося партнера и перемещения в стане противника. Особенно славился Квашняк заключительной передачей, дававшей партнеру верный шанс для взятия ворот. В глубине поля, где места больше чем достаточно, пас сделает каждый. Но на подступах к вратарской — частокол ног, соперники втрое зорче… И все же Андрей умел нередко проталкивать мяч так, что оставлял противника в недоумении «у разбитого корыта». Партнерам же выкладывал мяч, словно на блюдечке. В «Спарте» его передачи завершали голами Машек и Мраз, в сборной — главным образом Адамец.

Я постарался разобраться в причине его успехов, ибо Квашняк — мой партнер только в сборной. На «клубном уровне» мы с ним — «по разные стороны поля». Мы знали: удастся выключить Андрея из игры — команда-соперник потеряет главный козырь. Защитники держали его под неусыпным контролем, чинили ему помехи уже в середине поля. А на подступах к штрафной его опекали сразу двое. Это удавалось до поры до времени. Но неожиданно Квашняк, повергая в ужас линию обороны, «объявлялся» там, где его не ждал буквально никто. Его отличала проницательность — умение предвидеть, что уготовил соперник, и перехитрить «оппонента». Думаю, многое объяснялось его манерой перемещаться на поле, спецификой движений. Квашняк и впрямь фигура колоритная. И вообще мало походит на футболиста. Мяч вел как-то криво, достаточно медленно и, главное, не пряча от соперника. Казалось, нет ничего проще, чем лишить его мяча. На деле же выходило как раз наоборот: редко кому удавалось отобрать у Андрея мяч. Сколько раз защитники в результате напрасных попыток «ловили воздух», атаковали вхолостую, прежде чем понимали, что имеют дело с надежным и смелым игроком, действующим под стать тореадору. По тому, как он бежал, и по его движениям нельзя было судить, что он предпримет с мячом в следующие мгновения. Не выдавал себя ничем. Более того: сбивали с толку его обычный бег и движения. Не говорю уже о том, что было, когда он применял и обманные движения корпусом. Голова шла кругом, это воспринималось как финты в квадрате!..

Вот почему лично мне не доставляло радости видеть его в качестве соперника. Он не обладал пушечным ударом, но хорошо бил с обеих ног (особенно с левой). Предпочитал, однако, выдавать четкие пасы.

Как только появлялся рядом с воротами соперника, объявлялась готовность номер один. Если решал, что концовка его, — бил без промедления. Знал голкиперов, не жалел «на нас» времени на тренировках и уделял нам (как потенциальным соперникам) много внимания. Видел нас насквозь и готовил нам сюрпризы. Это держит в напряжении. Подсознательно гнездится страх: как бы не попасть в неловкую ситуацию. Квашняк не упускал случая выставить соперника в смешном виде. Если прибегал к этому в поле — пожалуйста, это. как говорится, дело вкуса. Но вблизи от ворот такое попахивает голом, чего голкиперу допустить нельзя ни под каким видом. Я был рад, когда он проводил со мной разминку перед матчем. В целом в единоборствах с ним мне везло: он поражал мои ворота редко. Но как бы там ни было, я знал его хорошо и следил за ним с удвоенным вниманием.

Особенно опасался я его присутствия у ворот при угловых или при любых иных подачах мяча на штрафную. В единоборства он вступал не часто. Лезть в самое пекло — не его стихия. Но мало кому еще удавалось так точно угадывать место приземления мяча, точку, в которой мяч можно наилучшим образом обработать. При случае мог пробить головой, и пробить сильно. Не обладал эффектным высоким подскоком, как Плускал и Поплухар, но неповторимо выпрыгивал на ту же высоту, что и они, хотя со стороны это не было заметно. В одном из тренировочных матчей неудачно столкнулись два защитника, и перед Андреем остался только голкипер. С усмешкой Квашняк оказался за спинами защитников и спокойно и четко «расстрелял» ворота. Но куда большее беспокойство доставляло его тонкое мастерство в выполнении тихих ударов в том положении, когда любой другой на его месте предпочел бы пробить мощно. Умел он сыграть и как заправский бомбардир. Но его главным оружием был пас «свободному». Головой Андрей мог сыграть так же точно и расчетливо, как и ногой. Часто во время розыгрыша угловых «крутится» рядом с голкипером, пытаясь оттеснить от мяча. До грубой игры в отношении вратаря не опускался, хотя был неистощим на «фокусы». Здоровью стража ворот это не угрожало, зато пенальти буквально «висел». Относился Квашняк к тем немногочисленным игрокам, которые любили поговорить… с вратарем соперника. Ничего обидного, конечно, не допускал. Если во время розыгрыша углового оказывался рядом с вратарем «Дуклы», подмигивал и бросал в его сторону:

— Лови, повысят в звании!..

Все хорошо знали его падения на землю. Защитников соперника они выводили из себя, публику развлекали. Начинал терять равновесие уже метров за десять до границы штрафной. Но прежде чем его долговязая фигура принимала горизонтальное положение, непременно оказывался в пределах штрафной. Не дожидаясь свистка судьи и лишних разговоров, тотчас хватал мяч и нес его на одиннадцатиметровую отметку. Сам же готовился и пробить. Делал это превосходно.

Другими словами, Квашняк был не только замечательным футболистом, но и актером на поле (да, пожалуй, и в жизни). Он считал качества актера составной частью футбола, который для него служил не только спортом, но и средством развлечения публики, зрелищем, если хотите — спектаклем. Во время матча успевал перебрасываться репликами буквально с каждым партнером и даже… соперником. Противника упрекал за грубую игру (действительную либо в его воображении), успокаивал, но мог и пригрозить ответными «санкциями». Часто выводил из привычного расположения, лишал уверенности — в общем, был большим мастером по этой части. Партнерами руководил, подбадривал их; умел, однако, поставить на место, если те поступали не так, как ему хотелось. Прирожденный диспетчер не только по манере игры, но и по внутреннему складу. В «Спарте» носил прозвище «шеф». При всем при этом успевал «беседовать» и с судьей.

Благодаря неустанным перемещениям — на первый взгляд, неторопливым, но в высшей степени продуктивным, на протяжении всего матча «крутился» у мяча (а стало быть, в зоне слышимости арбитра). Судьи вечно слышали его гудящий голос. Часто Андрей что-то нашептывал им. Стоило кому-то упасть, а игре остановиться, — тут же подбегал к арбитрам. Они это не любят, но, как ни странно, к нему относились терпимо. Конечно, он не выходил за рамки допустимого, ограничивался осторожными «уговорами». Никогда не удалялся за это с поля. И даже не получал предупреждений. Не зная языков, кроме, естественно, родного и венгерского, апеллировал и к судьям из-за рубежа. И всегда каким-то образом договаривался с ними. После выступлений в Чили его хорошо знали за границей. Всюду, куда б ни приезжал, устанавливал контакты давал интервью без переводчика «на всех языках мира».

Его игра шла нам на пользу, если мы были его партнерами. Но мы же опасались его полезных качеств, когда он появлялся на поле в качестве нашего соперника. В матчах «Спарты» и «Дуклы» всегда хотел чем-то щегольнуть перед нами. Это было известное пражское дерби, превращавшее спортивную встречу в психологический поединок. В роли дирижера выступал, конечно же, Квашняк. Он знал, что пражская публика лояльна к нам, если мы играем с каким-либо клубом из другого города. Но в матчах против «Спарты», «Славии» или «Богемки» мы всегда «играли на выезде», хотя и выступали в родных стенах. Больше всего болельщиков в Праге имела «Спарта». Собирала на трибунах, быть может, не самое большое воинство, но уж точно — самое шумное. Квашняк рассчитывал и на это: уже в самом начале матча инспирировал серию излюбленных падений, провоцируя публику видеть в нас не столько соперников, сколько (употреблю термин из лексикона заполняющих трибуны) «костоломов». Чаще всего страдал от его фокусов Иржи Чадек, наиболее уязвимый по манере игры. Как правило, именно над ним заносился дамоклов меч предупреждения, за которым могло последовать и удаление. Нас брали на измор, заставляли нервничать, ибо мы играли в обстановке, где публика не только болеет за свою команду, но и подчеркнуто бурно протестует против всего, что делает соперник. Временами это походило на травлю, своего рода погром. Словно на арене, незадолго до того, как тореадор поразит жертву.

На мою долю в воротах выпадали не такие тяжелые испытания, как товарищам в поле. По крайней мере, некоторые из «полевых» начинали нервничать и терять самообладание. Трудно собраться на игру в откровенно недружественной обстановке, когда, к примеру, обыкновенный силовой прием трибуны встречают почти как посягательство на чью-то жизнь, а аналогичный ход противоборствующей стороны приветствуют словно геройский поступок. Но самое плохое для игроков состояло в том, что они не могли положиться на арбитров. Даже самые объективные из судей — подсознательно, пожалуй, — подвергаются (хотя и отрицают это) давлению трибун. Квашняк в совершенстве овладел искусством воздействия на публику. Кроме того, умел сбивать с толку судей.

Иногда мои партнеры не хотели мириться с такой ситуацией и платили той же монетой. Вот когда страсти накалялись! Футбол отодвигался на задний план, зато наказаний, конфликтов и скандалов было предостаточно. Но Квашняк, сделав «свое дело», оттягивался назад и уступал «первую скрипку» менее изобретательным партнерам. На этом «этапе» речь уже шла о здоровье, о хлебе насущном, об угрозе остаться не у дел. Вот когда он начинал думать об игре как таковой. Добился, что его команда получила психологическое преимущество, выбил соперника из колеи — оставалось только обратить выгодную ситуацию в свою пользу. И это он умел превосходно. Все же в первую очередь он — футболист, а уже потом актер.

«Спарте» в этих «дерби» в силу высокой психологической подготовки игроков удавалось добиться большего — она играла смелее, раскованней, в то время как мы испытывали депрессию и излишне суетились. Если «Спарта» вела в счете, все было в порядке: и на поле и трибунах «воцарялся мир». Но что творилось вокруг, если вперед выходили соперники! Как-то на «Страгове» мы выигрывали после первого тайма — 3:1» Казалось, результат встречи предрешен. Но во второй 45-минутке Квашняк мобилизовал партнеров и болельщиков на такой прессинг, что мы умудрились проиграть (3:4), причем в наши ворота назначили два пенальти. Оба раза бил Квашняк. Один из них удалось парировать. Но даже для сохранения ничьей этого оказалось недостаточно. В другой раз, и снова на «Спарте», Андрей незадолго до конца первой половины встречи после атаки Чадека не возражал, чтобы его… унесли на носилках. Кто-то из наших заметил, что Андрей «катался от боли» на траве, но это не помешало ему бросить взгляд на часы. Значит, ничего страшного. Просто выбрал наиболее удобный способ добраться до раздевалки, чтобы отдохнуть и, скорее всего, снова появиться на поле после перерыва. Так оно и было! Два раза вызвал на трибунах бурю: первый раз — бурю протеста (когда его уносили с поля), второй — бурю аплодисментов (когда он после перерыва снова выбежал на газон). Именно этого он и добивался.

Трудно было на него сердиться: он не относился к тем, кто воспринимал эти эмоции всерьез, и настоящей ненавистью горел, пожалуй, только во время матча. Равно как и со мной, был в приятельских отношениях и с другими игроками «Дуклы». Когда его увещевали, чтобы он не выкидывал против нас свои фокусы чересчур часто, объяснял нам добродушно и с веселой усмешкой:

— Что могу поделать? Людям нравится…

А после кратких дебатов добивался сочувствия:

— Знаете, ребята, это мой хлеб насущный!.. Дома двое ребят, нужно детишкам на молочишко…

И делал при этом знакомый жест двумя пальцами, «прозрачно намекая» на деньги. Мы были не против надбавки ему за победу над нами, хотя нас больше бы устроило, если бы эта победа достигалась без примеси анти- и околофутбольного. Тем более что техник он был отменный.

Андрей мог настроить публику не только в матчах против нашей команды на первенство лиги. Точно так же удавалось ему создание благоприятной для нас атмосферы на трибунах, когда мы выступали за сборную страны. Как раз такое случилось в матче со сборной Венгрии, который мы, проигрывая 1:3, главным образом благодаря ему сумели свести к ничьей (3:3). Встреча проходила на «Спарте», а там собрались в основном «его» почитатели. Многие и в самом деле ходили на футбол исключительно ради него или в основном из-за него. На его технику и актерское дарование. Стоило посмотреть и то, и другое. Он знал об этом, многое строил на этом интересе и тем поднимал себе цену.

С нетерпением ждал встречи с венграми, и меня не удивило, что он сделал с ними в том матче, В предыдущей встрече — в Будапеште, где мы проиграли 0:2, и он и я просидели (рядом) на скамейке запасных. Когда на поле нашла коса на камень, он ерзал от нетерпения, и несколько раз обращался к Марко:

— Ёжка, пусти меня, я им покажу!!!

Тогда его желание не осуществилось. Но в Праге пришло вознаграждение. Во втором тайме Андрей постоянно «обрабатывал» венгерских футболистов, уделяя особое внимание вратарю Сентмихаи. О чем говорил, никто из наших не понял, но… Остается фактом: Сентмихаи был на редкость нервозен, что и помешало ему (как я убедился, просматривая видеозапись) поймать по крайней мере один (а может быть, и два) мяч из трех пропущенных.

Главный объем работ выполнил, конечно, Квашняк. Именно он начал подготавливать наш натиск, собственно, уже в перерыве между таймами — в раздевалке. После грубых ошибок обороны мы проигрывали — 1:2. Настроение было ниже среднего, атмосфера напряженная. Именно в этот момент бразды правления взял невесть откуда появившийся Квашняк. Доложил скороговоркой и с традиционным квашняковским юморком:

— Господа, только что из туалета. Но пришлось искать. другой. Как вы думаете, почему? Все кабинки заняли венгры…

Это была полуправда, но мы невольно рассмеялись. А смех в тех условиях оставался единственным средством снятия напряжения. Шутка может показаться плоской, но в ту минуту она пришлась весьма кстати, и мысль о том, что наши соперники столь напуганы нами, помогла нам собраться. На деле же соперник вряд ли полагал, что от нас в неблагоприятно сложившейся ситуации может исходить какая-либо угроза.

Андрей славился изречениями. Сожалею, что не записывал их: был бы сборник — что надо! Умел Квашняк заставить нас поверить в себя, поднять волевой настрой товарищей. Уже одно его присутствие на поле придавало команде уверенность. Спору нет, главными были его игровые качества и умение взять игру на себя. И все же трудно не отдать предпочтение психологическому дарованию Андрея; ни один профессиональный психолог не смог бы, на мой взгляд, сделать для команды больше, чем делал (и как делал!) Квашняк.

Только раз видел его удрученным, в подавленном настроении — после матча со сборной Югославии в Братиславе в апреле 1968 года. Квашняк тогда вышел на поле при счете 3:0 в нашу пользу, который не изменился до конца матча. Но когда он выбегал на газон, трибуны скандировали:

— Предатель!.. Предатель!..

Его упрекали за то, что он, покинув кошицкую команду, ушел в «Спарту», хотя подобных переходов и до этого и после были десятки, а может быть, и сотни, а оскорбительное обращение «предатель», скорее, «заслужили» футболисты, которые действительно сбежали, покинув Родину. Квашняк на такое не способен. Не любил он высоких слов, но хорошо знал, где его дом. Тогда, в Братиславе, расстроился до слез. Да и у всех нас настроение, приподнятое после победы (красивой и ценной) над югославской сборной, испортилось. После матча Андрей куда-то исчез. Увидели мы его лишь в спальном вагоне, которым ночью отбывали в Прагу. Сказал нам, что принял решение бросить футбол. Пришлось почти всю ночь успокаивать его не торопиться с выводами.

К счастью, удалось парня переубедить. К счастью не только для него, но и для всего нашего футбола, для которого сделал он столько хорошего. История футбола ЧССР без Квашняка выглядела бы беднее: была бы лишена не только своеобразной личности, но и крупного мастера, каким по праву можно гордиться.

За путевку в Мексику

О сроке и, главное, месте проведения решающей «схватки» велись долгие дипломатические переговоры, напоминавшие переговоры воюющих сторон. Венгры предпочитали Вену (и не без выгоды: там они чувствовали бы себя как дома). Мы, естественно, не соглашались и в качестве места встречи выдвигали одну из западноевропейских футбольных держав, где публика отличается объективностью, — Бельгию или ФРГ. Там везде играют в футбол даже зимой, и потому поля всегда в хорошем состоянии. Было ясно, что мы встретимся в декабре, по окончании сезона как у нас, так и у них. Венгры остановились на Италии, мы согласились на Францию. Уточнить детали помог общий язык на почве географии: выбор пал на средиземноморский порт Марсель.

В целом мне было все равно, но в романоязычной Европе я всегда чувствовал себя хорошо (равно как и в Южной Америке). Поездка в Марсель меня радовала. Недавно выступал там за «Дуклу» в матче с местным «Олимпиком» на Кубок обладателей кубков. Я люблю стоять в воротах, которые уже доводилось защищать. Это может показаться странным: ведь ворота во всем мире одинаковы. И тем не менее мне лучше в тех, которые хотя бы однажды уже «опробованы». Рассуждал я примерно так: здесь ты кое-что когда-то показал, получится и теперь. Но «Олимпику» мы проиграли (правда, в дополнительное время). В его составе выступал и знаменитый швед Магнуссон. Для меня же тот матч один из лучших. Местные газеты даже назвали меня героем встречи. Впрочем, французские газеты чаще всего преувеличивают.

В день игры, 3 декабря, с моря дул теплый влажный мистраль. Вылетали мы в серую погоду. Выпал даже первый снежок. А в Марселе стояло бабье лето. Я почувствовал себя бодрее (от тепла мне всегда делается лучше). В гостинице занял один номер с Франтой Веселы. Настроение у обоих было приподнятым: верили, что когда мы вместе, то обоим сопутствует удача. Франта в предстоявшем матче заменял на правом фланге своего однофамильца Богумила из «Спарты». Перестановками на правом крыле Марко не ограничился (если сравнивать состав с «пражским»), В оттянутый назад центр обороны он поставил Вацлава Мигаса. Этому энергичному, честолюбивому, обладавшему бойцовскими качествами футболисту поручалось взять под контроль тандем Бене — Дунай, задавший нам столько хлопот в Праге. Решение весьма смелое: Ми-гас за сборную страны сыграл всего один (да и то не целиком) матч — с командой Ирландии. Но характер у него — на зависть! Вацлав не знал, что такое волнение, и не упускал случая поволновать соперника. Отдельные журналисты не в меру раздували слухи о жесткости его действий и намекали на то, что «новичок поставлен для того, чтобы выключить из игры Дунай». Но Мигас не был новичком в буквальном смысле слова. Уж если говорить о новичках, то начать надо с Ладислава Петраша — напористого и «непредсказуемого» форварда с голевым чутьем, склонного сыграть (когда требуется) дерзко и ставить в трудное положение защитников и вратаря соперников.

В том матче оба новичка сыграли как опытные мэтры. Марко наверняка вздыхал по этому поводу с облегчением. При счастливом исходе встречи он за проявленный риск удостоился бы похвал, в противном случае принял бы град упреков. Слухи о «ликвидаторской» миссии Мигаса в отношении Дунай отпали сами по себе, когда венгерские футболисты вышли на поле: Дунай, хотя и приехал, в состав включен не был (еще дома повредил ахилловы сухожилия, и тренер решил не рисковать). Но если бы Дунай вышел на поле с незалеченной рукой и не смог доиграть до конца, все беды за это посыпались бы на… «пиротехника» (так называл Мигаса Квашняк), даже если бы «судьба» ни разу не свела «новобранца» с «ветераном» бок о бок.

Признаюсь, мне полегчало, когда я не увидел Дунай на поле. Мигас взял на себя «заботы» о Бене на подступах к нашей штрафной, остальным надлежало подстраховывать Вацлава. Игра же «распорядилась» так, что Мигас следовал за Бене по всему полю, препятствуя в приеме мяча после передач. Держал соперника жестко, но в пределах правил. За весь матч только раз допустил нарушение, хотя играл плотно, на корпус. Бене явно побаивался «опекуна» и не однажды уклонялся от непосредственного контакта. Так под знаком соперничества Мигаса и Бене проходил весь первый тайм. Симпатичный «Рыжик» (еще одно прозвище, данное Мигасу Квашняком) вышел из него с честью.

Матч вообще не складывался так однозначно, как могло показаться, если судить по результату. Обе команды начали осторожно, уделяя повышенное внимание обороне. Шла позиционная игра: соперники нащупывали слабые места, выжидали ошибки. Особенно странной такая тактика выглядела в отношении венгерской команды, многократно проверенный и оправдавший себя козырь которой — атака. Все же у футболистов ВНР были возможности отличиться и в атаке. И кто знает, как закончился бы матч, если бы эти возможности венгры не упустили. Для меня эта встреча сопряжена с приятными воспоминаниями: весь второй тайм я практически отдыхал. Просто стоял, наблюдал за игрой и, само собой, болел, испытывая радостное волнение. Тем не менее уже на 5-й минуте соперник мог забить: Бене со штрафного точно послал мяч в верхний угол (к счастью, тот самый, «под которым» стоял я). Другую половину ворот прикрывала «стенка». От «девятки» вратарю спасения нет, если он отвечает за всю площадь ворот. Прикрывая только половину этой площади, можно парировать удар в прыжке (при хорошей реакции, естественно). Я был рад, что мне это удалось. А вскоре, на 12-й минуте, по месту Дунай прошел Замбо. Справа в центр уже смещался Бене, освободившийся от опеки Мигаса (настоящего форварда можно стеречь по всему полю, но никогда нет гарантии, что он не вырвется из-под контроля в завершающей стадии атаки). Я, однако, разгадал замысел Замбо, вышел навстречу сопернику, а его сильный низкий мяч сумел перехватить на пути к Бене. Ассоциация малоприятная: именно так венгры забили нам первый гол в Праге. Помню, Квашняк меня похвалил и… снова начал гипнотизировать:

— Витя, сегодня ты не пропустишь. У меня такое предчувствие. Помни, разминал тебя — я!

Действительно, такие слова я слышал от него не всегда. А в Марселе именно он проводил со мной разминку. В газетах потом писали, что я в первой половине игры поддержал команду. Такие суждения мне не по душе (ведь поддержка команды — первейшая обязанность вратаря. Так чего же повторять в разных вариантах общеизвестное?!). Но я попотел и был рад, когда наши впереди начинали разыгрываться. Петраш все время искал борьбы, отлично перемещаясь и без мяча. Франта Веселы сновал по флангу и делал обманные движения. На 35-й минуте он хлестким ударом справа пробил… в перекладину, да так, что та зазвенела. Франта был близок к успеху. Я видел, как он схватился за голову. Надеялся, однако, что он не опустит руки.

Не опустил! Незадолго до конца первого тайма вышел к линии штрафной, отдал пас Адамецу и проскочил вперед, между защитниками. Адамец, выбрав нужный момент, прокинул мяч ему на ход. Франта уже завел ногу для удара, когда Келемен подсек его сзади. Веселы упал, причем так, как это умеет только он. Нарушение правил было налицо. Падение, которое не могло оставить равнодушным судью, как бы подчеркивало обоснованность приговора: одиннадцатиметровый! Пока венгры выражали недовольство, мяч на отметку установил Квашняк. Я знал: в пенальти он — специалист. Но этот момент может оказаться решающим: открыть нам дорогу в Мексику или отрезать. Не дрогнет ли опытный мастер в последний момент?

Пробил Андрей блестяще. Достаточно сильно, влево от вратаря, может быть, чуточку выше, чем предусмотрено «правилом надежности». И только неописуемая радость на его лице после того, как мяч затрепетал в сетке, свидетельствовала: «на все 100» и он не мог поручиться за исход ситуации.

После первого тайма мы вели — 1:0. Почин неплохой. Я знал, что пропуск гола незадолго до перерыва, даже с пенальти, может больно ударить по психике голкипера и отразиться на всей команде, а не только на непосредственных «виновниках» эпизода (то есть на допустившем нарушение и на вратаре). У венгров были трудности с назначением на пост голкипера. Вначале они заявили другого вратаря — Сентмихаи появился на поле неожиданно. Ему отдали предпочтение, очевидно, ввиду большего опыта, хладнокровия, несмотря на то что именно это качество он сильно утратил, выступая против нас в Праге. И все же со времен Дьюлы Грошича команда Венгрии не располагала столь высококлассным вратарем.

Но исход встречи был неясен. Во втором тайме вновь попытался добиться успеха Бене. Однако его накрепко сковал Мигас. На 10-й минуте Веселы вновь попал в перекладину (второй раз в одном матче!). Обычно нападающие гордятся попаданием в штангу или в перекладину как свидетельством их пристрелянности к воротам. На этот раз Франте предоставлялся верный случай подтвердить репутацию счастливого на голы. И он ее подтвердил, Правда, три минуты спустя: от передней линии штрафной послал сильный мяч низом в угол — и счет стал 2:0.

Только после этого гола венгры сломались. Уже не собрались с силами. Нам же стало удаваться все. Петраш отвлекал на себя двух защитников, создавая пространство слева для Йокла, а справа — для Веселы. Франтишек же так разыгрался, что успевал перемещаться и в центр и налево, добивался передач и от Квашняка. Не обращал внимание на то, что венгры, не зная, как его обезопасить без нарушения правил, не колеблясь, сбивали с ног. Создавалось впечатление, что Веселы сознательно идет на обострения. После каждого такого прохода он оказывался на земле. Но как только наши ставили мяч, чтобы пробить штрафной, вновь был в гуще событий, давал советы и выходил на свободное место, показывая готовность принять пас. И эта активность оправдалась.

Специалистом по штрафным был у нас Ёжка Адамец. Особую опасность для противника представляли его вывернутые удары левой ногой с правой стороны мяча — то, что хоккеисты называют броском «с неудобной руки». Я изучил их по матчам на первенство лиги, видел на тренировках «Дуклы» и сборной страны. Ёжка пробивал такие «штрафы» с точки, которую мы стали называть «адамецким пятачком». Бил по мячу сильно, но одновременно придавал ему вращение за счет того, что удар наносил в низкой точке, с небольшой подкруткой. «Фирменный» удар он тщательно отрабатывал. Мяч нередко уходил вверх, но Адамец до тех пор работал над снижением траектории полета, пока не добился удивительного эффекта: мяч перелетал «стенку», и казалось, что уходил через перекладину в части ворот, не закрытой вратарем. Но, пролетев «стенку», как бы круто менял направление движения. Если исполнение было точным, мяч «заваливался» под верхнюю штангу (в сетку ворот), словно зрелая груша. Вратарь обычно оставался недвижимым как вкопанный (либо полагаясь на «стенку», либо считая мяч слишком высоким). А когда ошибка выяснялась, предпринимать что-либо было поздно: к мячу голкипер не успевал.

Такое и удалось Адамецу на 20-й минуте матча со сборной Венгрии при счете 2:0. Я видел, к чему он готовился. Видел и то, что ни Сентмихаи, ни составлявшие «стенку» не догадываются, что их ждет. Хотелось крикнуть: «Осторожно!» (не мог подавить в себе инстинктивный порыв стража ворот). Будь я на месте Сентмихаи, призвал бы всех (и прежде всего себя) к максимальной бдительности. Но соперники, возможно, и не ждали удара с довольно острого угла. Мне казалось, что они выстраиваются в расчете на посыл мяча к дальней штанге, где стоял наготове Квашняк. Или Андрей ввел их в заблуждение какой-либо фразой? Не знаю: он об этом не рассказывал (а венгры тем более). Приняли удачный прострел Адамеца как новый удар судьбы. Больше себя ни в чем не упрекали и даже не искали причину промаха. Бедный Сентмихаи вообще не сдвинулся с места. Не хотелось в тот момент быть на его месте. Я знал, что этот гол — не его вина. Но вся Венгрия видела на экранах телевизоров, что он не сделал ни шага. Любой эпизод телевидение немного искажает уже самим углом съемки, но главное — приближающим трансфокатором, который действует, как телеобъектив в фотоаппарате. У публики есть возможность увидеть, когда вратаря переиграли. Она осуждает голкипера, если тот не сделает никакого усилия, пусть даже заранее обреченного. Только страж ворот, игроки поблизости и, возможно, несколько специалистов на трибуне распознают, был ли смысл напрягаться вообще. А бросаться за мячом только ради собственного алиби ниже достоинства голкипера. Может быть, Сентмихаи должен был это сделать, чтобы избежать роли козла отпущения (точнее — мальчика для битья) в странах, где особенно кипят страсти. Знал, что ждет его дома. Стоял в воротах как потерянный.

Настолько расстроился, что пропустил, наконец, и четвертый гол. Этот мяч уже явно на его совести. Блестящий техник Йокл, неудержимым обманным движением вышел на свободное место в пространство между боковой линией и левым углом поля. Все ждали, что он направится к воротам. Сентмихаи выбрал совершенно правильную позицию, расположившись против него и выйдя из ворот. Йокл, заметив это, «среагировал» (с большого расстояния) ударом, который я назвал бы наполовину озорством, наполовину дьявольщиной: техническим резаным, не слишком сильным, зато точным, от которого мяч, спланировав над Сентмихаи, опустился за ним в дальний угол ворот. Если бы вратарь вовремя разобрался в этом ударе, мог бы, с моей точки зрения, вернуться на позицию, в которой открывалась возможность парировать мяч в прыжке. Но Сентмихаи следил за полетом мяча как завороженный, покорившись судьбе, и свое нелепое положение воспринимал как каинову печать.

Так на 35-й минуте наш перевес стал более чем внушительным — 4:0. Это было больше того, на что мы могли даже позволить себе надеяться. И больше того, что могли выдержать соперники. Должен сказать: к их чести, они не скатились к грубости, диктуемой соображениями мести. Только сникли и стали играть неузнаваемо слабо. Но в этом не было ничего странного. Как и мы, ехали они за победой, исполненные решимости бороться за право продолжить выступления. А вместо этого — пропустили четыре безответных гола. Прекратили борьбу, собственно, после второго, когда лишились шансов. Два «очередных» мяча пропустили, можно сказать, «по инерции».

К сожалению, мы оказались в роли тех, кому до конца не по плечу груз борьбы, а точнее — приятная тяжесть радости победы. Речь, собственно, идет о Лацо Петраше. Не хочу его упрекать — ему самому потом было достаточно противно. Он проводил первый (для него своего рода исторический) матч за сборную. Держался превосходно, внес немалую лепту в общий успех. Смело боролся за мяч, таранил венгерскую оборону. Много ударов принял на себя, но… и сам в долгу не остался. Наступил момент, когда в нем шевельнулось ощущение того, что слишком много терпел и настало время «откликнуться». Незадолго до конца игры без всякой причины сбил Бене. Не опасно, как-то по детски, но уж очень заметно. Выбрал именно Бене, который весь матч провел исключительно корректно и отличался подлинной спортивностью. После игры, невзирая на далеко не радужное настроение, первым подошел нас поздравить.

Правила есть правила, и французский рефери Машен удалил Петраша с поля, поступив, в общем, правильно, хотя где-то, быть может, и чересчур строго. Это было пятно, омрачившее наш выигрыш. Но даже оно в ту минуту не могло уменьшить ликование в стане победителей. Все же мсье Машен на нас чуть-чуть рассердился. И в последнюю минуту встречи назначил пенальти за совершенно безобидный выход Пиварника на Носку. Я был в таком чудесном расположении духа, что вспомнил фразу Квашняка, произнесенную по случаю моих удачных действий еще при счете 0:0 (что, дескать, сегодня я не пропущу ни гола). Испытал даже некое злорадство: «Не получится так, как хотелось Квашняку». Пенальти — это почти гол, но пропустить его на последней минуте при счете 4:0 практически для команды ничего не значит. Невзирая но это, готовился, по обыкновению, сделать все, чтобы отстоять ворота. Показалось даже, что именно согласно этому квашняковскому прорицанию все обойдется.

Но прежде чем исход событий стал ясен, удалось заметить какое-то оживление на нашей скамейке: кто-то махал мне рукой. Марко курил сигарету за сигаретой, но не от волнения, а от радости, К воротам же спешил… Венцель. «Может быть, он знает пенальтиста и предчувствует, как лучше парировать мяч?» Как выяснилось, ничего подобного. За этим стояло одно: огромная радость сидящих на скамейке запасных. Она проявляется ярче потому, что им не пришлось еще отдать игре собственные силы. Только судья зафиксировал одиннадцатиметровый, как Венцеля осенило:

— Я встану в ворота, — обратился он к Марко и, не дожидаясь ответа, снял тренировочный костюм.

Марко в ту минуту был настолько счастлив, что мог разрешить что угодно. Когда Шаня потом рассказывал мне об этом, в его словах звучали нотки извинения: замена ничем не диктовалась, кроме как нахлынувшим на Венцеля желанием и, вероятно, его подсознательным стремлением стать соучастником происходящего. У меня не было причины сердиться — я понимал коллегу. Французские болельщики расценили эту замену на последних секундах как остроумный ответ на преувеличенную строгость Машена, давшего пенальти. Ничего не меняло то обстоятельство, что усилия Венцеля оказались напрасными: окончательные цифры на табло — 4:1.

Последовали сердечные объятия. Не знаю, как мы добрались до раздевалки. Уже не помню, как туда попали несколько бутылок шампанского. Марко был с нами на дружеской ноге и выпил вместе со всеми: ведь мы находились во Франции. Помню лишь, как стреляли пробки, а вино пенилось не только на губах, но и на лицах и на футболках. С бутылкой в руке ко Мне вплотную приблизился смеющийся Андрей Квашняк (сам в тот момент как игристое вино):

— Витя, ну, что я тебе говорил? — прошептал мне на ухо.

Только в тот момент я подумал: замена на последней минуте гарантировала безупречность его прогноза.' Этот «прорицатель» снова изрек истину: я И в этом Матче отстоял ворота в неприкосновенности.

Франтишек Веселы

Вероятно, больше всех радовался этой победе Франтишек Веселы. Если пражский матч со сборной Венгрии можно было назвать игрой Квашняка, то этот наверняка — игрой Франты. Именно Веселы — автор или соавтор первых трех наших мячей: «сделал» пенальти, который Квашняк «превратил» в первый гол; сам забил второй; «заработал» штрафной, реализовав который Адамец провел третий мяч. Помимо этого Франта дважды угождал мячом в перекладину, открывался, разыгрывал мяч, обманывал соперника, постоянно задавал головоломки венгерским защитникам.

Поздравляла его вся команда, тем более что вместе с победой мы отпраздновали и его именины. Я имел на это особые основания: нас с этим человеком связывали долгие годы не просто приятельских отношений— настоящей дружбы, которая сохранилась и поныне. Мы подружились еще в «Дукле», куда пришли новичками (я — из Брно, Франтишек — из юношеской «Славии»). Обоим поначалу была уготована скамейка запасных. Правда, он отсиживал на ней меньше. Иногда тренер включал его даже в основной состав. В матчах лиги, правда, редко, поскольку на правом крыле стабильно выступал Гонза Брумовский. Но если в планы тренера входило использование лучших качеств и того и другого, он выпускал их рядом или ставил одного за другим. Уже в 1964 году Франтишек участвовал в четвертьфинале Кубка европейских чемпионов против «Боруссии» (Дортмунд). Брумовскому тогда помешала травма.

Во время поездок на матчи в другие города мы размещались в одном гостиничном номере, на скамейке сидели рядом. Соседствовали и наши шкафчики для одежды, а мы не разлучались и за пределами стадиона. Эта традиция сохранилась и впоследствии, когда нам доверили защищать цвета сборной. Не знаю почему, но нас тянуло друг к другу. Ведь мы разные по характеру. Возможно, именно это. Франтишек — как бы моя противоположность: веселый (в полном соответствии с фамилией), шутник, непосредственный, приятный в общении. Был помешан на современной ритмичной музыке: куда бы мы ни приезжали, спешил в местную дискотеку. Иногда и меня вытаскивал на концерты. Предметом его страсти служили также большие автомобили: он испытывал огромную радость, если удавалось посидеть за рулем какой-нибудь отжившей махины. Мне он представлялся большим ребенком, который вечно тянется к какой-нибудь игрушке. С ним было хорошо. Его поведение по-своему успокаивало. С трудом засыпаю перед важным матчем, а Франте такое неведомо: едва прикасается к постели, как уже слышно его ровное дыхание. Утром долго не сплю, рано просыпаюсь. Он же спит, пока не разбудишь. Его по-детски беззаботный сон как бы внушает мне: ничего не случится, все в порядке, ничего страшного быть не должно.

Нравилось мне и то, как Франтишек заботился о своих футбольных реквизитах. В «Дукле» бытует традиция: игроки сами следят за своими бутсами (в других клубах за это отвечает завхоз или кладовщик). Но Франта еще до прихода в «Дуклу» выработал привычку ухаживать за спортобувью самому. И сохранил ее до сегодняшнего дня: уносит обувь домой, после игры на мокрой траве набивает бумагой, мажет кремом, чистит. Строго следит и за футбольными трусами. Если нужно, примеряет несколько раз, пока не убедится, что сидят на нем как следует. Даже оказавшись на поле, нередко пробует резинку — не слишком ли туга. На газон выходит чистый и наглаженный, словно кукла из магазина (иначе будет чувствовать себя не в своей тарелке). Для него футбол остается чарующим праздником. Стоит начаться матчу, и Франта преображается. Футбол — самое большое увлечение в его жизни, и это нас роднит, хотя у каждого отношение к игре проявляется по-разному. Франта не создан для скамейки запасных. Затяжная подготовка, долгое вызревание и сложные тактические маневры — не для него. Предпочитает играть прямо сейчас, без всяких отлагательств, уходить с мячом к воротам и забивать. Играть и выигрывать. Поэтому не выдержал в «Дукле», хотя его звездный час и в нашем клубе рано или поздно пробил бы непременно. Не возражал против перехода в «Славию», выступавшую тогда во второй лиге. Первоначально «Славия» «попросила» его «на время» у «Дуклы», но заиграл он в новом клубе так, что «Славия» без него обходиться уже не смогла. Удачно выступал за нее по меньшей мере десять лет и вырос до игрока национальной сборной, в форме которой сыграл серию великолепных матчей. Не только тот, памятный, против венгров в Марселе. В мае 1971 года его гол за несколько минут до конца состязания обеспечил нам победу над сборной Румынии в Братиславе.

Не всегда играл он ровно. Но и в тех матчах, когда игра не клеилась, доставлял много неприятностей обороне и голкиперу соперников. Знаю это по собственному опыту. Не только нас, но и остальных соперников «Славии» по лиге всегда волновал в первую очередь вопрос: будет ли играть Веселы? Если он по какой-то причине отсутствовал, мы выходили на поле со спокойным сердцем. Когда тренер заменял его в ходе встречи свежим игроком, мы с облегчением вздыхали.

Его отличала способность развивать необычно высокую стартовую скорость при выходах на мяч. В совершенстве владел Франта амплуа правого крайнего. Но мог сыграть и по всему фронту атаки, широко маневрировать в зоне нападения. Ему это особенно удавалось, когда его команда оборонилась, «оставляя» большее пространство, чтобы открыться. И хотя соперники в большинстве случаев приставляли к нему персонального сторожа, умел ловко притаиться. А получив быструю передачу на выход, он объявлялся там, где его никто не ждал. Забивал поэтому немало и на полях соперника, часто на последних минутах, когда сказывалась усталость и опекуны снижали бдительность. В результате добывал команде немало «нежданных» (порой решающих) очков.

Умеет отлично сыграть в пас и навесить, а при случае и завершить комбинацию. Специалистам по игре головой действовать рядом с ним было одно удовольствие. Однажды после его подачи я пропустил мяч, посланный головой с такой силой, что даже не увидел, как он очутился в воротах. И, конечно, произошло это на последних секундах матча, а гол тот обернулся поражением — 1:2. Лучше всего Веселы играл в присутствии тех партнеров, которые хорошо знали «запросы» и умели передавать мяч на ход как раз в тот момент, когда Франтишек делал рывок, позволявший выигрывать у защитников сразу несколько метров. В этом случае бил хлестко, с коротким замахом.

Удары правой наносил безупречно, левой бил хуже (но иногда и с левой получалось здорово).

Его слабое место — игра головой: не вышел ростом. Беки, которых приставляли к нему, в большинстве случаев были на голову выше. Но Франтишек омрачал им жизнь подвижностью, ловкостью, мобильностью. Не создавалось впечатление, что он их боялся, хотя и предпочитал в чересчур тесный контакт не входить. Как только он попадал в столь желанную для него штрафную, гол или пенальти уже витали. У ворот противника чувствует себя как рыба в воде, играет вертко и быстро, обладает голевым чутьем. Защитнику часто не остается ничего иного, как уложить его. Но Франтишек умеет компенсировать недостаток — маленький рост — тем, что ловко изображает пострадавшего. На это жаловались все защитники, выступавшие против него. Не хочу сказать, что против него не играли жестче, чем положено, и не допускали фолов, когда Франта начинал плести узоры. Ему досталось порядком, но и бекам наверняка не меньше. Никогда не знали они в играх с участием Веселы, когда и за что раздастся свисток арбитра. Жаловались: порой до него едва дотронешься, а он уже падает и не поднимается. А иногда вообще не касаешься — и все равно он на земле.

Пожалуй, ни один футболист лиги не становился причиной стольких наказаний, скольких «удостоен» Веселы. Бесспорно, Франтишек «лидировал» по числу назначенных «по его милости» штрафных и пенальти. Как он этого добивается, никто не знает. Одно время так «прославился» этим, что многие судьи специально следили, пытаясь разобраться, атакован ли он неправильно или сам сыграл сомнительно — сунулся куда не следует, в расчете на штрафной. Впрочем, он выглядел пострадавшим во всех спорных случаях. Когда команда играла на выезде, судьям удавалось выявить истину, но на «Славии» на арбитров могли обрушиться возмущенные трибуны. Судьи, которые его не знали (это случалось главным образом во время международных состязаний), чаще всего брали его под защиту. Психологически это в известной мере оправданно, поскольку того, кто пониже, всегда легче представить в роли жертвы. Нет сомнения: Франтишек умеет выйти (и, конечно же, выходит) на такую позицию, где в любой момент могут быть нарушены правила, лезет в гущу событий, а когда нужно, сгущает краски. У него это в крови. Всякие подозрения на этот счет решительно отметает, а за те двенадцать лет, которые играет в командах мастеров, в его адрес допущены (по его же словам) «страшные жестокости». Впрочем, без единой серьезной травмы.

Его проделки я испытал на себе: и меня арбитр наказал — в 1975 году на «Страгове» — одиннадцатиметровым (всего второй случай в моей вратарской биографии) за то, что я атаковал Франту. Веселы был в том матче в ударе, водил за нос буквально всю нашу защиту и немного «позволял себе» — работал локтями, теснил противника, иногда отпихивал кого-то (а наши крепыши-защитники не любят такого обращения). Но ему «вольности» сходили с рук. Развязка наступила незадолго до конца первого тайма. Обойдя по правому флангу все препятствия, Франтишек проник в мою штрафную. Там столкнулся с одним из защитников. Упали оба, но проворный Франта тут же вскочил и устремился за мячом. Грозил выход один на один, хотя Веселы и находился под слишком острым углом. Я должен был выйти на перехват. Бросился к мячу, но и Франта — тоже (как сумасшедший). В спешке мне достать мяч не удалось. Могу поручиться: ногу соперника даже не задел. Вижу, как он картинно падает и держится за ногу. Из глубины поля прибегает арбитр и указывает на одиннадцатиметровую отметку. Оспаривать решения судьи привычки не имею, но на этот раз не удержался. Сказал, имея в виду не только этот случай, но и все предыдущие фолы, засчитанные нам из-за Франты:

— Ну, сколько можно спускать ему с рук…

— Очевидный фол! — парировал судья.

Даже мои знакомые, видевшие наше столкновение с первых рядов трибуны, искренне верили в то, что я задел ногу Франты. И в самом деле так казалось (я убедился в этом, просматривая видеозапись). Только замедленный показ и фиксация отдельных кадров подтвердили то, в чем я был «гранитно» убежден: я не только не снес Франту, но даже не коснулся его. Франтишек, однако, настолько уверовал в свою правоту, что и по прошествии значительного времени продолжал упорствовать:

— Двух мнений быть не может: ты меня сбил!

В перерыве наши защитники договорились, что, если судья не станет на их сторону, будут помогать себе сами. Уже в ближайшем эпизоде во втором тайме один из них (думаю, Кайя Дворжак), атакуя Франту, вложил в движение больше силы, чем было необходимо. Неспортивно. В ответ на бесспорную неспортивность Франта, прихрамывая, покинул поле. Но уже на следующей неделе снова появился на газоне и как ни в чем не бывало… проделывал старые фокусы в отношении новых соперников. Думаю, «побег» с поля брани (тем более — с явным оттенком симуляции) — поступок тоже не из разряда спортивных.

Когда у Франты все шло как по маслу, он мог вконец запутать всю оборону противника и даже в одиночестве «сделать» встречу. Погружается в состояние какого-то транса, ничего не видит, не слышит, не обращает внимание на опасность, безотчетно рвется вперед. Каждую встречу, в которой участвует, переживает темпераментно (я бы сказал— страстно). Дает советы и выговаривает партнерам, требует паса и раздражается, когда его нет. Умудрялся вывести из себя даже тихого, спокойного Беду Тесаржа — товарища и зятя (Тесарж женился на его сестре. Ладят друг с другом, но в матчах порой допускают перебранки, словно чужие).

Во время матча Франта поблажек не делает никому. Когда мы выходили на поле как противники (он — форвард, я — вратарь), он о дружбе словно бы и не знал. Перед собой видел только соперника, над которым надо взять верх: не обращал на меня никакого внимания, ни под каким предлогом не вступал в разговоры. Не сделал ни одного язвительного замечания, не вытворял никаких шалостей (как это делал, скажем, Квашняк), хотя подходящие минуты для этого были (когда, например, игра приостанавливалась). Смотрел на меня как на чужого. Точнее, не на меня, а сквозь меня. Даже если поражал мои ворота. Тогда он вскидывал руки и ликовал вместе с товарищами по команде.

Много голов мне он не забил (видимо, я был для него трудным соперником. А может быть, просто мне везло). Однажды мы едва не отспорили гол, забитый Франтой. В то время «Славия» уже не первый сезон боролась за удержание в лиге и мячи в матче с нами нужны ей были позарез. При счете 1:1 в свалке у ворот в непосредственной близости от меня объявился Веселы и пробил в угол. Меня закрывали, и в момент удара я его не видел. Мяч влетел в ворота, но его не задержала сетка: в ней зияло отверстие, через которое мяч пролетел, не снижая скорости. На лице судьи — растерянность: наверняка толком не видел, что произошло. Вошел мяч в ворота или нет? В ту минуту Франта единственный раз за все время выступлений «обнаружил» свое знакомство со мной. Правда, снова не произнес ни единого слова — только приблизился и посмотрел на меня глазами, в которых сквозили надежда на признание успеха и (одновременно) угроза последствий для меня, если я его разочарую. Я решил не затягивать выяснение обстоятельств и упростил процедуру: поднял руку и подтвердил судье, что мяч был в сетке. Не исключаю, что сделал это ради Франты. Пожалуй, не засчитай арбитр этот гол — не вынес бы Веселы такую несправедливость: разругался бы со мной. А наговоры его в мой адрес («по дружбе») иногда имели место.

Я с удовольствием езжу на дачу в Ржичаны, недалеко от Пацова, где раскинулись владения Петерки — хозяина ресторана, большого почитателя пражской «Славии». Иногда он привозит к себе из Праги Франту. И хотя это не следует принимать всерьез, бывает, что мы с Франтой выступаем на положении гостей в товарищеском матче с местной командой. От приглашений Веселы никогда не отказывается: в субботу участвует в матче чемпионата лиги в Жилине, на следующее утро отправляется в Прагу, а до обеда гоняет мяч уже на гусином лужке в Ржичанах.

Но как играет: не бережет ноги, носится без устали, обводит соперников и «долбит» по воротам. Играет от души. Как и в любом другом матче, кричит на партнеров — требует точных передач и выговаривает им, когда те запаздывают с пасом. Вижу, как кое-кто из них, уже в годах, теряется и не знает, как себя держать. Я замечаю:

— Не дури!.. Они же любители, играют просто в свое удовольствие…

— Ну ладно, ладно, — отвечает Франта, отдышавшись. — Но если уж играют, должны давать пас так, как я им говорю, иначе все без толку!

Наградой за участие в таких матчах ему служит каравай деревенского хлеба, который Франтишек как редкое сокровище увозит в Прагу.

Неумолимый жребий и наши иллюзии

После нашей победы над сборной Венгрии футбольной общественностью овладела эйфория. Завоевание путевки на финал первенства мира в Мексику действительно можно расценить как большой успех. Но так уж у нас повелось, что и при удачах, и в дни поражений мы теряем голову и не способны рассуждать трезво: либо возносимся до небес, либо клянем себя на чем свет стоит.

А после завоевания путевки в Мексику нам намекали даже на возможность коронации как чемпионов мира. На эту мысль проще всего наводила аналогия с Чили, озарявшая нас блеском тогдашних серебряных наград. Как и наши «чилийские» предшественники, мы победили в группе лишь после третьего, решающего, матча. Тогда — оттеснив сборную Шотландии, сейчас — венгерскую команду. Мы еще не залечили травмы после тяжелых, волнующих поединков со сборной Венгрии, а уже оказались едва ли не в роли фаворитов, от которых ждут по крайней мере повторения успеха-62. Заметьте: за океан их провожали со скептическим (если не сказать насмешливым) настроением. Мы об этом хорошо помнили. Из «того» состава остался лишь Квашняк. В Мексике ему как раз исполнилось 34. Завершая карьеру, Андрей выступал как профессионал в Бельгии, но клуб, за который он играл, отпустил его на мировое первенство, доставив большую радость. Щедрость хозяев клуба поразила Квашняка. В Мексике он говорил, что все время должен щипать себя за лицо, чтобы поверить, что это не сон: он здесь, второй раз на чемпионате мира! Ранее из наших такое удалось только Масопусту и Поплухару. Новак и Плускал, однако, играли на трех мировых первенствах, причем все четверо — по разу в финале!

Когда участники первенства в Мексике проводили жеребьевку, у нас была зимняя пауза. Мы с женой уехали в Моравию (в Рогатку, к Голечекам). Маленького Иво, который у нас родился в августе 1968-го, оставили в Праге у бабушки. Со Зденеком Голечеком я играл за брненский дубль. Вместе мы изъездили, наверное, все города и поселки Южной Моравии. Но еще больше я сдружился с его братом Ежкой. Почти каждый сезон мы ездили к нему закалывать поросенка (кстати, и винный погребок у них отменный). В вечер жеребьевки немного засиделись, и я погрешил против собственного веса, за которым неукоснительно следил. Принцип строгого воздержания от спиртного также был нарушен. Утром спал дольше обычного. Разбудила жена. Слушала радио и прибежала ко мне из кухни:

— В вашей группе — Бразилия, Англия и Румыния!..

В первый момент я даже не поверил. Подумал, что она шутит. Но охватило такое волнение, словно уже сейчас предстояло выходить против них на поле. Это было тяжелое пробуждение, и это была горькая правда. Мы с ёжкой быстро сообразили, что мы, возможно, попали в «самую плохую» группу: Англия — нынешний чемпион мира; бразильцы — экс-чемпионы (двукратные), четыре года жившие с ощущением несправедливости того, что в Англии их лишили титула обманным путем, и жаждавшие «мести», то есть завоевания «Золотой богини» в третий раз (а значит, навечно). Это означало бы подтверждение доминирующей роли южноамериканцев в мировом футболе. Оставаясь в пижамах, мы стали делать подсчеты с карандашом в руках. Но с какого конца ни начинали, выходило одно и то же: из этой — самой трудной — группы выйти в следующий круг можно только чудом. Худшего нельзя было себе и представить! А лучше всего в тот момент было снова броситься в постель и укрыться с головой.

В таком же настроении пребывали и остальные игроки. Но мы приступили к тренировкам, а Марко постарался настроить нас на боевой лад. С результатами жеребьевки понемногу свыклись. Постепенно у нас укреплялось понимание того, что футбол в конечном счете лишь игра, круглый мяч одинаков для всех и заранее никому не гарантируется ни победа, ни поражение. Разве в Чили-62 у наших не были соперниками по группе бразильцы и испанцы, которые котировались гораздо выше да и сами были уверены, что без особых усилий закроют нам дальнейший «путь наверх»? В первом матче — с бразильцами — мы сделали «полноценную» ничью — 0:0. Окрыленные почетным для нас исходом этой игры, трудно, но красиво обыграли сборную Испании (1:0). В следующий этап розыгрыша вышли независимо от результата третьего матча — с командой Мексики (который, кстати, проиграли — 1:3). Испания блистала в те годы в клубном футболе (их «Реал» был вне конкуренции на клубном европейском уровне), но национальная сборная напоминала лишь бледную копию тех, кто защищал цвета клубов. Можно ли было то же сказать о сборной Англии— страны, футбол которой, подобно испанскому, подчинялся правилам профессионализма? Вероятно, раньше так и было: интересы богатых клубов брали верх над интересами сборной. Англия дала миру футбол и долго считала, что останется на этом фронте вне конкуренции. Но с определенного времени (по крайней мере от чемпионата мира 1966 года) родоначальники футбола нацелились на то, чтобы доказать свое превосходство в международном масштабе (и не в последнюю очередь— на первенстве мира). Титул первой команды Земли они будут отстаивать изо всех сил уже хотя бы из тех соображений, чтобы поставить на место скептиков, утверждавших, что звание победителя чемпионата мира в 1966 году было получено нечестно или по крайней мере незаслуженно.

Мы искали для себя хоть какие-нибудь шансы, но слабых мест в английской крепости не нашли. Тем с большей затаенной надеждой смотрели на сборную Бразилии, в матче с которой наши так удачно дебютировали в Чили восемь лет назад. И в Мексике она — наш первый противник. В Англии бразильцы не сумели подняться на уровень современного футбола, уехали оттуда, не добившись успеха и с чувством обиды. В четырехлетие до очередного чемпионата убедительной игры не показали (скорее, наоборот). В товарищеском матче в Братиславе в июне 1968 года нам удалось победить их — 3:2 (все три «наших» гола забил Ёжка Адамец). Правда, гости играли без Пеле, и не зря говорят, что без него играет только полкоманды. Но, по сведениям футбольных экспертов, Пеле, уже прошел пик формы, На известном «Турнире шестиугольника» в Сантьяго Пеле, как утверждают, играл за свой «Сантос» настолько слабо, что дважды вызывал свист болельщиков. Говорят, утратил скорость, думает больше о сохранности своих ног и о процветании своих доходных предприятий, чем о спортивной форме и о футболе вообще, на котором якобы все равно ставит крест. Это могли быть в равной мере и правда, и умышленный камуфляж (подготовку бразильцы умело окружили «дымовой завесой». Давали просочиться только негативным — можно сказать, трагическим — новостям: дескать, Тостао после операции глаза плохо видит, а Гереон после повторных травм и врачебного вмешательства едва передвигает ноги по полю. Кроме всего прочего, перед самым чемпионатом поменяли тренера, чему предшествовали публичные дебаты о серьезных неполадках в отечественном футболе). Создавалось впечатление, что слухи о переживаемых футболом Бразилии трудностях верны.

Мы уже в какой-то степени смирились с неудачной жеребьевкой. Более того, в свете упомянутых и других известий не расценивали свое положение как абсолютно безвыходное. Тренировались в соответствии с планом и не исключали, что в группе можем выступить успешно. Румынской сборной не опасались (сумели взять над ней верх в отборочных играх на первенство Европы, где нас позднее оставила за бортом команда Португалии). И хотя с учетом последующих результатов это может показаться неправдоподобным, вынашивали тайные планы в отношении Бразилии — мечтали о том, как минуем «бразильский барьер» и выйдем в следующий этап соревнований.

До вылета в Мексику обыграли сборные Австрии — 3:1, Люксембурга — 1:0 и Норвегии — 2:0. Особой нужды в этих матчах («чтобы сыграться», как об этом говорилось официально) у нас не было. Мы должны были их сыграть, чтобы в Мексике смог выступить Лацо Петраш (за удаление в Марселе он был дисквалифицирован на три международные встречи), и вот наши дипломаты от футбола в срочном порядке «раздобыли» соперников, готовых выставить против нас национальные сборные. В противном случае мы, конечно, выбрали бы в качестве спарринг-партнеров более сильные клубные команды.

В Мексику добрались через Люксембург, Осло, Амстердам и Нью-Йорк. Из столицы страны направились в Гвадалахару — место матчей нашей группы. Прилетели уставшими, но по-прежнему оптимистами. Такого исключительного гостеприимства мексиканцев, пожалуй, не ожидали. Но когда немного окунулись в атмосферу чемпионата, кое-что бросилось в глаза, и в прогнозы и расчеты пришлось внести кое-какие поправки.

Гвадалахарские трудности

Как говорят у нас, после битвы каждый — генерал. Но все мы (или по крайней мере наши «генералы») уже теперь должны были обратить внимание на то, что характерная черта мексиканского чемпионата — ярко выраженные антиевропейские настроения. Точнее говоря, антианглийские (однако за мнимые грехи сборной Англии на мировом чемпионате 1966 года в той или иной мере расплачивались все европейские команды). Здесь возобладал южноамериканский патриотизм, который — в силу своего темперамента — имеет заметную тенденцию к необъективности: англичан принимали как незваных гостей, как могильщиков зрелищного футбола, как уповающих на голую силу и даже… едва ли не как уголовников. Такую атмосферу подогревало и дело о краже, якобы совершенной Муром. И хотя бессмысленное обвинение в похищении драгоценностей было с него снято, роль свою оно сыграло. Когда англичане вышли на первую встречу в группе — против команды Румынии, трибуны дружно засвистели. Накануне матча Англия — Бразилия южноамериканские болельщики всю ночь кружили на машинах вокруг отеля «Хилтон», где остановились англичане, без устали нажимая на клаксоны и гудки с целью не дать спортсменам заснуть. Мы такой неспортивной обструкции не подверглись, но догадывались, что южноамериканские команды будут выступать здесь как на собственном поле. Применительно к нам речь шла о бразильцах — главном козыре южноамериканского лагеря.

Но это мы пережили. Куда больше нас волновали свои проблемы. Наибольшие неприятности доставляла непривычная высота над уровнем моря. Кое-кто из наших уже играл в таких условиях, но не больше раза, когда приезжали туда на день, на два. Иное дело — более длительное пребывание: к высокогорью привыкаешь медленно и с трудом. Жили в спокойной, в целом приятной обстановке в мотеле «Малибу» за городом. Тренировки облегченного типа имели возможность проводить на траве близ дома. Долгая дорога и семичасовая разница во времени сделали свое дело: практически никому не удавалось засыпать в положенное время. Лишь спустя три дня мы обрели способность тренироваться в полном объеме.

Потом дали себя знать другие затруднения, которые тоже выводили из равновесия. Оказалось, что мяч в местных условиях, где воздух более разрежен, летит непривычно быстро. Дабы обеспечить точность передач, приходилось бить по мячу менее сильно. Сбивала с толку и траектория падения мяча (мы с трудом выбирали момент для прыжка). Все время казалось, что мяч опускается за нашими спинами. На меня это обстоятельство действовало удручающе, ибо удары получались сильнее обычных. Мяч летел с бешеной скоростью. Заметил, что практически бессилен против ударов просто из пределов штрафной, хотя всегда такие мячи ловил достаточно уверенно, если только они не попадали «в самую точку». Ко всему прочему, после нескольких ускорений (а мы, вратари, — после нескольких выходов подряд) долго не могли отдышаться: не хватало кислорода. И хотя физически каждый из нас был подготовлен хорошо, все же наступал момент, когда мы вдруг превращались в немощные создания.

Аналогичные трудности испытывали все или почти все. Но другим удалось к ним лучше приспособиться. Англичане прибыли значительно раньше нас и провели в условиях высокогорья ряд тренировочных матчей. Бразильцы поселились в полной изоляции на еще большей (по сравнению с той, на какой лежит Гвадалахара) высоте над уровнем моря. Расположились в горной индейской деревушке и приезжали только на соревнования, попадая, собственно, в более легкие условия. Мы постепенно привыкали и с каждым новым днем испытывали затруднений все меньше. И все же нельзя было назвать условия нормальными. Вероятно, поэтому, опасаясь нервной перегрузки и переутомления, мы не сыграли ни одной тренировочной встречи. Возможно, так было вернее на первых порах. Но позднее, когда мы окрепли, это обернулось большой ошибкой (может быть, самой крупной). Мы не выяснили, как влияет на нас матч в данной окружающей среде, в условиях сильной жары. Самая совершенная тренировка не может стопроцентно заменить настоящую игру: только в игре каждому удается выяснить круг своих возможностей. Найти подходящего спарринг-партнера в тот момент было непросто. В конце концов мы могли бы сыграть тренировочную встречу с участником первенства мексиканской лиги — командой «Оро». В качестве гонорара нам предложили три тысячи долларов (сумма, по мнению нашего начальства, незначительная). Я же считаю, что имело смысл играть даже бесплатно: каждый член команды очень хотел провести предварительную встречу. Мы настаивали на игре, но… переубедить начальство оказалось усилием напрасным.

Нас успокаивали. Убеждали, что со временем все трудности «уйдут сами собой», и заботились о нашем хорошем настроении. Тренировки были непродолжительными, но насыщенными. По времени они совпадали с проведением матчей. Мы ощущали после них усталость, но уже не такую, как раньше. Кое-кто из игроков почувствовал себя полностью акклиматизировавшимся, а Мигас даже потребовал увеличить нагрузку. Ужасное впечатление производил на тренировке Петраш: после нескольких рывков едва дышал. Зато, когда начались матчи, вероятно, достиг наилучшей (по сравнению с другими) формы. Для многих это стало загадкой, но полагаю, что здесь сыграл (и не последнюю роль) волевой фактор. Даже по игре англичан, куда лучше приспособившихся к местным условиям, было заметно, во что им обходилась акклиматизация: они буквально стискивали зубы, напрягая остатки сил.

Как бы там ни было, мы с нетерпением ждали дебюта — матча с бразильцами. Пребывали в отличном настроении. Волнение улеглось. Но даже самые опытные из нас не учли того обстоятельства, что соперники будут, в сущности, играть на своем поле. Мы были в курсе всех затруднений, которые испытывали бразильцы, но не располагали никакими сведениями ни об их морально-волевом настрое, ни о высокой степени готовности, ни о стремлении не упустить предоставленный шанс. Например, Пеле приехал на последний. Для себя чемпионат мира и, естественно, был полон решимости подтвердить репутацию футбольного короля. Конечно, опыт подсказывал мне, как неудобна игра бразильцев для вратаря. Помнились их головоломные финты и виртуозные фокусы с мячом. Но я закрывал на это глаза, будучи убежден, что здесь бразильцы ничего особенного не покажут.

Хорошо помню: поддался общему настроению. В письме, отправленном домой, убеждал (не столько, может, адресата, сколько себя), что сможем выстоять в матче с бразильцами, если ничто не помешает. Это письмо храню до сих пор — как память и как напоминание.

Встреча с будущими чемпионами мира

Начало игры ничего хорошего нам не предвещало. Бразильцы не церемонились, как восемь лет назад в Чили, когда их во встрече с нами устраивал даже ничейный результат. Здесь, в Мексике, уже с первых минут они боролись за победу. Породив антибританские настроения, южноамериканцы были далеки от недооценки соперника и предсказывать исход матча с англичанами смелость на себя не брали. Для выхода из группы в следующий этап соревнований им предстояло обыграть и нас, и румын. Вот почему они взяли курс на выигрыш с первой же минуты встречи.

Уже на 5-й минуте передо мной оказался совершенно свободный Пеле. Словно с неба свалился. Без всяких видимых усилий. Принял передачу приблизительно в трех метрах от ворот. Я же к мячу не успел. К счастью, ему не удалось пробить так, как хотелось, — пас не отличался точностью. Стадион загудел: мяч прошел выше. И тут же бразильцы завертели карусель. Голова пошла кругом — куда бросаться, куда смотреть?.. Повторялась «Маракана»-66, где я дебютировал против чемпионов мира как голкипер сборной. За прошедшие годы удалось набраться опыта, но ощущения тех дней вновь ожили во мне. Видел, что придется несладко, однако нос не вешал, — наоборот, постарался собраться. Напрягся, словно пружина.

Потом настал и наш черед (точнее — черед Петраша). Уже на 8-й минуте Лацо показал, что легко ориентируется в штрафной соперника и действует смело, раскованно. В этом эпизоде он сместился к боковой и пошел на ворота. Для защиты сборной Бразилии прозвучал сигнал тревоги. Даже повод для паники. За нашим форвардом «увязались» по меньшей мере трое, но Петраш пробил в нужный момент. И хотя наносил удар под неудобным углом, мяч прошел впритирку с воротами Феликса. Кончилось тем, что Лацо упал на колени и схватился за голову: при условии частички спортивного счастья мог быть эффектный гол. Награда за огорчение пришла через четыре минуты. Петраш принял прекрасный пас на острие атаки, не доходя метров десяти до штрафной. Описав большую петлю, обошел опытного стоппера Брита, явно не ожидавшего такой «дерзости», и выскочил навстречу мячу, чтобы опередить выбегавшего Феликса. Оказался у мяча чуть раньше и, не раздумывая, с ходу пробил. Мяч влетел в верхнюю «девятку»! Лацо остался лежать с поднятыми руками. Все наши бросились к нему, поздравляя и друг друга. Только я не мог подбежать к остальным. Но и меня охватила не меньшая радость: выплескивая ее, я прыгал в своей штрафной, и мне вовсе не мешало то, что с лица катился пот, как на пляже.

Гол не смутил бразильцев. Они продолжали карусель, перемежая короткие передачи длинными, делая неожиданные выпады и финты. Они шли в контратаку, и у наших ворот сгущались тучи. Трудно было сказать, кого из нападающих выведут на завершающие удары, кто будет автором концовок. Маневренную игру вблизи ворот вели прежде всего Пеле и Тостао. В центр с правого края одним духом врывался Жаир. От средней линии успевали выйти на правый фланг Ривелино и Гереон, а часто и Клодоальдо (каждый из них — опытный снайпер). Наша защита сдерживала натиск, напрягая все силы. На 21-й минуте мне показалось, что бразильцы маневрируют перед нашей штрафной не только в поисках бреши в обороне соперников, но и в надежде спровоцировать штрафной. И действительно, стоило Мигасу вступить в единоборство с Пеле, как король футбола оказался на земле. Где-то здесь нарушение, конечно, было, но Пеле явно сгустил краски. А чтобы никто не сомневался, что он — пострадавший, вставать не торопился.

Мяч для исполнения штрафного устанавливал Пеле. С другой стороны к удару готовился Ривелино. Пробить могли оба, а занимали они противоположные позиции, разбежавшись с которых можно было направить мяч как в один угол ворот, так и в другой. Но это еще полбеды — такой способ мне в принципе знаком. Нельзя было угадать, конечно, кто из них пробьет — Ривелино или Пеле (оба знали свое дело как нельзя лучше и забивали со штрафных уже на этом первенстве). Но если перед воротами надежная «стенка» (а я ее построил), голкиперу достаточно внимательно смотреть, кто из двоих разбегается, чтобы отвлечь внимание, а кто — действительно для удара. И реагировать следует на второго, а не на того, кто лишь имитирует удар.

Здесь, однако, как выяснилось вскоре, заключалась хитрость: готовившаяся комбинация не была для меня сюрпризом, однако сработала одна из новинок, которую южноамериканцы заготовили к чемпионату. На мне ее опробовали. Их последующие соперники уже имели возможность внимательно изучить хитрость и придумать, как отвести угрозу. Не просто, но можно на каждый хитрый ход подготовить противоядие. Это один из футбольных законов.

Только в ту минуту мы не знали, «о чем идет речь». Главное, на чем базируется и чем опасна бразильская ловушка, в том, что ставится задача помешать голкиперу видеть бьющего. Я собирался среагировать на «нужного», а не на подставного снайпера — либо на Пеле, либо на Ривелино. Разбегались они одновременно, но, когда приблизились к мячу, я… не увидел ни первого ни второго. В решающий момент передо мной замельтешили по крайней мере три или четыре других соперника — стоящих рядом с нашей «стенкой», в секторе между мною и мячом, то есть в направлении части ворот, закрытой не «стенкой», а мною. Едва начав движение, они увлекли и наших, державших их под прицелом на случай розыгрыша мяча. Позднее я убедился, что бразильцы пришли в движение не затем, чтобы открыться, а затем, чтобы закрыть мне видимость. Повернувшись ко мне спинами, они исполняли нечто вроде своей неповторимой самбы, неотрывно глядя на мяч и на бьющего, которого от меня закрывали. А наши, приставленные к ним, невольно помогали противнику. Я почувствовал: дело плохо. В момент, когда мне положено видеть исполняющего удар, передо мной висел живой, колыхавшийся занавес. Напрасно я пытался, прыгая с места на место, найти позицию, с которой смог бы увидеть мяч (пускай, за частоколом ног). В отчаянии крикнул: «Не вижу мяча!», но тут же увидел его… в сетке.

В момент удара мелькающие перед глазами соперники падают или каким-то образом отскакивают от мяча. Бьющий целится не в ворота, а в кого-то из своих. Тот увертывается, и если бьющий точен, а удар силен, то мяч летит, никого не задевая, прямо в сетку. Страж ворот полностью выключен, лишен возможности вступить в игру, Именно это и случилось: исполнитель штрафного (Ривелино) пробил, что называется, от души, а беспомощным стражем ворот стал я.

Бразильцы обнимали друг друга, а мне оставалось только смириться со случившимся, Я тотчас понял, что стал жертвой некоей новинки. Видеозапись мой вывод подтвердила — мексиканское телевидение этот гол показывало специально еще несколько раз в замедленном изображении и с разных углов не только в рамках прямого репортажа, но и в новостях и в перерывах между другими программами. Специалисты могли увидеть все как следует, запомнить, зарисовать, записать. Но в горячке схватки мне не могло служить утешением то, что выяснилось позже, — моя непричастность к забитому голу: мяч проскочил в ту половину ворот, которую в случае штрафного обязан защищать я, а не «стенка», Я не среагировал на удар, а «заметил» его лишь тогда, когда мяч затрепетал в сетке. Сознавать такое не очень-то приятно, хотя никто из товарищей меня не упрекал. Позднее, «расшифровав» этот финт, мы изменили тактику: мои партнеры не давали мельтешившему сопернику увлечь их за собой, а я выбирал позицию — хотя и не самую выгодную, но такую, которая гарантировала видимость мяча. Лучше стать в метре от положенного места или даже у штанги, но зато видеть мяч, разбег и удар соперника. — Вот вам и противоядие против такого коварного маневра!

Были, впрочем, у бразильцев и персонально у Пеле и другие сюрпризы. Пришлось и это испытать, только чуть позже — незадолго до конца первого тайма. Пеле принял пас у центра поля, еще на своей половине. Находился с мячом в центральном круге — не менее чем в пятидесяти метрах от моих ворот. Убрал мяч под себя, посмотрел по сторонам и скорее назад, чем вперед, как бы в поисках свободного партнера. Очевидно, уголком глаза скользнул и по мне, но так, что я этого не заметил (говорю с уверенностью, так как внимательно наблюдал за «черной жемчужиной»). Затем без всякой подготовки нанес хлесткий резаный удар. Мяч, ко всеобщему ужасу в наших рядах, полетел по дуге к моим воротам. Никто из партнеров Пеле туда не выходил, но и ни одного нашего защитника не было. Там находился только я. И потому точно знаю: Пеле, посылая тот мяч, не посмотрел ни на меня, ни на мои ворота. Глядел в другую сторону. Хотел меня обмануть и пробил наугад. Моментально отдать себе отчет в происшедшем я не сумел. Оценив ситуацию, не на шутку испугался: а ведь мяч летит в ворота. В ту минуту я находился на значительном удалении от ворот — где-то между границами вратарской и штрафной (скорее ближе к передней линии штрафной). Я часто так поступаю — чтобы в случае неожиданного длинного паса на свободный участок поля быть ближе к мячу, успеть выбежать и выбить его подальше. Теперь же предстояло вернуться на свое место. Сделав несколько прыжков назад, я посмотрел на мяч. И испугался еще больше: он опускался… в ворота! В ужасе я помчался назад. Наконец подпрыгнул, вытянув руки. Понял, что опаздываю, — не дотянусь до мяча, если он пойдет в левый верхний угол. Уже в положении «лежа» с облегчением вздохнул, поняв, что на этот раз улыбка спортивного счастья была направлена в мою сторону: мяч прошел рядом со штангой. Но по высоте проходил вполне!

Многое повидал я на своем вратарском посту, но такого не доводилось еще ни разу. Даже ничего похожего. Слышал только, как якобы однажды на «Славии» Милан Дворжак возвратил «длинный» мяч, выбитый Долейшем из ворот. Я не был очевидцем этого, но мнё казалось, что здесь кроется вратарская ошибка: либо голкипер плохо среагировал, либо «застыл» от удивления. Выходить из ворот к границам штрафной я считал правильным, если мяч был на половине соперника. За игрой всегда внимательно следил, и мне казалось, что располагаю запасом времени, необходимым для возвращения в ворота, если кому-то из соперников придет в голову перебросить мяч из глубины поля через меня. Но пока такая мысль никого не осеняла, и я уже много раз использовал преимущества своей позиции. И вот теперь я едва не пропустил — безопасность ворот висела на волоске., И не где-нибудь — на мировом чемпионате, после удара Пеле, на глазах у миллионов зрителей. В ушах стоял гвалт, поднятый на трибунах, и я подумал: как, наверное, зашумели в эти секунды всюду в мире у экранов телевизоров!.. Не один год потом спрягали и склоняли бы этот случай, кончись он плачевно для меня и для моей команды. Тол вошел бы в историю. Пеле он прибавил бы славы, а меня покрыл бы позором перед всем миром!

Представил себе, в каком дурацком положении оказался бы. я, пробей Пеле чуть-чуть поточнее. Знал, как поступил бы в таком случае, хотя, не раз порываясь поступить именно так, еще не решался «воплотить» порыв: поднять руку и попросить замены. Тогда я был бы обязан покинуть ворота. Не смог бы смотреть на них, и кто знает, как долго! В ту минуту казалось: расстанусь с ними наверняка навсегда.

К счастью, судья дал свисток, возвестивший об окончании первого. тайма. Как в воду опущенный направлялся я в раздевалку. Подошел Шаня Венцель, сидевший на скамейке за воротами:

— Просто дьявол какой-то. Ты ведь стоял совершенно нормально.

Так ли хороша была позиция, выбранная мною? До сих пор я в этом не сомневался. Всегда стоял так. И не только я. Марко, а позднее — все остальные подтвердили, что как вратарь я действительно выбрал позицию правильно. Только, с их точки зрения, в силу случайности, какая бывает раз в пятьдесят лет, мяч после неожиданного удара Пеле мог оказаться в воротах за моей спиной. Но это утешало слабо. Да и можно ли назвать такой гол случайным? Они в тех воротах не стояли, когда мяч стал опускаться; но мчались как угорелые назад и не выпрыгивали с сознанием полной беспомощности, ожидая, куда кривая вывезет. Да, я выбрал позицию правильно — в соответствии, с принципами вратарской игры. Но в те секунды нервы мри напряглись до предела. Это ощущение живет во мне. и до сего дня. Когда бы я теперь, ни вышел из. ворот в случае перехода игры на половину поля соперника, в памяти оживает тот коварный удар Пеле. Оглядываюсь назад, контролирую свое местоположение относительно рамки ворот, Теперь я не только готов стартовать вперед, но и считаюсь с возможностью быстрого возвращения «на место». Пока, однако, после Пеле так меня никто не «проверял».

Или Пеле действительно исключение? После матча он признался журналистам:

— Зная, что Виктор — один из голкиперов, которые при игре в центре поля выходят из ворот, я решил перевести мяч через него. Не скрою: отрабатывал такой удар на тренировке.

Правда и то, что я не видел, чтобы этот прием отрабатывал кто-либо еще (ни среди наших, ни среди чужих). В упомянутом матче гол от Пеле я все же пропустил. Сразу после перерыва. Это был безупречный мяч, за который голкипера винить нельзя. Тостао адресовал Пеле навесную передачу к линии штрафной. Тот принял мяч на скорости по месту правого крайнего, где был простор для маневра. Пеле прикрывал только один защитник, но слишком легко (словно выказывая уважительность и обходительность к огромному таланту). Само собой, Пеле он упустил. Тот принял мяч на грудь, приземлил его и в мгновение ока оказался с глазу на глаз со мной. Я бросился вперед, а он, оставаясь начеку и полностью сохраняя присутствие духа, обвел меня раньше, чем я успел преградить путь мячу. Невысокой дугой с подъема в правый угол. Пеле мог помешать только тот, кто оказался бы рядом с ним раньше. Тренеры, игроки, специалисты и корреспонденты сходились в одном: защитнику следовало атаковать Пеле жестче и лишить возможности так легко принять и обработать мяч после паса. Остальное для опытного мастера было делом техники.

Чуть позднее Квашняк упустил идеальную возможность выравнять счет: не сумел пробить точно в одно касание по мячу, посланному с углового Адамецом. Бил из выгодной позиции — вероятно, с трех метров, но мяч прошел высоко над воротами. Бразильцы тем временем усиливали давление. Их преимущество становилось все заметнее. Еще до промаха Квашняка передо мной вынырнул никем не охраняемый Гереон и примерно с одиннадцатиметровой отметки нанес мощный низкий удар. Мяч летел, как из пушки. Скорость его полета удваивал разреженный воздух. Шансов на спасение ворот не было и парировать удар я даже не пытался. Но мяч отразила штанга.

Наконец, сделал свое дело Жаир, у которого, как показали дальнейшие события на том чемпионате, особенно «шли» удары. Кошачьими прыжками он переместился по правому флангу и в нужный момент на скорости оказался у мяча. Наши защитники не стали его преследовать и подняли руки, «обозначив» офсайд и выразительно посмотрев на судью. Кто знает, был офсайд или нет. Решали сантиметры, но факт остается фактом: мои товарищи прекращать игру не имели права. Таким образом, Жаир вновь шел один против меня. Перед ним — открытое пространство, у него было время подумать, и он сохранял спокойствие. Я вышел навстречу, он же хладнокровно обвел меня по дуге, догнал мяч… Трибуны ликовали: перед форвардом — во всю ширь ворота, ему никто не мешал. Я лежал, а раздосадованные защитники остались за пределами штрафной. Жаир мог делать с мячом все, что угодно.

Мы проигрывали 1:3, спасти матч практически не представлялось возможным. Но огорчало другое. Наша задняя линия испытывала чувство обиды от того, что боковой арбитр не сделал отмашку, а главный не дал свисток по поводу офсайда. Но мы должны были считаться с тем, что судьи не будут за нас особенно заступаться и по крайней мере в спорных ситуациях, скорее, займут сторону футболистов Южной Америки, за которых болели трибуны. Все южноамериканцы считали это справедливой компенсацией за «предвзятые» (как они считали) решения судей-европейцев в отношении команд южной части Американского континента четыре года назад. Не хочу утверждать, что именно под этот разряд подпадает описанный случай. Баррето, главный арбитр из Уругвая, судил неплохо. Не могли мы пожаловаться и на бокового (Ямасаки из Перу). Но если и произошла ошибка — а наших защитников особенно тяготила обида: в судейской ошибке они были уверены, — до свистка ни в коем случае (даже при самых очевидных нарушениях) игру прекращать нельзя.

Если в первом тайме мы были под стать бразильцам и сыграли с ними на равных, то теперь явно доминировали они. Обратил внимание, что многие из моих партнеров устали: обливаются потом, задыхаются и не могут как следует бегать. Даже такой отличный, физически прекрасно подготовленный футболист, как Карел Добиаш, не сумел рассчитать силы. Когда он после атаки делал рывок назад, лицо его выдавало крайнее напряжение сил. Жара и недостаток кислорода не давали играть максимально собранно, мешали полноценно выполнять не только атакующие но и оборонительные функции. Ничего не попишешь: в том матче мы не сумели приспособиться к местным условиям в такой же степени, как соперник. В этом плане команда была застигнута врасплох. Не то что не хотела. — просто не могла проявить все, на что была способна. В большей или меньшей степени это относилось ко всем. Здесь дала себя знать и роковая ошибка руководителей: мы не провели ни одной тренировочной встречи. Только Мигас и Петраш не выбились из сил до самого конца, Играли на обычном для них уровне, а может, даже выше его.

Петраш забил гол и постоянно докучал бразильской защите — даже когда оставался почти в одиночестве. Не помогла и замена Франтишека Веселы его однофамильцем Богумилом в конце матча. Бразильцы прочно овладели центром поля и ни разу не потеряли там мяч.

Мы не были готовы ко всем их выкрутасам, а многие «номера» оказались для нас вообще неожиданностью* Зная их как кудесников мяча, ждали, что отдельные жонглеры заявят о себе, но не рассчитывали на то, что артистизм в обращении с мячом проявит вся команда. Например, первый раз видел я на практике, как они выводят на удар третьего. Защита следит за первым и вторым участниками атаки, но мяч адресуется третьему-тому, кто уже свободен от опеки. Каждый раз в роли «третьего» выступает новый игрок — не из тех, кто подобран в специально сыгранные пары или тройки нападающих. Этим, в частности, и можно объяснить, почему вблизи моих ворот столько раз на протяжении матча появлялись совершенно свободные соперники. Они объявлялись у границ штрафной площадки или внутри ее. Другими словами, выходили на стандартную ударную позицию. А замыкать комбинацию умели все: не только Пеле, Жаир и Тостао, числящиеся как выдвинутые форварды, но и Ривелино, Гереон и Клодоальдо — тройка средней линии, да и Карлос Альберто или Эверальдо, неожиданно подключавшиеся в атаку с позиций крайних защитников.

Ходили разговоры (а больше всего об этом говорили сами бразильцы), что у Пеле не получается игра рядом с Тостао: обоим-де присуща одинаковая манера и не могут они дополнять друг друга. Даже якобы не ладят, когда вместе. Но именно эта пара, будто бы «не способная к взаимодействию», демонстрировала (благодаря высочайшему индивидуальному мастерству каждого из ее составивших) чудеса взаимопонимания. Затевая, скажем, атаку, становились они один за другим. Сзади следовала сильная передача низом. Обработать мяч вроде бы готовился Пеле. Но в последнюю минуту, пропуская его между ног, оставлял Тостао. Тот отбрасывал мяч назад, Пеле моментально уходил от сторожа и тут же получал пас на скорости. Защиту такой маневр сбивал с толку, а нападающему давал отличный шанс для взятия ворот.

Наш проигрыш стал окончательно ясным, когда за десять минут до конца игры Жаир совершил длинный— от середины поля — индивидуальный проход, обыграл «обмякших» стопперов и вновь шел на меня один по правому флангу. На этот раз перекидывать мяч через меня не стал. Как только я вышел вперед, он пробил косым ударом в дальний угол, вызвав восхищение трибун.

Матч вылился в бразильский и южноамериканский фестиваль, стал триумфом филигранной техники владения мячом. Мы же уходили побитыми. Проиграли 1:4 фактически за счет разницы в классе. Осознание этого факта действовало на каждого из нас угнетающе.

Аванс на проигрыш в следующей встрече

С учетом результата матча и того, как складывался ход чемпионата мира дальше, может показаться странным (но я все же хотел это подчеркнуть), что, с нашей точки зрения, мы не должны были проиграть. Проиграли же из-за невезения. Как и в финале-62 в Чили, счет открыли мы. Но вели недолго. Соперник вскоре, разыгравшись, взял над нами верх. Вопрос в том, сумел ли бы он сохранить хладнокровие, играя и дальше под давлением неблагополучного для себя счета. Нет спору, бразильцы имели больше возможностей и могли забить больше, чем забили. Но и мы не могли вести прочнее (2:0), а позднее — по крайней мере сквитаться (сделать счет 2:2), если бы чуточку везло Франтишеку Веселы и Квашняку или если бы их не подвели нервы. Уверен: при более удачном для нас стечении обстоятельств исход матча был бы долгое время неясен, и неизвестно, в чью сторону склонились бы чаши весов к моменту окончания игры.

Не собираюсь доказывать, что мы были лучше. Но в футболе высокого класса не всегда выигрывает сильный — часто успех приходит и к заведомо слабейшему (за счет лучшей организации игры). Не исключено, что именно мы, первые соперники бразильцев, и способствовали их взлету. Дружно взявшись за дело, они развили успех, поверили в свои силы и выиграли в дальнейшем все, что могли. Такой момент важен для любой команды. В аналогичной ситуации оказались наши предшественники в Чили восемь лет назад: удачно начав, «уцепились» и сумели сделать то, чего от них не ждал никто. Бывает же и наоборот: самая именитая команда может сыграть значительно ниже своих возможностей, если на ее выступлении лежит печать внутренней дисгармонии и если ее преследуют неудачи. Конечно, такое случается не всегда и не со всеми. Поэтому так восхищают, например, англичане или западные немцы, которые могут показать максимально эффективную игру, даже если не все идет столь гладко, как им хотелось бы, и если им приходится догонять. Это качество они демонстрировали и на мировом чемпионате в Мексике. Англичане сыграли, с моей точки зрения, выше всех похвал уже в групповом матче со сборной Бразилии, Проиграли 0:1, но с мобилизацией всех сил к мощному натиску. А сборная ФРГ в четвертьфинальной встрече с командой Англии, уступая 0:2, успела сравнять счет и даже вырвала победу (в дополнительное время) — 3:2, пробившись в следующий этап розыгрыша.

Про нас такое не скажешь. В физической подготовке мои соотечественники явно уступали бразильцам. Однако сказалось это лишь во втором тайме и в том отрезке матча, на котором сборная ЧССР уже проигрывала. Если у нас все идет хорошо и мы видим впереди реальные шансы, нам все нипочем и мы не знаем, что такое усталость. Речь идет не только о нашей команде в Мексике, а вообще о коллективах футбольных (а быть может, и не только футбольных) моей страны. Способность добиваться высших результатов у высококлассных спортсменов не лимитируется физическими предпосылками. Она определяется и психологическими факторами. Запас моральных сил прямо воздействует и на физические возможности. Говорю о проявлении волевых качеств — таком, какое показали, например, в нашей команде Петраш и Мигас. Повторю: по сравнению с мировой и европейской элитой нам недостает именно психологической выносливости. Это, с моей точки зрения, результат недостатка профессиональности. Настоящие мастера мобилизуют себя именно в самых ответственных матчах, когда фигурируют большие и самые высокие ставки (мы были свидетелями этого и на предыдущем, и на следующем чемпионатах мира, где в основе выступлений команд-фаворитов лежало мастерство таких грандов, как Пеле и Бобби Чарльтон, Беккенбауэр и Мюллер, а позднее — Круифф).

Корни нашего поражения от сборной Бразилии — прежде всего в психологической недоподготовке. Она ощущалась уже в ходе матча: бразильцы застигли нас врасплох — и мы, увидев, как они играют и с какой нагрузкой справляются, потеряли душевное равновесие. Не ожидали такого, находились в плену собственных иллюзий. Короче: недооценили противника. Не смогли перестроиться ни по ходу матча, ни после игры. Наша раздевалка была в трауре, когда мы вернулись в нее «с поля брани», проиграв 1:4. А первая реакция моих партнеров, тренеров и начальства нашей сборной была идентичной: отдавая должное бразильцам, все не скрывали досады ввиду очевидного провала.

Я тоже был в шоке. И хотя не сделал ни одной ошибки и меня никто ни в чем не обвинял, четыре про-пущенных мяча со счета не сбросишь. Ни раньше, ни после этого не пропускал я столько как голкипер сборной. Как назло, наихудший результат пришелся на мой первый матч в первенстве мира. Произошло это на глазах специалистов и миллионов зрителей! Я не отношусь к числу играющих по настроению. Меня трудно вывести из терпения. Тренеры часто останавливали выбор на мне при прочих равных условиях, именно учитывая мои хладнокровие и надежность. Действительно, на меня не влияла атмосфера ответственных матчей. Наоборот, при повышенной значимости игр я чувствовал себя как рыба в воде и всегда умел собраться. Но этот матч потребовал слишком большого напряжения. Мысленно я возвращался к его перипетиям, ломал голову над тем, все ли сделал, чтобы встать на пути хотя бы одного из пропущенных мячей. Бросало в дрожь от одной мысли о том эпизоде, когда гол не состоялся, но мог состояться (имею в виду мяч, посланный мне за спину Пеле из-за средней линии).

Не скрою, шевельнулось радостное чувство (в первый и в последний раз за всю карьеру голкипера), когда я узнал, что в следующем матче место в воротах займет другой. Три дня отделяло нас от матча со сборной Румынии. Во время одного весьма отчаянного выхода на мяч во встрече с бразильцами я подвернул правую лодыжку. Не придав этому значения, доиграл до конца. Но уже в раздевалке щиколотка распухла. Образовался синяк. Первая помощь (на скорую руку) не помогла. Наш доктор тоже пришел к выводу: выступать с такой травмой нельзя. Тренеру Марко, поинтересовавшемуся моим самочувствием, я подтвердил, что за лодыжку не ручаюсь. «Добро» на игру с румынами не получил. Мне дали билет на трибуну. На скамейке запасных, на случай вынужденной замены Венцеля, сидел наш третий голкипер — Флешар.

Наблюдая за действиями товарищей в игре с командой Румынии, я испытывал мучительное чувство. Не потому, что не досталось сидячего места на трибуне (все комфортные места заняли темпераментные мексиканцы, прибывшие из провинции, и ничто не могло заставить их потесниться). В конце концов я был рад, что достаточно высокий рост позволяет мне видеть через головы других и со стоячего места. Боль в лодыжке еще давала себя знать, но в ту минуту не раздражала. Смотреть с трибуны куда хуже, чем стоять в воротах (даже если игра у команды совсем не идет). «Так вот какими нас видят болельщики!» — с ужасом представил я на минуту. Самих себя мы видели не раз. Каждый матч снимался на пленку, которую нам прокручивали в обязательном порядке, и объективность соблюдалась не всегда. Ведь мы уже знали результат, знали, что когда случится, и при просмотрах записей лишь проверяли либо уточняли свои мнения. Видеть же собственными глазами, как складывается встреча сейчас, сию минуту, когда ничего нельзя ни изменить, ни повторить, — дело совсем иное. Для члена команды, который привык сам находиться на поле битвы и своими силами влиять на ход матча, тяжело смотреть на то, как товарищи постепенно, но неотвратимо сдают позиции, как тянет команду ко дну.

Уже после первых минут стало ясно, что нас и в этом матче — с румынами — разгромили… бразильцы. «Баня», заданная ими, все еще давала себя знать. Мы не успели прийти в себя. Не исключаю, что, встречаясь с румынами, смогли бы найти свою игру, если бы на поединок с бразильцами не выходили с такими иллюзиями, утратив которые, сели на мель. Это был чувствительный удар, помешавший собраться и на новую встречу.

Впрочем, уже в самом начале матча мы добились права называться ведущими в счете. Жажда гола у автора забитого мяча — Петраша — была достойна восхищения. Она помогла ему выиграть дуэль «на втором этаже» — у более рослого Лупеску. Но это было все или почти все, чего нам удалось добиться, играя в нападении. Марко в попытке поднять настроение команды дал возможность сыграть на правом краю паре Юрканин — Б. Веселы, а в центре поля с самого начала поставил опытного Квашняка. На левую сторону защиты вместо не вполне здорового Хагары был откомандирован Злоха. По сравнению с матчем со сборной Бразилии замен было действительно много. Юрканин еще в тот период, когда мы вели, оказался в выгодной позиции, но ему не повезло (вероятно, не хватило хладнокровия) — в ту пору он еще не был достаточно обстрелян и чересчур много волновался. Наконец его, обессиленного, во втором тайме сменил Адамец, а немного позднее вместо Йокла вышел Франтишек Веселы. Но отдельные игроки не решали проблему в целом. На всей команде лежала тень проигрыша бразильцам. Румынские футболисты переигрывали нас, и вопрос был лишь в том, как скоро они реализуют преимущество. Еще в первом тайме Венцель парировал два пушечных удара (если бы он эти мячи пропустил, никто не решился бы упрекнуть его).

В матче против обладателей высшего футбольного титула, подтвердивших класс в поединке с бразильцами, нам нечего было ни терять, ни приобретать. Мы выходили на поле с сознанием того, что есть шанс поправить подмоченную репутацию. Вероятно, в значительной мере это удалось, хотя и не испытали мы в той игре радость победы. Выходили на встречу с англичанами уже лишенные иллюзий, которые нам вышли боком в споре с бразильцами. Не лежал на нас и психологический груз, довлевший в игре с румынами. Выяснилось: можем выступать с максимальной отдачей сил на протяжении всего матча, играть с чемпионами мира на равных. Во втором тайме мы даже владели инициативой — чаще били во воротам, больше, чем соперник, подавали угловых. Очевидно, нехватка сил, характерная для нашей команды во вторых таймах, действительно коренилась в психологическом настрое. А может быть, здесь, в Мексике, к моменту проведения последнего матча мы, наконец, акклиматизировались. Едва ли, но мои товарищи все-таки приобрели определенный матчевый опыт в местных условиях, играли теперь более экономично, лучше распределяли силы — как-никак, уже имели за спиной две «тренировочные» встречи…

Жаль, что не играли так же с румынской командой: не ушли бы побежденными, Для победы над чемпионами мира, конечно, недостаточно лишь игры выше средней. Хотя в матче с нами и они не блистали (было заметно, что не восстановили силы после трудного поединка с бразильцами). Их оборона, однако, сыграла весьма надежно. И наш единственный проявивший себя здесь бомбардир — Петраш — на этот раз не выполнил «норму» (в каждом матче — по голу). У меня дело шло (как, впрочем, и всегда в матчах против британских команд). Вспоминая «Уэмбли», я перехватывал все высокие мячи, выходил далеко из ворот и отбивал мячи как можно дальше. Это всегда оправдывалось. В составе англичан не выступал тогдашний известный специалист по ударам головой Херст, зато дебютировал Джекки Чарльтон. От его головы мяч едва не попал в мои ворота. Мы оба резко вышли на навесную подачу с углового, В борьбе за мяч я получил такой удар локтем, который, как показалось, разнес мне нижнюю челюсть. Но все осталось на месте. Джекки меня похлопал, я поднялся, и игра продолжалась.

С матчем на «Уэмбли» перекликалось то обстоятельство, что и здесь я не пропустил гол с игры. Единственный мяч англичане забили с пенальти за игру рукой (провинился Куна), причем «рука» была неумышленная: Лацо упал, столкнувшись с противником (вероятно, ему принять горизонтальное положение «помогли», подтолкнув). Рассказывал, что сам не знал, как упал и на что, но в падении задел мяч рукой. В таких случаях справедливость — во власти судьи. Тогда арбитром в поле был мсье Машен — тот самый, который удалил у нас в Марселе в решающем матче за путевку на финальную часть мирового первенства-70 со сборной Венгрии Петраша, а незадолго до конца игры, проявив излишнюю строгость, назначил в наши ворота пенальти. Теперь случилось аналогичное. Мы были недовольны, некоторые даже видели в этом предвзятость. Но острее всего реагировала публика, которая предпочитала видеть англичан «на лопатках» (не нравилось ей, что чемпионы мира выиграли лишь за счет гола с пенальти, четко реализованного Кларком): я бросился вправо (наугад), но мяч был послан в левый угол.

Два из трех матчей в группе мы проиграли в результате забитых нам одиннадцатиметровых (не назвал бы их незаслуженными, но по крайней мере во втором случае пенальти был спорным). Мсье Машен — знающий арбитр, и о нем ходит слава судьи, часто и охотно назначающего высшую меру наказания. Грустное чувство овладело нами после матча, многие были расстроены вконец. Мы не жалели сил, старались вовсю, у нас получалось, и все же мы проиграли. Незадолго до окончания состязания Добиаш едва не сравнял счет (единственный раз, когда я видел своего великолепного визави — вратаря Бенкса — допустившим ошибку). Карел пробил неожиданно, метров с двадцати пяти. Бенке недооценил удар и сыграл небрежно. К его ужасу, мяч в руках не удержал. Вся команда англичан замерла. Все же Бенке подправил мяч на перекладину, прыгнул что есть силы и накрыл его. Это был промах, но, с нашей точки зрения, сами понимаете, «недостаточный». Снова нам чуть-чуть не хватило спортивного везения…

Пеле

И все же первенство мира-70 стало для меня незабываемым событием. На праздник футбола, или, точнее, футбольный фестиваль, в Мексику съехались все чем-либо знаменитые в футбольном мире: игроки, тренеры, специалисты, выдающиеся личности вообще. На каждом шагу можно было с кем-то из них встретиться. Всюду велись дискуссии о том, что для меня было и есть дело жизни, — о футболе. Практически все важные матчи телевидение демонстрировало на весь мир, сделав их доступными для миллионов зрителей. Но любой истинный болельщик согласится со мной, что куда лучше присутствовать на месте событий и быть очевидцем всего происходящего.

Я участвовал только в этом мировом чемпионате, и по сравнению с тем, как долго выступаю за сборную страны, это «не густо». Но когда перебираю в памяти события, участниками которых мы были, то каждый раз снова и снова восхищаюсь увиденным в Мексике. Атмосфера первенства уникальна и неповторима. Кроме того, тот чемпионат действительно удался. Запечатлелся незаурядными поединками. Ведущие команды привезли много новинок (прежде всего тактических), открывших такие возможности, которые ставили футбольное мастерство на грань совершенства. Каждая команда вносила в общую копилку футбола свой вклад как итог развития национальных традиций. Например, встреча Бразилия — Англия (1:0) вылилась в столкновение атакующей, остроумной манеры игры южноамериканцев с жесткостью представителей страны туманного Альбиона, своего рода бульдожьей хваткой. Родоначальники футбола в этом матче, как и вообще на чемпионате, нисколько не разочаровали, несмотря на то что выбыли из борьбы за лавры уже в четвертьфинале. Для бразильцев они стали достойным и, вероятно, самым неудобным противником. Этот момент чемпионы мира, с учетом предстоявшей борьбы и будучи традиционными соперниками англичан, полностью не признали, но недвусмысленно намекнули на то, что так оно и было. Кроме того, чемпионы обыграли экс-чемпионов с минимальным перевесом, в то время как остальным соперникам забивали по три и даже по четыре мяча.

Очень приятное впечатление произвела западногерманская команда, и я предсказывал ей достаточно высокое место. Она блестяще сыграла, в частности, с англичанами и в добавочное время вывела тогдашних обладателей высшего в мировом футболе титула из дальнейшего участия в соревнованиях, взяв реванш за поражение в финале предыдущего первенства. «Освободив» свою традиционно жесткую игру в обороне от грубости, сборная ФРГ сделала ее более прочной и надежной. Экс-чемпионы мира играли активно, с огоньком, по всему полю. На острие атаки впервые засверкал невысокий кряжистый Герд Мюллер, хладнокровно использовавший почти все голевые моменты. На его счету — десять мячей и, как признание таланта снайпера, титул лучшего бомбардира чемпионата. Из борьбы за золотую богиню Нике сборная ФРГ была «выбита» лишь в полуфинале (и опять-таки в дополнительное время) итальянцами в матче, исход которого долгое время оставался неясным.

Западные немцы прибавили в классе и взяли свое спустя четыре года, когда, предприняв незначительные, не коснувшиеся опорных игроков перестановки в составе, выиграли первенство мира (как бы отмечая 20-летие первой своей победы в мировых первенствах).

Самое яркое впечатление оставила, конечно, игра бразильцев. Они уверенно выиграли этот чемпионат, ни у кого не оставив в своем триумфе ни тени сомнения. А победив, подчеркивали, что к успеху их привела атакующая концепция. Сильнейшим нападкам с их стороны подвергалась откровенно защитная игра, которую довели до совершенства (а иногда — прямо до абсурда) некоторые европейские команды (например, швейцарцы, но главным образом итальянцы). Косвенно бразильцы обвиняли прежде всего сборную Англии и обрушивались на ее жесткую игру, действительно лежащую в основе оборонительной системы. То и другое, вместе взятое, они квалифицировали как закат футбола.

Бесспорно, во многом южноамериканцы были правы, и правоту свою доказали наиболее убедительно — на поле. С другой стороны, прекрасно понимали они и сами, что в этой предварительной пропагандистской и психологической дуэли не были до конца искренними. Заслуженного триумфа футболисты Бразилии достигли еще и потому, что трезво, по-деловому разобрались в преимуществах и недостатках европейского (в первую очередь, британского) футбола и позаимствовали из него все с их точки зрения целесообразное: физическую подготовку, доведенную до совершенства, а также надежную защиту, подкрепленную соответствующей игровой жесткостью. Синтезировав это с собственной атакующей доктриной, они победили и внесли важный вклад в мировой футбол, надолго определили направление развития игры, хотя впоследствии, овладев тем же оружием, их превзошли другие.

Ярче всего олицетворял бразильскую тактику Пеле. Конечно, не в единственном числе, а как ключевая фигура замечательной команды. Он был осью вращения, дирижером, вдохновителем и идеальным исполнителем самых оригинальных идей. Мексиканский чемпионат стал четвертым для Эдсона Арантеса до Нассименто, и только в одном из них его команда уступила чемпионский трон. Это случилось в Англии в 1966 году. В Мексике пришло вознаграждение за умение делать верные выводы из неудач. Трижды Пеле вносил решающий вклад в завоевание бразильцами титула лучшей команды мира. С уходом его ушла целая эпоха в бразильском футболе: на первенстве мира 1974 года в ФРГ бразильцы без Пеле являли собой лишь бледную копию той команды, которую рассчитывали видеть. Но здесь, в Мексике, Пеле на глазах у всего мира убедительно вернул себе корону футбольного короля. Он тщательно готовился, уделяя должное внимание повышению и физических и игровых кондиций. Главным же образом занимался поисками новых идей, снова и снова готовился взять на себя функции диспетчера. Определил рисунок игры команды, стал первым среди равных— первым среди замечательных партнеров. И не будет преувеличением назвать мексиканское первенство мира чемпионатом Пеле, ибо таким оно и было фактически.

Мировая футбольная общественность впервые обратила внимание на Пеле на первенстве мира 1958 года в Швеции. Туда он приехал запасным. Точнее говоря, парень, которому не исполнилось и восемнадцати, ходил еще в «подающих надежды». Поскольку на первом этапе розыгрыша у бразильцев не клеилась игра в нападении, тренер Феола ввел новичка в линию атаки. И наверняка не пожалел о принятии столь смелого решения. Забив единственный гол в матче со сборной Уэльса, Пеле обеспечил своей команде выход в полуфинал. Три мяча из пяти, забитых командой Бразилии в ворота французов, — конкретный вклад Пеле на пути южноамериканцев к решающей схватке за статуэтку богини Нике. А в финальном поединке со сборной Швеции, победно завершившемся для соотечественников дебютанта — 5:2, юный чародей мяча заставил вратаря хозяев турнира Свенссона дважды вынимать мяч из сетки, причем его первый гол (на 55-й минуте) вошел в историю: новичок принял мяч одной ногой с воздуха, обвел по дуге опытного центрального стоппера Густавссона, а другой слёта послал мяч в ворота. Технически это было исполнено лихо (видеть такое случается редко). Пеле быстро приобрел имя, вошел в число лучших бомбардиров команды и даже оказался в списке одиннадцати лучших футболистов первенства, составленном экспертами из игроков всех команд-участниц («Олл старз» футбола 1958 года).

В Швеции сборная Бразилии играла по системе 4–2—4, а в Чили — по схеме 4–3—3. Но каким бы ни было исходное расположение игроков, Пеле занимал твердое место — на острие атаки — и главную задачу видел в забивании голов. В Чили из-за-травмы вклад его в дела команды был не столь весом, но и тогда знал он свое дело отлично (я убедился в этом лично). Бразильцы имели непревзойденную линию нападения, зато в обороне выглядели уязвимее. Иногда они даже легкомысленно шли вперед, убежденные, что всегда забьют больше, чем пропустят. В Англии-66 соперники готовились дать чемпионам мира бой, решив любой ценой притупить их атаки и главным образом нейтрализовать источник наибольшей опасности — Пеле. Они добились этого, хотя весьма сомнительными (иногда откровенно неспортивными) способами. Пеле настроился играть в открытый изысканный футбол, изобилующий техническими блестками и финтами. В Бразилии никто не смел допустить по отношению к нему откровенной грубости. Здесь же к нему уже в первом матче приставили резкого защитника болгарина Жечева, которого подстраховывал еще один «крепкий орешек». Как только мяч оказывался рядом с Пеле, Жечев мешал асу всеми правдами и часто, к сожалению, не правдами.

— Сегодня я получил столько синяков и шишек, сколько не получал ни в одном матче до сих пор, — сказал после встречи Пеле.

В сущности, его так избили, что в следующей игре (против сборной Венгрии) он на поле не вышел. И, ко всеобщему удивлению, сборная Бразилии проиграла — 1:3. А в очередном матче португальские защитники довершили то, что начали болгарские «коллеги». Пеле дважды принимал мяч на подступах к штрафной, и в каждом случае требовался врач: сначала — после атаки стоппера Висенте, затем (на 30-й минуте) после того, как «довел дело до конца» крайний защитник Мораис. После этого стало ясно, что Пеле больше не представит какой-либо угрозы. Получив первую помощь, он остаток матча буквально «доковылял» на левом фланге. Фиаско от португальцев оставило сборную Бразилии «не у дел», отведя ей уже ставшую непривычной участь… наблюдателей.

Будущие чемпионы мира — англичане — с предшественниками на этом «посту» даже не встретились, хотя именно их поджидали бразильцы с камнем за пазухой. Не в лучшем свете выглядела на этом турнире Англия как страна-организатор: три матча с участием бразильцев судили семь ее арбитров (из девяти «возможных»), причем в двух встречах были главными. Даже нейтральный «Ческословенски спорт» отметил, что (в особенности) судивший встречу Бразилия — Португалия Маккейб смотрел сквозь пальцы на то, как на протяжении тайма буквально ломали лучшего футболиста мира, и даже не сделал замечания виновникам, словно был доволен происходящим. Англичане оправдывались ссылкой на то, что футбол — игра суровая и что такой «стиль» принят повсеместно. Время от времени они высокомерно отвергали любые претензии, обосновывая свою позицию тем, что только им (как родоначальникам футбола) решать, что в рамках правил, а что выходит за рамки.

Мы рассчитывали, что будем играть, вероятно, против такой сборной Бразилии, какая была в Англии четырьмя годами ранее. Но в Мексике нам противостояла команда с организованной жесткой обороной, напоминавшей европейскую. Для бразильцев, приверженцев атакующей игры, пойти на такое принципиальное изменение в тактике было безусловно непросто. Они, постоянно входившие в мировую элиту, двукратные чемпионы мира, могли бы утверждать, что именно им определять магистральное направление в футболе. Но сумели сделать правильный вывод о том, что фундамент современного футбола — надежная оборона, Сумели ее перенять и быстро освоить. Во встрече «лицом к лицу» мы играли в более открытый футбол (использовали систему 4–2—4), чем они (уменьшили число нападающих и укрепили среднюю линию, расставив игроков по схеме 4–3—3). Другими словами, сборная Бразилии играла с куда более прочной защитой и, только надежно овладев мячом, словно разжатая пружина, переходила от обороны к атаке. Еще более отчетливо это было заметно в ходе матча со сборной Англии, приобретавшего для южноамериканцев особую важность в смысле престижа. Когда англичане подавали угловой, из соперников впереди оставался лишь Тостао. Пеле «дежурил» рядом со своей штрафной, готовый перехватить отскочивший мяч, а все остальные у себя в штрафной «создавали бетон». Оборону держали жестче нашей, почти не уступали англичанам и западным немцам, играющим так сызмальства. Наша встреча с ними протекала исключительно корректно, джентльменски, и все же они допустили нарушений больше, хотя в целом защищались мы.

И Пеле уже не ввязывался в борьбу так беззаботно и прямодушно, с открытым забралом, готовый принести себя в жертву красоте игры. В Англии он не берегся, и многим казалось, что в роли одного из трех форвардов, которые должны вступать в единоборство с защитниками, «жемчужина футбола» бросается на острие шпаги. Но на самом острие больше действовал Тостао. Пеле чаще оттягивался назад, маневрировал, делал рывки, выводил на свободное место других — словом, играл позиционно. В прорывы шел уже реже, зато, по обыкновению, неожиданно и в самые выгодные моменты. И всегда находил свободное пространство. В матче с нами это еще не проявилось в полной мере. Мы, не опекая его персонально, давали фавориту значительную свободу действий. Кстати, он хвалил нас за это, но я бы такую похвалу воспринимал скорее как упрек. Мы действительно не отрядили для Пеле персонального сторожа. Против дуэта Пеле — Тостао поставили никем не усиленную пару стопперов. Это было в самом деле весьма легкомысленно, за что и последовала расплата… четырьмя голами. Специалисты сперва недоумевали, а позже обрушили на нас лавину острой критики.

Англичане удвоили число игроков, в задачу которых входила персональная опека. На подходе к штрафной Пеле и Тостао всегда встречали по меньшей мере четверо или пятеро соперников. Четко была налажена в обороне взаимостраховка. Комбинацию персональной и зонной защит англичане применили с блеском, но Пеле все же нашел свой шанс и решил исход матча: уже на 10-й минуте слева великолепно вышел на перехват навесной подачи Жаира в штрафную и, хотя значительно уступал английским бекам в росте, одолел их в воздушной дуэли, где англичане не знали равных. Оказался у мяча раньше и с близкого расстояния, не мешкая, пробил в нижний угол. Это был фантастический мяч — быть может, вообще самый красивый эпизод мирового первенства. Все мы не сомневались, что мяч идет в сетку. Гол был неотвратим. Но Бенке в невероятном броске, рассекая воздух, сумел дотянуться и в последнюю секунду выбил мяч. Редкий по красоте бросок голкипера привел в изумление и Пеле, который позднее назвал Бенкса лучшим вратарем чемпионата. Вероятно, никакой другой вратарь парировать такой мяч не смог бы. Похожий удар головой в приблизительно такой же ситуации принес Пеле удачу в финальном матче бразильцев — со сборной Италии: так был забит первый гол. Вратарю итальянцев Альбертози повторить уникальный пируэт Бенкса не удалось. А ведь и это был вратарь с большой буквы!

Любопытно: Пеле, комментируя эпизод, сказал, что Бенке его переиграл (другими словами, вратарь взял верх над форвардом, а не форвард над вратарем). И все же бразильцы переиграли безупречного Бенкса. Они провели комбинацию, которая достойна того, чтобы ее демонстрировать всем поколениям в каком-нибудь Музее футбола (если бы такой существовал). Ключевую роль в ней играл, разумеется, Пеле. Тостао ушел с мячом влево. Ему не давали пройти, теснили, но он ухитрился сделать навесную передачу, как мне показалось, вслепую, ибо не оставалось ничего другого. Так или иначе, к мячу поспел Пеле. Он принял передачу на правом краю в выгодной для удара точке Игроки обороны, перекрыв Пеле направление к воротам, ждали, что он попытается выйти на свободное место или ударит. Могло быть и то и другое. Оба варианта крайне опасны, и какой-то из них Пеле, каким его знали раньше, выбрал бы непременно. Теперь же он убрал мяч под себя и, не глядя, слегка прокинул его вправо. Только в этот момент все заметили, что туда из глубины поля на всех парах мчится Жаир. Пеле тоже мог его увидеть, разве что… имея глаза на затылке. Для Бенкса происходившее было не так близко, чтобы идти на перехват, и не так далеко, чтобы спокойно парировать точный и сильный удар. Расчетливым пушечным ударом Жаир «пробил» голкипера сборной Англии.

Почти такой же гол бразильцы забили итальянцам. И вновь основным действующим лицом был Пеле. Правда, соперники заметили, что он вслепую скидывает мяч Жанру вбок от себя, и решили приставить к Жанру лучшего защитника — Факетти. Он преследовал подопечного повсюду — даже там, где это не диктовалось необходимостью. Но когда был забит четвертый гол, на месте Жаира уже находился правый защитник Карлос Альберто, за которым никто не ходил по пятам, ибо «лишних» игроков итальянцы держать не могли. И если при взаимодействии с Жанром речь шла о наигранной комбинации, то передача, адресованная Альберто, говорила об уникальной способности Пеле видеть поле, об умении молниеносно выбрать момент для аккуратного и точного паса.

Можно ли было удержать Пеле вообще? Таким вопросом задавались эксперты, столкнувшись с фактом исключительной эффективности «черной жемчужины» во всех матчах. Думаю, ближе всех к истине стоял Светя Плускал. Он не раз заявлял, что плотной индивидуальной опекой можно держать под контролем каждого отдельного игрока, даже непревзойденного. Но для этого требуются по крайней мере двое: один вступает в единоборство, второй страхует товарища на случай обводки. Однако и это еще не гарантия успеха. В зоне непременно должен находиться наготове третий. Стольких же сторожей требовал и Тостао, а в концовке — Жаир. А сверх того — еще и Гереон с Ривелино, умевшие в нужную минуту оказаться на острие атаки. Подключиться к атаке и наносить завершающие удары могли и другие бразильские футболисты — практически все! Сопернику пришлось бы мобилизовать всех игроков на удержание форвардов или тех, кто оказался в их роли. Но и в этом случае ему не хватило бы «ресурсов».

Самого Пеле можно было углядеть, но весьма дорогой ценой: не будучи задействованным сам, он создавал свободное пространство и хорошие шансы для партнеров. Пеле рассчитывал на это. Когда соперник наседал на него, он оттягивался назад, «вытаскивая» из обороны и опекуна. Другие роль Пеле на острие атаки выполняли, конечно, с меньшим мастерством, но достаточно эффективно, чтобы обыграть защиту противника, ослабевшую с отключением сторожа Пеле. Если приставленные к Пеле игроки не уходили с ним на его новую позицию, он пользовался и этим: делал рывок и бил по воротам. Один Пеле, вероятно, еще поддавался контролю. Но контролировать атакующий ансамбль блестящих мастеров во главе с ним — такое не удавалось никому.

Самая большая перемена в игре бразильцев (наряду с появлением надежной и прочной обороны) состояла в том, что футболисты из солирующих жонглеров превратились в «коллективных» кудесников мяча. Технические выкрутасы и финты, столь излюбленные в Бразилии, более не демонстрировались как самоцель и не служили лишь средством сорвать аплодисменты. Они теперь подчинялись тактике, конкретным игровым задачам. Широчайший технический арсенал позволял южноамериканцам удерживать мяч, долго маневрировать и готовить выгодную позицию, неожиданно «взрываться» и делать отличные передачи мяча на завершающий удар. Мастерски доказали футболисты Бразилии, что самый искусный техник не тот, кто в центре поля сумеет сыграть пяткой — носком — головой и оставить противника с носом, а тот, кто на скорости сможет совершить необходимый маневр с мячом, даже коснувшись его вскользь.

Лучше всего это было видно на самом Пеле. Я уже описывал ситуацию, которая предшествовала решающему голу в ворота английских футболистов. Играй тогда Пеле в прежнем ключе, наверняка нанес бы завершающий удар сам либо открылся бы для паса. Теперь же он успел оценить обстановку и быстро взвесить, что, хотя и он в выгодной позиции, шанс у набегающего партнера выше. Спокойно и четко откинул ему мяч. Точно так же вел он себя и в десятках Других эпизодов.

Умение Пеле наносить удары по воротам, чутье на голы нисколько не убавились. Забил четыре мяча сам, остальные влетели в ворота соперников с добивания после того, как были отбиты или парированы его первоначальные удары. В подготовке еще большего числа голов он участвовал. В той или иной мере был причастен практически к каждой комбинации бразильцев. На том первенстве Пеле выступил в известной мере в новой роли — как диспетчер. Демонстрировал тонкое понимание позиции, предугадывал движение партнеров, умел с миллиметровой точностью выдать пас, которым посылал игрока в самое выгодное для развития атаки место. Эксперты, взявшие на себя труд проследить за ним в ходе всего чемпионата, потом утверждали, что он не сделал ни одной неточной передачи. Думаю, так не бывает. В большинстве случаев передача Пеле не была пасом «на всякий случай» (такую передачу мы называем «оправдательной»: она не приводит к потере мяча, но и не обостряет ситуацию. Команда лишь удерживает мяч). Передачи Пеле в атакующей фазе всегда были нацелены на концовку и содержали готовое решение того, как одолеть защиту. И если задуманная Пеле комбинация удавалась, мяч «должен был» завершить перемещения… в сетке.

Вероятно, самый большой вклад Пеле в развитие футбола и заключался в том, что он сумел найти не один способ переигрывания концентрированной идеальной обороны, практически не делающей ошибок. Речь шла не об импровизации и спонтанных идеях непосредственно в ходе игры, хотя Пеле и демонстрировал способность мгновенно реагировать на изменение обстановки и на любые перемещения игроков (это он отрабатывал с командой заранее, разучивая варианты развития атаки, которые затем ставили соперников в тупик. Бразильцы во главе с Пеле применили таких вариантов на чемпионате-70 целую серию. На протяжении ряда матчей, например, они не играли по левому краю — в их составе не было такого специалиста). Правый защитник команды-соперника оказывался практически не у дел и, само собой, смещался к центру, где кипела работа. Но как только он проделывал это несколько раз, кто-то из бразильцев (обычно из глубины поля) выходил вперед по левому флангу. Нередко это был Пеле, который в два счета оказывался в голевой позиции либо мог уйти к самой линии ворот и отдать мяч назад, что всегда чревато угрозой.

Часто бразильцы старались организовать атаку на маленьком пространстве, создать там численное преимущество перед защитой противника и извлечь из этого пользу для себя на данном участке поля либо добиться успеха за счет быстрого перевода мяча в свободное пространство. Ключевую роль в атаках часто играли не только футболисты среднего звена, но и типичные защитники, неожиданно объявлявшиеся впереди и остававшиеся в нужный момент неприкрытыми. Систему 4–3—3 бразильцы применяли не догматически, а, наоборот, очень гибко и творчески. Можно сказать, что, собственно, они и заложили основы появившегося позже так называемого «тотального футбола», когда обороняются и атакуют практически все. Успеха в чемпионате мира 1974 года, прошедшем уже под знаком господства тотального футбола, добились главным образом западные немцы и голландцы. В таком же ключе великолепно играли и ведущие клубы этих стран (вероятно, лучше всех — амстердамский «Аякс»).

Против массированной жесткой обороны разыграть тот или иной атакующий вариант удавалось, естественно, не всегда: не отыскав брешь в оборонительном вале, выстроенном вдоль границ штрафной площади, бразильцы долго маневрировали (на первый взгляд, не спеша и равнодушно) — пока кому-то одному не удавалось выйти на ударную позицию. Интересно было смотреть не на того, кто вел мяч, а одновременно на трех или четырех его партнеров, игравших (в полном смысле слова) без мяча. Смотреть за тем, как перемещениями стараются они взломать оборону соперника. Если не помогало и это, инспирировали штрафной. Явно напрашивались на него, провоцировали защитников соперника выйти против них и в азарте борьбы за мяч нарушить правила. И здесь Пеле проявлял себя настоящим мастером. Именно его больше всего опасались соперники. Именно его атаковали упорно, часто излишне нервозно, что и приводило к нарушению правил.

Не раз наблюдалась почти одна и та же картина: защитники на границе штрафной стоят непробиваемой стеной. А вокруг них то там, то здесь появляется с мячом Пеле. «Взрывается» и замедляет бег, смотрит в другую сторону, выполняет ложное движение. Даже делает вид, что мяч не слушается его, в совершенстве владеющего дриблингом и умеющего вести мяч вслепую. Наконец дерзко приближается к сопернику на такое расстояние, где его могут достать. В этом случае защитник может отделиться от оборонительного вала и выбить мяч в поле. Для себя я назвал этот маневр «подстрекательским объездом», так как Пеле действительно «объезжал» пределы штрафной и выманивал защитника, после чего либо отправлял мяч на свободный участок поля, либо занимал позицию, провоцировавшую грубую игру против него.

На том первенстве бразильцы превратили штрафной удар (стандартную ситуацию, решаемую стандартными средствами) в опасное оружие. Их соперники играли с сознанием того, что могут за назначение штрафа поплатиться голом. Лишь англичане сумели оградить себя от таких угроз. Чувствуя серьезную опасность, они выстраивали на подступах к штрафной не только плотную, но и безупречно чистую оборону. Не допустили ни одного фола на опасном для ворот удалении. Бразильцы по их воротам не пробили ни одного штрафного. Для такого тяжелого, направленного матча это явление уникальное и для английского футбола почетное, доказали футболисты Англии, что обороняться можно жестко, но в рамках правил. Надо сказать, что Пеле опробовал «подстрекательский объезд» и на них. Но англичане на удочку не попались (несмотря на то что видели, как это делается, только в матче с нами): не находили на Пеле, ни разу не дали себя спровоцировать, не покидали свою зону; не трогали «подстрекателя», а выжидали, что будет. И маневр успеха сопернику не приносил.

Но, может быть, «подстрекательский объезд» Пеле выглядит не вполне спортивным и недостоин большого мастера? С точки зрения чистого футбола (который, с позиций реализма, конечно, всего лишь абстракция) это действительно так. По собственному опыту, однако, могу подтвердить, что в силовом единоборстве (а особенно в проигранном) каждый футболист, в том числе и самый яркий, немного сгущает краски — я умышленно оставляю в стороне «артистов» (играющих только на судью и ничего иного не добивающихся), ставших притчей во языцех. Пеле защищал себя сам (если ему казалось, что судья охраняет его недостаточно). Было видно, что он извлек уроки из «английского» первенства мира: в Мексике подвергался куда меньшей опасности, попыткам запугивания и умышленного выведения из строя. Он явно решил про себя, что такого отношения терпеть не собирается и никого к себе не подпустит. Это было заметно во встрече с румынами (которые играли против него жестче, чем мы), но особенно — в поединке с уругвайцами, отличавшемся силовым единоборством и даже слепым ревнивым соперничеством. Поскольку здесь, в Мексике, европейские команды играли в целом корректно, Пеле признался после матча:

— Ныне грязный футбол предыдущего первенства нам постарались припомнить уругвайцы.

Знатоки, которые видели его в Англии, с удивлением отмечали перемену: без колебаний шел он теперь на силовые приемы, выполнявшиеся на ходу. В борьбе за выгодную позицию незаметно работал локтями, мог пустить в ход и обе руки, мог и без всякой утайки «уложить» противника. Раньше так не играл. И я бы не сказал, что он ограничивался ответными действиями. Выступал и в роли зачинщика. Использовал средства, к которым прибегают обычно. Тень возмездия не падала на какой-либо конкретный матч. Она набежала еще в Англии, четыре года назад, и теперь могла быть брошена на любого соперника. Не было больше барашка на заклании, с болью приносимого в жертву красоте футбола. Не было жертвы, обреченной на муки.

Пеле защищал себя. Не давая себя запугать, запугивал сам. Показал, что умеет не только толкаться, но и наступать на ноги и сильно ударять не только по мячу. Избегал самых опасных единоборств, но был тверд в отборе мяча и не отказывался от силовых приемов. Под гетры теперь пристраивал щитки, которые ему раньше как будто бы мешали. И правила нарушал (правда, без последствий для противника, без нанесения травмы). Впрочем, однажды бутсами Пеле заставил «посыпаться искры». В финальном матче бразильцев со сборной Италии во втором тайме к Пеле приставили нового сторожа (вместо Росата, уступавшего ему в единоборствах, опеку Пеле поручили острому и жесткому правому защитнику Бургничу), Но Пеле уходил и от него и забил мяч, после которого бразильцы повели. Почва уходила из-под ног терявших самообладание итальянцев, Бургнич остановил Пеле недозволенным приемом. Поединок продолжался, и тут Бургнич наткнулся не на мяч, а… на вытянутую в его направлении ногу Пеле, Это была опасная накладка, за которую Пеле получил предупреждение. Если бы конфликт продолжался, обоих «непримиримых» могли бы удалить с поля. Но оба взяли себя в руки. Успокоился Бургнич, притих и Пеле. Такое в футболе иногда случается. К сожалению, не очень часто.

Снижают ли эти теневые штрихи заслуги Пеле перед футболом?

В моем представлении — нет. Средства, к которым он прибегал, Не определяли характер его игры и не брали в ней верх. Взял их на вооружение просто потому, что не хотел стать «футбольным святым», а приспособился к тому, что отличало игру его эпохи. Таким он остался и в наши дни. Будучи зрелым футболистом, избавился от излишней наивности, от восторженно-детского восприятия футбола, лежавшего в основе красивой игры, но не подходившего для жесткой, мужественной борьбы. Cам стал на стражу своих интересов. На мой взгляд, в этом преуспел: уникальную индивидуальную технику подчинил интересам команды, как подчинил им и неповторимую способность творить игру, превосходить соперника технически, интеллектуально в достижении главной цели игры — в забивании голов. Сам это умел делать с помощью всех мыслимых (и порой даже немыслимых) способов, но точно так же создавал шансы для партнеров. Был уникален и вряд ли превзойден в каждой линии, где выступал. Команда, в составе которой он появлялся, получала как бы очковую фору еще до начала игры или располагала как бы лишним игроком. Нам, голкиперам (и мне в том числе), доставил Пеле много горьких минут. Но все это теперь позади. Осталось только приятное воспоминание, что и я выступал против него, парировал не один мяч, посланный им. Но кое-что и пропустил.

Здесь, в Мексике, Пеле достиг вершины славы. А когда капитан бразильской команды Карлос Альберто передал ему «Золотую богиню» и он поднял ее над головой, восхищенный стадион устроил овацию: кубок попал в достойные руки. И хотя впоследствии Пеле еще выступал за свой «Сантос», практически его игра кончилась здесь.

Думаю, что лучше всего его аттестовал Масопуст, который перед моей первой поездкой в Бразилию сказал мне как новичку в воротах национальной сборной:

— Учти, он может абсолютно все.

Побывав в Мексике, я бы добавил: мог все, и безупречно.

Наказание в конце концов

Впечатления, оставленные чемпионатом мира 1970 года, были омрачены тем, как приняли нас… дома. Конечно, мы не ждали, что болельщики будут носить команду на руках. Возвращения чехословацких (да и только ли чехословацких?) спортсменов из-за границы несолоно хлебавши (без ожидавшегося от них успеха) хорошо известны. Наш выдающийся хоккеист Франтишек Тикал однажды заметил, что построил бы для неудачников туннель от летного поля до самого дома, чтобы могли они возвращаться без свиста и улюлюканий в их адрес.

Меня не расстроило бы то обстоятельство, что, выйдя из самолета, мы не увидели бы очень многих из тех, кто со смеющимися лицами фотографировался с нами после победы над венграми в Марселе (словно они, а не мы были тогда виновниками торжества). Желающих приписать себе успех у нас, к величайшему стыду и сожалению, пока еще куда больше, чем готовых признать ответственность за неудачу. Считаю тем не менее, что отмахиваться от суждений общественности не следует: ведь мы играем для зрителей, на их глазах, и каждый наш шаг — под контролем почитателей. К критике мы привыкли. Она неотделима от футбола. Критикуют нас и тренер, и специалисты, и товарищи по команде, и, конечно (на все лады)… пресса. Футболист должен развить в себе способность прислушиваться к гласу критики и учитывать замечания общественности. Иначе он не сможет расти как мастер. У нас в футболе разбирают — говорю без иронии — очень многих. Едва ли не каждого. Футбол — излюбленная тема разговоров и в среде «профессоров», и между дилетантами. Недостатка в советчиках и болельщиках мы никогда не испытывали и не испытываем: «обсуждения» (почти как на тренерском совете) чуть ли не в каждой пивной ведутся. Это имеет и плюсы и минусы. Мы, футболисты, часто жалуемся на слишком слабую профессиональную оценку наших выступлений. Но нельзя забывать, что футбол — не только для специалистов. Их задача поэтому — взвесив и непрофессиональные суждения и замечания, отобрать из них то, что соответствует положению вещей и может принести пользу.

На этот раз еще на летном поле я понял: разговор выйдет за рамки обычных обсуждений. Зазвучали новые — более резкие — ноты. Например, некоторые журналисты интересовались нашим мнением так, словно на деле оно не представляло интереса, и от нас хотели бы слышать только то, что подтверждало бы уже сделанные ими выводы, хотя в Мексике эти «творцы общественного мнения» не были и даже не выступали в роли наблюдателей всего того, во что пришлось окунуться нам. Мне казалось, что они заняты поисками козлов отпущения, хотя (не исключено) выбор жертвы… уже состоялся.

Кое-кто из нас, игроков, реагировал на неуместные вопросы не лучшим образом, и… запахло напряженностью.

Думаю, высказал по поводу нашей игры достаточно критики. Об ошибках говорил без утайки. Да, мы, не сумели пройти групповое горнило. Но стоит вспомнить: на предыдущем мировом чемпионате из группы не вышли в следующий этап борьбы бразильцы. Это больно ударило по их самолюбию и престижу, однако и помогло извлечь уроки, собраться на борьбу и добиться в Мексике убедительной победы. В волнах критики потонуло то обстоятельство, что мы вообще попали на финальный турнир. Это и был приблизительный потолок наших тогдашних возможностей и бесспорный успех, с тех пор неповторенный. Но на это, словно сговорившись, закрыли глаза. Не будем забывать, что без путевки в Мексику остались, например, португальцы — обладатели бронзовой медали предыдущего первенства. Из отборочной группы в 1974-м не смогли «выкарабкаться» даже англичане.

Не собираюсь сваливать на кого-то вину или оправдывать наши промахи. Если бы мы завязли в группе, но сумели в ней нанести поражение румынам (а это было в наших руках), думаю, такой резкой критики на нас не обрушилось бы. В нашей игровой концепции было что совершенствовать. Лучшие команды указали, в каком направлении развивается футбол, именно на том чемпионате. Мы же оказались в хвосте. Чтобы не остаться лишь созерцателями событий и впредь, надо было учиться у лидеров и постараться идти в ногу с ними.

А у нас вместо этого занялись «полосканием грязного белья». Я не имею в виду критику — она была к месту. Но, как выяснилось вскоре, причины осечки в Гвадалахаре искали то в одном, то в другом (но не в том, в чем надо было): в несовместимости игроков разных клубов; в соперничестве футболистов братиславского «Слована» и трнавского «Спартака» и даже… между чехами и словаками; в споре между Адамецем и Квашняком о «старшинстве» в команде, «подкрепленном» эпизодом в тренировке, где между ними будто бы произошла стычка, и т. д. и т. п.

Здесь ничего не было, как говорят на Руси, высосано из пальца. Но так ли это важно? Никто и не вспомнил бы об этом, отличись мы в Мексике. Само собой: одни игроки знают друг друга лучше, другие хуже, а футболисты одного клуба, естественно, больше привыкли друг к другу (вместе на футбольном поле, вместе нередко и свободное время коротают). Допускаю и трения в отношениях между соперниками в лиге. Но все это в целом не страшно и, конечно же, сбрасывается со счетов, когда речь заходит об интересах сборной (тем более в играх на первенство мира, участие в которых — главное событие в карьере футболиста). То же относится и к «стычке» Адамеца и Квашняка. Таких случаев во время футбольных тренировок бесчисленное множество: ведь футбол остается игрой, и в каждом из нас сидит мальчишка, готовый поддержать свой престиж и хотя бы на мгновение стать забиякой. От меня, например, однажды во время тренировки досталось Масопусту (слава богу, никто не придал этому бог весть какого значения). По сравнению с тем случаем «потасовка» Квашняка и Адамеца — невинный пустяк. Выяснение отношений было недолгим, и уже через пять минут все, кто был рядом, забыли и думать об этом. В общем, обычное, пустяк.

Скажу со всей ответственностью: старалась вся команда, с полной отдачей боролся за общее дело каждый. Искать причину более слабого, скажем, в данный момент выступления коллектива в побочных, случайных мотивах (типа приведенных) — значит не знать склада характера футболиста высокого класса, смешивать такие понятия, как шкала ценностей и честолюбие: кое-кто, скажем, участвуя во второстепенном, товарищеском матче сборной, больше думает о матчах внутреннего чемпионата. Но если уж речь идет о выступлении в мировом чемпионате, там все иные соображения (в том числе и соперничество между клубами) отходят на задний план. Там все — в одной «лодке», и в интересах всех и каждого, чтобы «лодка» эта уверенно двигалась к поставленной цели.

Слухи, а иногда и явные домыслы возникали в результате того, что не все в команде обнаружили свои самые сильные стороны (не потому, что не хотели, а потому, что не могли). Кое-кого застигло врасплох высокогорье. Не все одинаково приспособились к игре в жару на разреженном воздухе. Эти факторы мы недооценили. И не проверили себя в тренировочных матчах. Но виноваты здесь не только игроки или наставники. Помню, как наши тренеры настаивали на том, чтобы прервать матчи первенства лиги и выделить нам («сборникам») время, необходимое для достижения Нужной на тот период физической кондиции. Так поступили, например, бразильцы. Англичане перебазировались (в тех же целях) в Колумбию. Мы же… продолжали бороться за очки в первенстве лиги. Результат? Другие европейские команды (в том числе и румынская) смогли адаптироваться в Мексике лучше нас. И не важно, что на исходе сил доигрывали встречи даже такие команды, как сборные ФРГ, Италии или Англии. В процесс нашей подготовки, бесспорно, вкрались какие-то просчеты. Не знаю, какие точно, — я лишь игрок и говорю только о том, что видел, наблюдая за собой и за товарищами. И поныне, пожалуй, ни у кого нет в этом ясности, поскольку в вихре полемики важный вопрос был, в конце концов, как бы спрятан под сукно, оттеснен на задний план иными, более нашумевшими проблемами.

Самая громкая из них — афера под названием «Адидас» — «Пума». Вспоминаю о ней без удовольствия. История давняя, и лучше всего было бы о ней забыть, но тогда вокруг нее шло много разговоров. О ней писали, и все это имело последствия для нашей сборной и для меня лично.

Общественность лихорадило. Самые фантастические слухи и пересуды подливали масло в огонь. Суть дела состояла в том, что две конкурировавшие заграничные фирмы, производящие бутсы и спортивный инвентарь, спорили о том, какой из них экипировать нас. В ходе конкурентной борьбы фирмы-соперницы прибегали, бесспорно, не только к разрешенным средствам достижения целей. Ситуация, в общем-то, банальная. Но в итоге дело обернулось так, будто бы спортсмены стали думать не столько о футболе, сколько о причитавшемся им денежном вознаграждении.

Хотел бы остановиться на этом подробнее. Стоять в воротах национальной сборной для меня всегда означало и означает несравненно больше, чем «отработка» вознаграждения. Но поскольку в этой связи на нас (в том числе и на меня) легло обвинение в корысти, считаю необходимым привести и доводы, так сказать, экономические. Решающее мерило любого футболиста— его игра. Она и возносит его и больно бросает; посредством ее он добивается авторитета и известности. Другими словами, она раскрывает его ценность как спортсмена. Если бы меня интересовали только (или прежде всего) деньги, я принял бы в свое время приглашение «Аякса» или совсем недавнее предложение менеджеров и тренера бразильского клуба «Сан-Паулу», которое мне сделали прямо в Гвадалахаре, на мексиканском чемпионате. Финансовое обеспечение выражалось пятизначным числом, в долларах. По сравнению с этой суммой деньги, о которых шла речь в связи со спором двух фирм, были бы просто карманными расходами.

Дело зашло наконец так далеко, что осенью нас вызвали на дисциплинарную комиссию тогдашней футбольной федерации. Пригласили человек десять, но обвинение было выдвинуто против всех двадцати двух, входивших тогда в сборную (даже тех, кто в Мексику не ездил). Первый и, надеюсь, последний раз я оказался на заседании комиссии. Никогда ни прежде, ни впоследствии не получал никаких дисциплинарных наказаний. За всю свою футбольную карьеру ни разу не был удален с поля, и только раз мне была показана желтая карточка — за столкновение с бывшим партнером Стандой Штрунцем, когда я хотел занять более удобную позицию перед подачей мяча с углового. Да и то, в сущности, это была шутка. Мы действительно теснили друг друга, но судья не обратил на эту мелочь внимание. Тогда Станда, схватившись за плечо и делая вид, что ему основательно двинули, «подал голос». Потом мы же со смехом вспоминали, как судья клюнул на уловку и показал мне желтую карточку. Конец тоже был опереточный: в протоколе предупреждение зафиксировали не в мой адрес, а (по ошибке) моему партнеру Мацелу.

Теперь же было отнюдь не до шуток. Нам объявили наказание (скажу, забегая вперед), с моей точки зрения, несправедливое: запретили играть за сборную в течение года. В обоснование штрафа о футболе не говорилось ни слова — речь шла исключительно о пренебрежении высокой репутацией сборной в связи со спором упомянутых фирм. Но именно это огорчало меня более всего. Фактически нас наказали за слабое выступление, за то, что мы не показали в Мексике игру, какой от нас ждали. Но об этом-то как раз «шефы» и… умолчали. Считаю эту меру ошибочной как неадекватную реакцию на итоги нашего выступления в чемпионате мира 1970 года. Дискуссия вокруг первенства тем временем отошла на второй план, а наша дисквалификация окончательно оборвала ее, помешав извлечь правильные выводы и обобщить то новое, чем обогатил игру чемпионат мира и что задало направление развитию футбола на много лет вперед — по крайней мере, до сегодняшнего дня. Мы упустили время, и позже начинать наверстывать упущенное пришлось практически с нуля.

Дисквалификация наложила заметный отпечаток на целое поколение, представленное в сборной, как с точки зрения самого футбола, так и с точки зрения морального настроя игроков. Случай беспрецедентный: отлучению подверглись практически две полные национальные сборные — вся футбольная элита страны. Отнюдь не на склоне карьеры (за исключением нескольких игроков) — скорее, в расцвете сил. Сколь-либо серьезных претензий против сборной не выдвигали, и мы почти в прежнем составе вернулись в ее ряды, когда немного погодя наказание, вынесенное нам, отменили… новые руководители нашего футбола (в том числе и новая дисциплинарная комиссия). Но из памяти такие перипетии не выкинешь. Доверие возвращается с трудом — это подтвердит каждый, подвергшийся в ту пору дисквалификации.

Наконец, коллективное наказание нанесло ущерб и футболу страны в целом. Оно способствовало тому, что сборная ЧССР не одолела «сито» отборочной группы и не оказалась среди участников финального этапа очередного чемпионата Европы. Разгром, подобный учиненному нам, вряд ли смогли бы пережить без потерь и футбольные гранды с куда более широким контингентом мастеров даже высшего класса. Отборочные соревнования чемпионата Европы проводились уже осенью 1970 года, вскоре после нашей дисквалификации. Новые тренеры и новобранцы нашей сборной оказались в незавидном положении. Да и ситуация в целом сложилась уникальная: отстраненные от игр первый и □торой составы сборной страны наблюдали с трибуны, как наспех составленная третья команда буквально вымучивала встречу с финнами, представлявшими «развивавшуюся» (на поприще футбола. — Прим, авт.) страну. Все мы должны были делать вид, будто у нас все в полном порядке, но все прекрасно сознавали непреложный факт: на поле — новобранцы, а мы, опытные, — на трибуне. И вот закономерный результат: матч закончился ничьей — 1:1.

После отмены дисквалификации наверстали то, что еще можно было наверстать: выиграли у сборной Финляндии в Хельсинки (4:0), дважды взяли верх над национальной командой Уэльса (на своем поле и в гостях). С футболистами Румынии справились только у себя. В Бухаресте же нас ждал проигрыш. В следующий этап соревнований из нашей группы вышла сборная Румынии. И она сыграла в рамках возможного. Нам же не хватило «того самого» очка, которое было потеряно в первой встрече с финнами.

Итак, закономерным итогом этой неразберихи фактически стал наш провал в отборочных состязаниях на первенство Европы: сборную ЧССР обошли румыны — команда, над которой мы почти всегда (а тогда-то — абсолютно точно) чувствовали превосходство. В Гвадалахаре они застигли нас врасплох, несобранными и косвенно доставили серьезные неприятности. Теперь же словно подтвердили преимущество над нами, хотя уровень футбола в этой стране и не столь высок. Но они (опять же по сравнению с нами) держались своей линии, действовали целеустремленно, рассудительно и толково.

Этого мы не могли сказать о себе. Горькая правда, от которой никуда не денешься. Тогда мы еще не знали и даже не предполагали, что сумеем достойно себя реабилитировать на первенстве Европы 1976 года.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Дисквалификация здорово выбила из колеи. Теперь-то я знаю, что это была лишь капля, переполнившая чашу. Но тогда серьезно подумывал о том, чтобы оставить футбол. За спиной остался напряженный сезон. Интенсивную зимнюю подготовку сменила карусель весенних матчей в рамках первенства лиги. В промежутках между играми — сборы первой команды страны, товарищеские встречи, а затем долгий путь через Западную Европу в Мексику, откуда мы вернулись, испытывая громадную физическую и нервную усталость. Дома нас ждали клубные тренеры с программой тренировок. Одна мысль о предстоявшем осеннем первенстве повергала в отчаяние. Пробовал представить себе, какие слова мы услышим в свой адрес с трибун, учитывая подогретое аферой «Адидас» — «Пума» и дисквалификацией общественное мнение. И как быть, если совершу какой-то промах? Ведь ошибка голкипера всегда бросается в глаза.

Никогда не чувствовал себя таким уставшим. Уставшим от футбола. Потерял к игре всякий интерес. Размышлял о том, каких усилий требует она от меня и что, собственно, имею от футбола я. Мрачное расположение духа не позволяло видеть особенно радужные перспективы, и я стал всерьез подумывать о завершении выступлений.

С тех пор как я посвятил себя Большому футболу, я жил в вечной спешке, с постоянным дефицитом времени. Сначала мне это даже нравилось. Я был помешан на футболе. Ничто другое не доставляло столько радости. Отдавал игре все время, направлял на нее все помыслы. Правда, иногда заползали беспокойные мысли (типа такой: «А что будет со мной, когда закончу выступления?»), но время это представлялось мне весьма отдаленным будущим, а такого рода заботы — преждевременными. Тренеры тоже были недовольны, когда наше внимание переключалось с футбола на что-то «постороннее» (это и впрямь мешает сосредоточиваться на тренировках и собираться в играх). Предпринимавшиеся мною время от времени попытки совместить с футболом учебу в институте заканчивались неудачей, как только я обнаруживал, что это совмещение ущербно для моих футбольных дел.

Теперь, однако, я не мог думать только о себе и решать все вопросы единолично: стал главой семьи. Женился. У нас подрастал сын, а мечтал я и о дочери (мое желание впоследствии исполнилось). Хотелось как можно больше быть в семье. И наверное, так сильно потому, что сам вырос без отца и постоянно чувствовал, что это значит. У наших детей был отец, но должен признаться: меня они видели нечасто. Все семейные хлопоты и заботы взяла на себя супруга. Серьезных упреков в мой адрес я от нее не слышал, хотя все минувшие годы она говорила, что для меня «футбол важнее семьи». Но всегда ее «атаки» на футбол носили оттенок шутки (в худших случаях — подтрунивания). Склок в решении общеизвестных проблем быта: что, когда, как, а главное — кому сделать (кто, например, посмотрит за детьми, чтобы мать смогла, скажем, сходить в парикмахерскую), у нас не возникало никогда. И в том, что я мог уделить футболу столь значительную часть жизни, конечно, и ее заслуга: она обеспечила мои тылы, ничем серьезным не нарушаемый покой. А я знал и видел, как могут разладить игру футболиста неустроенная личная жизнь, скандалы в семье или любовные приключения. За примерами ходить не буду.

Говоря коротко, на семейном фронте я забот не ведал. Но полного довольства все же не было. Многие семьи на субботу и воскресенье отправляются в поездки. Мы же в эти дни едем… на матчи. Семья выезжала на дачу, а я лишь изредка успевал ее отвезти. Остаться на даче можно было только как лежачему больному (то есть в случае травмы). Тогда я чаще всего нуждался в уходе сам, вместо того чтобы заботиться о ком-то. В отпуск не ходил уже примерно лет пять. Соответственно не могло быть и речи о совместном отдыхе. Конечно, и у футболистов наступают каникулы. Но каждый раз в «каникулярный период» (зимой— перед рождеством, а летом — перед началом сезона, сразу по завершении первенства лиги, когда дети еще ходят в школу) либо я лечился, либо случалось что-то еще противоречившее семейным планам. Когда же наступал сезон отпусков, тренировки, как правило, уже шли полным ходом и, кроме того, мы проводили товарищеские матчи на выезде (часто за границей).

Большой футбол требует ежедневных занятий. Когда несколько лет назад «Дукла» начала (используя зарубежный опыт) применять двухфазовую тренировку — ее ввели еще до моего прихода, — зрители приклеили футболистам неодобрительное прозвище «профи». Вначале «Дукла», вероятно, располагала более предпочтительными возможностями, и поколение наших предшественников сумело тогда использовать эти возможности максимально. Но уже в мое время условия стали одинаковыми для всех: тренировки — ежедневно (никто не хочет дать себя обойти: так в мире принято всюду, где культивируется футбол достаточно высокого класса). У футболистов нет рабочей пятидневки — они трудятся от понедельника до понедельника, хотя именно понедельник, скорее всего, выступает в роли воскресного дня; в этот день мы относительно свободны. Это день отдыха, отведенный для того, чтобы набраться сил и залечить свежие ссадины: ничего кроме водных процедур и легкой общефизической подготовки. В остальное время мы ежедневно на поле, иногда и дважды в день. Конечно не по восемь часов, но… Так или иначе, семь дней в, неделю мы заняты. И за полчаса я расходую столько энергии, сколько уходит у человека, занятого напряженным физическим трудом, за целую смену. Без привычки после таких тренировок уходишь с поля, едва передвигая ноги, — как после хорошей взбучки.

Конечно, в первенстве лиги бывают окна. Но тренировки в эти дни идут своим чередом. А кроме того, перерыва в соревнованиях только и ждут (с протоколами и свистками) наставники сборных. Перед началом каждого нового сезона, разгорается «битва за сроки». Наш тренер Ежек, долгое время стоящий у руля сборной, любит порядок и последовательность. Ему трудно смириться с тем, что он не может работать с воспитанниками столько, сколько считает нужным: коллеги из обществ отдают ему на попечение кандидатов в сборную лишь на короткий отрезок, в течение которого Ежек старается добиться максимума. Вот почему составляемая им программа занятий, как правило, насыщена. В шутку о нем даже говорят: дай ему волю — не спускал бы со «сборников» глаз. Все-то он должен знать: и чем они питаются, и когда спать отправляются, не пропускают ли без спросу бокальчик-другой вина, не слишком ли часто прикладываются к пиву…

Ну, а если без шуток, то времена пристального контроля позади, и Ежек к ним отношения не имеет. Следить за собой взрослый человек, тем более — спортсмен, и тем более — член сборной, должен сам.

Мне претит нарочитое пуританство, основанное на неукоснительном режиме ради режима. Но когда ты за столом с друзьями или на танцплощадке, то не имеешь права расслабляться сколько влезет. Не раз замечал: жене хотелось бы развлечься еще, но я уже поглядываю на часы. И приходилось отставлять в сторону второй или третий стаканчик, хотя я и не прочь был пропустить и их. Я знал дозволенную меру, знал, во сколько надо ложиться, чтобы наутро проснуться в полной готовности. Но не к матчу (перед игрой такого себе не позволял) — к тренировке: она требует куда большей отдачи.

В составе клуба и сборней изъездил почти весь свет. Побывал на всех континентах, кроме Австралии. И если б не футбол, вряд ли бы мне такое удалось. Интересно хотя бы посмотреть все эти страны, но мы особо сладкой жизни в поездках не вкусили. Распорядок всюду был, что называется, домашний»: тренировки, игры и… все остальное, так или иначе связанное с футболом либо привязанное к футболу. От некоторых стран и городов остались в памяти лишь аэропорты, отели, тренировочные поля и центральные стадионы,

Да еще (в лучшем случае) главные улицы и самые знаменитые достопримечательности — скажем, Эйфелева башня в Париже или статуя Христа в Рио. Не отказал бы себе в удовольствии, посетить, например, Британский музей в Лондоне или заглянуть на развлекательную программу знаменитого парижского казино. Не потому, что не мог себе «вовремя» такое позволить, а просто потому, что тогда мелкие радости, доступные обычным туристам, существовали не для нас. Мы приезжали ради футбола, он и представлял для нас главный интерес. На карманные деньги покупал я домочадцам обычные сувениры. Но если в «Спорттоварах» обнаруживал вратарские перчатки или иные футбольные доспехи, не оставлявшие меня равнодушным, семья инстинктивно отодвигалась на задний план.

Во всех поездках я был один, без семьи. У нас не принято, чтобы члены сборной брали с собой жен, и мы на этом не настаивали. Супруга не сопровождала меня даже в тех поездках, на которые я был приглашен персонально и куда ехал, так сказать, по собственному желанию. Ни разу не была со мной за границей вплоть до 1975 года, когда я провел юбилейный — пятидесятый — матч за сборную страны. Тогда впервые жена поехала со мной на три дня в Вену. Она не жаловалась, но я четко представлял, что гораздо больше доставило бы ей радости, если бы как это бывает в большинстве «нормальных» семей) мы могли отправиться в Чедок[6] за путевками на море и по-настоящему отдохнуть (в том числе и от футбола) в отпуске. Но времени для такой «роскоши» у меня не было.

Впрочем, все это пустяки, которые можно пережить. Каждое занятие требует каких-то жертв и доставляет определенные трудности, а иногда и влечет за собой сюрпризы. Дело, которому фактически посвящена жизнь, — тем более. До сих пор футбол воздавал мне за все «страдания» такого рода сторицей. Теперь, однако, перестал быть источником радости, а трудности и сюрпризы посыпались, словно из рога изобилия. Самое неприятное — я не мог себе представить, как стану переносить ежедневный тренировочный цикл и нагрузки. Этот стереотип вызывал страх: разминка, ускорение, занятие места в воротах и превращение в белку в колесе — вверх, вниз, влево, вправо… И так до бесконечности. Знал все до мелочей (столько лет одно и то же!..), и казалось, что нового просто-напросто не осталось ничего. Но я не забывал, что пот, пролитый на тренировках, — залог будущих успехов. Стоит только уменьшить нагрузку, как теряется уверенность (а вместе с ней и форма).

Между тем я просто проходил через полосу сильнейшего жизненного кризиса. Поделился опасениями кое с кем в «Дукле». Меня выслушали и сказали, что разговор будет продолжен после отпуска. С их точки зрения, я нуждался в отдыхе, и по сравнению с другими членами команды мне добавили один выходной. Обоснование: большое напряжение, к тому же столько лет без отпуска.

Остаток лета провел со своими на даче. Вдалеке от футбольных баталий, в полном покое, свободный от всего футбольного. И сына не ругал за то, что тот неуклюже обрабатывал мяч, хотя в другое время эта неуклюжесть наверняка вывела бы меня из терпения. Я даже поправился на два кило. Но очень скоро лишний вес пришлось сбросить.

Яшин, Бобби Чарльтон и другие

Очевидно, я действительно нуждался в отдыхе. После отпуска о моих заботах никто из «Дуклы» со мной не разговаривал. Просто поставили меня в ворота, и я «повиновался». Вначале ради пробы: прислушивался к себе, выясняя, «сидит» ли во мне усталость от прошлых игр и остались ли следы кризиса. Как ни странно, игра шла на лад. Газеты расточали в мой адрес похвалы. Осенний сезон сложился действительно удачно. Кроме того, меня охватило упрямство. Я чувствовал, что моя игра — самый верный путь доказать ошибочность и несправедливость нашего наказания. Такие же соображения начали высказывать в кулуарах. Ходили слухи, что сборную примет Ладя Новак. В разговоре со мной он это не подтвердил. Но и не опроверг. Лишь намекнул, что рассчитывает на меня.

Косвенной реабилитации я добился совершенно неожиданно, В 1971 году с футболом прощался Лев Яшин — легенда нашего (футбольного. — Прим, перев,) мира и, думаю, — лучший вратарь послевоенной эпохи. В связи с проводами вратаря № 1 мирового футбола Федерация футбола СССР по договоренности с ФИФА устроила матч «команды Яшина» (сборной советского «Динамо») с избранными мастерами разных стран — членов федерации. В адрес нашей федерации пришло изысканно вежливое приглашение. Тренер ФИФА Раино Митич включил (в числе других звезд) в «команду мира» Лацо Куну и меня. Во мне такая приятная неожиданность вызвала прилив радости. До этого меня однажды «выбрали» в состав европейской сборной, которой предстоял матч с национальной командой Бразилии, но в том списке я фигурировал как запасной. Тогда мое воображение поразили условия, приводившиеся в письме Международного союза футбольных ассоциаций: автоматическая страховка на случай смерти — на двести тысяч швейцарских франков, а в случае увечья — на сто тысяч; комплексная экипировка — бесплатно; после матча — семидневное пребывание в Рио за счет устроителей. В такой же роли — дублера — выбрали Ван Химста, оставившего, как вы помните, года два назад на мне «персональную метку». Мы должны были лететь вместе, но в конце концов до этого не дошло (из основного состава заменять никого не пришлось).

Теперь же мы с Куной входили в первый состав. «Дукла» не возражала, и я упаковал чемодан. Впоследствии узнал, как я попал в мировую сборную. Если проводится встреча, посвящающаяся проводам большого мастера футбола, Международная федерация принимает во внимание пожелания «виновника» церемонии относительно состава выступающих против его команды. Так было на проводах Стенли Метьюза, когда за сборную мира играли среди остальных наши Масопуст, Плускал и Поплухар. А Яшин наряду с уругвайским вратарем Мазуркевичем выбрал и меня. По его словам, я произвел на него сильное впечатление уже на «Уэмбли»-66, когда не пропустил ни мяча от тогдашних чемпионов мира. Видел он меня и в отборочных матчах с венграми и на чемпионате мира в Мексике. Сказал, что стоял я тогда отменно и был одним из лучших вратарей чемпионата. На мировом первенстве в Мексике он присутствовал уже не как игрок и потому располагал временем, чтобы как можно больше увидеть. Яшин заметил, что такие слова он говорит не из вежливости, а высказывая личную, сложившуюся именно у него точку зрения.

Я возразил, считая, что лучше всех там выступил Бенке.

— Бенке вне конкуренции, — согласился Яшин. И добавил с лукавой усмешкой: — Но мы, вратари, всегда должны делать оговорку: стоял за спинами прекрасных защитников. Ты же… Скажи на милость, зачем вы играли с бразильцами в такой открытый футбол?..

В дискуссию пускаться не хотелось. Яшин тоже это делать не собирался, но подмигнул мне, дав понять: мнения каждого ясны без перевода. Конечно, он преувеличивал, однако в этом проявил солидарность ко мне как к коллеге. Его признание грело душу: уж он-то в нашем деле авторитет безоговорочный.

Как и положено хозяину, Лев Иванович был радушен в отношении гостей. И все же факт оставался фактом: в ворота «команды мира» он выбрал меня и Мазуркевича. Не мог тогда я не подумать о том, как субъективны (и потому столь различны) оценки одного и того же в футболе: ведь дома в это же время нам (всей команде) привесили «ярлыки» совсем иного толка (с такими ни меня, ни Куну не то что в сборную мира — хоть из рядовой клубной отчисляй!..).

Но вслух об этом я предпочитал не говорить. Мы беседовали в машине, следуя из аэропорта в гостиницу «Россия». Яшин лично всех встретил. Каждого окружил теплой заботой и вниманием. Я имел возможность лично убедиться, сколь популярны мы в Москве, когда Яшин «передал» нас в руки телерепортеров. Пришлось мне и Куне немного попотеть: русская речь потребовала усилий, а я невольно «приплетал» еще и словацкий. Но сказал главное: мне доставит радость и составит честь играть в последнем матче Яшина.

Это не формальная вежливость. Я действительно испытывал то, о чем говорил и думал. Яшин относился ко мне как к старому знакомому, как коллега и товарищ, как равный к равному. Я же испытывал к нему почтение, какое питает ученик к любимому учителю.

Парадоксально, но «против него» мне играть не доводилось. Он уже заканчивал свою блестящую многолетнюю карьеру, когда я как вратарь сборной делал лишь первые шаги. Тогда-то мы и познакомились: в мае 1966-го Лев Иванович приехал в составе советской команды в Прагу на матч, прощальный для Лади Новака и Масопуста. Я тогда вошел в сборную впервые. Всю встречу просидел на скамейке запасных, но после матча — на банкете для команд-участниц — мы провели с Яшиным исключительно приятный, интересный вечер. Сидели рядом — Яшин, Шаня Венцель и я. Лев Иванович, довольный, весьма похвально отзывался о пльзеньском пиве, отдавая ему предпочтение перед другими напитками, считающимися более изысканными. Говорили на разные темы. Точнее, мы расспрашивали, а он подробно отвечал на каждый вопрос. Оба мы (я и Шаня) были молоды, у нас, в общем-то, главное еще только вырисовывалось, а за его плечами уже остались многочисленные баталии на самом высоком уровне, позволившие накопить огромный опыт большого мастера. Хотелось узнать от него как можно больше. Уже тогда он относился к нам совершенно по-товарищески, невзирая на то что мы стояли на разных ступеньках футбола. Такой уж у него характер. Характер, которому чужды напыщенность и стремление делать из пустяка мировую проблему. Мы, вратари, по его словам, должны проявлять профессиональную солидарность…

Говорили о многом из того, что волнует любого стража ворот. Я заметил, что Яшин в Праге тренировался в перчатках. Да и почти на всех фотографиях он запечатлен в перчатках. У нас тогда игру голкиперов в перчатках расценивали как какую-то прихоть, почти щегольство. Естественно, никто из наших в перчатках не стоял. По моей просьбе он объяснил, в каких случаях следует играть в перчатках и какие преимущества, с его точки зрения, дают перчатки голкиперу: в сырую погоду в них лучше гасить скорость полета мяча; при игре против команд, охотно использующих навесные подачи мяча в штрафные, которые необходимо парировать, не так болят суставы. А тренируется Яшин только в перчатках, ибо понимает: пальцы — самый ценный капитал вратаря и оберегать их нужно как зеницу ока. И тут же Лев Иванович вытащил из сумки целый набор перчаток — потрепанных и элегантных, но большей частью его излюбленного (черного) цвета.

Показал, какие для какого покрытия поля, для какой погоды, для каких мячей. Мы их поочередно примерили. Оставалось разве что… принести на банкет мяч. Нам с Венцелем перчатки понравились, и мы решили непременно опробовать их в деле. Только вот у нас тогда вратарские перчатки были сверхострым дефицитом. Яшин и здесь нам помог: по памяти назвал магазины в разных европейских городах, где вратарские перчатки можно приобрести. Уже в том году я купил себе первые голкиперские рукавицы. Случилось это в Лондоне. И вышло так, что обновил я их на «Уэмбли». С тех пор износил перчаток пар двадцать. Остальным нашим вратарям это «средство защиты вратарского капитала» также пришлось по вкусу.

Весьма интересными были рассуждения Яшина об атакующих возможностях голкипера. Он увлеченно говорил о быстром и точном вбрасывании мяча как об отправном моменте молниеносной контратаки. Об этом я кое-что уже знал и даже пытался применять новый элемент игры на практике. Но Яшин смотрел дальше. Он говорил, что футбол будет развиваться в направлении тотального участия всех игроков во всех фазах игры. Специализация на решении только оборонительных либо только атакующих задач, по его мнению, будет стираться и постепенно исчезнет. Все должны будут уметь делать всё. Для вратаря, говорил он, это значит то, что он станет своего рода одиннадцатым полевым игроком и по сравнению с десятью другими будет иметь (как и сейчас имеет) преимущество: в штрафной площади играть и руками. Такая игра вынудит голкипера гораздо чаще выходить за пределы штрафной и брать на себя функции стоппера. И хотя не все доводы аса футбола еще нашли подтверждение практикой, именно Яшину в заслугу надо поставить бесспорное содействие тому, что нынешний голкипер значительно меньше привязан к «ленточке». Страж ворот сегодня обязан уметь защищать практически всю штрафную площадку. Быстрые выходы из ворот, тонкая позиционная игра, безошибочная ориентация на большом пространстве, мгновенная способность оценить наиболее подходящий момент вступления в игру во вратарской — вот наиболее сильные стороны искусства Яшина-вратаря, оказавшие влияние на развитие мастерства голкиперов и его и следующих поколений. Вспоминаю, как он подчеркивал важность отбивания мяча далеко в поле, и сожалением констатирую: у нас это еще не привилось, От вратаря ждали (а если получалось, то считали идеальным) умения перехватывать высокие мячи, гасить скорость их полета и прижимать пойманные, И об этом говорили с Яшиным, Он предостерег:

— Учтите, ребята: в игре с английскими командами вам просто не удастся ловить высокие мячи. Это самоубийственно. Наверняка поплатитесь голами (а может быть, и здоровьем).

Убедиться в правильности этих слов пришлось довольно скоро. С тех пор судьба еще не раз сводила нас с Яшиным. И мы всегда хорошо понимали друг друга. Обаятельный человек, сердечный и открытый, он с удовольствием гостил у нас в Чехословакии. Здесь ему нравилось. С похвалой отзывался Лев Иванович о наших здравницах. Теперь же приветствовал меня следующей фразой:

— Наконец-то и ты к нам приехал!

Я действительно впервые был в Москве. Сам удивлялся этому, но… Играть в советской столице не приходилось долго. В 1974 году мы встречались со сборной СССР в Одессе, но Яшин тогда уже не выступал. Нам удалось победить — 1:0, Издали метким ударом поразил ворота преемника Яшина Негода.

Матча в Москве ждали, как ждут праздник. Москва была благодарна Яшину, что он дал ей возможность увидеть стольких футбольных звезд. Мы с Куной в этой компании ощущали себя немного не в своей тарелке. В гостинице «Россия» уже находился Бобби Чарльтон; с тренером Шёном прохаживались Герд Мюллер и быстрый, как ртуть, стоппер Шульц. Они все время оправдывали Беккенбауэра, который не смог приехать из-за травмы и был по этому поводу сильно расстроен. В холле расхваливал деликатесы русской кухни (главным образом, икру) элегантный Факетти. Он словно сошел с витрины модного магазина — постоянно менял костюмы. И всегда был готов уделить внимание стайкам московских мальчишек, просивших автографы. Клуб отлично экипировал его. На чемодане Факетти большими золотыми буквами стояло: «ИНТЕР» МИЛАН (в футболе это равносильно чему-то вроде ГОРА ЭВЕРЕСТ). Так же доброжелательно держался югославский футболист Джаич: постоянно улыбался и во многих случаях вел себя как мальчуган. В нашем самолете прилетел наконец тогдашний президент ФИФА сэр Стэнли Роуз — симпатичный пожилой господин. Пожал каждому члену сборной руку, пожелал больших успехов и сфотографировался с нами.

В гостинице Яшин сообщил: мы можем заказывать все, что нравится; на следующий день с утра в нашем распоряжении Лужники, если мы хотим ознакомиться с полем или провести разминку. Затем обнял меня за плечи и шепотом сказал, что закончил свою футбольную эпопею и что лишь ради предстоящего матча возобновил тренировки. Готовится вовсю уже месяц. Младшие коллеги над ним подтрунивают, но он не хочет портить марку под занавес.

Утром, во время автобусной экскурсии по Москве мы с Куной гадали, кто приехал из латиноамериканцев. Не видели никого. Прошел слух, что они прибыли, но тяжело перенесли огромную разницу во времени, устали и теперь отсыпаются. Такие сведения мы получили от Любаньского, который затеял с нами оживленную беседу. Большая часть его блестящей карьеры еще была впереди, хотя грозный бомбардир уже внес важный вклад в успех польской сборной, которая в ходе отборочных соревнований на первенство мира 1974 года вывела из розыгрыша англичан.

На собрание, состоявшееся после обеда, пришли уже все, включая заспанных футболистов Южной Америки. Из-за океана прилетели только двое: вратарь Мазуркевич и полузащитник Пенья. Не густо (команду мира без бразильцев особенно представительной не назовешь). Но нужно учесть расстояние. Латиноамериканцы не испытывали особого удовольствия от поездок в Европу. И Пеле, который сначала (вероятно, из чувства уважения к Яшину) собирался приехать, в конце концов был вынужден принести извинения: его клуб — «Сантос» — известил, что не может обойтись без Пеле в матче чемпионата.

Тренер Райко Митич, которому ФИФА поручила возглавить сборную мира, взаимно представил нас. Большинство уже были друг с другом знакомы, но ни разу не выходили на поле как члены одной команды. Если и встречались, то только как соперники. Митич выразил гордость по поводу того, что именно ему выпала честь вывести на поле сборную мира. Сообщил, что нашим соперником будет коллектив, составленный из лучших футболистов советского «Динамо» — общества, цвета которого бессменно защищал Яшин. В этом матче Лев Иванович будет стоять в воротах только часть первого тайма. И призвал: поскольку это матч в честь Яшина, надо продемонстрировать красивый футбол. Митич говорил на сербско-хорватском, тут же дублировал себя по-немецки. Несколько переводчиков повторяли за ним на французском и испанском языках. Исключение сделали только для Бобби Чарльтона, приставив к нему очень миловидную, симпатичную переводчицу. Представитель родины футбола пользовался здесь большим авторитетом и популярностью, и потому мы выбрали его капитаном.

Затем Митич ознакомил нас с составами на каждый из таймов. С таким расчетом, чтобы поиграли все. В соответствии с системой 4–3—3 сборная мира выглядела так: Мазуркевич (Виктор) — Дьёркеф (Анчок), Шульц, Мезёи, Факетти — Бонев (Куна), Б. Чарльтон, Пенья (Жеков) — Димитраче (Любаньский), Мюллер, Джаич. О самой игре тренер не сказал нам ни слова. С его точки зрения, таких футболистов нет нужды чему-либо учить.

На мой взгляд, вероятно, сказать нам что-то тренеру все же следовало бы. Публика приняла нас восторженно, все 103 тысячи мест на стадионе в Лужниках были заняты, но за его пределами осталось, пожалуй, еще около полумиллиона жаждавших попасть на трибуны. Хотя встреча была товарищеская, мне показалось, что большинство звезд начало с раскачки. В первом тайме я сидел на скамейке запасных и хорошо видел все, что делалось на поле. Не очень-то высокую активность «наших» нападающих еще можно было объяснить проявлением вежливости по отношению к Яшину. Впрочем, Мюллера жажда гола не покидала и в тот день (как не покидает никогда). Яшин стоял в воротах почти весь, первый тайм. Несколько раз порывался уйти, но аплодисменты болельщиков снова и снова возвращали его в ворота. Парировал несколько ударов, снова блеснув (будто не ветеран, а молодое дарование в зените расцвета) мастерством. Символично, но и в последний раз Лев Иванович уберег защищаемые им ворота, не дав мячу ни разу побывать в них. Зато нам забили два мяча, что вызвало некоторое разочарование публики. Я заметил, что Факетти в защите ни разу не вышел на перехват (оба гола были забиты с его фланга). Наконец Яшин снял с руки капитанскую повязку и передал ее своему преемнику § динамовских воротах. В его глазах стояли слезы. Он покидал поле, обнимаясь и прощаясь с каждым из игравших. Матч надолго приостановился. Трибуны, не умолкая, аплодировали, не желая отпускать кумира.

В перерыве по очереди к каждому из нас подошел Бобби Чарльтон. У нас «должность» капитана команды относительно формальная. Но, слышал, в Англии ей придают особое значение. Говорят, что это пошло от той роли, какую играет капитан на корабле. Теперь я видел, как свои обязанности понимает Бобби Чарльтон. Он предупредил персонально каждого, что сейчас, во втором тайме, следует включить полные обороты. Вежливо, но весьма выразительно и убедительно потребовал от каждого помогать команде в меру сил. И сам начал игру во втором тайме, не щадя себя: постоянно «открывался», посылал мячи на выход нападающим, то и дело наносил удары по воротам… Словом, подтвердил способность быть ведущим в команде, составленной из больших самобытных мастеров. Его взаимодействие с Мюллером, Джаичем или с Любаньским, да и с нашим Лацо Куной казалось проявлением комбинаций, наигранных на совместных тренировках.

Я занял место в воротах лишь во втором тайме, когда Яшин уже сложил вратарские полномочия. Так что и в последний выход его на поле судьба не предоставила мне шанс сыграть против него. Я нервничал. Хотелось проявить себя в полную силу, ибо ни мне, ни каждому из сборной мира не улыбалось получить «сухой» третий гол. Большой работы на мою долю не выпало, поскольку во втором тайме наседала на соперника наша команда: Бобби Чарльтон все же сумел зажечь партнеров. Я справился со всеми мячами, летевшими в моем направлении. Наконец почувствовал себя так уверенно, что стал руководить защитниками, выкрикивая на чешском: «Взял!» и «Вперед!», хотя никто из игравших в обороне значения этих слов не знал. Кричал я, скорее, по привычке. А Факетти, Шульц и Мезёи кивали, делая вид, что понимают. Только Мезёи, зная отдельные слова из словацкого, успокаивал, когда я чересчур усердствовал в подаче команд: «Порядок, порядок», — и похлопывал меня так, как похлопывают вратарей все защитники на свете.

Мы отквитали оба гола, и счет 2:2, вероятно, устроил всех: и благодарную, страстно желавшую увидеть хороший футбол (и, уверен, не обманувшуюся в тот вечер) московскую публику, и Яшина, и наших соперников, и нас. Я был счастлив, что тоже голов не пропустил. Радовался и за Лацо Куну, у которого получилась игра в центре поля. Тот довольно улыбался и был рад, что рядом с Чарльтоном почти не должен был ломать голову, ибо тот «придумывал» и за себя, и за всех остальных. После матча Бобби подошел в раздевалке к каждому из нас и пожатием руки поблагодарил за игру.

Вечером на праздничном ужине текло шампанское и… слезы. Яшина засыпали подарками, он был так растроган, что от волнения едва мог говорить. Каждый из нас что-то привез ему на память: Куна — цветное модранское стекло; я — граненую вазу, которую нам тотчас наполнили до края. Мы отпили по глотку, и Яшин обратился непосредственно ко мне:

— Мы не прощаемся! Это я с футболом, но не с друзьями!.. Вот приеду в Прагу, у тебя раздастся звонок, ты снимешь трубку и услышишь: «Алло, Лев у телефона!..»

Мне выпадает всякий раз большая радость, когда такой звонок действительно раздается.

Незаживающие раны

Как участник матча, посвященного проводам Яшина, я еще раз убедился, что футбол может стать большим событием и в общественной жизни. Но еще большее значение имело для меня то, что я оказался среди тех немногих соотечественников, которые были удостоены величайшей чести выступать за сборные мира или Европы под эгидой ФИФА или УЕФА. До меня Чехословакию во всемирных или всеевропейских командах звезд представляли Олдржих Неедлы и Йозеф Лудл, Йозеф Масопуст и Сватоплук Плускал, Ян Поплухар, Йозеф Бомба и Ян Лала. Вместе со мной — Ладислав Куна, а после меня — к сожалению, никто. Меня потом лишь дважды привлекали для выступлений за такие сборные — в 1972 и 1973 годах.

Впрочем, и в «команды» лучших футболистов мира в большинстве случаев попадают игроки сильнейших национальных сборных. Участию в них придается большое значение, и именно в их составе видят лучших игроков международные эксперты, тренеры, функционеры — иными словами, мировой «футбольный генералитет». А у нашей сборной игра в ту пору не клеилась. В финальный этап розыгрыша первенства Европы мы не попали (упустили свой шанс в результате досадной ничьей со сборной Финляндии у себя на поле, когда два первых состава нашей сборной оказались подвергнутыми дисквалификации). Годом позже (в 1974-м) в отборочной встрече на первенство мира нас переиграла команда Шотландии, проявившая больше упорства, выдержки и целеустремленности. Тень Мексики и ее последствия все еще лежали на нашем футболе.

Оставалось коротать будни: играть в первенстве лиги, в рамках которого, конечно, мы и были обязаны готовиться к будущим праздникам — успехам на международной арене. Но мы такими праздниками избалованы не были. В «Дуклу» после плодотворной командировки в Польшу вернулся тренер Вейвода. Он прямо высказал опасения, подчеркнув, что наш северный сосед готовится куда более целеустремленно, последовательно и продуманно; предсказал полякам более успешные выступления (по сравнению с нашими). И его слова подтвердились: поляки вывели из борьбы за звание чемпионов мира сборную англичан (в своей группе), а в финальном турнире чемпионата завоевали бронзовую медаль, заняв почетное третье место (после ФРГ и Голландии).

В 1972 году на меня обрушились два удара, от которых я не оправился до сих пор. Как раз после интенсивной летней подготовки приступали к новому сезону лиги. Придя вечером домой, я обнаружил телеграмму. Умерла бабушка. В тот же вечер позвонила убитая горем мама. Бабушке, рассказывала она, неожиданно сделалось плохо. Заснув, она так и не проснулась. Пришедший позже по вызову врач определил причину смерти — инфаркт миокарда. Для нас было слабым утешением, что бабушка умерла без мучений. Для своих восьмидесяти лет она была подвижной и очень бодрой. До последних дней проявляла живой интерес к футболу и на старости лет стала заправским знатоком, а «коварными» вопросами могла поставить в тупик не одного футбольного специалиста. Всему этому причиной был я. Мое детство окружала ее ласковая забота, поскольку мама взяла на себя пропитание семьи. Позднее бабушка незримо сопровождала меня в карьере голкипера. Я не мог ее вознаградить иначе как удачной игрой в воротах. Со смертью бабушки я потерял своего самого верного почитателя в футболе и в жизни.

Мы с супругой хотели тотчас отправиться в Штернберк, но неотложные дела, связанные с моим вратарским амплуа, держали меня в Праге. В «Дукле» на меня не наседали, но намекнули, что в данный момент не располагают равноценной заменой. Видел это и я. Вторым вратарем к нам тогда прибыл проходивший службу в армии Харват, но он еще за команду ни разу не сыграл. Я принял решение, что сначала выступлю как положено, а потом поеду.

Тот матч оставил в моей памяти глубокий след. Играли с Теплицами. Быстро повели — 1:0. Стоял я почти без работы, но сосредоточиться на игре удавалось с огромным трудом. Затем Бичевский выравнял счет: догнал мяч, казалось бы упущенный, рядом с боковой линией (я недооценил его рывок — счел, что игру остановят, и на мгновение расслабился) и ухитрился сделать передачу к воротам. Я уже готовился пробить от ворот, как мяч, оказавшись где-то между ног, проскользнул в сетку. Такого со мной еще не было ни разу. Никто из товарищей не высказывал упреков, и в газетах обошлось без едких замечаний. Настроил себя на борьбу, стиснул зубы и решил про себя: больше — ни одного! К счастью, наши сумели добиться перелома в игре и победить — 2:1.

Только после этой игры поехали с женой в Штернберк. Вечером, накануне похорон, когда стали пораньше укладываться спать, мама почувствовала недомогание. Жаловалась на боли в животе. Я уснуть не мог: ей становилось все хуже. В тот же вечер отвез ее в больницу. Ей дали успокоительные средства. На похороны не отпустили. За гробом бабушки мы с Яной шли без нее.

Мама не переставала укорять себя. О своем состоянии не думала вовсе. Все время мысленно возвращалась к матери — моей бабушке. Врачи сказали, что у мамы воспалился желчный пузырь и что это воспаление усугублялось общим нервным расстройством. Мы старались успокоить ее, но наши усилия были тщетны. Из больницы ее не выписали, и мы уехали в Прагу. После тренировки я звонил в больницу. Мне сказали, что мама поправляется и через день-другой будет дома.

С Яной мы решили, что заберем маму в Прагу, чтобы ей не оставаться одной. Но на другой день вечером к нам пришло начальство «Дуклы». Все были в форме и выглядели официально. Я чувствовал — что-то стряслось, но терялся в догадках, Из больницы в «Дуклу» пришла телеграмма: мама умерла во сне. Так же, как и бабушка.

В первый момент я не успел осознать глубину горя — был просто ошеломлен и охвачен ужасом. Не мог разобраться в происшедшем — не понимаю и до сих пор. Маме не исполнилось еще и пятидесяти. На здоровье она не жаловалась, постоянно работала на штернберкской фабрике «Моравия». Была неизменно строгой и требовательной ко мне. Какие бы высокие оценки мне ни давали, как бы ни хвалили газеты как вратаря, включенного руководителями ФИФА в сборную мира, для нее было главным, чтобы я вел честный, порядочный образ жизни. Всегда пыталась увериться в этом — так проявлялась ее любовь ко мне.

Опустошенный, потерянный выехал я в Штернберк. В больнице мне дали мамины вещи. Узнал, что она умерла не от инфаркта, как предполагали. У нее открылись две язвы желудка, о которых никто (в том числе и она) не знал. Прими врачи нужные меры вовремя, могла бы мама жить до сих пор.

Вместе с Яной и маминой соседкой пани Копецкой организовали похороны, вторые за столь краткий срок. Тем не менее в субботу, в соответствии с договоренностью между мной и дукловским руководством, я отбыл в Голешов. Там меня поджидал посланный специально за мной самолет с товарищами по команде — предстоял матч на первенство лиги в Трнаве. Участие в нем было моим личным решением (никто в «Дукле» меня к этому не принуждал, и, по вполне понятным причинам, я мог бы получить освобождение). Играли мы на уровне, я был максимально собран. Сам себе хотел доказать, на что способен. Мы долго вели — 1:0, а за пять минут до конца встречи

Коленич сквитал счет, удачно добив в ворота мяч, мощно навешенный в штрафную. В списке участников игры, опубликованном «Ческословенским спортом», имя голкипера было выделено жирным шрифтом, что означало высокую оценку моей игры. На обратном пути наш самолет вновь приземлился в Голешове, Я возвращался в Штернберк — похороны были в понедельник. От «Дуклы» меня сопровождали помощник тренера Ян Брумовский и врач — доктор Минарж.

Почему я поступил так, а не иначе? Два — один за другим — удара судьбы сначала опрокинули меня, но затем словно ожесточили, притупив чувствительность. Мне было ясно, что я потерял двух покровительниц моего детства и юношества, одна из которых даровала жизнь другой, а эта, другая, в свою очередь, мне. Отца фактически я не имел, Таким образом, по моей родственной линии кроме меня самого не осталось никого. Тем большие узы связывали меня теперь с семьей — мужественной, милой, прекрасной Яной, с нашим сынишкой и с подрастающим младшим членом семейства — дочуркой Яной. Она и есть моя самая большая опора. Еще ближе стал мне и футбол — любовь и дело жизни. Я хорошо это чувствовал и потому хотел стоять на вратарском посту и в дни семейной скорби. Мне нисколько не мешало, что мы играли на «горячем» газоне Трнавы — на поле тогдашнего чемпиона лиги, где очки добывать было особенно тяжко. Когда на меня накатывался (под грохот трибун) атакующий вал соперника, я испытывал подъем и уверенность в том, что стану на пути наступающих непреодолимой преградой.

За сборную Европы

Второй раз надеть желтый вратарский свитер сборной с эмблемой ФИФА мне довелось в октябре 1972 года в Базеле, где встречались сборные Европы и Южной Америки. На этот раз голкипером своей команды (причем под первым номером) меня выбрал широко известный тренер, чародей в своем деле Эленио Эррера, которому поручили возглавить «европейцев». По его словам, я произвел сильное впечатление в Мексике, но в континентальную команду он включил меня, главным образом, за выступления в так называемом мини-кубке малом, неофициальном чемпионате мира, устроенном в первой половине 1972 года бразильцами. Там мне в самом деле сопутствовала удача. С хозяевами — чемпионами мира — мы добились почетной ничьей (0:0). Теперь европейцы уже не играли в такой открытый футбол, как два года назад в Гвадалахаре. Ареной состязаний был известный стадион «Маракана» в Рио-де-Жанейро. Соревнования стали для меня повторным фильмом дебюта в качестве голкипера сборной страны, игравшей именно на этом стадионе. Ожил в памяти и «Уэмбли»-66: я вновь не пропустил от бразильцев ни одного мяча. В их составе, правда, не играл Пеле. Но и с Шотландией в Порту-Алегри мы тоже поделили очки (0:0). Там пришлось проверить силы в единоборствах с нападающими совершенно иного стиля. Только югославы нанесли нам в Сан-Паулу поражение (1:2). В то время они располагали действительно великолепной командой, завоевавшей право участвовать в мировом чемпионате 1974 года.

В приглашении, которое пришло в адрес нашей футбольной федерации и к которому был приложен билет на самолет, дословно значилось, что УЕФА просит отобранных футболистов отказаться от гонорара за участие в игре, ибо чистая выручка с матча пойдет в фонд швейцарского поселка SOS, попечительствующего над сиротами.

В Базеле, еще в отеле, я узнал, кто будет держать оборону перед моими воротами. Со своим огромным чемоданом с золотыми буквами «ИНТЕР» МИЛАН шествовал Факетти, непринужденно беседуя с западногерманским коллегой Шнеллингером. Его, в свою очередь, держала за руки еще одна «голубая звезда» — Халлер. Узнал я и бразильского голкипера Мангу, наводящего страх… своей внешностью (но за ней скрывается человек большой доброты). По мексиканскому чемпионату я был знаком и с выдающимся перуанским форвардом Кубилласом и с его коллегой Сотилом. Там они «стреляли» по воротам как из пушки, а тренировал их бывший замечательный форвард чемпионской сборной Бразилии Диди. Заметил я австрийца Гасила, который в то время играл в Голландии. Q Круиффе говорили, что приедет с супругой на машине только к вечеру. Со мной завязали разговор испанцы Веласкес и Амансио, а соперники до поездки в Мексику— венгры Бене и Альберт — дружески приветствовали меня как старого знакомого. Но больше всех обрадовался встрече Любаньский, с которым я подружился в Москве. Он прилетел вместе с двумя представителями Польской федерации футбола и телекомментатором. Через нашего тренера Ярослава Вейводу Влодзимеж чувствовал себя моим побратимом. Спросив, как ему нравится в Польше, и не дождавшись ответа, стал возносить Ярослава до небес. Вейвода и впрямь снискал в Польше огромный авторитет и популярность. Многих его воспитанников уже ждал крупнейший успех. Конечно, ему было приятно, когда о нем вспомнили и по прошествии более чем двух лет: после «бронзы» польской команды на чемпионате мира 1974 года ему не забыли приелась слова коллективной благодарности.

Тренер Эррера поздоровался с каждым из нас за руку и молча заглянул каждому в глаза — испытующе хмуро из-под густых бровей. Тренировка — завтра в первой половине дня. Сегодня — свободны. Еда и питье — кто к чему привык. Я заказал себе шницель и вино с содовой — десять грамм белого и десять грамм содовой, в то время как вокруг меня откупоривали бутылки по ноль семь с красным, которое испанцы и итальянцы пьют, как воду. После прогулки с Любаньским я отправился спать. Впервые за годы моей футбольной карьеры в моем персональном распоряжении был гостиничный номер. Недоставало только… Франты Веселы с его умением отключаться от любых забот. Я с интересом ждал начала тренировки под руководством Эрреры. В назначенное Эленио время собрались все. На другой половине поля занимались наши соперники из Южной Америки. Ими руководил Сивори, позднее ставший наставником аргентинской сборной. Тренировались с полной отдачей: бегали, «стреляли» по воротам, отрабатывали вычурную технику. Было ясно, что приехали не на прогулку, что будут играть, заботясь о престиже, а также об ангажементе; среди нескольких тысяч собравшихся на стадионе — тренеры и начальники команд, менеджеры и меценаты богатых испанских, итальянских и французских клубов, готовые приобрести за наличные любой величины южноамериканскую звезду (и для усиления собственных клубов, и как прекрасную приманку для тех, кто заполняет трибуны). Кое-кто уже ударил по рукам, и оставалось только сторговаться об окончательной сумме.

Эррера занимался с футболистами в глубине поля. Мы с Маричем «варились в собственном соку». Я то и дело поглядывал на остальных: не показывает ли им знаменитый Эррера что-либо такое, чего я не знаю и о чем, подсмотрев, можно будет — по возвращении — рассказать дома. Но тренировка проводилась достаточно банально и ничего достойного повышенного внимания я в ходе нее не приметил. Затем Эррера подошел к нам и, без комментариев, заставил нас изрядно поработать. Снова для меня — никаких откровений, Обычная вратарская тренировка, какую я имел ежедневно еще в Брно, а затем и в «Дукле». Видимо, в повторении хорошо забытого старого и заключался секрет «оружия» Эрреры-тренера.

Перед матчем, на собрании команды, Эррера сказал несколько фраз, суть которых сводилась к одному: играйте, как умеете. Остальные указания касались организационных вопросов или относились к команде в целом. Слова Эрреры вначале переводил Карл Рап-пан, но очень быстро его сменил Флориан Альберт, который не только хорошо соображает в футболе, но и прекрасно ориентируется в иностранных языках (переводит и на немецкий, и на славянские). Говорят, его мать — наполовину словачка. Мешал, правда, немного словацкий с польским, а сербско-хорватский — с русским, но все собравшееся в команде Европы разноязыкое «племя» его сносно понимало. В последнюю очередь Альберт «обслуживал» соотечественника — Бене, переводя указания Эрреры с испанского на родной венгерский.

Когда закончилось «вавилонское смешение», Эррера написал мелом на доске первый и второй составы, каждому из которых отводил по тайму. В первой половине встречи выступали; Виктор — Хиларио (Португалия), Сальвадоре (Италия), Шнеллингер (ФРГ), Факетти (Италия) — Гасил (Австрия), Ван Ханегем (Голландия), Халлер (ФРГ) — Круифф (Голландия), Лю-баньский (Польша), Джаич (Югославия).

Во втором тайме меня заменил в воротах югослав Марич, в защите Шнеллингер уступил место итальянцу Анквилетти, в средней линии играли испанец Веласкес, итальянец Юлиано и венгр Альберт, в нападении — венгр Бено, югослав Джаич и испанец Амансио.

Нельзя сказать, что это были самые сильные игроки Европы. Не хватало в сборной континента прежде всего британских и шотландских футболистов, которые, впрочем, не считают себя вполне европейскими. Не всех лучших делегировала на матч Федерация футбола ФРГ, Но на встречи команд, составляемых из лучших игроков мира, никогда не собирается вся элита, ибо часто дело упирается в сроки и в обязательства, которыми связаны ведущие клубы и игроки. Однако и соперники наши не выставили сильнейших. Бразильцев в команде представлял лишь вратарь Мангу. Помимо него тренер Сивори выставил против нас Вольфа, Чумпитаса, Эредиа, Павони — Манейро, Кастилло, Кубилласа — Байлона, Сотила, Мунанте. Полевые игроки представили Аргентину, Уругвай и Перу.

Быть может, мои именитые партнеры немного недооценили противника, а может, не хотели выкладываться до предела в матче, который, на их взгляд, ничего не решал. Не знаю, но факт тот, что уже в первые минуты игры они позволили нападающим южноамериканской команды слишком много, уступив им и центр поля. А в итоге? На 8-й минуте Кубиллас спокойно прицелился и беспрепятственно пробил метров с двадцати. Я с трудом парировал мяч, убедившись, что бить по воротам эта «звезда» умеет. Одно было непонятно: почему Шнеллингер, игравший на месте заднего стоппера, даже не попытался помешать сопернику? Поднимаясь, я заметил, как он и Факетти как ни в чем не бывало улыбаются.

От этой улыбки стало слегка не по себе. Я не понимал, как бы я мог (если бы «проникся» таким же улыбчивым отношением ко всему происходящему на поле) заставить себя перестать ловить мячи так, как я это умею наилучшим образом, как учили меня и как с большим желанием, преодолевая трудности и себя, учился этому сам.

Работы было по горло. Но когда я ловил мяч и смотрел, кому его направить в поле, в средней линии «открывался» только Ван Ханегем. Позднее за мячом стал оттягиваться назад и Круифф — голландцы играли внимательно и добросовестно. Наконец мяч все же побывал у меня в сетке. Гол на 34-й минуте забил Кубиллас, который в течение всей игры демонстрировал большое старание, шел за любым мячом. Проскользнув между центральными защитниками, он принял мяч на голову. Выпрыгивал один (ему никто не мешал) и весьма хладнокровно послал мяч мимо меня, хотя я сделал все, что мог.

Марич во втором тайме также пропустил один мяч, хотя наша команда действовала лучше (в этом, в первую очередь, заслуга средней линии). Превосходно сыграли оба испанца. Несколько красивых атак провели и венгерские футболисты. Но ни Амансио, ни Бене не удалось взять верх над отлично стоявшим Мангу. В 1966 году, когда я видел его в воротах впервые, мне игра бразильца показалась не особенно надежной. Сложилось впечатление, что он пытается главным образом запугать соперника. Теперь ему в этом не было никакой необходимости: играл на сей раз классом выше, демонстрируя высокое мастерство. И не только на линии (следуя бразильской традиции), но и на выходах и в воздухе. Может быть, бразильские голкиперы потихоньку-полегоньку, не теряя время после осечки-66 и готовясь к реваншу-70 на своем континенте, переняли манеру у английских коллег?

Мы потерпели поражение — 0:2. Команда Южной Америки ликовала, но из наших никто особенно не огорчался. Мы пожали друг другу руки, однако публика не расходилась. Из объявления по стадиону я догадался, что на очереди — одиннадцатиметровые, Эррера показал мне жестом, чтобы я приготовился к отражению пенальти. В принципе о возможности такого поворота судьбы нам говорили еще перед матчем. Но я решил, что к «высшей мере» прибегнут лишь в том случае, если встреча закончится вничью. Или способный к языкам Флориан Альберт все же ошибся в переводе?

Игра «в пенальти» напоминала, скорее, аттракцион, в данном случае понятный и оправданный: выручка от матча шла в фонд швейцарского поселка SOS. А чтобы собрать денег побольше, дали возможность каждому, кто заплатит тысячу франков, после матча пробить пенальти одному из четырех вратарей. Деньги внесли 36 человек. Новоявленных «пенальтистов» разделили на четыре группы. Как и каждому из коллег, мне предстояло отражать девять одиннадцатиметровых.

Некоторые из тех, кто жаждал испытать нас на вратарскую прочность, сняли костюмы, оставшись в трусах и кедах; другие выполняли процедуру при пиджаках, что было вполне понятно с учетом проступавших под ними животиков.

А радио стадиона торжественно объявляло:

— У мяча — господин… — генеральный управляющий банка.

Сначала я не знал, как реагировать на удары «генеральных господ». Первыми «забивать» вышли, очевидно, лучшие «бомбардиры», которые помнили с мальчишеских лет, как бить по мячу. Оценивая их подходы, я ловил мяч. Особых хлопот это не доставило: их удары — отнюдь не удары Пеле или Круиффа… Заметил затем, что публика следит за происходящим с огромным интересом, подбадривает бьющих и наверняка бурно приветствовала бы каждый мяч, окажись он после их ударов в сетке. В конце концов, прекрасно было уже то, что каждый из этих господ раскошелился на тысячу франков во имя благотворительных целей и к тому же вышел на футбольный газон, с которым давно (и если б не этот случай — возможно, навсегда) распрощался. Мгновенно взвесив все обстоятельства, я решил повысить заинтересованность бьющих: пропустить по крайней мере один мяч. Ничего, однако, не получалось: оппоненты настолько сильно волновались, что… не попадали в ворота. Моя последняя «надежда» — пухленький господин в лакированных ботинках — «ударил» так, что мяч даже не докатился до ворот. Остальным вратарям повезло явно больше. Марич потом похвалился:

— Мне все-таки удалось… пропустить одну штуку!

В хорошем настроении покидали мы Базель, возвращаясь на родину.

Йоханн Круифф

Безусловно, самым примечательным из трех матчей с участием лучших игроков мира, среди которых находился и я, был третий — состоявшийся 30 октября 1973 года в Барселоне. Им открывалась серия официальных встреч Европа — Южная Америка. Кроме того, матч приурочили к празднованию первого Международного дня футбола. Руководство ФИФА хотело положить начало новой традиции. Оно считало, что футбол переживает кризис (голов забивали все меньше, посещаемость стадионов падала). Ежегодный Международный день футбола был призван давать игре как бы новый импульс, показывать ее лучшие образцы, свидетельствующие о том, что это прекрасный вид спорта, заслуживающий внимания зрителей. Но провести в жизнь в общем-то хороший замысел руководства ФИФА не удалось. Футбол помог сам себе (мы стали свидетелями этого спустя год — на чемпионате мира 1974 года, где представилась возможность наблюдать великолепные матчи в присутствии переполненных трибун), ибо в этом вопросе разовый футбольный праздник, пожалуй, не выход из положения. Болельщики хотят видеть красивой каждую игру. Вот почему футбол должен демонстрировать свою жизненную силу в течение всего года.

Но тогда с идеей футбольного фестиваля носились все. Соответственно строилась и подготовка команд (и сборных и клубных), и пропагандистская работа. Испании как месту встречи футболистов Европы и Южной Америки отдали предпочтение как старой футбольной державе. Телевидение транслировало игру в пятьдесят пять стран. Я никогда еще не выступал перед таким числом зрителей. И на «Уэмбли», и на чемпионате мира их было меньше. ФИФА на этот раз заручилась поддержкой всех национальных федераций. В составе европейской команды теперь фигурировали и англичане, в составе южноамериканской — и бразильцы. Тем большую честь оказали мне составители сборной Европы, назвав вратарем № 1. Вторым стражем ворог был «назначен» испанец Ирибар…

В Барселоне стояла солнечная, почти летняя погода. Это очень красивый город. Его чистые краски словно лучатся на солнце. Как и в Рио или в городах романоязычных стран, и там преобладают зеленые и белые цвета. Я поймал себя на мысли о том, что позавидовал руководителям футбола в странах, в которых в конце октября стоит такая же погода, как и у нас в августе! Со щитов, установленных на улице, белой краской светился футбольный мяч. Плакаты и эмблемы с его изображением звали на завтрашний матч. В бюро информации, открывшемся в аэропорту, зарегистрировали и мое прибытие. В центре зала нас встречали флаги разных стран. Приятно было увидеть среди них и наш, чехословацкий. Стоявшее наготове такси доставило меня прямо в отель, где вовсю кипела работа: там располагался «штаб» завтрашнего матча.

Не успел я получить ключ от номера, как услышал до боли знакомый быстрый словацкий говор: меня приветствовал Кубала — в прошлом известный у нас футболист, теперь уже много лет проживающий в Испании; известный тренер, которому поручили подготовить европейскую команду к этой встрече. Фигура в футбольном мире не менее заслуженная и влиятельная, нежели Эррера. Держался он очень дружески и любезно. Сказал, что сейчас я свободен, на ужин могу явиться, когда захочу, на завтрак — тоже; только обед — в одно время для всех. Мой сосед по номеру — Бене (если я не против). Меня такое соседство устраивало вполне: мы уже знали друг друга; не раз встречались и на футбольном газоне — как в одной команде, так и в противоборствовавших. Кубала сказал мне, что сначала хотел провести коллективную тренировку, но отказался от нее, так как некоторые спортсмены чувствуют себя усталыми.

Затем его позвали к телефону. Кубала долго кричал в трубку. Со стороны казалось, что он весьма огорчен. На деле же он просто уподобился местным нравам. А темперамента ему никогда занимать не приходилось. Здесь двое могут дружески беседовать в таких тонах, что со стороны покажется, будто они вот-вот вцепятся друг другу в волосы. Вернулся после разговора абсолютно спокойный и удивленно сказал:

— Наверху (то есть к северу от Испании), говорят, плохая погода — идет дождь. Это — правда? Только что узнал, что, пожалуй, Бобби Мур не сможет приехать.

Притянул меня за лацкан и прошептал:

— Послушай, если не прилетит, где я возьму центрального защитника?

Его уже снова куда-то звали. Пожав мне руку, он бросил на ходу:

— Если что-то будет нужно, обращайся ко мне. Все равно что, не стесняйся!

Прекрасно с его стороны, но я ни в чем и ни в ком не нуждался. Разве что в переводчике для объяснений с Бене. Старый знакомый находился в нашем общем номере и, как я догадывался, радушно приветствовал меня, только… на венгерском. Таких трудностей в общении на почве языка я еще не испытывал. Бене говорит только на венгерском, в котором я разбираюсь не больше, чем ирландский первоклассник — в китайской грамоте. Нам оставалось одно: «фройндшафт» [7] и улыбки.

За ужином я справлялся о Круиффе, за которым всегда следил с интересом. Не так давно он начал играть в «Барселоне» (ей это обошлось почти в миллион долларов). Когда он покидал Голландию, его не хотели отпускать. Возражали многие, а кое-кто прямо говорил о… «предательстве». Как бы там ни было, в целом голландцы гордятся тем, что их соотечественника так ценят за границей и что он восхищает весь мир. Круифф между тем в нашем отеле не жил. У него в Барселоне своя квартира, и потому он прибыл сразу на матч. Не был и на собрании, посвященном тактике, которое вел Кубала. Раз уж мы не проводили тренировку, тренер интенсифицировал разминку, дополнительно включив в нее построение «стенки» при штрафном (учитывая, что в состав южноамериканской команды входил Ривелино). Как и Эррера в сборной мира, Кубала написал на доске состав на первый тайм: Виктор (Ирибар) — Кривокуча (Димитру), Сол, Паулович (Капси), Факетти — Аненси, Бене (Одерматт), Кейта (Пирри) — Круифф (Бене), Эйсебио (Эдстрём), Хара.

Наши соперники выступали в таком составе: Санторо (Карневали) — Вольф (Арруа, Морена), Перейра, Чумпитас, Антонио — Эспераго, Ривелино, Цезар (Казели) — Кубиллас (Ортис), Бриндис (Лассо), Сотил (Борья).

Я уже почти настроился на игру, немного осмотрелся в новой обстановке, когда «объявился» источавший веселье Круифф. Он сел возле меня, отомкнул шкафчик. Мы были в «его» раздевалке: встреча проводилась на поле «Барселоны». Нам выдали форму и весь необходимый реквизит кроме бутс — обувь каждый привез свою. Я «распаковал» зеленый вратарский свитер с единицей на спине и эмблемой ФИФА, который оказался меньше моего размера примерно на четыре номера. С трудом натянул на себя. Он так обтягивал меня, что едва можно было поднять руку. Круифф громко рассмеялся, затем с серьезной миной похлопотал о том, чтобы мне принесли какой-нибудь взамен. Открыл дверь в соседнее с раздевалкой помещение — настоящую сапожную и швейную мастерскую. Там ремонтировали и подгоняли бутсы и другие доспехи. Я сказал ему, чтобы он не беспокоился: достал из сумки свой привычный свитер, который предусмотрительно захватил с собой. А тот, зеленый с эмблемой ФИФА, уложил в сумку. Храню и поныне дома как сувенир (нас предупредили, что форму, изготовленную специально на этот матч фирмой «Адидас», можно оставить на память).

Узнав об этом, Круифф живо обратился за помощью к мастерам. «Барселона» играет в форме «Адидаса», и только Круиффа одевает «Пума». У него с ней специальный договор, наверняка стоящий того, чтобы его придерживаться. Мастера в срочном порядке отпороли с его формы фирменную эмблему и знаменитые рекламные полоски «Адидаса», с которыми Круифф, по его словам, «не может и не будет играть». Теперь все в порядке, и он придерживается контракта.

Круифф надел капитанскую повязку. Мы отправились на выход. Я как вратарь шел за ним. В туннеле сделали небольшую остановку. Я заметил, обращаясь к нему, что трибуны были полупусты: зрителей — от силы тысяч пятнадцать. Круифф объяснил: с одной стороны, слишком дороги билеты; с другой, матч транслировался по телевидению. И тотчас добавил, что «на него» в матчах лиги ходят, как правило, пятьдесят тысяч. Я невольно обратил внимание на слова «на него». В ответ Круифф совершенно спокойно, с деловым видом, без всякого чванства разъяснил, что раньше трибуны на матчах «Барселоны» заполнялись примерно на треть. На его первую тренировку в составе команды пришли двадцать тысяч человек (раньше столько не приходило даже на матчи первенства). Подтвердил, что «Барселона» заплатила за него почти миллион долларов, но считает, что очень скоро она свои расходы окупит.

…Впервые я играл против Круиффа в 1966 году, когда мы возвращались из Англии после встречи на «Уэмбли». Тогда это был почти подросток с коротко стриженной головой. Но и «при первом знакомстве» он заставил обратить на себя внимание. Ясно было, что имеешь дело с мастером, умеющим практически все. Обманные движения, рывок, скорость, а главное — голевое чутье. Умеет сыграть дерзко. Может обойти защиту, перехитрить вратаря, придумать что-то незаурядное. Мы мешали, как могли. Ему это пришлось явно не по вкусу, и в конце концов его — за неумение сдерживать отрицательные эмоции — удалили. Мы выиграли тогда в Амстердаме — 2:1.

Затем дважды играл против него в четвертьфинале Кубка европейских чемпионов, В тех матчах «Дуклы» против «Аякса» большую роль сыграл Гонза Гелета, который опекал Круиффа персонально. До этого он сумел нейтрализовать Пеле. Так же успешно «сторожил» и Круиффа: Йоханн ни разу не смог поразить наши ворота. Дел у Гелетки было по горло, и поработал он буквально в поте лица. Уже тогда мы убедились, что в поле можно держать под контролем и самого блестящего футболиста, но никогда нельзя поручиться, удастся ли обезопасить бомбардира в концовке. За весь матч высококлассному нападающему достаточно нескольких моментов. Долгое время его не видно (вроде бы держится в тени) — и вдруг, как по мановению волшебной палочки, оказывается в центре событий. «Взрывается», выскакивает на голевую позицию, неожиданно «открывается»… Его невозможно усмотреть, если защитник не обладает даром читать мысли соперника, проникать в его сигнальную систему. Чтобы «замкнуть» комбинацию, «звезде» достаточно доли секунды. Пройти хорошо организованную, аккуратную оборону могут лишь форварды, которые умеют действовать в условиях самого жесткого лимита времени и пространства. К таким нападающим относился и Пеле. Относятся к ним и Мюллер и Круифф. Несмотря на плотную опеку со стороны Гелеты, большинство ударов по воротам наносил именно Круифф. В Амстердаме он даже забил нам гол, но советский арбитр Тофик Бахрамов этот мяч не засчитал, так как перед самым ударом по воротам Круифф атаковал меня недозволенным приемом. Правда, весьма искусно (такое нарушение правил замечает далеко не каждый судья).

Перед матчем «Дуклы» и «Аякса» в Праге моя будущая супруга — тогда еще Яна Чижкова — отправилась в стоматологическую поликлинику на Катержинской улице. Терпеливо сидела у кабинета, дожидаясь очереди на удаление. Там же появился Круифф. Со слегка отекшей щекой он пришел к зубному в сопровождении начальника команды. Вероятно, в моей жене есть что-то привлекающее футболистов. Без долгих размышлений, несмотря на зубную боль, Йоханн потребовал от сопровождавшего его менеджера достать свою фотографию. Сделал на ней надпись: «Дукла» — «Аякс» 1:3», подписался и подарил Яне. Не подозревал в тот момент, конечно, что перед ним — будущая жена голкипера, которому он обязуется забить три гола. Мы уже встречались с Яной, приближался и день нашей свадьбы. Яна показала мне эту фотографию. Я понял: с Иоханном следует быть осторожным.

Тот снимок до сих пор висит у нас на даче. Когда супруга мною недовольна, я показываю ей, какого мужа ей следовало бы в свое время выбрать.

В конце концов Круифф поразил-таки мои ворота. На «Спарте» в 1972 году уступили мы голландцам — 1:2. Гелета тогда не играл. Круиффа «сторожил» Поллак. Перед встречей мы специально готовились к удержанию Йоханна. Поллака непременно кто-либо подстраховывал, но… Вывод, как и несколько лет назад: Круиффа можно углядеть в поле, но не в завершающей стадии атаки. К тому же с годами он еще больше повысил класс — освоил новые финты, стал уравновешеннее и терпеливо выжидал «свой» момент. Рядом с ним выросла команда замечательных футболистов. Вот почему смело утверждаю, что лучшие годы голландского футбола неразрывно связаны с влиянием, которое оказал на эту игру и на ее развитие Йоханн Круифф.

В последнее время он уже не занимает четко выраженное место на острие атаки. Это было хорошо видно на первенстве мира 1974 года. Круифф еще никогда не находился в такой великолепной форме. В известной мере это был «его» чемпионат. Подобно Пеле в Мексике, он маневрировал в основном в глубине поля, раз за разом выводил то одного партнера, то другого на свободное место. А в нужную минуту и сам решительно выходил вперед и завершал комбинацию. Манерой игры он действительно больше всего напоминал Пеле. Параллель между ними проводили и эксперты, взвешивавшие «на аптекарских весах», в чем один сильнее другого или чего недостает последователю по сравнению с предшественником.

Пеле остался в истории футбола королем, и еще долго будут мерить игроков его эталоном. Но и этот эталон не может претендовать на абсолютную точность: даже со времен Пеле, еще совсем недавних, футбол ушел далеко вперед. И может быть, наибольшая заслуга в этом принадлежит как раз тому самому пареньку, который поразил нас игрой еще в Амстердаме. Все действия голландской команды строились только в расчете на Круиффа. Он не стоял ни минуты — оттягивался назад, искал свободное пространство, затаивался у боковой линии, неожиданно срывался с места и тут же тормозил. Не будет преувеличением сказать, что он был диспетчером большинства атак сборной Голландии и «Аякса», хотя часто лишь едва касался мяча и тут же мчался вперед. Он не ставил целью блеснуть техникой, но практически всегда распоряжался мячом так, что атака партнеров развивалась быстрее, противник приходил в замешательство, а обороняющиеся не успевали занять нужные позиции. Именно так голландцы, ведомые Круиффом, уверенно переиграли считавшуюся неприступной оборону бразильцев. Как меняются времена! Сборная Бразилии, завоевавшая чемпионский титул в Мексике, рассталась с ним именно в матче с «командой Круиффа». Бразильцы, показавшие в Мексике-70, как надо взламывать любую защиту независимо от тактической схемы обороняющихся, прибыли в Мюнхен-74, взяв на вооружение «местный бетон», но уступили команде, нашедшей возможности поражать ворота и в этих условиях.

В этом — главный вклад Круиффа в развитие футбола. Йоханн сумел сделать практически то же, что сделал в Мексике Пеле: придумать и воплотить в жизнь способ преодоления насыщенной обороны. Из центра поля в два-три хода голландцы оказывались у ворот соперника. Само собой, эти «ходы» требуют от каждого игрока блестящей физической подготовки и спринтерской скорости, но в еще большей степени — быстроты игрового мышления. Круифф овладевает мячом в центре поля — и партнеры моментально выходят на свободные участки. Четкий пас и молниеносное движение без мяча. И еще до того, как защитники возвращаются на свои места на подступах к воротам, там как из-под земли вырастает Круифф и на ходу, без остановки, принимает передачу. Это кажется простым и естественным, но любой футболист подтвердит, сколь тяжело добиться такой обманчивой легкости в обращении с мячом…

Лишь одну команду не удалось обыграть голландцам в финале первенства мира — сборную ФРГ. Объясняется это, пожалуй, тем, что среди западногерманских игроков оказалось в общей сложности больше мастеров высшего класса.

В матче в Барселоне, о котором я рассказывал, Круифф не мог забить в мои ворота — он играл в одной команде со мной. Зато я пропустил два мяча от других, хотя и старался сыграть как можно лучше. Нашей команде не хватало не только Бобби Мура, но и стопперов вообще. Сол и Паулович были стопперами поневоле, ибо обычно они играют на краю обороны.

Первый тайм — 2:2, вся встреча, вся встреча — 4:4. В конце концов по пенальти (с гандбольным счетом — 7:6) выиграли футболисты Южной Америки. Во втором тайме я уже не стоял. Не играл и Круифф. В раздевалке у шкафчика он зажег сигарету. Сделал несколько затяжек, принял душ, снова покурил, вытерся полотенцем и закурил новую сигарету. Заметил, что курить или нет — личное дело каждого, но нельзя, чтобы табак влиял на спортивную форму. Затем попрощался со мной. Еще мгновение — и он был уже у выхода. Сохранив задор и непосредственность, остался веселым уличным мальчишкой, вызывающим и сегодня такую же симпатию, как в былые годы.

Но когда он становится соперником на поле, точка зрения о симпатиях резко меняется. Тут уж ничего не попишешь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я сомневался: удастся ли еще раз выступить за сборную страны на чемпионате мира, на первенстве Европы или в каком-нибудь ином столь же значительном соревновании? Когда мы осенью 1974 года приступали к отборочным играм, целью которых был выход в финал чемпионата континента 1976 года, я не был одинок в мрачных прогнозах. Отборочная группа нам попалась не из легких: сборные Кипра, Португалии и Англии. Футбольная Европа, в общем-то, в расчет нас не брала, так как после Мексики-70 мы не могли похвастаться каким-либо крупным достижением.

И не случайно. Наш футбольный механизм был расстроен. В рамках первенства лиги проводились серенькие матчи. Команды, в которых была бы налажена такая систематическая целеустремленная работа с футболистами, как когда-то в «Дукле», можно было пересчитать по пальцам. Мы не испытывали недостатка в квалифицированных тренерах, но эти тренеры не могли как следует развернуться: жаловались на ограниченность предоставленных им прав, на то что им мало доверяют, и особенно на помехи со стороны самого спорткомитета. Однако не было секретом, что под маркой комитета фактически свое влияние и свои настроения диктовали те, кого объединяют групповые интересы. При этом проявлялись любительские вкусы, а не мнения специалистов. С ситуацией считались (или поддавались настроениям) и футболисты лиги, и судьи, рассуждая по принципу: зачем биться головой о стенку, когда само футбольное начальство делает вид, что ничего не происходит? Соответственно дома играли на выигрыш, на выезде — на ничью. Этого было достаточно для удержания позиций в лиге. Болельщики уходили с матчей недовольные, разочарованные. Посещаемость стадионов падала от матча к матчу…

Давно проверенная истина гласит: какова лига, такова и сборная. Нельзя играть классом выше, выступая в форме сборной, если не блещешь в лиге.

В этих условиях функциями тренера сборной страны облекли Вацлава Ежека. Он был известен как человек целеустремленный, привыкший работать энергично и со знанием дела. Я знал его давно — еще по «Дукле», где он занимался с молодежной командой. Позже он принял «Спарту», выступавшую в первенстве лиги. Затем несколько лет успешно работал в Голландии. О нем говорили, что, прежде чем вынести решение и сделать выводы, предпочитает основательно изучить вопрос. Ежек начал с подбора игроков. Обстоятельного, без спешки. Из «мексиканской» сборной в команде остались оба вратаря — Венцель и я, Пиварник, Добиаш и Петраш. Позже вернулись Поллак и Франтишек Веселы. Остальные места заняли совсем новые футболисты, представлявшие подраставшее поколение» Двух опорных защитников удалось подобрать перед самым началом отборочных соревнований. Наибольшее число кандидатов побывало в средней тройке, через которую тянутся нити управления игрой. С ней были связаны самые упорные поиски и эксперименты тренеров. Оптимальный вариант нашли незадолго до начала европейского чемпионата,

Но я забегаю вперед. Пока же все только начиналось. Ежек присутствовал на матчах первенства лиги, следил за игрой перспективных футболистов и посещал один клуб высшей лиги за другим. Надеясь получить максимальную информацию о перспективных игроках, завязывал контакты с тренерами отдельных команд. Так родилось его тесное сотрудничество с Венглошем. Тогда-то и выяснилось, что именно футболисты братиславского «Слована» — команды, тренируемой Венглошем, — составят костяк сборной. Тренерский тандем Венглош — Ежек работал слаженно и со взаимодействием. Оба по-настоящему любили футбол, страстно относились к делу. Ежек — знаток голландского и западногерманского футбола (жил и работал в этих странах не один год; все, что касается методики тренировок, подбора игроков, концепции и тактики игры, знает из первоисточников. Читает издающиеся в этих странах газеты и специальные журналы. Следит за национальными чемпионатами, знает многих футболистов и результаты выступлений команд). Обладает отличной памятью, и ему не составляет труда, например, назвать любой вариант состава «Шальке-04». Венглош, со своей стороны, хорошо изучил английский футбол, когда находился на длительной стажировке на родине этой игры. Следит за специальной литературой и за журналами. Футболом занимается и теоретически — на научно-исследовательском уровне. Закончил институт физкультуры, защитил в нем же диссертацию и работает старшим преподавателем.

«Уэмбли»-74 — не то, что «Уэмбли»~66

Нашим первым соперником в отборочной группе чемпионата Европы стала (по жребию) команда одной из великих футбольных держав, очевидный фаворит — сборная Англии. Но у меня были причины радоваться предстоящей встрече: второй раз предоставлялась возможность выступить на «Уэмбли» — главном футбольном стадионе планеты Земля, где восемь лет назад мы сыграли столь успешный для нас матч с новоиспеченными мировыми чемпионами. От того матча остались приятные воспоминания: ведь именно тогда я «состоялся» как футбольный вратарь. Но одно дело — память о прошлом, и совсем иное — день нынешний. Из состава той сборной «уцелел» только я. Никого больше, если не считать моего дублера — верного товарища Шаню Венцеля. Впрочем, и англичане не те, что были. И дело не только в новых именах и лицах. Тогда они выходили на поле, увенчанные славой чемпионства. Теперь выйдут в ином качестве: в Мексике отстоять титул не сумели. До сих пор сами они считают, что на каком-то этапе стали жертвой несправедливости — «заговора» конкурентов из Южной Америки. Четыре долгих года готовились бороться за возвращение титула в чемпионате-74, но в группе их пути пересеклись с путями польской команды, сделавшей серьезную заявку неуспех. Поражение англичан стало причиной критических разборов, перетасовок среди игроков и тренеров, открытия, как писали газеты, «новой эры». Поставили им руководители задачу — восстановить репутацию в матчах на первенстве Европы. И в этом плане налицо было сходство с нами: ведь и наша сборная осталась без путевки на первенство мира, «завязнув» в группе. И у нас образовалась новая команда во главе с новым руководством. И мы мечтали вернуть былой авторитет.

Какие они, англичане, вступившие в «новую эру»? Наши тренеры достали видеозаписи последних товарищеских матчей наших соперников и добросовестно готовили нас к встрече с англичанами «на мирном поле брани». Они подчеркивали, что мы в состоянии взять над сборной Англии верх, но не имели ничего и против ничейного исхода матча. Мысленно я рассуждал так же, ибо мы должны были готовиться к тому, что новая английская команда будет играть как и старая, — с большим упорством, жестко и в высоком темпе. Иначе говоря — действовать в излюбленной манере. Атакуя по флангам, навесами на штрафную и прострелами вдоль ворот. Такую игру можно увидеть почти каждую неделю в телеобозрении «Голы, очки, секунды».

Тренер Ежек был немногословен, сказав лишь, что меня ждет нелегкий хлеб и что он тем не менее на мою игру полагается. Откуда будет исходить для нас наибольшая опасность, дал нам понять, проведя специальную тренировку. Пригласил Валенту из «Богемии», Кайю Дворжака, Негоду, меня и еще одного игрока (для подач мяча в штрафную). Договорился, чтобы для нас на «Спарте» или на «Славии» в семь часов вечера включали прожектор, освещающий одни ворота (для воссоздания — хотя бы приблизительно — обстановки, которая ждет нас на «Уэмбли»). Одолжили в «Богемии» более легкие мячи марки «Митрэ», которые, как я уже замечал, хороши для ударов головой. Это была специальная подготовка для меня: навес за навесом, ловля мяча, а главное — выбивание его в поле. Тренировались в промежутках между матчами лиги, после обычной дневной тренировки. Защитники не только оберегали меня, но и атаковали. Я просил их копировать англичан — вступать со мной в жесткие контакты. Так я проводил вечер за вечером, чем вызвал подозрения супруги. Она задавала мне «наводящие» вопросы, пытаясь выяснить «истинные» цели моего времяпрепровождения. Поверила, когда я, весь измочаленный, пришел домой с очередной тренировки. До такого состояния вряд ли доведет даже самый шумный кутеж.

Наконец настал день нашего прибытия на «Уэмбли». Местные журналисты помнили мою игру 1966 года. «Дейли миррор» вышла под заголовком: «Осторожно— Виктор!». Но осторожничать должен был я: меня одолевали, не доставляя радости, ходившие по пятам фоторепортеры и снимавшие на пленку операторы. Не только на тренировке, но даже на прогулке в Гайд-парке. Ежек расценил это как своего рода психологическую обработку. Англичане больше не страдают недооценкой соперников. По сведениям Ежека, они засняли весь наш матч со сборной ГДР, который мы недавно выиграли со счетом 3:1. Мы тоже такое практикуем: пленка — ценное наглядное пособие. Но англичане вели специальную съемку, фиксируя действия отдельных игроков и отдельные эпизоды игр. Затем они демонстрировали каждому из своих футболистов действия его потенциального противника (правому беку — игру левого крайнего и т. п.): крутят в замедленном повторе, останавливают пленку, снова крутят… С моей точки зрения, это имело смысл — скажем, для того, чтобы разобраться в «загадочных» финтах Веселы или в неожиданных хлестких ударах Негоды. Но вратарское ремесло известно до мельчайших деталей всем. У голкипера нет ни секретов, ни каких-то особых, вводящих в заблуждение, приемов. Только позднее понял я: для соперника важно знать, какую, например, позицию выбирает вратарь при угловом, как строит «стенку» и т. п.

В Лондоне все осталось таким же, как и в день моего первого матча на «Уэмбли» восемь лет назад. Мы опять готовились на стадионе «Челси», так как на «Уэмбли» тренироваться (как и ожидалось) не разрешили. Когда же настал день матча, я, разглядывая поверхность поля, отчетливо увидел, что вдоль одной из боковых линий газон отремонтирован, заменен немного дерном иного оттенка. Кто же его вытоптал? Мне ответили — борзые. Гонки борзых на «Уэмбли»? Знаю: англичане делят свою любовь между футболом, скачками, собачьими бегами и гольфом. И все же… Вряд ли бы мы нанесли газону во время тренировки больший урон, чем гончие псы в бегах. Впрочем, если верить сообщениям газет и рассказам очевидцев, на «Уэмбли» не тренируются даже сами англичане.

…И начало матча было таким же, как в первой встрече: англичане организовали мощный штурм. Брали верх в большинстве единоборств. Завладели центром поля. Оттуда закипали атаки на наши ворота. Мы практически ничем не отвечали. В газетах потом писали, что начало встречи сборная Чехословакии провела весьма неуверенно и что если б не я, мяч побывал бы в наших воротах уже на первых минутах. Но не только мои партнеры — и противник вел себя так же, как тогда, восемь лет назад. Я слышал, как, упустив возможность добиться успеха, англичане подбадривали друг друга (получится, мол, в следующий раз). Гнал от себя мысль о том, что повторится 1966 год, но не мог не восхищаться тем, как уверенно играет головой наш Ондруш, которого подстраховывал Чапкович.

Едва забрезжила надежда, как меня переиграл Уортингтон, удар которого, к счастью, приняла на себя штанга. Я уже говорил: каждому голкиперу нужна капелька счастья. Во мне зарождалась вера, что теперь фортуна повернулась лицом к нам. Когда товарищи по команде и знакомые говорили перед матчем, что хорошо бы мне повторить дебют шестьдесят шестого года, я предпочитал промолчать. С одним из друзей поделился предчувствием о том, что меня ждет «тройка»— три пропущенных мяча. Это был внутренний голос. Но когда в конце первого тайма на табло значились круглые нули, во мне шевельнулся червь сомнения: что ж, опять, как всегда, я оказался плохим прорицателем? Вторая половина игры как будто подтверждала это. Десять… Двадцать… Тридцать минут… Я посмотрел на циферблат, и захотелось ускорить бег стрелок часов. В этот момент получил травму Чапкович (английские футболисты не жалуют соперников в единоборствах. В поле еще можно как-то избежать опасных столкновений, но защитник такой возможностью не пользуется, поскольку он — последний рубеж обороняющихся на подступах к воротам). Чапкович продолжать игру не мог, и его сменил Воячек. Не скажу, что он стал причиной гола (Воячек — твердый орешек. Не уклоняется от борьбы). Скажу только, что было потом: Томас пробил штрафной сбоку от ворот. Мяч после навесной передачи под острым углом четко принял на голову Шеннон. Раздался характерный звук — и вот уже я достаю мяч из сетки. А до «финала»— четверть часа.

Однако один забитый гол — еще не все. Ни для выигрывающих, ни для терпящих неудачу. Можно было ожидать, что английская команда, потратившая в матче столько сил, ограничится малым и будет играть лишь на удержание победного счета. Но противник не успокоился. На 81-й минуте Ондруш, у которого так здорово все получилось, вышел вперед. Вероятно, первый раз в этом матче. Обычно его подключения в атаку застают противника врасплох. Теперь же он упустил мяч в центре поля. За Ондрушем в расчете на атаку потянулась вперед вся наша защита. И англичане не преминули этим воспользоваться. Киган прокинул мяч за спину оборонявшегося Воячека. Чтобы сократить угол обстрела, я должен был выйти навстречу мячу. Но ничего не мог сделать против своевременного и точного удара. А спустя две минуты нам забили третий гол, который практически был почти точной копией первого.

После матча в раздевалке нашей царила подавленность. Начало отборочных соревнований не предвещало нам ничего хорошего. Матч, хотя и самый первый, мог оказаться решающим. Я предполагал, что в 1974 году «Уэмбли»-66 не повторится. И мое предвидение оправдалось (вероятно, впервые): пропустил три мяча, из них два после ударов головой, то есть тех самых, к отражению которых так тщательно готовились всей командой. Выходит, специальная тренировка, проведенная Ежеком, ни к чему не привела и все старания в поте лица оказались напрасными? Ну что ж, и такое в футболе случается. Просто следует признать, что в этот раз англичане выглядели лучше и оказались сильнее.

Вторая встреча с английской командой

Матч «со второго захода»

Прежде предстояло сыграть с национальной командой Кипра. Стояла весна 1975 года, но еще в ноябре 1974-го в нас вселилась определенная надежда, поскольку португальцы, добившись в Англии нулевой ничьей, ухудшили перспективы чемпионов-66. Тем более некстати «висели» на нашем счету три пропущенных мяча.

Однако в матче с киприотами, проводившемся после интенсивной зимней подготовки, мы «не выполнили план». Кипрские футболисты, прибывшие в Прагу словно на прогулку, были любителями в прямом смысле слова. Их игра особой изобретательностью не отличалась. Действуя в меру сил и не проявляя, разумеется, желания особенно много пропускать, футболисты Кипра все же осложнили нам жизнь — пропустили всего четыре мяча. А мы-то рассчитывали поправить свой баланс за их счет!

Через десять дней сборная Чехословакии вновь выступала в родной столице — против португальцев. Тренеры показали нам отснятый на пленку матч этой команды с англичанами на «Уэмбли». Португальцы всю игру построили на обороне. Их защитные порядки, и особенно голкипер Дамаш, ликвидировали одну угрозу за другой. Перед самым матчем с нами сборная Португалии в Париже сумела нанести поражение находившейся в хорошей форме сборной Франции — 2:0! Просмотрев видеозапись и этого матча, мы все же пришли к выводу: португальцы умеют не только обороняться, но и нападать. Даже на поле соперника.

Предстоящей встречи с ними мы опасались. Но в игре случилось непредвиденное: довольно-таки скоро удалось распечатать их ворота. Наша средняя линия, да и защита с большой энергией и желанием помогали нападающим. Это был фейерверк атакующих действий, за которым я мог наблюдать, почти не опасаясь за безопасность защищаемых ворот. К финальному свистку мы довели счет до разгромного — 5:01 Так существенно улучшили баланс мячей. То, чего не добились в матче со сборной Кипра, сумели вырвать в матче с куда более классными игроками Португалии! Осенью, накануне ответного матча со сборной Англии, ситуация в нашей группе была практически такая же, как и вначале. Шансы выйти в следующий этап соревнований имели все три команды — и англичане, и португальцы, и мы. Нам, впрочем, было ясно, что для сохранения шансов на выигрыш группового турнира обязательной становилась победа у себя над английской сборной.

Матч должен был состояться в Братиславе 29 октября. Выбор на столицу Словакии пал не случайно: там мы могли рассчитывать на поддержку самых страстных болельщиков. А главное — в этом городе нас не освистывали, когда игра не клеилась. Объясняется это, пожалуй, не только тем, что за сборную выступает большинство «местных». Просто в Братиславе футболистов окружает располагающая атмосфера, как-то легче дышится команде в целом. Прибывшая английская сборная выглядела внушительно. В предварительном порядке сюда приезжало ее руководство — обсудить детали и договориться о жилье. В Братиславе достаточно много хороших отелей. Гостям же больше всего понравилась новая роскошная гостиница «Киев», строительство которой в ту пору еще не завершилось. Англичане привезли с собой целый «штаб», по численности превышавший саму команду: массажистов, врачей, психолога, главного тренера с пятью (!) помощниками (один работал с защитниками, по два других — с игроками полузащиты и нападения). Может быть, в футболе со временем и будет так, как уже сложилось в легкой атлетике и плавании: практически у каждого спортсмена — свой наставник.

Мы готовились по своей системе, серьезно. Наши наставники до последней мелочи продумали тактику, с каждым игроком обсудили подробности предстоявшего матча. Я на этот раз по специальной программе не готовился: тренеры полагались на мою самостоятельность, веря, что я и без их вмешательства подготовлюсь к ответственному поединку как надо. Мы работали с Венцелем. Были едины во мнении, что для хорошо тренированного вратаря главное — психологическая устойчивость, умение собраться на матч.

Я уже говорил; атмосфера крупных состязаний для меня самая благоприятная (повторяюсь ввиду особой значимости этого фактора в спорте — в любом из его видов, а не только в моем любимом). В Братиславе она воцарилась уже за два дня до матча. На автомобилях, автобусах, поездах приезжали со всех концов республики болельщики. Все места на стадионе на Тегельном поле были давно «абонированы». Говорят, что не хватило билетов тремстам тысячам жаждавших стать очевидцами игры. Правда, возникло одно непредвиденное обстоятельство. Проснувшись утром, из окна гостиницы мы не увидели на футбольном поле… ворот, хотя до них было меньше ста метров. Даже старожилы города не могли припомнить такого тумана. Ждали, что с наступлением дня завеса рассеется, но туман не расступался. Синоптики в недоумении пожимали плечами. Самые старые жители Братиславы утверждали, что подобный туман однажды уже был. Окутав город спозаранку, он провисел тогда весь день. Кого-то осенила идея (вероятно, почерпнутая из газет) — очистить мглистый воздух над футбольным полем так, как это делают в Бельгии или Голландии: расставив по углам газона и рядом с флагом, отмечающим середину поля, несколько железных ящиков с углем. Уголь поджигают, и теплый дым рассеивает туман в клочки. Но где в последний момент разжиться ящиками с углем? Обратиться за помощью к руководству железной дороги? Так и решили. Но… Возможно, идея и была здравой, однако результат ее воплощения оказался прямо противоположным ожидавшемуся: видимость на поле… ухудшилась. Совершенно необычная ситуация: выбьешь мяч в поле — и не видишь, куда он приземлился, кто его подобрал и что происходит дальше. Направлять мяч свободному партнеру и начинать таким образом атаку нашей команды я не мог вообще. В таких условиях лично мне играть еще не приходилось никогда. Подумал: а ведь не исключена возможность запросто пропустить мяч, пущенный ногой коллеги-голкипера от противоположных ворот. Наконец я увидел, как наши заявляют протест, добиваясь от судьи, чтобы он прервал встречу. Публика требовала того же: ведь люди пришли посмотреть большое футбольное представление!..

Игра была приостановлена, и мы отдыхали в раздевалке, подняв ноги. Ждали, что будет дальше. Арбитр из Италии Мичелотти остановил встречу по крайней мере на четверть часа. Потом продлил вынужденный антракт еще на десять минут. Наше руководство, ссылаясь на отсутствие допустимых условий игры, требовало переноса встречи на завтра. Англичане же (естественно!) хотели играть как ни в чем не бывало. Поэтому судья и наблюдатель-комиссар, чтобы быть уверенными в своем решении и суметь его отстоять, должны были во всем разобраться на месте и тщательно взвесить каждое «за» и каждое «против»: не хотелось, чтобы команда, выступавшая на чужом поле (причем такая влиятельная, как английская), заявила протест. Они бегали вдоль линий, давали отмашки флажками, замеряли какие-то расстояния. В конце концов решили встречу прекратить и перенести ее на завтра. Английская сборная вынуждена была подчиниться решению арбитров.

Я подумал, что это первый матч в моей жизни, который был остановлен. Чувствовал сильное нервное напряжение и до самого вечера не мог успокоиться. То же испытывали и товарищи по команде. Нас пробудило прекрасное, солнечное утро. От небывалого тумана не осталось и следа (если не считать того, что ответный матч с англичанами нам предстоял в тот же день, в который год назад состоялся и первый поединок на «Уэмбли», проигранный со счетом 0:3,— 30 октября. Но коль уж дошло дело до повторений, то хорошо бы повторить и счет, только в нашу пользу!..).

Начало игры не предвещало легкой жизни ни одной из «сторон». Шла истинно мужская борьба за каждый мяч, за каждый метр пространства. Разгорался упорный бойцовский поединок. Но нет худа без добра: ведь за те вчерашние 16 минут игры в тумане мы успели хотя бы немного прощупать, чем дышит соперник. Больше мы на первых минутах не терялись. Такое состояние, очевидно, стало следствием сложившегося у нас уже подсознательно отношения к англичанам как к футбольным королям, Ребята боролись настойчиво, смело шли на обострения, играли с полной отдачей.

Несмотря на то что вначале мы сыграли лучше, чем накануне, первый в матче мяч влетел все же в наши ворота. На 25-й минуте. Шеннон проскользнул между защитниками и принял навесную подачу Кигана. Наши стопперы замерли, предполагая, что судья зафиксирует положение «вне игры». Искусственный офсайд мы не создавали — он мог быть, но с таким же успехом мог и не быть. И поплатились. Вывод: играть необходимо до тех пор, пока не раздался заключительный свисток судьи, а еще лучше — и чуть после этого свистка. На всякий случай (а вдруг это свисток с трибун?). Я должен был выйти навстречу Шеннону, сделаться (в его глазах) как можно «больше», чтобы ворота для него стали как можно «меньшими». Не исключено, что, если бы его атаковали или по крайней мере даже просто догоняли, он стал бы суетиться и сделал бы то, к чему предпочитают прибегать в таких ситуациях англичане и западные немцы, — попытался бы меня «пробить». Мне такой «ход» на руку: форвард может попасть мячом в меня, или я рефлекторно выставлю на пути мяча руку, ногу, либо загорожу ворота как-нибудь еще. Но Шеннон располагал временем и сделал то, чему отдают предпочтение в таких ситуациях голландцы или бразильцы: спокойно и расчетливо перекинул мяч в ворота мне за спину.

Мы взирали на судью. Он, удаляясь от наших ворот, решительно указывал на центр поля. Теперь нам для победы надо было забивать минимум два мяча. По правде говоря, поверить в воз/ложность такого было трудно; до сих пор мы не создали у ворот гостей ни одного опасного момента. Англичане защищали подступы к своей штрафной не только энергично и решительно, но и до мелочей продуманно. В нападение особенно не рвались — их устраивала ничья, а они даже вели, — но постоянно по меньшей мере двое из них маячили впереди и вынуждали наших защитников играть в оттяжке, не давая им подключаться к атаке.

И все же гром прогремел. На последней минуте первого тайма, когда все думают уже о том, как сложится игра во второй половине встречи. Не зря говорится, что гол в конце первых 45 минут ценится вдвойне: разом возникает новая ситуация, когда повернуть развитие событий уже нет времени. Противник оказывается в психологически невыгодном положении, в то время как команда, добившаяся успеха, обретает новые силы. Для нас это был не гол, а подарок! Масны справа подал угловой. Опасно пробил на уровень перекладины к ближней штанге. К мячу устремился Зденек Негода. За ним — английский защитник Макферленд. Но Зденек опередил соперника: на какое-то мгновение его голова оказалась у мяча раньше. Вратарь Клеменс также чуть-чуть запоздал. И Зденек точно послал мяч под перекладину.

В раздевалке тренеры никого не ругали за остановку игры в расчете на фиксацию офсайда. Разговор шел уже о предстоящем — о том, что надо стремиться пройти английский защитный вал, достичь штрафной площадки соперника. Как? Уже испытан и, на первый взгляд, прост способ, который, однако, требует от участников атаки отточенной техники, скоростных качеств, быстроты мышления, а часто и умения сыграть задорно, дерзко, поставить сопернику ловушку, пройти по флангу, выманить защитника и навесить мяч в штрафную.

Установку взяли на вооружение. Едва началась вторая половина встречи, как мы добились нового успеха. Уже на третьей минуте перехитрил своего сторожа Масны. Уголком глаза заметил Галлиса, набегавшего по центру. С другой стороны подоспел и Негода. Масны, не мешкая, сделал острую передачу (на глазок) в тот участок поля, где раньше вратаря окажется форвард, идущий на скорости. Знаю по опыту: это сопряжено с риском. Мой визави — Клеменс — понял ситуацию и остался в воротах, приготовившись действовать на линии. Но и Галлис находился от мяча на удалении и обычным («чистым») способом до него не достал бы. Он все же нашел оптимальный выход: рослый, высокий, решил еще больше «удлиниться». Выбрав подходящий момент, оттолкнулся как можно сильнее от земли и «рыбкой» бросился навстречу мячу, летевшему не очень высоко — примерно на уровне груди или пояса. Ударил изо всех сил. Клеменс угадал направление удара, но был бессилен предотвратить роковые последствия: мяч оказался быстрее его. Итак, нам, уступая — 0:1, удалось повернуть ход встречи в свою пользу и повести — 2:1.

Пробовали продолжать игру в атакующем ключе, но англичане сорвали наши попытки закрепить успех. Подумал про себя: поставить бы на этом точку и скорее бы все закончить! Но играть еще предстояло долго. Англичане взвинтили темп, усилили давление в попытке завладеть центром поля. А кто контролирует пространство, тот и создает голевые ситуации. Наши уступать не хотели, что привело к единоборствам, да таким, что только искры сыпались. После одного из поединков не смог подняться наш защитник Гёг. Я не рассмотрел в деталях, что там произошло (это было на половине гостей, недалеко от скамейки запасных, где сидели наши). Очевидно, английский футболист переусердствовал, но не умышленно, ибо травмировать противника не хотел; англичане на это не идут. Подтверждением такого предположения стали и объяснения пострадавшего и высказывания всех находившихся поблизости — игроков, врача, массажиста, да и кое-кого из сидевших на нашей скамейке (например, Венцеля, которого я хорошо видел).

Затем имел место эпизод, свидетелем которого я стал впервые. Когда Гёг очутился на земле, корчась от боли рядом с линией, к нему бросились наши. Подбежал и Венцель. Он был раздосадован тем, что судья не пресекает грубость. В первый момент Шане показалось, что у Гёга перелом ноги, Они с Гёгом друзья, играют в одной команде. Впрочем, я знаю темперамент Венцеля, обостренное чувство солидарности с партнёром. Он вел бы себя точно так же, если бы на земле оказался игрок самой грозной команды-соперницы, забившей ему накануне в матче чемпионата лиги «незаслуженный» гол. Венцель переживает каждый матч почти как Венглош, а особенно глубоко — находясь на скамейке (острее, чем если бы стоял в воротах). Позднее Шаня рассказал мне, что хотел помочь Гёгу покинуть поле, но признал: не удержался от реплики в адрес арбитра. Не стоит, вероятно, разъяснять «экспрессивность» сорвавшегося словца. Хотя Мичелотти, судья из Италии, и не понимал ядреных словацких выражений, он угадал их смысл по выражению лица и по жестикуляции Венцеля. И выдворил моего коллегу за пределы поля (по правилам на поле не имеют права появляться сидящие на скамейке запасных. Даже в самые драматичные моменты. С этим спорить нельзя). Венцель был раздосадован. Особенно задело его то, что судья выговаривал ему, вместо того чтобы наказывать виновного. Тогда он произнес фразу, которую судья не мог не разобрать. Шаня не знает итальянского, но в свою реплику вставил слово, хорошо знакомое любому итальянцу и звучащее для него оскорбительно в любой точке земного шара. Как точно прозвучала фраза, забыл уже и сам Венцель, но словом, «зацепившим» арбитра, было «макароны». Венцеля — не игравшего, находившегося «на скамейке запасных» в ожидании возможной замены партнера, арбитр удалил до конца матча! Ни объяснения, ни протесты не принимались: служитель Фемиды оставался неумолимым. Венцель вынужден был, в конце концов, отправиться в раздевалку.

Этот инцидент, случившийся на 60-й минуте, поставил нас в весьма щекотливую ситуацию. Мы вели — 2:1 и не могли не рассчитывать на то, что англичане сделают все возможное, чтобы выравнять счет. Играть еще надо было целых полчаса. А у нас в эти тридцать минут я оставался единственным голкипером. Получи я (не приведи господь, конечно!) в эти полчаса травму, после которой не смог бы остаться в воротах, — и вопрос о дублере остался бы открытым. Место в воротах был бы вынужден занять кто-то из полевых игроков. Кто именно, сказать не берусь. «Когда-то» в целом неплохо вратарским ремеслом овладел Сватя Плускал, но в этом плане преемников в сборной у него не нашлось. Пожалуй, мог бы натянуть на себя вратарский свитер (конечно не только ради этой процедуры как самоцели) Тоно Ондруш, поскольку своей крупной фигурой «закрывает» большое пространство, но… На такой случай все же и ему не мешало бы немного пополнеть.

Знакомые спрашивали после матча, как мне игралось, когда я осознал, что с момента удаления Шани «не имею права» на травму и не должен дать себя травмировать. Нервничал ли я по этой причине, и в какой мере это отразилось на надежности игры? Замирали от ужаса и на стадионе, и у телевизоров, когда я шел на воздушную дуэль. Со страхом следили за каждым моим падением. Не спускали глаз и с английских футболистов, стараясь «разглядеть» в их обычных (игровых) атаках голкипера тонкий, ловко замаскированный умысел, направленный на то, чтобы причинить мне травму. Я ничего подобного не заметил, несмотря на то что англичане (главным образом в последние десять минут) «давили» как могли и проявили максимум спортивной злости. Я часто играл на выходах, не раз вступал в единоборства с мастерами игры в воздухе, решительно шел на перехват навесных подач в штрафную. К опасениям наших болельщиков отношусь, однако, с пониманием. У нас, невзирая на строгий запрет тренера, пожалуй, нашелся бы субчик, который «забыл» бы свое колено в моих ребрах либо незадачливо ткнул носком бутсы «по мячу», непременно попав бы в ту самую точку, где я заканчивал бросок в ноги.

Должен сказать, что оставшееся до конца матча время удалось сыграть безошибочно. Никаких дополнительных волнений не испытывал, от борьбы не прятался. Не берег себя специально. Возможно, просто не думал о близкой опасности. В такой ситуации голкипер, особенно в поединке против англичан, обязан следить только за игрой (за мячом в первую очередь).

Скажу сразу, почему я сохранил спокойствие и не был выбит из колеи: просто не знал об удалении Венцеля, а о происшедшем на 60-й минуте мне рассказали только после матча. Я видел, как снесли Гёга, но решил, что, после того как ему окажут помощь, — он снова выйдет на поле. Видел, как суетились вокруг Гёга (в том числе и Венцель, вышедший на площадку). Видел даже красную карточку в руках арбитра. Но решил, что он просто грозит ею (по принципу: «Смотри у меня!.. Еще раз — и с поля!..»). Хотя следует признать, что в этих целях красная карточка не используется. Во всяком случае, встречу мы продолжали в полном составе и казалось, что все в порядке. Остроты ситуации, в которой мы могли очутиться, получи я травму, просто не улавливал. Вероятно, поэтому и стоял как обычно. Говорят, что с тренерской скамейки мне передали указание, чтобы я берегся. Но то ли это указание до меня не дошло, то ли я не принял его всерьез. Точно не помню. Знаю только, что оно не отложилось в сознании: я был настолько увлечен игрой, что все остальное доходило до меня слишком приглушенно и воспринималось мимоходом. И в суматохе, которая возникла вокруг травмированного Гёга и удаленного Венцеля, я вместе с защитниками думал только о том, что будет дальше, как сохранить наше преимущество в счете и что при этом ждет команду…

Наши надежды сбылись — счет 2:1 сохранился до последнего, круга секундной стрелки судейского секундомера. В раздевалке, узнав об удалении Венцеля и о всевозможных неприятностях, которые нам в связи с этим грозили, я не покрылся мурашками от страха, хотя опасность едва рассеялась. Мы были счастливы, что одолели англичан, взяли реванш за поражение на «Уэмбли». Пускай не со счетом 3:0, но — повторюсь — любой выигрыш у сборной Англии (даже с перевесом в один мяч) всегда в мире футбола значил многое. Впрочем, 2:1 может иметь такую же ценность, как и 3:0, а может «потянуть» еще больше, если обстановка в группе сложится в соответствии с интересами сборной Чехословакии. Тогда же нас больше всего радовало то обстоятельство, что мы переиграли англичан самым сильным их оружием — двумя «английскими» мячами, то есть голами, забитыми головой. И в обороне наши мастера воздушных дуэлей экзамен выдержали…

Мои партнеры (особенно те, которых отличала счастливая непосредственность) радовались, как дети. Хотя и я находился в приятном расположении духа, но так искренне, от души веселиться не мог. Победа над сборной Англии, хотя и ценна она вдвойне — против этой сборной я играл уже в пятый раз, но радость победы вкушал впервые, — еще не гарантирует нам успех в группе. После результата, которого мы добились сегодня, ближе всех к первому месту в групповом турнире была сборная Португалии. Я все еще не верил в наш успех в рамках отборочных соревнований, хотя страстно желал его. Решил про себя: радость победы над англичанами осознал и прочувствовал бы в полной мере лишь в том случае, если бы она означала досрочный отсев сборной Англии из числа претендентов на «золото» европейского чемпионата и нашу победу в группе.

Спустя двенадцать дней после победного матча в Братиславе предстоял матч в Порту против сборной Португалии.

Вышли в следующий этап!

Этот матч, состоявшийся 12 ноября 1975 года, наши телезрители не видели, поскольку не состоялась его трансляция. Игра не относилась к разряду впечатляющих. К тому же проходила в плохих условиях: было мокро, кое-где стояли лужи, мяч стал слишком тяжелым. Как бы то ни было, мы действовали целеустремленно, напористо, с волевым настроем и с готовностью дать сопернику бой: не могли забывать ни на минуту, что англичане нас опередят, если выиграют у футболистов Португалии, а наши потерпят от того же соперника поражение. Еще лучшие шансы получат португальцы, если одолеют и нашу сборную и сборную Англии на собственном поле.

Игра с настроением, с полной отдачей, хотя и служит предпосылкой успеха, но еще не гарантирует его. Футбол в конце концов — лишь игра, в которой нередко дают себя знать (как правило, в самые «неподходящие» моменты) элементы везения и случайности,

В начале встречи мы продемонстрировали открытый, атакующий футбол. Мой коллега Дамаш работал не покладая рук. Уже на 6-й минуте впереди оказался Тоно Ондруш. Он отдал мяч партнерам, вышел к воротам и принял на голову ответную передачу. «Возразить» ему Дамаш был бессилен. 1:0. Мы еще продолжали переживать успех, а счет уже… выравнялся: Моинхош, левый край португальцев, после того как вратарь выбил мяч в поле, сделал рывок в глубину поля по своему флангу. Никто из наших его не преследовал. Приблизились к нему наши, находившиеся на штрафной, только тогда, когда он прошел с мячом до самой линии ворот. Но Моинхош, не тратя время попусту, сильно прострелил в сторону ворот. Набежавший с другой стороны Нене перекинул мяч через меня. Это произошло на 7-й минуте. А уже на 8-й португальцы били нам пенальти. На мокром — я бы сказал, топком — травяном покрове какие-либо резкие (но не грубые) действия защиты легко принять за нарушение правил. Иногда штрафной в таких условиях действительно оправдан, но разобраться в этом далеко не просто. Так или иначе, Нене устанавливал мяч на одиннадцатиметровой отметке. Я мало что знал об этом футболисте: умеет делать ложные движения, обладает поставленным ударом; его отличает высокая техника. По моим расчетам, он должен был «выбрать» технический удар, попытаться обмануть меня — заставить совершить бросок в противоположный угол. Посмотрев, как Нене разбегается, я рискнул броситься в другую сторону, а не в ту, куда он собирался, на первый взгляд, пробить. Угадал, но не смог дотянуться до мяча по той простой причине, что Нене переборщил и мяч ушел за ворота рядом со штангой!

Все это случилось на 6—8-й минутах, а счет 1:1, однако, не изменился до конца матча. Исход встречи оставался неясным до последнего мгновения. Мы могли потерпеть поражение, забей Нене с пенальти или не упусти он еще ряд возможностей. Но могли и выиграть, если бы имели чуточку везения, когда нам представлялся случай, удобный для взятия ворот. Опечаленные португальцы сказали после матча, что итог встречи справедлив и отвечает ходу развития событий на поле. Их понурый вид объяснялся тем, что ничья с нами для их команды была равносильна поражению и лишала всяких шансов на победу в группе.

Теперь в матче со сборной Кипра нам достаточно было всего очка, ибо англичане в Португалии не сумели добиться большего, чем очко. Они уже смирились с проигрышем первенства в группе, и вся футбольная Европа только и говорила, что об этой сенсации — английская сборная не попадает в финал европейского чемпионата. Нашу победу на Кипре считали само собой разумеющейся.

Так считали все — только не я, всегда склонный к пессимизму. Я всегда рассчитываю на худшее (особенно в ситуациях, когда все заранее кажется кристально ясным). Быть может, это один из способов оградить себя от случайностей в так называемых «ясных» матчах, когда ни у кого не закрадывается ни тени сомнения в принципиальном результате. Благодушие, как правило, приводило к досадно пропускавшимся мячам. Я знал это и объяснял моим неумением собраться на игру. Чтобы заставить себя сыграть с максимальной отдачей, мне необходимо было где-то почувствовать «угрозу» серьезного испытания. Теперь же это вошло в привычку, стало как бы одной из черт характера.

Я знал, конечно, что никакая катастрофа на Кипре нам не грозит. Кипр в футболе — развивающаяся страна. Его сборную мы знаем по выступлениям в Праге и хорошо знали о ней от наших тренеров, которые помогали киприотам. Например, от Гавранека из Брно, но главным образом от моего бывшего товарища по команде и «старшого в защите» Свати Плускала, который заслужил там большой авторитет. Он тоже подтверждал ситуацию, которую в конечном счете не скрывали и сами игроки сборной Кипра: они подают заявки на участие в состязаниях европейского ранга, чтобы чему-то научиться, набраться опыта и умения. Не делают трагедию, проиграв с большим счетом, ибо никто не ждет от них побед и даже ничьих. А в матче с нами будут рады, если уйдут от полного разгрома…

Ситуация была ясной, и все же червь сомнения не давал покоя. Я рассуждал так: поддашься легкомыслию — пропустишь нелепый гол в начале матча. А значит, полевых игроков выведешь из равновесия. Соперник обнадежится, обретет второе дыхание, сделает невозможное — и ответственность за последствия ляжет на тебя. Разве не выбывала наша национальная команда уже дважды из отборочных групп, упуская победы именно в таких «бесспорных» матчах? Первый раз это случилось в 1967 году, когда мы не смогли удержать победное место в группе, проиграв в последнем матче дома ирландской сборной. Гости прибыли в Прагу словно на экскурсию — любители в чистом виде, напоминавшие скорее отряд студентов, чем футбольную команду. Было их всего двенадцать. По-моему, играл за них даже… водитель автобуса. Как ни парадоксально, но праздник победы был на их улице — 2:1. Другой раз это произошло три года спустя, когда мы потеряли очко во встрече с национальной сборной Финляндии. Именно этого очка нам и не хватило в суммарном подсчете, В обоих случаях матчи были отборочными в чемпионатах Европы. По стечению обстоятельств, я не выступал ни в той игре, ни в другой. Встрече с футболистами Ирландии не придал значения даже тренер Марко, решивший дать попробовать силы Крамеру (а заодно и проверить новобранца). А против финнов я не играл из-за «той самой» коллективной дисквалификации после чемпионата мира в Мексике (лучше о ней не вспоминать…). Но мое отсутствие на поле отнюдь не означало равнодушия к результатам матчей. И вот ситуация повторяется в третий раз — и снова в первенстве Европы. На сей раз я— его участник…

Между тем футбольный сезон заканчивался. Тренеры думали о том, как удержать хорошую форму команды до намеченной на 23 ноября встречи со сборной Кипра. Со мной забот не было — я готовился к игре, словно к матчу с бразильской командой эпохи Пеле. Летели туда в хорошем настроении, но едва не долетели: до места-то добрались, но… не приземлились.

Всякое бывало в полетах, однако такое со мной случилось в первый раз. Самолет — наше обычное транспортное средство, и даже дома воздушные перелеты— обычная составная часть наших будней, связанных с участием в чемпионате. Посадочная полоса в Лимасоле оказалась несколько короче стандартной. Самолет приближается к ней с моря. Пилоты в курсе дела, принимают это обстоятельство в расчет. Здесь совершают посадку машины регулярных авиалиний. Мы летели на лайнере «Ди-Си 9», принадлежавшем местной авиакомпании. Это машина скоростная. Во время посадки скорость ее чуть выше, чем у других самолетов. Приземлялись вечером, когда сгущались сумерки. Чувствуя, как лайнер идет на посадку, уменьшает обороты и тормозит закрылками, я вышел из дремотного состояния и ждал, когда самолет вздрогнет от контакта колес с твердой поверхностью,

Но вместо этого… Вновь взревели двигатели: не столько, вероятно, за счет мотора, сколько силой воли пилот постарался еще раз поднять лайнер, хотя скорость спуска, само собой, меньше скорости, развиваемой при старте. Первое, о чем я подумал, — забыли выпустить шасси. Но, еще толком не проснувшись, оценить опасность так реально, как другие, следившие за посадкой с самого начала, не мог. Даже видавшие виды пассажиры сидели с побледневшими лицами. Те, у кого нервы покрепче, самообладание сохранили, но покрылись испариной. А наш врач доктор Бучек, сидевший рядом со мной, сдавленным от испуга голосом воскликнул:

— Это еще один Суходол!..

(Недели две назад в Суходоле, близ Праги, перед самой посадкой рухнул югославский самолет с нашими туристами. — Прим, авт.)

На нашем самолете рискованный маневр пилоту удался: вновь летчик поднял машину, описал круг, сделал еще заход и мягко опустил гигантскую птицу на дорожку. На летном поле нас помимо остальных встречали Плускалы. Стояли бледные, перепуганные — в ожидании чего-то грандиозно неприятного (по пустякам Сватю из благодушного настроения вывести трудно). Потом мы узнали, что была допущена ошибка в расчетах дистанции и высоты, и пилот начал посадку на местную укороченную полосу не с начала, а пропустив примерно треть взлетно-посадочной. Но прежде чем сел, успел сообразить, что места для торможения не хватит (говоря «на футбольном языке» — просто «будет длинным» в отличие от не успевшего к мячу голкипера, который зовется у нас «коротким»). В футболе такая ситуация — стопроцентно голевая. К счастью, пилот справился с машиной (и с собой, естественно), и маневр ему удался. Я тоже (хоть и задним числом) испытал страх. Будь с нами Адамец, всегда с плохо скрываемым ужасом садившийся в самолет, как пить дать, пришлось бы приводить его в чувство. Назад он уж точно поплыл бы пароходом— с острова другого пути нет (если не считать доисторического — вплавь. Ну, это, конечно, шутка).

Чуть улеглись страсти, я отвел Сватю Плускала в сторону, чтобы узнать, что ждет нас в матче с национальной сборной Кипра. Сватя бросил на меня короткий взгляд, вероятно угадав мои опасения (не удивительно, учитывая его степень знакомства со мной). Лицо его расплылось в широкой улыбке:

— Уж если вы прошли через такое, — кивая на самолет, — то здесь большей опасности вам не грозит, — и громко рассмеялся. Быть может, по поводу моих страхов, но, как всегда, смех его подействовал на меня успокаивающе.

Однако помню твердо: по-настоящему успокоился лишь тогда, когда в первом тайме в ворота киприотов влетел второй гол (первого мне показалось мало). Когда же забили третий «сухой», подведший черту, мои волнения улеглись окончательно. Киприоты играли старательно, но вместе с тем корректно. Опровергли расхожий домысел, услышанный нами из уст гостиничного официанта и явно относившийся к области слухов — о том, что якобы до нас здесь побывали «какие-то англичане с секретной миссией». Они, дескать, подбросили кипрским футболистам приличный куш за то, что те зададут нам изрядную трепку. Я решительно отказался этому верить. Думаю, англичане на это не пошли бы. Они любят побеждать, но умеют и проигрывать с достоинством. В матче против команды Кипра мы были настолько сильнее, что разницу в классе игры нас и их не выравняли бы никакие даже баснословные суммы. Мы могли проиграть только по собственной воле.

…Долго не удавалось уснуть. Мысленно, лежа в постели, вновь переживал всю встречу от стартового свистка до финального. А как только погружался в сон, из подсознания всплывали острые ситуации у моих ворот, причем так ясно, что вскакивал от испуга. Но пробуждали меня не эпизоды из матча с командой Кипра, а обрывки воспоминаний о братиславской встрече со сборной Англии. Еще тогда я решил про себя, что прелесть победы над англичанами в полной мере почувствую лишь в том случае, если эта победа приведет и к нашей победе в групповом турнире. Сегодня такое свершилось: барьер отборочных соревнований взят!

Прикидка сил в матче с будущим соперником

Победив в группе, мы пробились в восьмерку лучших команд Европы. В четвертьфинале предстояло встретиться с победителем шестой группы— сборной Советского Союза. Советским футболистам на первых порах сопутствовал успех: в 1960 году они стали первыми обладателями Кубка Европы. Дважды — в 1964, а затем и в 1972 годах — доходили до финала и уступали «золото» лишь на последнем этапе борьбы. Наш баланс выглядел куда скромнее: на завершающем этапе первенства сборная ЧССР выступала только в первом сезоне, заняв тогда третье место. В основе успехов советской сборной и ее международного признания лежали достижения тогдашнего клубного чемпиона страны — киевского «Динамо». Именно этот клуб сумел в 1975 году выиграть трудный и престижный Турнир на Кубок обладателей кубков, а позднее в двух матчах одержать верх и над обладателем Кубка европейских чемпионов — западногерманской «Баварией», состав которой пестрил такими громкими именами, как Беккенбауэр, Мюллер, Хёнесс, Шварценбек… И в киевском клубе появилась знаменитость — быстрый, техничный, с хорошо поставленным ударом форвард Олег Блохин, определивший успех своей команды и в нелегком матче в Мюнхене. Главным образом, успешная игра в матчах за так называемый Суперкубок и сделала Блохина вторым (через 12 лет после Льва Ивановича Яшина) среди советских футболистов обладателем «Золотого мяча» — приза лучшему футболисту Европы. Наш баланс во встречах со сборной СССР был пассивным, ибо эта команда — традиционно неудобный соперник сборной Чехословакии. Особые трудности нам доставляла ее прочная жесткая оборона. Киевляне обогатили советский футбол рядом новых элементов в нападении, в использовании игроков по всей площади поля отнюдь не за счет прочности оборонительного вала. О труднопреодолимые стены советской обороны разбилось тогда даже нападение мюнхенской «Баварии» во главе с Гердом Мюллером, которому, как правило, удавалось взламывать самые неприступные оборонительные порядки.

По стечению обстоятельств, еще задолго до того, как стало известно, что в четвертьфинале европейского чемпионата мы встретимся с советской командой, между нами была достигнута договоренность о товарищеском матче, который должен был состояться также весной-76. Стало быть, предстояли по крайней мере три матча СССР — ЧССР один за другим: товарищеский, а затем два за выход в полуфинал европейского первенства. Мог состояться и четвертый матч. И носил бы он характер решающего — в случае общего ничейного итога двух четвертьфинальных.

Товарищеская встреча пришлась на самое начало сезона и проходила в Кошице. Я с нетерпением ждал встречи с Блохиным и его партнером на острие атаки Онищенко, игру которого также оценивал высоко.

Но в Кошице выступить не пришлось. Не потому, что за этим крылся какой-то тренерский ход. Просто открытие весеннего сезона оказалось сугубо «зимним», я простыл и в Кошице летел с температурой. Матч смотрел из постели в гостиничном номере: температура никак не снижалась. По телевизору следить за происходящим было удобнее, чем стоя в воротах, хотя, конечно, недоставало непосредственных впечатлений, получаемых голкипером на своем посту. В матче нас преследовало невезение: расплачивались случайными голами за собственные ошибки. Но главным было то, что сумели выравнять перевес в два мяча. Убедились, что и советскую защиту удается переигрывать и что можно поражать ворота, подступы к которым она обороняет.

Естественно, в первую очередь я наблюдал за игрой команды СССР. Мне показалось, что советские футболисты действовали не в полную силу, хотя Блохину и удались несколько знаменитых его проходов. В целом же наш соперник продемонстрировал главным образом великолепный контроль мяча по всей площади поля, а также излюбленную манеру затяжного розыгрыша мяча на своей половине и в центре поля, благодаря чему делается попытка сбить противника с ритма и самим диктовать темп матча. Было ясно, что нам следует что-то придумать как контрмеры. Первый четвертьфинальный матч, по жребию, проводился у нас. Отсюда и задача номер один: получить перед ответным матчем перевес, уже в первой встрече попытаться решить судьбу поединка в целом. Наши тренеры договорились, что мы не будем опекать Блохина персонально, хотя в большинстве случаев к таким игрокам, как он, Пеле, Мюллер и Круифф, прикрепляют специального сторожа (и бывает, не по одному). Наставники нацеливали нас на победу в матче, то есть на игру наступательного плана, а поэтому им не хотелось кого-либо «выключать», ограничивая его функции лишь слежением за форвардом соперника, какую бы опасность тот ни представлял. Соперник, рассуждали мы, наверняка рассчитывает на персональную опеку Блохина и именно исходя из этого приготовит определенные тактические ходы. Но они ни к чему не приведут.

Мы изучили новинку, которую собирались опробовать в этом матче. Речь идет о своего рода комбинации зонной и персональной защит: в глубине поля против Блохина сыграет тот, кто окажется к нему ближе. Но не будет ходить за Олегом как тень. Персональную опеку над Блохиным должен кто-то (не заранее назначенный защитник, а именно тот, в зоне действия которого появится Блохин) принимать на себя еще на подступах к нашей штрафной. Защитник обязан взять форварда под стопроцентный контроль. Предполагалось, что в роли таких защитников могут выступить Добиаш и Чапкович. Ондруш — защитник, оттянутый назад, должен подстраховывать одного из обороняющихся в случаях, когда Блохину удастся обыгрывать опекуна или отрываться от него. Тренеры внушали нам далее, что против затяжного розыгрыша эффективно лишь одно оружие — движение. Движение без мяча. Как только соперник овладеет мячом, его следует атаковать, не давая опомниться, и мешать ему закручивать излюбленную карусель. Но если карусель все-таки закрутится, необходимо быстро разобрать всех игроков команды соперника, чтобы на всей площади поля соотношение было один к одному. Чтобы ни один из соперников не остался свободным, не мог спокойно принять пас, подержать мяч и сделать новую передачу, Только так можно сорвать планы противника и самим диктовать темп игры.

Неудача и везение в Братиславе

Матч начался в атмосфере приподнятости, которую умеет создать братиславская публика. Интерес к нему был, вероятно, еще больший, чем ко встрече с командой Англии. Но уже в самом начале игры дважды случилось «незапланированное». На 3-й минуте в выгодной позиции оказался… Блохин. Обошел опекунов не финтом, а за счет скорости. К таким скоростям мы не привыкли. В этом плане Блохин — поистине уникальная фигура в современном европейском футболе. К счастью, передо мной не стояла задача догнать его. От меня требовалось одно: занять позицию против направления его движения. Кроме того, я немного вышел вперед, чтобы сократить форварду угол обстрела ворот. Блохин нанес мощный удар левой, но мне удалось задержать мяч, выпущенный словно из пушки! В первый момент я не почувствовал боли. Зато сполна ощутил ее позднее, когда игра переместилась в глубину поля. В ту минуту больше всего хотелось сказать пару вовсе не ласковых слов Добиашу и Чапковичу — предупредить их, чтобы не смели, давать Блохину выходить к воротам (хотя ни один, ни другой грубых ошибок не допустили). Я уже открыл было рот, но, увидев, как они выясняют отношения с Ондрушем, передумал и решил ничего от себя не добавлять. Подумайте только, какую фору получил бы наш соперник, если бы Блохин уже в начале игры направил мяч в сетку!

Второе малоприятное событие случилось спустя три минуты. Оно приключилось с Петрашем, который из-за травм и по болезни пропустил много матчей. Теперь он окреп, играл с подъемом, и тренеры возлагали на него большие надежды. После одной из воздушных дуэлей у ворот советской сборной оба сражавшихся за верховой мяч остались лежать: советский защитник — Фоменко или Звягинцев (на большом расстоянии трудно было разобрать) и Петраш. Защитник поднялся, держась за голову, а Петраша унесли с поля. И не только для оказания медицинской помощи за кромкой. Наши, стоявшие поблизости, жестом показали тем, кто сидел на скамейке запасных: нужна замена. Петрашу же со стадиона предстояло направиться в больницу и вернуться оттуда с шестью швами, наложенными на рваную рану на голове.

В том матче произошло, однако, не только неприятное и «незапланированное». Были и радостные события, совпадавшие с нашим рабочим планом. Еще в первом тайме принял мяч на правом фланге Йожа Модер. Стоял он почти спиной к воротам, под весьма острым углом к ним и достаточно далеко от границы штрафной. В результате многочисленных перемещений там возникла сутолока. Трудно было разобраться, что происходит, но свободных игроков не было. В марьяже [8] существует принцип: не знаешь, что делать, — козыряй! В футболе — примерно то же; не знаешь, что делать, — пробей! Модер так и поступил. Ударил неожиданно, к тому же с левой. По правде говоря, — так, на всякий случай. Однако мяч пошел в дальний угол ворот. Мой визави Прохоров среагировал правильно и принял бы мяч, если бы не одно обстоятельство. Было мокро, мяч набух, но главное — сделалась скользкой трава. Удар же у Модера получился таким, что мяч «должен был» отскочить от земли рядом с вратарем. Произошло то, чего больше всего опасаются голкиперы: мяч на мокрой траве заскользил и проскочил в сетку между рук вратаря. Всегда и всюду за такие мячи винят охраняющего ворота. Видел и я, как защитники советской сборной схватились за голову и как медленно поднимался с земли Прохоров.

К голу Модера во втором тайме приплюсовал мяч Паненка, четко реализовав штрафной. Этот гол — еще одно весьма красноречивое подтверждение истины о том, что штрафной — реальная возможность для взятия ворот. Встречу равных команд может выиграть та, которая сумеет более четко реализовать штрафные удары. У нас в этом деле Паненка специалист (знаю и по матчам чемпионата лиги, и по тренировкам сборной). Его удары не только отличаются мощью, внушающей страх сопернику, но и содержат некую изюминку, что объясняется общей высокой техникой их выполнения. Вратарь никогда не знает, какого сюрприза ждать от этого форварда: попытается ли он перебить мяч через «стенку», или сделает прострел в сантиметре от крайнего в ней точно в угол, или даже пошлет мяч в сетку рикошетом от штанги… Потом еще не раз просмотрели мы этот штрафной в видеозаписи. С моей точки зрения, Прохоров построил «стенку» правильно. Штрафной Паненка выполнял с достаточно большой дистанции, но с выгодной (для него и его команды, естественно) позиции (мяч находился практически против середины ворот). «Стенка» закрывала всю левую половину ворот. За другую половину в ответе Прохоров. Я знаю Тонду. Поэтому, доведись мне, пристроил бы к «стенке» одного «лишнего». Ближе к центру. С тем чтобы «стенка» прикрывала чуть больше половины ворот. Не потому, что сомневался бы относительно приема мяча в моей половине, а для страховки от очередного «фокуса». Паненка пробил так точно, что мяч вплотную облетел крайнего в «стенке», который прикрывал примерно середину ворот. И лишь потом траектория полета мяча отклонилась к штанге в той стороне ворот, которую «стенка» должна была прикрыть.

Это был тонкий (с точки зрения техники) удар, но весьма сильный, не позволивший вратарю успеть переместиться со своей половины. Прохоров попытался парировать удар, однако был далеко от мяча. Ударь Паненка потише — и советский голкипер достал бы мяч. Технически правильные удары обычно бывают несильными. «Подрезать» мяч, как это сделал Тонда, сумеет едва ли не любой футболист команды лиги, но технический удар, к тому же и сильный, увидишь не часто.

Выигрывали у советской команды 2:0 — такой счет не мог не радовать. Мы превзошли даже собственные надежды. Могли бы победить и со счетом 3:0. Каждый из нас был уверен, что и «этот» — третий — мяч окажется в сетке ворот соперника (и в первую очередь Карел Кроупа, получивший стопроцентную возможность сделать счет именно таким).

В ходе одной из атак Масны удалось пройти до самой лицевой. Его передачу в штрафную ловко принял Негода, сумевший уйти от опекуна и выбрать позицию для удара. Прохоров, однако, оказался на высоте и парировал мяч недалеко от себя. Перед ним «вырос» Кроупа. Из своих поблизости — никого. Прохоров лежал, а ворота его, само собой, были пусты. С Карелом, однако, явно произошло что-то такое, о чем он потом наверняка вспоминал (а может быть, и до сих пор вспоминает) как о страшном сне. Вместо того чтобы добить мяч в пустые ворота, он пробил сильнее, чем нужной Мяч прошел над верхней штангой! Казалось невозможным не попасть с такой близи — почти из вратарской площадки. Было видно, как Кроупа с ужасом провожал глазами «неожиданно» уходивший за пределы поля мяч, хватался за голову и опускался на землю. Надо же такому случиться именно в этом матче!

Я много думал об этом. Давно заметил, что футболисты с большим успехом используют предоставляющийся шанс, когда он требует от них определенного мастерства, а часто и смелости, Так называемые стопроцентные возможности и бесспорные ситуации таят в себе определенную опасность. Она коренится в психологии человека. Это знакомо каждому: предстоит сделать несложное, само собой разумеющееся дело, которое вы уже выполняли десятки (если не сотни) раз без всяких затруднений. Вы уверены в успехе, но, если у вас нежданно-негаданно происходит осечка, ужасаетесь и только потом, задним числом, взвешиваете обстоятельства, которые помешали и которые следовало бы принять во внимание загодя.

Думаю, именно на этом споткнулся Кроупа (и другие — до и после него): посчитал досрочно, что дело сделано и мяч — в сетке, действовал совершенно автоматически, ни доли секунды не колеблясь, и не обратил внимание на мелочи, которые оказались решающими. Был слишком уверен, что мяч окажется в воротах, что, вероятно, и подтолкнуло сыграть слишком поспешно.

Матч мог закончиться со счетом 3:0. Но не исключалась возможность и размоченного — 2:1. Мы больше не забивали, а соперники создавали угрозы в основном в конце встречи. За восемь минут до финального свистка ворота едва не поразил все тот же Блохин. Почти повторилась ситуация, имевшая место в начале встречи. Опять вышел Олег с глазу на глаз со мной. Снова пришлось мне покинуть ворота, сделать «растопыренную» стойку, то есть превратиться в «паука» — мяч остановил внутренней стороной левой руки, мышцами между плечом и локтем. Удар был столь мощным, что после матча на руке выступил синий отек. Пришлось ставить на больное место компресс со льдом. С этим синяком отправился я и на ответный матч в Киев.

В целом советская команда подтвердила довольно высокую репутацию. Оправдалась и наша подготовка к встрече с ней. Жесткая защита советской сборной не позволила нашим форвардам создать стопроцентные возможности для взятия ворот, если не считать несчастный случай с Кроупой. Блохин ушел без гола. Судя по результату, мы Олега не упустили. Но Чапковичу и Добиашу пришлось попотеть, и в конце матча оба изрядно устали. Досталось и Ондрушу, и уж, конечно же, Поллаку, против которого Блохин играл чаще всего. Советский форвард — нападающий уникальный и опасный. В целом нам удалось помешать сборной СССР замедленно комбинировать на собственной половине поля. Ритм и темп игры задавали мы.

И советские тренеры давали понять, что матч сложился в соответствии с прогнозами. Под этим подразумевали, скорее, характер игры, чем ее результат. Тренер Лобановский, отвечая на вопрос, чем отличался кошицкий матч от братиславского, был краток:

— Здесь играл Виктор.

Это звучало как комплимент, но думаю, что за ласкающей мой слух фразой скрывалась и легкая досада по поводу якобы имевшего место маневра наших тренеров, которые меня «припрятали» в Кошице. Я же почувствовал в этой реплике и неудовлетворенность советского тренера выступлением собственного вратаря. Предполагал, что в Киеве Прохоров играть не будет и что, скорее всего, заменит его Рудаков. Так оно и вышло. В советском футболе хватает хороших голкиперов. Хотя и нет ни одного, положиться на которого было бы можно так же, как в свое время полагались на Яшина.

Как бы то ни было, советские тренеры, игроки, Управление футбола Спорткомитета СССР, наконец просто футбольная общественность давали понять, что исход борьбы еще не ясен, что разницу в два мяча не только нужно, но и можно свести на нет. А добившись этого, попытаться выйти вперед самим. В нашей команде преобладали оптимисты. Я же продолжал тяготеть к противоположной стороне — к лагерю пессимистов. Перевес в два мяча — не маленький, но может оказаться недостаточным: не исключено, что противнику удастся повести в счете в самом начале ответной встречи. И тогда у него останется уйма времени, чтобы добиться успеха во второй раз. А может быть, и в третий.

Киевские радости

В столице Советской Украины я почувствовал стремление соперников взять над нами верх по сумме двух встреч и выйти в следующий этап соревнований. Да это от нас и не пытались скрывать. Хозяева поля были, однако, очень гостеприимны: показывали город и стадион, в гостинице «Украина» окружили полным комфортом. Меня восхитили красоты Киева — города европейской архитектуры, только очень зеленого. Но времени, любоваться им не оставалось. Все помыслы — о предстоявшем матче. Перевес в два мяча не давал покоя.

Осматривая будущий олимпийский стотысячный стадион-гигант, я не мог объективно оценить его качество: постоянно в голове сверлила мысль о том, что «Динамо» (Киев) выступает на своем поле, у него свои болельщики, причем клуб-соперник практически есть сборная страны. Я легко представил себе поведение поклонников «Спарты» на «Летне» [9], если бы их любимая команда составляла костяк нашей сборной. К тому же наши хоккеисты той весной лишили советскую сборную титулов чемпионов мира и Европы. Итак, все было пронизано атмосферой реванша.

Учитывая сложившиеся обстоятельства, тренеры укрепили оборонительные редуты, но при этом внушали нам, что мы не должны играть только в защите. Другими словами, от нас требовали тактики эластичной обороны, игры на контратаках. При такой игре, по их мнению, защита соперника не сможет спокойно поддерживать свое нападение, должна будет беспокоиться о тылах. Стало быть, мы уже не будем подвержены такому мощному натиску сзади. Вначале, однако, задуманное у нас не получалось. Противник взялся за дело горячо, а мы слишком нервозно и чрезмерно осторожно. В атаку не шли. Держались сзади, чем и не преминула воспользоваться советская команда. Она рвалась вперед и создавала у наших ворот опасные ситуации. Мне приходилось быть начеку, то и дело вступать в игру…

12-я минута. Слева к воротам приближается Блохин. Наши пытаются его остановить. Но никогда не угадаешь, что на уме у этого светловолосого паренька, когда он с мячом (и даже без мяча). Блохин отказался от прицельного удара, но сумел откинуть мяч направо подоспевшему Онищенко. У того не оставалось времени на обманные движения, и он решил пробить в цель. Я следил за тем, каким способом выполняет он удар. В момент соприкосновения ноги соперника с мячом рефлекторно бросился в левый угол. Думаю, сумел бы парировать этот мяч и с более близкой дистанции. Но случилось так, что мяч, посланный между широко расставленных ног Ондруша, задел одну из них и… изменил траекторию полета примерно на метр. Но в такие секунды для вратаря могут оказаться роковыми и полметра и даже десяток сантиметров. Я уже оттолкнулся и находился в броске, когда мяч вдруг… полетел в другую сторону. Вначале я шел на мяч с таким расчетом, чтобы ухватить его пальцами обеих рук.

Теперь же пришлось тянуться, чтобы коснуться мяча хотя бы одной рукой. Успел его, в конце концов, просто остановить у самой ленточки, которую, чтобы гол засчитали, мяч должен пересечь своим объемом целиком. Все замерли: видеть мяч у роковой черты — такое в футболе бывает не так уж часто. Лишь Онищенко, не сбавляя скорости, повернул к воротам, чтобы добить мяч. Пытаясь настичь соперника, развернулся и Ондруш. Но все теперь зависело уже только от меня. Лежа, из невыгодной позиции, я успел оттолкнуться коленями и, не заботясь о красоте движений, накрыл мяч у самых ног Владимира.

Может показаться, что приведенный эпизод был протяженным по времени. На деле же он был так скоротечен, что я едва успел бы сосчитать до четырех. Действовал я совершенно подсознательно и автоматически. Разложить ситуацию по полочкам могу теперь («после драки») только потому, что позже несколько раз просматривал отснятые кадры видеозаписи. Признаюсь откровенно: и сам не знаю, как удалось мне тогда отстоять ворота. Когда позднее товарищи хвалили меня за игру в этом эпизоде, я не знал, что ответить. Мог сказать одно: что я полностью — каждым нервом и каждым мускулом — был «в игре» и что все сработало инстинктивно. Это, пожалуй, была рефлекторная реакция. Но такая реакция становится возможной лишь как результат долгой практики. Вратарь обязан выкладываться полностью в каждом матче, а не только, в ответственных. Тем самым повышается вероятность, что потом, в решающий момент, ничто не даст осечки в нем самом…

Незадолго до перерыва мы преодолели робость и стали атаковать чаще. В ходе одной из таких атак защита советской сборной недозволенным приемом помешала Поллаку «замкнуть» комбинацию. Нарушение зафиксировано было на достаточном удалении от ворот — метрах в тридцати. Но футболист с хорошо поставленным ударом и с этой дистанции сумеет не только доставить трудности голкиперу, а иногда даже поразить цель. Противник выстраивал «стенку». Я бы на таком расстоянии ее не поставил и не стал бы советовать делать это никакому вратарю. Конечно, «стенка» по-своему подстраховывает стража ворот, дает ему алиби, если мяч влетит в ту половину ворот, которую обязана была прикрыть она. Но с моей точки зрения, недостатки ее весомее преимуществ: занявшие место в редуте уже не могут сторожить соперника, если последует розыгрыш мяча (а с такого расстояния розыгрыш куда вероятнее, чем прямой удар по воротам). Да и в случае прямого удара «стенка» может сыграть отрицательную роль. Главный недостаток ее в том, что она загораживает голкиперу и разбег, и замах бьющего.

Советские футболисты «стенку» все же построили. Вероятно, решили подстраховаться. Возможно, вратарь не очень полагался на себя или ему не совсем доверяла команда. Вратарь имеет право сам выстроить «стенку» или, наоборот, сказать, что она не требуется. Но этот вопрос — не только в его компетенции. Здесь могут сказать веское слово и тренеры, которые заранее определяют целесообразность «стенки» в зависимости от расстояния или от угла пробивания штрафного. К удару между тем готовился Йожа Модер. Когда он устанавливал мяч, я знал: разыгрывать не станет. Попробует использовать свое эффективное оружие — мощный удар. Говорю так со знанием дела, поскольку не однажды играл против него, да и тренировались вместе, когда он проходил службу в «Дукле». Прежде чем Йожа пробил, я успел убедиться, что ситуация, создавшаяся в результате построения «стенки» советской командой, ему на руку. Модер вложил в удар изрядную силу. Мяч перелетел «стенку» и исчез за спинами оборонявшихся. Мгновение спустя я увидел Йожу, взметнувшего руки над головой и устремившегося к центру поля. Он громко произнес слова, которые в таких случаях выкрикивают и мальчишки на любом пустыре, и… маститые комментаторы в теле- и радиорепортажах даже «олимпийского уровня»:

— Г-о-о-о — л! Г-о-о-о-о-л!

Его радости не было границ. Равно как и нашей. Мы просмотрели потом удар Модера в видеозаписи. Он сумел так закрутить мяч, что тот, пролетев за «стенку», отклонился влево (а на таком большом расстоянии отклонение может оказаться значительным — до двух метров) и вонзился в ворота в идеальной точке там, где штанга и перекладина образуют две стороны прямоугольника. Мы называем эту точку «углом» или «девяткой». Этот сектор — один из самых трудных для вратарей, потому что находится и на большом удалении и на приличной высоте. Рудаков попытался парировать удар, но находился слишком далеко от мяча — в другой половине ворот. Судя по его движениям, он увидел мяч только над «стенкой», то есть в момент, когда мяч уже пролетел почти половину дистанции. Очевидно, «стенка» закрыла голкиперу «видимость» и он упустил мгновение, когда нога Модера вошла в контакт с мячом.

Мне бы, собственно, следовало, с точки зрения вратарской солидарности, Рудакову посочувствовать. Он настроился на игру, хотел показать все, на что был способен. Перед матчем мы обменялись с ним несколькими фразами. Он отнесся ко мне тепло, по-товарищески. Даже спросил, запасся ли я (с учетом погоды и состояния газона) подходящими перчатками. Оказалось, что я выбрал такие же перчатки, какие были и на нем. Они ему особенно не пригодились, вплоть до той злосчастной минуты. С позиций прошедшего через это могу сказать: ему действительно не повезло. Как вратарь я видел, к каким печальным последствиям может иногда привести решение о возведении «стенки». Но в этот момент радовался и восхищался, сколь мастерски использовал Модер оплошность противника. Да, у нас, вратарей, есть чувство локтя, но в матче-то мы — все же соперники.

В перерыве в нашей раздевалке царило веселое оживление. По сумме мячей мы уже вели «плюс три». У. соперника, чтобы сравняться с нами, «в запасе» лишь сорок пять минут игры. Мне представлялось, что и сами советские футболисты уже не верят в возможность сквитать результат. Не знаю, что должно было случиться, чтобы мы в оставшееся время пропустили три гола. Но я гнал от себя такие мысли. Не хотел говорить «гоп!», не перепрыгнув. И тренеры охлаждали не в меру ликовавших, старались сконцентрировать наше внимание на концовке игры и не предаваться досрочно мечтам о выходе в следующий этап чемпионата, как бы близко от осуществления эти мечты ни были. Поединок длится девяносто минут, и ни секунды меньше! Сколько раз я слышал эти слова! В них заключена большая истина, хотя каждый раз обстоятельства и складываются, не повторяясь. Эти же слова произносили и тогда, когда предстояло наверстывать упущенное или догонять противника…

И словно в подтверждение слов тренера, вскоре после начала второго тайма пришлось нам вынимать мяч из сетки. В суматохе у наших ворот мяч отскочил к Конькову, которому никто не мешал. Его сильный удар с близкого расстояния был неотразим. Я понимал, что, если бы советским футболистам удалось провести еще один гол, нам пришлось бы совсем туго: ведь успех придал бы им сил, у них стало бы получаться все, а мы, разволновавшись, стали бы играть неуверенно, с ошибками.

Но мы позаботились о том, чтобы не допустить перелома в игре. Наступательный порыв советской сборной удалось подорвать самым эффективным в футболе способом — увеличив преимущество еще на гол. Негода сделал рывок по правому флангу, а параллельно ему по центру устремился Добиаш. «Открылся» Негоде и принял пас. На ударной позиции в штрафной площадке его окружали защитники. Мешали пробить. Но он заметил, что сзади набегает Модер. Отдал ему мяч на выход — и в мгновение ока Йожа оказался один на один с голкипером. В таких ситуациях известно много способов обыгрывания вратаря, но немало и шансов упустить благоприятную возможность для взятия ворот. С другой стороны, в арсенале вратаря обязательны приемы, позволяющие ему мешать противнику или по крайней мере затруднять решение задачи. Модер, однако, не стал использовать ни одну из конкретных возможностей, но и Рудакову не позволил заблокировать атакующий выход. Очевидно, об этом вообще не подумал, а действовал, по привычке полагаясь на свой пушечный удар с правой. Попав в незащищенное место на теле голкипера, мяч после такого удара приводит к травме. А после удара Модеоа мяч влетел в сетку над самой головой Рудакова. Евгений мог бы его остановить, если бы поднял руки. Но в том-то и дело, что мяч летел с такой силой, что у вратаря даже на это не осталось времени.

— Опять три: ноль, — заметил находившийся рядом со мной Ондруш, хотя счет матча стал 2:1. По сумме двух матчей мы снова вели с разницей в три мяча (4:1), а до конца встречи оставалось не больше пятнадцати минут. И все же еще один гол мы пропустили. Незадолго до финального свистка, от Блохина. Объясняю это как раз тем, что досрочно ощутили себя победителями— и перестали играть собранно. Дали возможность Минаеву навесить мяч из глубины поля в штрафную. Из-за спин наших стопперов вынырнул Блохин. Он играл на грани офсайда, но, возможно, начал движение действительно после того, как была сделана передача. Никто из наших его не преследовал. То ли им показался офсайд, то ли не сумели сориентироваться в обстановке — так или иначе, меня оставили одного. По моим расчетам, я опоздал бы к мячу, если бы вышел навстречу. Приготовившись к приему мяча на линии, успел переместиться из левого угла в правый, Блохин выпрыгивал на высокий мяч без всяких помех. Это позволило ему мягко послать мяч по дуге за мою спину. Гол вызвал у меня чувство досады. До сих пор вспоминаю о нем с горечью. Мы готовились к игре Блохина, сторожили его, но он в конце концов ушел от опеки. Пропустить мяч от Блохина не зазорно, но мы успешно играли против него на протяжении почти двух матчей. Почти, но не 180 минут. Вот и поплатились за «почти»…

Товарищи по команде, усталые, в мокрых от пота футболках, с синяками и шрамами, в душевую не торопились. Наслаждались моментом, словно хотели его растянуть. Атмосфера ликования охватила и тренеров, и массажиста, и всех, кто имел даже мало-мальское отношение к команде. Это в самом деле крупный успех — победить в группе и войти в число четырех лучших команд Европы. Кроме нас в группах победили голландцы, западногерманские футболисты и югославы.

Ничего не скажешь, с именитыми соперниками оказались мы в компании! И правы утверждавшие, что уже сам по себе выход в завершающую фазу борьбы за титул чемпионов Европы — самый крупный успех чехословацкого футбола после «серебряного» первенства мира 1962 года в Чили. В ту пору я делал первые шаги. Что происходило в промежутке 1962–1976? Как сложилась в этот временной отрезок моя вратарская судьба? Было много хорошего, но в целом оценка тех лет все же лишь «переменно облачно».

Происшедшее еще предстояло осознать. Возможно ли это? Все еще не верил в большое спортивное счастье до конца, хотя имел достаточно времени, чтобы убедиться в его реальности. Ясность наступила по крайней мере за четверть часа до финального свистка. Но в той обстановке не мог себе позволить приятно расслабиться, думая об успехе, ибо прежде всего должен был защищать ворота. Только здесь, в раздевалке, постепенно вырисовывалась законченная картина. Я порядком устал, хотя сил израсходовал куда меньше в сравнении с партнерами. Усталость вратаря — результат нервного напряжения. Для меня нервное напряжение равноценно физической нагрузке: после матча чувствую себя словно отработавший тяжелую смену. Вокруг царило оживление, это были прекрасные минуты. А я сидел с опущенной головой и никак не походил на человека, переполненного счастьем большой победы.

В раздевалку проникли наши журналисты. Они излучали радость и обнимались. Выяснили, что я думаю о матче, хотя я не знал, о чем говорить. С удивлением услышал, как дрожит и срывается собственный голос: даже не предполагал, что могу настолько расслабиться.

Должен ли я стыдиться этого? Еще не стерлись в памяти наши первые шаги по лестнице отборочных соревнований. Начали с поражения на «Уэмбли» (0:3). Это поражение отражало тогдашнюю ситуацию в нашем футболе в целом. С тех пор обстановка постепенно и потому как-то незаметно менялась: оба тренера приступили к систематической фундаментальной работе; веселее пошло дело и в ряде клубов. Я, правда, продолжал сохранять скептицизм (вероятно, потому, что уже пережил несколько кампаний под лозунгом «Начнем сначала!»). Правда и то, что наша национальная сборная после сухого проигрыша на «Уэмбли» избежала поражений, хотя похвастаться итогами выступлений могла не всегда. Но все же прошла круг за кругом, оттеснив грозных португальцев и англичан с первых позиций. А теперь, опередив в четвертьфинале и советскую команду, вошла в четверку лучших! Я еще не верил в наш успех и в выход в завершающую фазу розыгрыша первенства континента. До конца в происшедшее не верил даже перед этим матчем.

Когда говорю «не верил», это не означает, что не стремился к такому итогу и не был исполнен решимости в меру сил своих способствовать его приближению. Еще с первенства мира 1970 года в Мексике надеялся в глубине души, что удастся выступить и на следующем мировом чемпионате, на первенстве Европы или по крайней мере в каком-либо весьма важном матче. Постепенно свыкался с мыслью, что сбыться мечтам моим, наверное, не суждено. А теперь, под занавес моей карьеры на посту голкипера, это все-таки свершится! В полуфинале нас ждет сборная Голландии, а затем и победитель матча Югославия — ФРГ. А там пойдет речь о крупной ставке: если повезет, мы станем чемпионами Европы!

Едем в Югославию. Но куда именно!

Времени на подготовку к полуфинальной встрече оставалось немного. Мы предпочли бы отправиться на отдых, а не выступать в заключительных поединках первенства континента: выкинуть из головы (хотя бы на короткое время) все связанное с футболом и посвятить свободное время семьям, личным увлечениям. Думаю, что и партнеры ощущали примерно то же: особенной усталости не испытывали, но игрой были сыты по горло. Короткая передышка оказалась бы весьма кстати. Но об этом, само собой, не приходилось и мечтать. Впрочем, Ежек и Венглош, угадывая наши настроения и запросы, договорились о пятидневных сборах на базе «Арена грез» в Татрах. Это не могло не удивить футбольных знатоков: что делать футболистам в Татрах, где нет почти ни одного ровного местечка, а футбольных ворот тем более? Но площадка с настоящим травяным газоном все же нашлась, а за футбольными воротами мы съездили в близлежащий Ружомберок, где нам пошло навстречу руководство местного футбольного клуба. Пришла и публика поболеть за нас.

Наш режим не был ни напряженным, ни обременительным. Тренировки носили облегченный (скорее, игровой) характер, ставили целью восстановить физические силы и удержать форму. Оставалось время и для отдыха, и для развлечений, с тем чтобы футбол не приедался и чтобы снова хотелось выйти на зеленый газон. Доктор Кундрат врачевал старые травмы партнеров и ранения, полученные в матчах на первенство лиги. Наконец мы провели в Ружомбероке тренировочный матч. Основным составом против дублеров. Первая команда — против остальных, дополненных игроками из местных. Публика, конечно, поддерживала «своих», хотя отмечала аплодисментами и все удачные моменты в нашей игре.

Большое внимание мы уделяли отработке одиннадцатиметровых: ведь в положении о розыгрыше первенства Европы говорится, что в поединке за выход в финал в случае сохранения ничейного исхода встречи и в дополнительное время (т. е. после 120 минут игры. — Прим. авт.) победитель выявляется по серии пенальти. Особой вероятности, что такое случится, не было, но тренеры, безусловно, должны считаться с любой возможной неожиданностью. Поэтому на каждой тренировке я, как и Венцель, отражал по 100–150 одиннадцатиметровых.

Я уже высказывал соображения по поводу пенальти — в частности, о том, что шансы вратаря повышаются с учетом нервной нагрузки, которая ложится на бьющего. Последний фактор не имеет места в условиях тренировки: там ничего не решается, пенальтист спокоен и реализует любую идею. Истина известная, но именно она не давала покоя тренерам, стремившимся приблизить тренировку к условиям реального поединка. Это, конечно, не просто. Прежде всего они пытались придать тренировке спортивный азарт, как-либо раззадорить игроков. Например, тот, кто мазал, должен был падать на колени. Прибегали затем к пари, когда на проигравшего налагался небольшой штраф… Но все это было не совсем то, что требовалось. Наконец у Ежека родилась идея, полностью отвечавшая его натуре. Я вспомнил в связи с этим, как однажды он дал нам сыграть тренировочный матч «за закрытыми дверями» — на пустом стадионе. Зато включил громкоговорители, которые обрушили на нас звукозапись грохочущих трибун — публики ликующей и протестующей (чтобы коленки не дрожали, когда окажемся в бурлящем котле). Звукозапись не всегда совпадала с тем, что делалось на поле; рев «трибун» раздавался в момент спокойного розыгрыша мяча и, наоборот, утихал в драматических ситуациях, но Ежек не хотел пренебрегать ничем, что входило в программу обязательной подготовки. В этом он весь, Теперь же тренер устремился за ворота к зрителям и стал им что-то выразительно объяснять. И вот когда очередной пенальтист разбегался для удара, с трибун донеслось:

— Мимо пробьешь!

Реплика, по замыслу, должна была вывести бомбардира из равновесия, затруднить его действия. Доброжелательные ружемберокские болельщики весьма охотно шли навстречу Ежеку — уж очень им хотелось внести пускай незначительный, но все же свой, конкретный вклад в наш возможный успех на заключительном этапе чемпионата Европы. И они шумели и свистели от души — больше, чем мы могли предположить. Не берусь судить, помогло нам это или нет, но то, что бомбардиры и голкиперы тренировались с большим усердием, — факт неоспоримый.

Закончили сборы в приподнятом настроении. Мы не устали, но основательная подготовка не всегда должна быть каторгой. Впрочем, время, проведенное в «Арене грёз», и идиллией не назовешь. Мы знали, что в полуфинале нас поджидает голландская сборная, и тренеры немало потрудились, чтобы нас с ней как можно ближе и основательнее познакомить. На последнем мировом первенстве голландцы уверенно переиграли выступавших в ранге чемпионов мира бразильцев и дошли до самого финала. Их проигрыш решающего матча команде ФРГ во многом объяснялся невезением.

При всем уважении к голландской команде в целом и к ее отдельным ярко выраженным индивидуальностям, всем было ясно; ключевой фигурой в этом ансамбле остается Йоханн Круифф. За последние годы он вырос в еще более зрелого мастера и сегодня умеет все, чем блистал раньше, но, пожалуй, играет еще тоньше. И уж наверняка приобрел дополнительный опыт.

Вопрос в том, удастся ли удержать Круиффа. Нам казалось, что это, в сущности, кардинальный вопрос, от которого зависит результат матча. В предыдущих встречах «Дуклы» с «Аяксом» Йоханна персонально опекал Гелета. И небезуспешно, хотя и пришлось ради этого попотеть. В 1972 году, когда мы проиграли голландцам в Праге 1:2, к Круиффу «приставили» Бобби Поллака. «Сторож» преследовал подопечного по всему полю, и уже ни на что иное Поллака не хватило.

Теперь наши тренеры решили отказаться от персональной опеки Круиффа, а держать его комбинированным способом, который вполне оправдался в отношении Блохина, несмотря на «тот» гол в конце киевского матча. Ответственность за безопасность Круиффа в поле ложилась на Поллака, а на подступах к нашей штрафной — на Чапковича с Добившем, которых к тому же подстраховывал Ондруш. Не хотел. бы я оказаться на их месте! Впрочем, не было заметно, чтобы они особенно волновались перед поединком.

Да, в Югославию мы вылетали в хорошем настроении. Я тоже чувствовал себя хорошо, хотя сам никогда не могу определить, в форме я или нет. Да в сущности в это «гадание» и не верю. Для меня главное — морально-волевой настрой. Пока мне всегда удавалось сосредоточиваться, настраивать себя на боевой лад в преддверии важных матчей. Я знал, что изрядный испуг буду испытывать перед самым матчем, и снова (в который уж раз!) переживу знакомую любому спортсмену предстартовую лихорадку. Но что поделаешь? Говорил себе, что это — жертва, возлагаемая мной на алтарь футбола. А в данном случае приношу ее с огромной охотой. Уже не строю никаких надежд, но все-таки буду защищать ворота в полуфинале (а быть может, и в финале) первенства Европы.

Однако реально в наш успех в матче с голландцами, вероятно, не верил никто. Это ставило нас в психологически выгодное положение: нас не обвинят в проигрыше, если уступим в честной борьбе, показав все, на что способны. А если удастся выиграть, это будет своего рода сенсация. Впрочем, нашлись и «неисправимые» оптимисты. И даже в рядах нашей команды. Когда на Рузинском аэродроме, улетая в Загреб, мы прощались с узким кругом доверенных лиц, Зденек Негода на вопрос одного из журналистов о наших шансах ответил:

— Отправляемся в Загреб, но мечтаем о Белграде.

В Загребе в среду, 16 июля, предстоял полуфинал с голландцами, а в столице Югославии встречались сборные хозяев и ФРГ. Матч за третье и четвертое места должен был проходить в Загребе, а Белград назвали местом проведения поединка за звание чемпиона континента.

В полуфинале — против «оранжевых» обладателей серебра

Дождь в тот день хлестал почти без передышки» Хотя газон совершенно отсырел, на площадке не было ни одной лужи. Поверхность поля подготовлена отлично: под травяным покровом находилась утрамбованная песчаная прокладка, масса которой была достаточна для того, чтобы поглощать потоки воды, низвергавшиеся из тяжелых дождевых облаков.

Мы задержались немного в туннеле, прежде чем оказаться под проливным дождем. Я выходил на поле вторым — сразу за капитаном. Рядом с нами в оранжевой форме строились соперники в борьбе за выход в финал — сборная Голландии во главе с Иоханном Круиффом. Мы оказались совсем рядом, но он меня еще не видел. Остальные прыгали, делали короткие пробежки, чтобы размяться и сохранить тепло в мышцах. Круифф стоял совершенно спокойный. На лице — никаких признаков волнения или внутреннего напряжения. Повернувшись ко мне, он подмигнул как старому знакомому и непринужденно поприветствовал меня — так, словно последний раз мы виделись не далее как день-два назад.

Теперь была очередь за мной. Я не собирался использовать старый трюк английских лордов, которые вначале беседуют о погоде, но в тот момент и вправду размышлял о дожде и холоде. Все же затронул метеорологическую тему. Круифф утвердительно кивнул и как бы между прочим заметил:

— Нас это устраивает…

Может быть, сказал так просто, но нарочитая небрежность тона в какой-то степени меня задела. Подумал про себя: «Что, если опробуешь свое преимущество на мне?» Разумеется, промолчал — только пожал плечами. К тому же судьи уже приглашали к выходу на поле. Но я забегаю вперед, ибо на самом деле матчу предшествовала не вполне обычная увертюра. Ее дирижером был рефери Томас, которому поручил судить матч Европейский союз футбольных ассоциаций. Известно, что перед матчем судьи, по обыкновению, заходят в раздевалки обеих команд и вкратце информируют игроков о том, каким параграфам правил придают особое значение. В сущности, это полезно, поскольку общепринятые положения единых правил часто трактуются арбитрами по-разному.

О Томасе мы не. знали ничего, но предполагали, что, как и большинство британских судей, он будет сквозь пальцы смотреть на жесткую игру (у него на родине такая игра считается нормой). В общем, мы были рады его приходу, надеясь от него кое-что услышать. Но то, что мы услышали от Томаса… Другой такой беседы не помню, хотя и повидал на своем веку многое. Некоторые судьи беседуют только с капитаном. Иные хотят, чтобы их слышали все игроки. Но Томас, не могу назвать это иначе, прочитал нам лекцию. Или провел с нами что-то типа школьного урока. Начал издалека: сообщил, что его зовут Клайф Томас и что прибыл он из далекого Уэльса, поскольку УЕФА облек его судейскими полномочиями на данный полуфинальный матч. Кто-то из наших, собравшихся в раздевалке, сделал несколько шагов в сторону и что-то негромко сказал товарищу — перед таким матчем игроки неспокойны и предпочитают как можно быстрее оказаться на поле. Томас моментально посуровел:

— Не разговаривать! Сидеть и слушать! Вы — игроки, я — судья. Я — хозяин на поле, и вы будете меня слушаться. Иначе — долой!..

При этом он весьма выразительным жестом, означавшим в те времена, когда еще не было желтых и красных карточек, удаление с поля, подтвердил сказанное.

Затем долго растолковывал правила футбола. Чуть ли не все целиком. Я усвоил, что особенно строг он будет к разговорам и пререканиям, к попыткам оспаривать его решения (впрочем, к этому болезненно относятся и менее строгие судьи). Не забыл арбитр напомнить и о том, что при исполнении штрафных ударов обороняющиеся в каждом случае должны автоматически отходить на предписанную дистанцию — 9 метров 15 сантиметров от мяча. Никаких препирательств на этот счет он не допустит. Одно предупреждение и — удаление с поля. Я не мог избавиться от ощущения, что Томас относится к той не очень многочисленной категории судей, которых большие полномочия превращают в их собственных глазах в ведущие фигуры на поле. Ради них, собственно, и собраны, по их мнению, игроки на арене действий. Мы, футболисты, больше всего любим судей, которые нам доверяют, держатся как бы в стороне и вмешиваются лишь в случаях, крайне необходимых. Не по душе, когда арбитр заранее относится к нам как к правонарушителям, за которыми нужен глаз да глаз. Это нервирует, лишает уверенности и даже… оскорбляет. Должен, впрочем, сказать: рефери Томас-практик оказался, к счастью, не таким, какого я опасался, слушая Томаса-теоретика. Он провел свои предупреждения в жизнь, но санкции применял одинаково строго против обеих команд, не делая скидок на громкие имена.

Голландцы выступили в сильнейшем составе, сохранив большинство игроков — обладателей серебряных медалей первенства мира 1974 года. Их сильно раздосадовал финал, в котором для завоевания чемпионского титула не хватило совсем немного. Как и многие эксперты и болельщики, они считали, что имели право на большее, чем мировое «серебро». Теперь им представился шанс показать, на что они способны.

Мои партнеры не стушевались, встретив такое собрание звезд в команде соперника. Начали встречу широко, наступательно. Это для конкурентов неожиданность. И не только для голландцев и для публики, но и… для нас самих. Большинство встреч, проведенных ранее, начинали мы осторожно, скованно, заботясь главным образом о защите. Теперь — все наоборот: мы задавали темп и ритм игры. На 19-й минуте подавали штрафной с левого края, на достаточном удалении от ворот и с острого угла. Мяч устанавливал Паненка. Ему удался точный навес, и мяч опустился у ворот голландской сборной. Адресован он был Ондрушу, который, располагая соответствующими физическими данными и. умея тонко оценивать ситуацию, может выигрывать силовые единоборства. Мне приходилось вынимать мячи из сетки после его ударов как в матчах нашего первенства, так и на тренировках. Ему мешали, прыгали вместе с ним, но именно он оказывался в лучшей позиции по отношению к мячу и дотягивался головой как раз до той точки, из которой мог пробить серединой лба. Мяч после удара Ондруша прошел мимо рук вратаря, под верхнюю перекладину, в правый от голкипера угол, в противоход вратарю. Мне показалось, что голландцев этот гол основательно расстроил. Зато нам он придал новые силы. Я же подумал: «Теперь важно вести в счете как можно дольше, сохранить победный перевес до самого конца поединка!» Игра на удержание счета стала бы ошибкой, за которую могла последовать жестокая расплата. Разве не допустили такую ошибку наши нынешние соперники (причем в финале первенства мира)? Относительно быстро поведя в счете, они стали играть так, словно от них ничего больше и не требовалось. И… В ответ на один забитый гол пропустили два.

Мои партнеры в поле явно не сделали ставку на удержание счета. Они захватили середину поля, откуда и начинали атакующие действия. Конечно, опасные моменты создавали и голландцы, но в целом весь первый тайм игра проходила под нашу диктовку. Когда футболисты Голландии несколько раз били штрафные с опасных точек, пришлось пережить весьма неприятные мгновения: я знал, что соперники умеют реализовать предоставляющиеся возможности весьма тонко, нестандартно — пустить, к примеру, мяч в ворота впритирку со «стенкой» и т. п. Что предпочитают они не «пробивать», а обманывать голкипера. Мы, вратари, такие «штуки», естественно, не приветствуем. Подавали соперники и не идущий в ворота свободный — из пределов нашей штрафной, с отметки примерно между одиннадцатиметровой и границей штрафной.

Инцидент возник при необычных обстоятельствах, которые нельзя было разглядеть на телеэкранах. Я же находился рядом с горячей точкой. Непосредственным участником этих событий был, конечно, и Круифф.

Наши следили за ним весьма внимательно. Им удавалось держать Йоханна под контролем. В поле голландцу мешал развернуться Поллак, а у передней линии его чаще всего опекали Добиаш и Чапкович. Чапкович «брал» за счет скорости и рывка, Добиаш прекрасно маневрировал и не уступал в единоборстве. Все остальное добровольно довершал расчетливо игравший Ондруш. Создать голевую ситуацию Круиффу не давали. Так, представляя, в общем, большую опасность, он вынужденно оказывался не у дел. От его игры оставалась одна «озлобленность»: финты, рассчитанные на то, что соперник потеряет самообладание; мелкие провокации; жесты; споры о том, кому вводить мяч в игру или бить штрафной… Бобби Поллаку даже показали желтую карточку за то, что он своевременно не удалился от мяча после назначения штрафного. Но этому способствовал Круифф, который сделал вид, что быстро разыгрывает мяч, и дал понять, оттолкнув Поллака, что тот ему мешает.

Поведение «звезды», скажу прямо, не очень спортивно. Фактически Круифф учинил самосуд. Судья же поступал так, как и предупреждал игроков перед матчем.

Больше всех натерпелся от арбитра Добиаш. Наши стопперы воспринимали ход поединка в меру своего темперамента и характера. Ондруш и Чапкович — достаточно спокойно, сохраняя собранность и способность хорошо видеть поле. Однако Добиаш увлекался настолько, что впадал в какое-то особое состояние: никого не видел, ничего не слышал. Глазами впивался в мяч и в ближайшего соперника, будто ничего иного для него не существовало. Эту особенность Карела Добиаша мы уже знали: так он воспринимает любую (а не только самую ответственную) игру. Мы, игроки оборонительных линий, по ходу действий обязаны объясняться друг с другом. Уже изучили все возгласы, которыми обмениваемся, и все команды, необходимые для полной ясности (кто за кого отвечает, кому принимать мяч…). Самый шумный среди нас — Добиаш. Не будет большим преувеличением сказать, что он говорит почти без передышек. Иногда его не разберешь. Да и он, мне кажется, не всегда понимает остальных. Не хочу сказать, что Карел ошибается из-за плохого взаимопонимания с партнерами. Реплики товарищей воспринимает как-то глубоко по-своему — может быть, первой сигнальной системой. Бывает, что судья делает ему замечание за многословие, а иногда — за «неспортивное поведение». Но применительно к Добиашу смешно говорить о неспортивном поведении. Скорее, такое поведение можно назвать чересчур спортивным — настолько Карел захвачен игрой. Он не в силах отвыкнуть от этого. Вечно бормочет что-то (по крайней мере про себя).

Наши арбитры знают эту его особенность и относятся к ней с пониманием. Но Томас воспринял сочный словацкий Добиаша как тарабарщину, а его реплики был склонен трактовать как язвительные по поводу особой роли арбитра в матче. Ему могло так показаться, ибо Карел имеет привычку краснеть, вращать глазами и делать огорченное лицо. Судья то и дело подскакивал к нему, грозил пальцем и повторял фразу, произнесенную еще в раздевалке:

— Доунт took!.. Плей футбол! [10]

Но Паролей, по всей вероятности, остался глух к призывам служителя Фемиды. Смотрел «сквозь арбитра» на то, что имело к нему прямое отношение: на мяч, на перемещения противника. Я знал, во что угроза арбитра, сделанная в раздевалке, выльется (он еще раз напомнил. Теперь — Добиашу: «Аут!» — «С поля!»), и не на шутку испугался, что Добиаш будет удалён. Как только выдалась подходящая минутка, крикнул ему:

— Не дури! Он тебя выгонит!

Добиаш смотрел на меня с удивлением (точнее, не на меня, а в мою сторону. Ясно; и меня он «в упор» не видит и не слышит).

В таком состоянии Карел поспешил мне на помощь. Я принял легкий мяч (вероятно, посланный назад кем-либо из наших). Осмотрелся, куда его направить. Но никто еще не успел открыться. Тогда я пустил мяч вперед по земле, чтобы выбить его с границы штрафной. Так мы, вратари, даем партнерам время для занятия выгодных позиций. К этому приему прибегают во всех командах с тех пор, как голкиперам запретили делать с мячом в руках в своей штрафной более трех шагов.

Едва пустил мяч перед собой, как к нему рванулся Круифф. Я держал его в поле зрения. И даже заметил, что он делает подчеркнуто безразличный вид. Однако рассчитывал на какой-нибудь фокус с его стороны. В любом случае я был к мячу ближе и уверенно контролировал его. Рядом с Круиффом в тот момент дежурил Добиаш. Он был уверен, что в данном случае Круифф — «его». Рванулся за ним, исполненный решимости помешать продвижению голландца. Мяч уже находился у меня в руках. Добиаш помешал Круиффу атаковать меня. К сожалению, тем, что сзади схватил его за руку.

С ужасом я перевел взгляд на арбитра — тот уже показывал Добиашу желтую карточку! Томас стоял с поднятой рукой как раз на том месте, где было допущено нарушение. Обосновал наказание точно: создание помех в игре без мяча (мяч-то, повторяю, был у меня). За это, по правилам, назначается свободный удар. Судья, однако, учитывая строгий эталон, от которого он отталкивался, мог квалифицировать проступок и как неспортивное поведение. А это означало бы…

Добиаш, судя по всему, не ведал, что, в сущности, вокруг творится, и уже первым занимал место в будущей «стенке»), подзывая и остальных следовать за ним. Дистанция была небезопасная — в пределах нашей штрафной. А это — сигнал к предельной бдительности.

Опасность в конце концов миновала, и Карел доиграл матч. Но вот Поллак до финального свистка не удержался. На 59-й минуте, когда игровое преимущество было на стороне голландцев, но им никак не удавалось справиться с нашей эластичной обороной, борьба велась главным образом за середину поля. А там в поте лица трудился Бобби (просто удивительно, какой объем работы проделывал он на таком тяжелом покрытии!). На него были возложены оборонительные (скорее, разрушительные) функции. Поллак добывал уйму мячей, и у него еще оставались силы, чтобы разыгрывать эти мячи в соответствии с обстановкой на поле. Восхищаясь его способностями, мы строили догадки: видимо, «в нужном месте» у него спрятан «моторчик». По крайней мере, пружинка, заводящаяся ключиком. А «секрет» состоял в ином: в том сезоне Бобби очень серьезно готовился к выступлениям и находился, возможно, в самой лучшей форме. Он также рассматривал наше участие в финальных матчах первенства Европы как кульминационное событие и своей футбольной биографии. Его мечтой, страстным желанием было выступление в финале. И оно исполнилось бы, не будь этой — 59-й — минуты в полуфинале.

…По левому флангу устремился к нашим воротам Неескенс. Поллак пошел наперерез, решив выбить мяч у соперника в подкате. Подкат — эффективное, но всегда немного рискованное и спорное оружие. Рискованное, скорее, для обороняющегося, ибо он выставляет вытянутую ногу, на которую может наступить либо обрушиться всем весом соперник. А спорное вот по какой причине. Если обороняющийся ударит по мячу раньше — тогда все в порядке. Но если соперник прежде успеет отыграть мяч или отпустить его от себя, то фиксируется нарушение (иногда — в случаях подката сзади — даже с предупреждением).

Когда Поллак выполнял подкат, Неескенс отпустил мяч. Но Бобби скользил по мокрой траве и никак не мог остановиться. Снес Неескенса — и подкат обернулся штрафом. Серьезного нарушения не было. На мокром поле, однако, все выглядит куда более скверно. Раздался свисток. Судья подбежал к месту штрафа. Еще на ходу доставал из кармана карточку. Желтую Поллаку в этом матче он уже показывал. Теперь же последовал самый суровый приговор — удаление. Было ясно, что Бобби нарушил правила не умышленно.

Он готовился к подкату с единственной целью — выбить мяч. И не сзади, а сбоку. В этом мы убедились позднее, просмотрев видеозапись. Вот почему утверждаю с полной ответственностью; красной карточки Поллак не заслужил. И тем не менее… Судья вынул из кармана именно красную карточку. Руководствовался он простым суммированием: два предупреждения — две желтые карточки. В сумме — уже удаление!

Поллак с опущенной головой покинул поле. Для него это была личная трагедия, поскольку на деле Бобби — один из самых дисциплинированных и корректных футболистов, каких я знаю! К «ломовым» никак не относится. Уповает в игре не на силу — на зрелую технику. Тренеры даже упрекали его в недостаточной твердости. Но игроки техничные и в единоборствах полагаются прежде всего на ум, предпочитая интеллект физическим кондициям. Может быть, в этом их недостаток? Нет, и еще раз нет. У футболистов с высокой техникой заложено в подсознании: футбол — это игра. И, выйдя на игру, надо переигрывать соперника. Понятно, что судья не обязан знать о личных качествах игроков. И все же в конкретных эпизодах этого матча арбитр, с моей точки зрения, действовал несправедливо, а потому — неверно, вопреки возлагаемым на него функциям блюстителя футбольных законов.

Как бы там ни было, в те минуты мы должны были думать прежде всего о самой встрече. Мы вели — 1:0, играть оставалось еще полчаса, Удастся ли сохранить победный счет в ослабленном составе? Рассчитывать на большее теперь мы не могли. Играть без одного футболиста исключительно трудно само по себе. Тем более когда поле покидает полезный, работоспособный, ключевой игрок. Не повлияет ли чрезмерно строгое (с нашей точки зрения, неоправданное) решение арбитра дне только на дальнейший ход поединка, но и на результат? Не закроет ли нам путь к осуществлению близкой цели (выходу в финал), реальность которой уже становилась совершенно очевидной?

Об этом же думал и Поллак, покидавший поле. Все остальное (и прежде всего то, что удаление больше не позволит Бобби выступать на нынешнем первенстве Европы) дошло до него позднее. Хотел же он в тот момент одного: чтобы нас его удаление не подкосило, а, наоборот, укрепило. Подумал: если есть правда на свете, ребята выдержат и перевес сохранят…

Мы выдержали (точнее говоря, взяли себя в руки). Игра в ослабленном составе сказалась на нашем атакующем потенциале, но сзади и в середине поля мы по-прежнему действовали гибко и уверенно. Соперникам не удалось поставить нас в тупик, плотно прижать к воротам. Не создали они практически ни одного опасного момента. Я чувствовал, какой нагрузкой оборачивается такая игра на нервную систему, сколь большую (может быть, даже решающую) роль играли в том матче нервы и вообще психологическая подготовка. Чувствовал себя в форме, знал, что голландцам непросто будет поразить наши ворота, если только не случится нечто непредвиденное. К счастью для команды, удаление Поллака таким поворотным моментом не стало…

Очень скоро после первого удара судьбы, с которым мы, в общем-то, справились, нас постигло новое несчастье. Как я и опасался, — роковое. Это случилось на 73-й минуте.

Светловолосый голландский нападающий Геелс, вышедший играть во втором тайме, сделал с правого фланга прострельную передачу к нашим воротам. Туда устремились два форварда сборной Голландии, но ближе всех к мячу находился Ондруш. Он должен был отыграть мяч буквально у них из-под носа. И совершенно правильно решил отправить его на угловой. Он уже набрал скорость, и ему ничего не стоило выйти чуть вперед и послать мяч в безопасное место подъемом — самым надежным, десятки раз проверенным и оправдавшим себя способом. Но он сыграл неудачно— попал по мячу не серединой подъема, а голенью. В таких случаях прогнозировать отскок мяча невозможно. Срезавшись (весьма сильно) и задев перекладину, мяч отскочил, попал в мою левую щеку, а от нее — в ворота!

Ну, что поделаешь! Вели игру, отражали все попытки соперника прорвать оборону, но… сами помогли голландцам «распечатать» наши ворота! Выравняли соотношение мячей автоголом! Не повезло, к тому же, именно Ондрушу, который, на мой взгляд, был лучшим на поле (именно он забил и наш гол). Суждено ему, что ли, забивать и за свою и за соперничающую команды?

Меня внезапно охватил сильный озноб. Дождь не прекращался в течение всего матча. Я промок до нитки. Подпрыгивал, делал другие упражнения в попытке разогреться, но все это помогало мало. Товарищи по команде тоже промокли и тоже дрожали от холода, хотя, конечно, не могли жаловаться на неподвижность. Остаток второго тайма дался мне тяжело. Я весь закоченел, как никогда. Казалось, еще чуть-чуть — не выдержу. Но каждый раз случалось нечто не дававшее раскиснуть. За шесть минут до конца с большого расстояния по моим воротам пробил Сурбиер. Мяч прошел рядом со штангой за пределы поля. На 85-й и 86-й минутах рядом со мной оказывался Ренсенбринк, а на последней «пришлось» парировать удар Круиффа. С облегчением вздохнул, услышав финальный свисток, хотя нас «ждала» не теплая сухая раздевалка, не душ и не бассейн с подогретой водой, а только мокрая лавочка, стоявшая под дождем: согласно регламенту первенства Европы при ничейном исходе 90 минут игры матч продлевается на два дополнительных тайма по пятнадцать минут, и во время перерыва футболистам не разрешается покидать поле. За соблюдением «буквы закона» следил — с присущей ему строгостью — не менее промокший Томас. Считается, что в дополнительное время бывает много голов (игроки устали и чаще ошибаются в обороне). Я не очень верил в это. Мне представлялось, что обе команды будут, скорее, вести себя осторожно, чтобы не пропустить мяч, и дожидаться выяснения отношений по пенальти. Но если кому-то все же удастся забить, это, пожалуй, и решит исход встречи. Я надеялся свои ворота отстоять…

Как и ожидалось, вначале обе команды проявляли осмотрительность: никто не пускался в атаку сломя голову, обе стороны заботились в основном о тылах. Спустя некоторое время активизировался Франтишек Веселы, которым наши тренеры заменили Модера. Это было очевидное усиление атакующих порядков. Правильно поступили наши наставники, решив использовать свой вариант на решающем отрезке матча. Чуть позднее на замену Чапковича вышел Юркемик, который умеет «пробивать» вратарей с больших дистанций. Кроме того, он — один из самых надежных наших бомбардиров — нужен был на поле и на случай серии пенальти.

Веселы готовился к финалу первенства Европы исключительно серьезно. Он был рад тому, что на склоне карьеры вернулся в ряды сборной страны, и очень этим дорожил. Перед матчем ЧССР — Голландия провел усиленную разминку, хотя знал, что в основной состав не включен и что возможного выхода на поле будет дожидаться на скамейке запасных. Но звездная минута Франты все-таки пришла! Ею стала… 114-я минута матча. Франте удалось освободиться от опеки и сделать рывок к воротам соперника. Навстречу бросились защитники и помешали войти в штрафную. Тогда Франта, прикрыв мяч корпусом, сделал навесную передачу приближавшемуся к воротам с другого фланга Зденеку Негоде. Негода этот мяч достал и, угадав направление броска вратаря, головой «приземлил» его о противоположной стороне ворот.

До конца встречи оставалось шесть минут. Мы вели — 2:1. И хотя не было никаких признаков «смены декораций», я сверлил глазами часы, будто это могло убыстрить и без того стремительный бег времени. Но как же тягучи заключительные минуты, и даже секунды, в матчах, когда выигрыш или спасительная ничья висит на волоске, а шаткое преимущество — или равенство — в один мяч может «испариться» мгновенно — в те доли секунды, которые мяч «затрачивает» на путь в сетку защищаемых ворот!.. На циферблате не было стрелок. Время показывали светящиеся цифры. Несколько минут после гола Негоды наверняка показались мне самыми длинными в жизни.

А за две минуты до спасительного для нас финального свистка точный пас вразрез защиты, выбегавшей вперед (чтобы создать искусственный офсайд), получил Франтишек Веселы. Оказавшись один на один с вратарем, он финтом уложил голкипера, а затем пере» прыгнул через него — чтобы тот не уцепился за ногу. И хотя за такой «прием» стража ворот последовал бы верный пенальти, Франта решил действовать наверняка и протолкнул мяч в пустые ворота. Его руки взметнулись вверх еще до того, как мяч пересек линию. Только теперь и я почувствовал облегчение.

Кто будет последним соперником!

Трудно описать, как выглядели мы по окончании матча. Вероятно, напоминали водяных после ночной смены. Почти никому не хотелось говорить. Паненка сказал мне, что столько не пробегал, возможно, и за десять матчей на первенство лиги. Я тоже порядком устал, хотя мне и не пришлось расходовать столько физических сил, сколько товарищам в поле. Ныла голова. Кто-то во время игры стукнул по подбородку, но в горячке борьбы не удалось заметить даже, кто и когда. Позднее друзья в Праге рассказывали, что в конце матча югославское телевидение показало меня несколько раз крупным планом и что внешне я держался вполне спокойно. Возможно. Но за спокойной внешностью нередко скрывается огромное внутреннее напряжение, благодаря которому мы, вратари, сохраняем собранность и постоянно бываем начеку. Чем драматичнее складывается матч, тем труднее потом расслабиться. А эта встреча оказалась такой напряженной, что стоила нескольких «простых», вместе взятых.

Соседом по номеру в гостинице был Паненка. Оба мы мечтали об одном — поскорее добраться до постелей. Мы были обязаны спать, ибо нам «нужнее воздуха» требовался отдых. Но как заснуть, если перед глазами продолжал стоять этот волнующий поединок?

На следующий день перебрались в Белград, где в воскресенье предстоял финал. Соперника в борьбе за титул европейского чемпиона мы еще не знали. Вечером ждали начала телерепортажа о втором полуфинальном матче — между командами Югославии и ФРГ.

Мы поселились не в шумном Белграде, а в тихом Нови-Саде. Точнее говоря, в крепости Варадин, возвышающейся над полноводным Дунаем. В прошлом это была единственная крепость, так и не покоренная турками. Теперь она превращена в удобную гостиницу. Крепость пришлась нам по душе: мы тоже предпочитали остаться непокоренными, хотя речь шла уже не о турках. Югославы относились к нам не только исключительно гостеприимно, но и с нескрываемыми симпатиями. С самого начала завершающего этапа турнира им хотелось видеть «славянский финал». Наполовину их желание мы уже выполнили.

Чтобы мы не смотрели второй полуфинальный матч просто как зрители, а постоянно помнили, что следим за будущими соперниками, Ежек вручил каждому из нас бумагу с карандашом и дал задание пристально наблюдать за конкретными игроками. Я «отвечал» за Зеппа Майера, Венцель — за югославского голкипера Петровича. Майер — отличный вратарь. Я всегда признавал его мастерство. В конце концов, это вратарь чемпионов мира и Европы, к тому же голкипер, выступающий за мюнхенскую «Баварию» — троекратного победителя соревнований на Кубок европейских чемпионов. Нужно ли еще что-либо добавлять к сказанному? Для себя я не делал никаких заметок. Задание тренера понял так, что, лучше раз увидев, чем сто раз услышав, мы должны попытаться прийти к каким-то выводам, важным для реализации нашего плана на игру, а главное, необходимых для успешных действий наших нападающих.

Я обратил внимание, что мы с Майером по-разному вводим мяч в игру: он недалеко, за штрафную; редко выбивает мяч ногой за среднюю линию. Я же стараюсь (и этого всегда требует от меня Ежек) адресовать мяч свободному партнеру как можно дальние от своих ворот и таким образом начинать быструю Контратаку. Это подразумевает, конечно, тесное взаимодействие и с игроками атакующих линий, а не только с защитниками. Футболисты ФРГ — сторонники другой тактики. У истоков атаки они чаще всего ставят Беккенбауэра, играющего, как правило, в глубине поля. На ленточке Майер казался мне безупречным. У него великолепная реакция и кошачья ловкость. Таких вратарей мы называем «гуттаперчевыми». Но я не Назвал бы сильнейшей его особенностью игру на выходах» В Остальном это спокойный и невозмутимый спортсмен, одинаково уверенно защищающий ворота независимо от того, какие цифры на табло — 0:0 или 0:2. В этом я мог убедиться, поскольку очень быстро в воротах Майера побывало два мяча, в то время как Норота соперника оставались нераспечатанными.

Кстати, что нас больше всего привлекло в матче, так это быстрота, с которой югославы повели со счетом 2:0, и… легкомысленное отношение их к своему преимуществу. Думаю, что они могли забить и больше, если бы не переоценили достигнутый перевес и не стали бы играть, быстро добившись его, на публику. С моей точки зрения, нашей команде присуща более жесткая тактическая дисциплина. И окажись мы в подобной ситуации, уверен: сумели бы удержать преимущество. Давление западногерманской команды во втором тайме было исключительно сильным и продолжительным. Я всегда ценил особенности игры футболистов ФРГ: волю к победе; упорство; ярко выраженные коллективные действия, действительно напоминающие (по четкости) работу хорошо отлаженной и смазанной сложной машины. Такая манера игры, дополненная в ключевых моментах точными действиями отдельных футболистов, позволила им одолеть всех соперников на последнем чемпионате мира. Вот и здесь в конце концов сумела сборная ФРГ изменить ход событий и выиграть проигранный было матч!

Атмосфера перед финальной встречей

К заключительному матчу специально не готовились. В четверг и пятницу по расписанию была лишь индивидуальная тренировка, напоминавшая скорее разминку. Только в субботу состоялась нормальная тренировка, привычная для нас по матчам в лиге. А в воскресенье, в день матча, тренеры освободили нас даже от традиционной разминки, решив сберечь наши силы.

Они поступили разумно, отнеслись к нам с пониманием. Положились на нас, сказав, что, если мы на что-то способны — проявим себя в главном матче; если же нет — то за оставшиеся два-три дня все равно ничему не научимся. Позади остался длинный, напряженный весенний круг национального клубного первенства, потребовавший огромных сил. Кроме того, мы почти выложились в 120-минутной полуфинальной встрече. Перед финальным матчем вопрос упирался, скорее, в то, успеем ли мы в достаточной степени отдохнуть, чтобы дать бой противнику. Те же проблемы решал и наш соперник.

Правда, полуфинал футболисты ФРГ провели не на мокром и скользком газоне, но зато днем позже. Стало быть, отдыхать им пришлось на сутки меньше, однако не надо было переезжать в другой город. Таким образом, в целом можно было говорить о равенстве наших шансов. Руководители западногерманской команды незадолго до начала матча даже выступили с предложением: в случае ничейного исхода (и в дополнительное время) не проводить через день повторный финал, а выявить команду-чемпиона серией пенальти. Всесторонне взвесив это предложение, наши тренеры дали согласие. Тренер сборной ФРГ Гельмут Шён сказал после матча:

— Если бы мы провели еще одну встречу, игроков с поля пришлось бы уносить на носилках.

Ежек частично разделил точку зрения коллеги:

— На игре неизбежно отразится то обстоятельство, что обе команды отдали слишком много сил полуфиналу.

Вероятно, единственным, кто по крайней мере немного надеялся на повторную встречу, был Поллак. После его удаления с поля в полуфинале дисциплинарная комиссия УЕФА запретила Бобби участие в ближайшем соревновании на уровне сборных. Это было, вероятно, самое мягкое наказание (обычно за удаление дисквалифицируют на два или даже три матча): строгие блюстители нравов собственными глазами видели, что особо винить Поллака было не за что, и понимали, что судья проявил к нарушителю чрезмерную суровость.

Бобби ходил с печальным выражением лица. Мы его понимали, но больше всего по этой причине ломали голову тренеры. Они хорошо знали возможности западногерманской сборной и сознавали: речь пойдет о поединке с упорным, сильным противником, для чего был позарез нужен работоспособный, неутомимый футболист типа Поллака. Мы, игроки, тоже понимали сложность предстоявшего испытания. В последние годы наши футбольные контакты с ФРГ были весьма тесными. Правда, на уровне сборных встречались не часто, но клубные команды выясняли отношения не единожды. Все команды ФРГ играют жестко, с полной отдачей сил, умеют оказать на противника сильное давление. Отсутствие Поллака компенсировалось тремя отличными игроками средней линии — Паненкой, Модером и Добившем.

И все же наши тренеры мудрили: кем и как заменить Бобби? Взвешивали возможность подключения к тройке нападающих Галлиса — с поручением ему, как и в Киеве, определенных оборонительных функций в противодействии ряду футболистов ФРГ, выполняющих диспетчерские обязанности в середине поля. Но у Галлиса, выступавшего в Киеве в непривычной роли, игра не особенно клеилась. В другом варианте подобная задача возлагалась на другого игрока — одного из тех, кто прибывал сюда в качестве запасных. Футболисты это были, конечно, неплохие, но в таком важном матче тренеры предпочитают более опытных и надежных, уже выступавших в рядах сборной и сыгранных с партнерами.

Думаю, если бы речь шла не о финале, а о менее ответственной встрече — «за очки» (скажем, в отборочных группах), то тренеры, пожалуй, поступили бы осмотрительнее: укрепили бы среднюю линию. На этот раз они, однако, решили избрать атакующий вариант и вместо Поллака отрядили в команду нападающего — на острие атаки, в состав выдвинутой тройки. В этой роли мог бы выступить Франтишек Веселы, показавший хорошую игру в дополнительные полчаса полуфинала. Но тогда был бы перебор (два вместо одного) правофланговых. А Масны и Веселы по тактическим особенностям — ярко выраженные края. На Франтишека тренеры рассчитывали и как на игрока, которого можно ввести в качестве резерва в неблагоприятной ситуации. Они берегли его как секретное оружие (правда, уже пущенное в ход и удачно сработавшее в игре с голландцами). Выбор тогда пал на Швеглика — футболиста юркого, с «нюхом на голы» и уже проведшего ряд матчей за сборную. Пара Швеглик — Масны являет собой сыгранный дуэт. К тому же Швеглик знает большинство партнеров не только по сборной, а и по клубу. Но главными доводами в пользу включения в состав именно Швеглика оставались его отличное умение ориентироваться на подступах к воротам соперника и способность оказываться в самые подходящие моменты там, откуда можно забивать голы.

Кое-кому это решение перед матчем показалось слишком смелым, но доводов в его пользу (исходя из разных предпосылок) обнаруживалось гораздо больше, чем опасений. Мы собираемся играть в наступательной манере не для того, чтобы просто «выжить», а для того, чтобы выиграть. А выигрывает тот, кто больше забивает, чем пропускает. Истина, в футболе столь же простая, сколь и мудрая.

Кроме того, тренеры обращали наше внимание на выводы, которые следовало сделать из полуфинального матча Югославия — ФРГ: не играть на удержание счета, если удастся выйти вперед; действовать гибко и не упускать ни единой возможности для атаки. Не знаю, насколько сами они верили в то, что чемпионы мира и Европы еще раз дадут возможность застать их врасплох и «разрешат» сопернику в самом начале игры забить два безответных гола. Я предполагал, что вначале игра будет носить затяжной, осторожный характер, а соперники — строить расчеты на взаимные ошибки и что лед тронется только «под занавес», когда обе стороны раскроют карты, когда скажется чье-то преимущество в физической и психологической подготовке.

В полуфинальном матче ФРГ — Югославия наши наставники внимательно следили за новичком западногерманской сборной, игравшим в центре нападения и заменявшим мастера концовки — Герда Мюллера. Дебют новичка оказался более удачным: выйдя на поле только во второй половине встречи, он при счете 1:2 не только выравнял положение сторон, а и забил (в дополнительное время) еще два мяча. Так вторым финалистом (и нашим соперником номер один) в борьбе за главные трофеи первенства Европы стала сборная ФРГ. По стечению обстоятельств, новичок, так ярко и удачливо себя проявивший «с первого захода», тоже носил фамилию Мюллер. На своего однофамильца главного снайпера сборной ФРГ и «Баварии» (Мюнхен) — Герда Мюллера походил и манерой игры и… результативностью. «Новому» Мюллеру наши тренеры дали высокую оценку и видели в нем большую, если не главную, опасность в финальной игре. Несмотря на то что «Мюллер-2» пока еще был известен куда меньше, чем Блохин или Круифф, решили опекать его так же плотно и таким же способом, как опекали Блохина и Круиффа, то есть комбинацией персональной и зонной защит.

Атмосфера перед встречей была ужасной. Тренеры повторяли то, о чем каждый из нас не должен забывать и без дополнительных напоминаний. Я обратил внимание, что Ежек говорил одно и то же по три раза. И каждый раз казалось, что первым об этом забывает он сам — он, который в жизни (по крайней мере футбольной) не забывал ничего. Венглош старался снять напряжение у отдельных игроков, но не исключено, что и сам нуждался в успокоении. Между тем «свирепствовал» наш комик — массажист Ружичка, в руках которого горела работа, а в голове рождалась идея за идеей. Доктор Кундрат, специалист по утешительным беседам, внушал нам, что мы легко справимся с предстоящим, но у самого тряслись руки.

Я держался в стороне от общей суеты. Мне в таких случаях всего важнее покой и сосредоточенность (волнений и без того хватает). Спасение искал, как обычно, в привычных, ставших стереотипными приготовлениях: сначала не спеша и тщательно натирал ревмозином лодыжки и оба ахилловых сухожилия; затем доходила очередь до икр и бедер; потом надевал кеды — еще не бутсы — и делал несколько стоек на носках и приседаний, пробовал отталкиваться и прыгать. Все по обычному, давно заведенному мною порядку.

Но на сей раз покойствие что-то не приходило. Я испытывал непривычное волнение, быть может, большее, чем в 1966 году на «Уэмбли». Тогда все сложилось удачно, и тоже в матче с чемпионами мира. Только в тот раз — в товарищеском. А сейчас — спор в борьбе за высшую ступеньку в табели о рангах европейского футбола. Не один год вынашивал я честолюбивые планы, а потом, когда стало казаться, что «сон» уже не станет явью, мечтал об этом еще более страстно. И вот теперь, на склоне карьеры голкипера, я все же близок к цели.

Ежек ворвался в раздевалку как ураган, не скрывая уже ни тревог, ни волнений:

— Майер пошел разминаться. Пора и тебе.

Сначала я даже не вник в смысл им сказанного. Я знал, что Майер перед матчем любит основательно размяться в воротах. Дает себе порядочную нагрузку — по сути дела, устраивает легкую тренировку. Разогревается, пока не почувствует усталость, затем утирается полотенцем, снова проводит легкую разминку — и только после этого ощущает себя готовым к матчу. Я готовлюсь иначе: разминаюсь налегке, с мячом работаю недолго, в каждом из известных мне приемов тренируюсь немного. Но каждый элемент — с полной концентрацией внимания. Приказываю себе: стоять как следует с первых минут матча, а не втягиваться в игру с середины. Не понимал, почему мне следовало отказаться от выработанной привычки именно сегодня, но Ежек, волнуясь, объяснил ситуацию: он усматривал определенный психологический ход тренера Шёна, который, по мнению Ежека, отправил Майера на поле не просто так, а чтобы внушить нашим бомбардирам удручающую мысль о его непробиваемости.

— Отправляйся вслед за ним и покажи, что и ты не лыком шит! — приказал мне Ежек. Не испытывая особого энтузиазма, я все же видел, что наставник возлагает на меня в этом плане большие надежды. Волнуемся не только мы, футболисты. Каждый матч — настоящее испытание и для тренеров. Сколько было размышлений, рассуждений, комбинаций! Сколько отдано времени и сил, чтобы составить сборную, привести ее, наконец, сюда. По сути дела, им тоже выпал уникальный шанс. Им, может быть, прежде всего.

На поле между тем проходил яркий фольклорный спектакль. У обоих ворот кружились танцоры в национальных костюмах. Майера не пропустили вообще. Наших тоже едва не оставили за бортом, когда мы, как обычно, отправились ознакомиться с полем, опробовать покрытие, чтобы выбрать наиболее подходящие шипы для бутс, а мне — соответствующие перчатки. Майеру пришлось готовиться к игре на соседнем тренировочном поле, а нам не было нужды отвечать на этот выпад. Я готовился к матчу, как обычно, и с таким расчетом, чтобы закончить приготовления как можно ближе к моменту, когда мы должны выбегать на газон. Костюмированное представление тем временем закончилось, и на стадионе воцарилась истинно футбольная атмосфера. Обстановка большого матча, какая и должна быть на финальном состязании за звание чемпиона Европы. Югославские болельщики предпочли бы, конечно, увидеть на газоне сборную своей страны. Их надежда на «славянский финал» сбылась всего наполовину. Но не мы оставили за бортом их превозносившихся (одними) и проклинавшихся (другими) любимцев. Это сделали наши сегодняшние соперники по финалу. Нам же югославская публика отвела роль «мстителей». С самого начала сидевшие на трибунах болели за нас. Это радовало и поднимало дух. В Белграде мы играли почти как дома.

Финальная драма — пока без концовки

Соперники появились в составе, который мы и предполагали увидеть: Майер — Фогте, Беккенбауэр, Шварценбек, Дитц — Виммер, Бонхоф, Беер — Хёнесс, Д. Мюллер, Хёльценбайн. Костяк команды составляли игроки той сборной, которая два года назад завоевала титул чемпионов мира, а еще двумя годами раньше стала чемпионом Европы.

В начале матча игра носила куда более осторожный характер по сравнению с полуфинальной. Совершенно очевидно, что западногерманские футболисты видели в нас достойных соперников и хотели выявить наши сильные места. Обе команды старались закрыть всех соперников и контролировать всю игровую площадь. Это требует большой работы без мяча и высокой тактической дисциплины, но главное — предельного внимания. Это — выжидание ошибки, шанса на атаку, который может выпасть на какой-то миг. Его-то и нужно увидеть, что называется — «поймать», моментально принять решение и быстро реализовать.

Мы первыми отважились на это. Пример подал на 9-й минуте Пиварник — наш правый защитник, который после вынужденного перерыва (из-за травмы) вновь обрел отличную форму. Крайние защитники в современном футболе имеют обычно наилучшую возможность начинать атакующие действия, так как «их» пространство (вдоль боковой линии) наиболее свободно. Пиварник знает в этом толк. Его блестящая способность видеть расстановку своих и «чужих» позволяет почти безошибочно выбирать нужный момент для решительных действий. Он быстро предпринял затяжной рывок — оборона соперника этот рывок просмотрела — и оказался почти на лицевой линии. Только тогда к нему бросились навстречу. Но как опытный игрок, всегда имеющий в арсенале не один способ выполнения атакующей передачи, Пиварник поступил мудро: навесил. В такие минуты в штрафной много перемещений, иногда приводящих к настоящей толчее. Майер не стал выжидать и пошел на перехват. Отбил мяч кулаками (впрочем, недалеко).

С другой стороны к штрафной рвался Гёг. Все наши были прикрыты, и он принял единственно правильное решение: пробить по воротам. Удер получился мощный и точный. Майер отбил мяч с огромным трудом. И сразу «заварилась каша». Мы, голкиперы, всегда в такой обстановке чувствуем себя не в своей тарелке. Кто овладеет отраженным мячом, зависит от ловкости, но в известной мере и от случая. Чаще всего мяч в этой сумятице в ворота не влетает. Обороняющимся достаточно любым способом отбить его подальше, в то время как атакующей стороне необходимо направить мяч в конкретное место.

В тот момент ближе всех к мячу оказался Негода. Он находился в непосредственной близости от ворот, хотя и под острым углом к ним. Но и с этой точки поразить ворота можно. Майер быстро занял позицию против Негоды. Тот заметил, что, хотя он и в выгодном положении, партнеры все же вот-вот займут еще более удобную позицию, и откинул мяч низом назад наискосок, поперек штрафной площади. Туда ворвался Ондруш, однако до мяча не дотянулся. Но, может быть, и к лучшему: из-за его спины выскочил оказавшийся в это мгновение совершенно свободным Швеглик. Верный шанс он использовал четко: низом (точности ради) «щечкой» поразил открытый угол ворот Майера.

Соперники взвинтили темп, заиграли с еще большим упорством. На 20-й минуте им представилась, вероятно, наилучшая за всю встречу возможность для взятия наших ворот. Они переключили внимание стопперов нашей команды на правый фланг, а тем временем слева на ударную позицию вышел Хёльценбайн.

Овладел мячом в штрафной, примерно на полпути между границей ее и вратарской. Располагал временем обработать мяч и нанести прицельный удар. Нападающий, как и вратарь, хорошо знает, какое место в воротах, «с точки зрения» данной позиции, наиболее уязвимо. Дальним от вратаря угол, поскольку голкипер должен выбрать точку на прямой, соединяющей игрока и мяч. Это те самые мгновения, когда я весь как натянутая струна и когда все зависит от моей реакции. Но я не могу действовать до того, как «выстрелит» нападающий (иначе дам ему возможность изменить решение, пробить с подсечкой и беспрепятственно направить мяч в сетку: лежачий вратарь в таких случаях себе вряд ли чем сможет помочь). Позднее, просматривая видеозапись, удалось установить, что среагировал я уже в момент удара. Это и был мой единственный шанс. Я прыгнул (мяч шел верхом, под перекладину, почти в «девятку»), вложив в прыжок все силы, и вытянул в направлении мяча ближнюю к нему — правую — руку. Почувствовал, что достал до мяча кончиками пальцев («чиркнул»). Сыграли роль какие-то сантиметры (а быть может, и миллиметры)! И уже в падении, прежде чем коснуться земли и прежде чем облегченно вздохнула публика, я понял: удалось «вытащить» мяч из-под перекладины и перевести его на угловой…

На 26-й минуте мы получили право на штрафной за то, что Гёга, совершившего отличный рейд, остановили недозволенным приемом. Бил Паненка, но соперники были начеку и возвели на пути мяча непробиваемую «стенку». Мяч от нее отскочил к Добиашу, который приближался к линии штрафной слева. Карел не мудрствовал лукаво. Бить ему не мешали («стенка» вбирает много игроков, а остальные заняты опекой форвардов, находящихся на опасных рубежах), и он был точен. Мяч влетел в нижний левый угол ворот. Майер видел полет мяча, бросился в нужный угол, но мяч не достал.

Итак, 2:0! «Столько же вели югославы! — пронеслось в мозгу молнией. — Но мы забили эти два мяча быстрее». Такое не проходит бесследно для противника. Тут же поймал себя на мысли: «Лишь бы нам не расслабиться…» А через минуту мы даже могли увеличить счет (снова точно так же, как югославы в полуфинале!): Масны получил пас на скорости, ушел от сторожа и вышел с глазу на глаз с Майером. Тот выбежал навстречу, чтобы сократить угол обстрела. Бела, однако, рассчитывал на это и предпринял решающий шаг раньше Майера. Пробил мимо голкипера, но и… мимо ворот — мяч прошел рядом со штангой, но все же за пределы поля!

Могло быть 3:0, но через минуту табло показывало… 2:1. На 30-й минуте по правому флангу проник в наш глубокий тыл вездесущий Хёнесс. Наши дежурили рядом. Он, однако, не мешкая, навесил мяч в сторону ворот. А на другом фланге на какое-то мгновение остался без присмотра Мюллер. В тот момент я прикрывал левый угол ворот, находясь с мячом против Хёнесса. Только мяч стал опускаться к Мюллеру на позицию ближе к моей правой штанге, я метнулся туда. Мюллер готовился принять полувысокий мяч. Разумеется, он мог его обработать, создать условия для удара. Но на это ушли бы драгоценные секунды — те самые, за которые к нему подоспел бы кто-нибудь из наших и отбил бы мяч на угловой. Да и я успел бы переместиться (а может быть, и броситься форварду в ноги). Но уже по тому, как Мюллер готовился к приему мяча, я видел — он церемониться не станет: встал боком к воротам, перенес вес тела на левую ногу и сделал маховое движение правой, чтобы послать в ворота полувысокий мяч, не дожидаясь его приземления. Удар с лёта сложен и сопряжен с риском: мяч может уйти на свободный рядом со штангой или вообще улететь к черту на кулички — заранее никогда не угадаешь. Но в данном случае удар был и достаточно прицельным. Мюллер не стал бить изо всех сил, а спокойно направил мяч в правый угол, который я еще не прикрыл.

До конца первого тайма ни одной из команд голевых ситуаций больше создать не удалось. В перерыве в раздевалке тренеры внушали нам, чтобы мы не повторили «югославскую ошибку» и не играли на удержание достигнутого перевеса. Конечно, счет 2:1 нас бы устроил. Но наши тренеры понимали, что в раздевалке соперника без сомнения разрабатывают наступательные планы. Играть на удержание счета означало бы добровольную уступку инициативы. А позволить сопернику оказывать давление — значит рано или поздно пропустить гол. Возможно, нам внушали и другие мысли, но главной была первая.

Во второй половине игры в сборной ФРГ Флое заменил одного из трех игроков средней линии — Виммера. И сразу же мне представилась возможность узнать, с какой главной целью была сделана такая замена: Флое отлично бьет с дальних дистанций.

…Он пробил неожиданно. Удар вышел коварный — такой, после которого мяч опускается перед голкипером с отскоком. Западногерманская команда умеет мобилизовать все резервы, собраться на решающий штурм. Каждый вступает в единоборство, даже если оно кажется заведомо проигранным. Вперед рвутся и защитники, но шансы они ищут главным образом на флангах, где оборона соперника не так насыщенна. Сплошь и рядом на нашего крайнего защитника выходили по два соперника (за нападающим шел по следу игрок обороны).

Я отрабатывал (и, безусловно, не один) столь горячую смену, какой не припомню. Расслабляться и упускать из виду комбинации соперника не имел права. Следовало постоянно разгадывать их. Я находился на пределе нервного напряжения, ибо то и дело возникали ситуации, когда трудно определять, откуда грозит наибольшая опасность. По мере приближения встречи к завершению западногерманская команда наращивала натиск. Мои ворота обстреливал даже задний защитник Шварценбек, а на острие атаки оказывался «сам» Беккенбауэр, чего мы не видели со времен его футбольной юности! Во время одного из проходов Беккенбауэр проник по левому краю в штрафную. Добиаш бросился ему наперерез и в подкате (прием, рискованный с точки зрения судейства) выбил у него мяч. Беккенбауэр упал, раздалась трель судейского свистка. Попахивало пенальти. Но судья из Италии Гонелла был точен предельно: его свисток лишь фиксировал, что мяч пересек боковую линию. Беккенбауэр поднялся и только справился у судьи в отношении пенальти. Он просто принял к сведению, что пенальти не будет. Ни он, ни партнеры не выражали протест по поводу решения арбитра.

Но не исключено, что этот эпизод все же вышел нам боком. Сложилось впечатление, что на последних минутах матча арбитр судил, мысленно казня себя за нерешительность с назначением пенальти в наши ворота. Нет сомнения: он был уверен в правильности своего решения. Но ему было отнюдь не безразлично, поступит ли на него жалоба от чемпионов мира. Случись такое — и в газетах его стали бы упрекать за то, что он повлиял на результат и отнял победу у команды, ее заслужившей. Такие настроения возникают очень быстро и так же быстро могут перерасти в кампанию, чреватую большими неприятностями.

Вновь повторю: я, возможно, ошибаюсь, но мне показалось, что под самый занавес матча судья назначил в наши ворота штрафной в ходе одного из жестких единоборств, хотя до этого на подобные эпизоды не обращал внимания. А когда мы этот штрафной отбили, назначил у наших ворот угловой, хотя последним мяча коснулся не наш игрок.

Мы знали, что нас от титула чемпионов Европы отделяло совсем немного. В моей штрафной скопились все игроки обеих команд, за исключением голкипера Майера. И все же, невзирая на столпотворение, на мяч, посланный верхом в самое пекло, выскочили только двое: Хёльценбайн и я. Я был ближе к мячу и шел к нему грудью. Когда уже оттолкнулся, туда же прыгнул и Хёльценбайн. Он летел на меня спиной и в воздухе толкнул меня. Несильно, но достаточно для того, чтобы оттеснить меня от мяча. Но и соперник не смог обработать мяч. Произошло, однако, то, что в такие минуты хотя и с малой вероятностью, но все же случается: мяч задел его затылок и… влетел в ворота!

Я лежал, переводя дух после толчка Хёльценбайна в живот. Весьма вероятно, что судья в сутолоке у ворот этого нарушения не видел. Но сами подумайте: неужели в ту минуту и при таком счете он стал бы фиксировать нападение на вратаря, а гол не засчитал? Я знал, что он этого не сделает. Сразу вслед за розыгрышем мяча в центре поля свисток арбитра возвестил, что время игры истекло. От титула чемпионов Европы нас действительно отделяли секунды!

В считанные мгновения я перебрал в уме с десяток способов, какими можно было бы отбить мяч, поданный с угла: наши могли опередить Хёльценбайна в прыжке; я мог прыгнуть чуточку позднее и таранить его; кто-то мог прыгнуть и одновременно с ним и не позволить меня атаковать… В том матче мы стандартно справились не с одним угловым ударом. И вот стряслось же такое! Но переиграть ситуацию в футболе невозможно. После драки кулаками не машут. И надо же было попасть в такую переделку именно в матче, жизненно важном для меня, к тому же на последних секундах!.. Все шло как по маслу — и вот, пожалуйста!..

Теперь я описываю случившееся, но в тот момент на меня обрушилась лавина смешанных чувств. Тотчас прогнал нахлынувшие мысли; игра не кончилась. Видел, что теперь радостью охвачены соперники. Поднялся. Весь хаос переживаний слился в сознание того, что нас ждет хорошенькая нервотрепка!

Победителя выявят пенальти!

Это первенство Европы, вероятно, войдет в историю как одно из самых драматичных и напряженных: ни один из его матчей не закончился в узаконенное игровое время. Во всех развязка наступала в дополнительных таймах…

В перерыве я сидел на скамейке запасных, постаравшись, по возможности, отключиться от происходившего. У тренеров не было нужды делать мне замечания, а я, чтобы не размагнититься, предпочитал не вступать ни в какие разговоры. Томительное ожидание вызывало нервное напряжение. Предпочел бы стоять в воротах.

Но дополнительное время еще только предстояло. Игра складывалась в целом так, как я и ожидал. Соперников заботила главным образом оборона своих ворот. Отказавшись от тактики силового давления, они пытались теперь контратаковать с участием двоих и ждали нашей ошибки. Но и мы играли предельно внимательно. Никто не допускал ни единого промаха. Появление на поле нашего «секретного оружия» — Франты Веселы — не стало на этот раз поворотным моментом. Впрочем, для теперешнего соперника Франта таким уж «секретным оружием» не был — футболисты ФРГ наверняка видели, сколько хлопот задал он голландцам, и поэтому следили за ним в оба.

Чувствовалось: дело кончится пенальти. К тому оно и подошло. На трибунах и, конечно же, у телеэкранов закипели страсти. Применительно к болельщикам, это было не просто доведенное до крайности волнение — это было буквально предынфарктное состояние. Волновались и мы, правда, несколько иначе. За время краткой паузы необходимо было определить пенальтистов. И… их «последователей» — на случай, если пятью пенальти исход встречи не решится. Затем по жребию определят ворота, в которых мы будем стоять по очереди с Майером.

Я старался представить соперников мысленно: кто подойдет к одиннадцатиметровой отметке и как пробьет? Мой обычный рецепт — или, скорее, вспомогательное средство, нередко «срабатывавшее» в отношении наших, теперь было бесполезным. Я не знал, какой угол ворот больше любит тот или иной западногерманский игрок и куда, на его взгляд, удобней направлять мяч. Знал одно: они предпочитают пушечный удар техничному. Итак, буду следить за разбегом и делать бросок наугад. Даже если не дотянусь до мяча, все равно продолжу попытки угадать, в какую сторону он пойдет, ибо даже бросок, получившийся интуитивно, может поколебать уверенность очередного пенальтиста. Когда бьют одиннадцатиметровый, вратарь, сохранивший спокойствие, имеет лишь одно — психологическое — преимущество. Все остальные козыри — в ногах пенальтиста. Знал я: особых надежд у меня нет, но все же верил в предполагаемые «один к пяти» и этот единственный шанс упускать не хотел. Из толпы наших футболистов, окружавших тренера, выскочил Франта. Его категорические жесты рукой означали, что он «туда» не пойдет. Не пойдет, и все.

Я был виденным немного удивлен, поскольку на тренировке пенальти удавались Франте лучше всего. Но в то же время понимал товарища. Он вернулся в команду к концу борьбы за европейский титул, в основном составе не выступал. Был прав, когда говорил, что ответственность за успех должны в первую очередь взять на себя те, кто обеспечил победу в групповом турнире и чьей заслугой стал такой высокий взлет команды. Другими словами, те, кто выступал в стабильном основном составе. Это было логично, и, думаю, шумное поведение Франтишека объяснялось не только страхом не забить пенальти (хотя такая опасность, конечно, была, и нелегко ему потом жилось бы с мыслью о том, что он кому-то «помешал» под самый занавес, даже если бы ни от кого не слышал бы упреков). Правда, полного «освобождения» Франтишеку не дали. Он согласился пробить седьмым, если дело зайдет настолько далеко.

Тренеры, в сущности, не могут заставить игрока выполнить пенальти в приказном порядке. Не могут они и полагаться лишь на статистические данные по итогам подготовки всех и каждого. Правда, перед матчем всегда предварительно определяют, кто пойдет на одиннадцатиметровую отметку, но всегда назначают и второго, и третьего кандидатов. (А вдруг первый получит травму либо у него не всегда «пойдет» игра и он будет выбит из колеи?.. В таком случае лучше, когда его заменит тот, кто разыгрался, кто уверен в собственных силах и рвется пробить по воротам). Вот почему Ежек не назначал пенальтистов в приказном порядке, а прежде всего выяснил, кто в какой мере к этой роли готов. После матча стало известно, что в команде ФРГ попросил тренера освободить его от исполнения пенальти самый опытный — капитан сборной Беккенбауэр, для которого финал стал юбилейным, сотым, матчем за национальную команду. Его никто за отказ не упрекал — просто он не чувствовал себя в форме (вероятно, получил легкую травму).

Я подошел к месту, где сгрудились наши. Навстречу выходил Паненка. Я поинтересовался:

— Каким по счету?

— Пятым.

— Куда направишь мяч?

Тонда подмигнул. Лицо его озарилось лукавой усмешкой:

— В середину, естественно!

Я знал, на что он намекает, и невольная улыбка тронула мои губы: не так давно Тонда забил мне именно такой мяч. Это было минувшей осенью на первенстве лиги, в матче «Дуклы» с «Богемией» на ее поле при счете 0:0. Он установил мяч и разбежался без долгих размышлений. А я бросился наугад к одной из боковых стоек. Поймал всего лишь… воздух, хотя мяч от бутсы Паненки не влетел в другой угол, а вкатился в ворота точно по центру. Останься я на месте, и мяч стал бы моей легкой добычей. После матча поинтересовался, что за фокус проделал со мной этот задорный выдумщик. Но Тонда с серьезным выражением лица начал объяснять, что есть и моя заслуга в этом способе пробивания пенальти. В ту пору в журнале «Ческословенски вояк» начали печатать отрывки из моей книги. Появилась там и глава о пенальти с точки зрения вратаря. Паненка читал о футболе все, что попадалось под руку.

Мои рассуждения на эту тему привлекли его особое внимание. Он сказал, что об этом размышлял и раньше, но, по его словам, мне удалось описать поведение и действия вратаря в критической ситуации настолько правдиво и убедительно, что он решил проверить все на практике. Если вратарь на свой страх и риск бросается в ту же сторону, куда нацелился бьющий, бомбардиру не всегда удается взять верх над голкипером только за счет силы удара. Но и удар в противоположный угол далеко не всегда себя оправдывает: мяч может попасть в штангу или уйти за пределы поля. Учитывая эти обстоятельства, можно резюмировать: в воротах остается лишь одна надежная точка, которую опытный игрок может поразить всегда, — примерно то место в середине ворот, где только что стоял голкипер.

Я тогда заметил Паненке, что такой способ неплох, но не следует им злоупотреблять: стоит только нарваться на стреляного воробья, который разгадает замысел, — и заготовленный «подвох» тебя же поставит в смешное положение. Я считал и считаю наиболее надежным сильный удар в угол…

Все это пришло на память, когда в Белграде Паненка заявил, что будет пятым в серии пенальти и что пробьет по центру. Он ухмылялся, и я подумал, что парень просто шутит. Слышал «заявление» Паненки и Ежек, Но и он, вероятно, не воспринял слова форварда всерьез: промолчал. А может быть, просто не имел времени на «выступление», поскольку арбитр уже приглашал нас взяться за дело. У ворот мы встретились с Майером. Обменялись улыбками, в которых сквозила растерянность. Мы, коллеги-вратари, знали, что от нас в игре на нервах зависит очень мало. Главное действующее лицо в пенальти — бьющий: он может либо лишить голкипера надежд (если пробьет безупречно), либо помочь обрести их (когда удача отвернется от него самого).

Майер занял место в воротах первым; начинали мы. Мяч установил Бела Масны. Ему открывать серию. Это меня немного озадачило; не скажу, что он не умел реализовывать пенальти, но стабильностью не отличался (в том числе и в своем «Словане»). Но я тут же сообразил, в чем дело, — младшие коллеги обладают необходимой дерзостью, у них не задрожат коленки в матче с самым именитым соперником. А пенальти в такой напряженной ситуации, как ни говори, в первую очередь — вопрос психологический. Бела выглядел совершенно спокойным. Разбежался и точным, достаточно сильным ударом в левый угол забил наш первый мяч с одиннадцатиметрового.

Теперь в ворота отправился я, а к удару изготовился Бонхоф. Пробив точно и сильно, он не оставил мне никаких шансов. Невысокий мяч влетел в угол, противоположный тому, в который бросился я.

Из нашей группы отделился Негода — еще один (наряду с Масны) спокойный и «дерзкий» молодой человек. Он обманул Майера: сделав вид, что пробьет направо, технично послал мяч к другой штанге.

Мяч против меня устанавливал Флое — еще один канонир, не уступающий Бонхофу. Я считался с тем, что он будет полагаться на силу удара, и это убедило меня в решении прикрыть в броске одну из сторон ворот. Так и сделал, но… Ничего не вышло, поскольку я снова выбрал ошибочный угол.

Теперь к мячу подошел Ондруш. Он часто бьет пенальти и в первенстве лиги. Предпочитает острый приземный удар, как, на его взгляд, наиболее надежный. Четко реализовал замысел без тени волнения.

Очередь у соперников дошла до Бонгартца. Мама родная! Вот уж кто не бьет, а буквально стреляет!.. Так и есть. Даже целиться особенно не стал. Угадай я направление полета, все равно вряд ли бы парировал мяч. У наших следующим бил Юркемик. В ногах у Лацо заключена ужасная сила. Только прямое попадание в голкипера может сорвать его удар. Но такое сегодня почти невероятно. Во всех остальных случаях дело кончается голом. Я видел сосредоточенное лицо Юркемика. Удар удался на славу.

Когда мы менялись с Майером местами в воротах, он смущенно улыбнулся и пожал плечами. Если и дальше дело пойдет так же, серия пенальти продолжится бог знает сколько, ибо ни он, ни я пока не получили ни одного шанса.

Тем временем готовился к «попытке» Хёнесс. Он разбегался издали, и я приготовился к отражению сильного удара. Показалось, что смогу «прочесть» предстоящий удар, что мяч обязательно полетит в левый угол. Действительно, на этот раз направление удара удалось угадать. Но не буду утверждать, что поймал бы этот мяч, если бы он оказался в створе ворот. Пролетел же мяч по меньшей мере в метре над перекладиной. Я запрыгал от радости: мой шанс — один из пяти — все же представился!

Теперь все зависело от Паненки. Вот когда я обрадовался, что он захотел идти пятым: на решающий пенальти мы выставляем одного из самых надежных бомбардиров. По тому, как Тонда устанавливал мяч и прикидывал расстояние на глазок, я догадался, что у него на уме. Вспомнил его слова, произнесенные минуту назад, и сердце мое ёкнуло: «Неужели впрямь это задумал?»

В тот момент один из самых лучших снайперов, мой близкий приятель, показался мне авантюристом. Бить по центру ворот — такую штуку он мог бы выкинуть ради приятеля в матче на первенство лиги или ради того, чтобы оставить меня в дураках в споре на тренировке. Но когда речь идет о пенальти, от которого зависит судьба звания чемпионов континента, такое казалось недопустимо рискованным, просто ужасным. Он не может не знать, что это ненадежно, что надежнее всего успех гарантирует острый приземный удар в угол ворот! И ведь если бы такой удар у Паненки не получался! Он уверенно владеет этим приемом. Мне хотелось закричать: не делай этого! Но было поздно — Тонда уже разбегался. Я не мог зажмуриться. Только прикрыл веки. То, что я увидел, живо в памяти и сегодня, стоит только закрыть глаза. Паненка занес ногу для удара — Майер оттолкнулся. Тогда наш бомбардир сделал едва заметную паузу перед ударом и мяч тихо плюхнулся в ворота, войдя точно посередине.

Я бросился к Паненке, вероятно, еще до того, как мяч оказался в сетке. Злые языки утверждают, что ни разу в жизни не видели, чтобы я бегал так быстро. В тот момент я даже не подумал, что все позади, что мы — чемпионы Европы и что никто у нас титул не отнимет, Для меня существовало только то, что сделал Паненка, Тревогу сменило облегчение: все обошлось. Честное слово, не помню, какие слова я говорил ему в ту минуту, но не могу поручиться, что обошелся без таких выражений, как «негодяй» и «хулиган». Паненка весь светился от счастья и заметил:

— Ну, я же тебе говорил, что это верняк!

Когда позднее я спрашивал его, почему он не пробил сильнее (ведь Майер мог еще подняться и отразить угрозу), Тонда объяснил мне с серьезным видом:

— Абсолютно исключено. Я видел, как он бросился. Мне оставалось только попасть в ворота. Той «плюхой» — самое надежное!

Соперники первыми (не считая нас самих) поздравили нас с успехом, хотя на их лицах была написана не только усталость, но и разочарование. Толком и не знаю, как очутился я на руках у счастливых партнеров. Мы приветствовали публику, благодарили ее за поддержку. Публика приветствовала нас, а организаторы просили поторопиться в ложу на трибуне, где стоял Кубок. Меня тащили куда-то еще, к телекамере, но я сопротивлялся, боясь прозевать вручение. Мне в спешке перед камерой что-то сунули в руку — рассмотреть в деталях удалось лишь позднее. Это была золотая пластинка в бархатном футляре, с гравированной надписью: «Лучшему игроку финальных матчей первенства Европы 1976 года». Но и другим нашим футболистам чемпионат континента принес большие личные достижения. В символическую команду «всех звезд» чемпионата вошли пятеро представителей сборной ЧССР. Вот как выглядела эта команда: Виктор — Добиаш, Ондруш, Беккенбауэр, Кроль — Облак, Бонхоф, Попивода — Масны, Мюллер, Негода.

Я погрешил бы против истины, если бы сделал вид, что меня это никак не волновало. Но читатель, проследивший мою вратарскую судьбу, вероятно, поверит, если я скажу: куда более приятно сознавать, что именно нашей сборной удалось вписать еще одну страницу в летопись побед родного спорта; Я принадлежал команде, которая сумела это сделать, и в меру сил своих способствовал общему успеху.

Я всегда говорил, что у голкипера в футболе — особая роль и что он по сути не футболист. Такая мысль приходила чаще всего в минуты, когда партнеры отдавали все силы в поле, а я «стоял» и ничем не мог повлиять на их игру. Со временем футбольная (точнее — вратарская) жизнь убедила меня: самое важное, что может дать команде страж ее ворот, — спокойствие за тылы, ощущение того, что она может положиться на игрока с «единицей» на спине.

Теперь я знаю и то, что больше всего радует голкипера: сознание, что ты выступаешь за хорошую команду.

Август 1976 года

Эпилог

Произошло это гораздо раньше, чем я предполагал.

Спустя три месяца после финала чемпионата Европы, накануне матча чемпионата лиги со «Спартой» — 3 сентября 1976 года во время послеобеденной тренировки на «Юлиске» после броска за мячом, коснувшись земли, я должен был сделать переворот. Это был обыкновенный прием, применяемый вратарем несчетное число раз. У меня он давно отработан, с ним я имею дело практически каждый день. Знаю твердо: выполняя его, следует постараться укрыть корпусом голову так, чтобы защитить ее от бутс и соперников и партнеров. В момент падения почувствовал где-то за шеей легкий «укус» или что-то похожее на укол шипом. Чтобы успокоить боль, сделал несколько круговых движений. Особого значения этой «мелочи» не придал. Вечером прогрел больное место и попросил сделать массаж. Когда я засыпал, ничто уже не беспокоило.

Около трех часов ночи проснулся от резкой боли, отдававшей в лопатку, в мышцы руки и даже в пальцы — указательный и средний. Они теперь едва сгибались. И вновь травма — на левой руке, той, на которой с детства изуродован мизинец. На этой руке у меня осталось всего два «нормальных» пальца — большой и безымянный. Не очень-то много для вратаря!.. О том, какую боль я испытывал, узнал лишь потом, когда проснулся сосед по номеру — массажист Гонза Ворован, спросивший испуганно, что со мной случилось.

Он сообщил, что я разговаривал во сне и пару раз даже кричал. Сделал мне массаж, но рано утром я вынужден был отправиться в стршешовицкую больницу, к специалисту по невралгическим заболеваниям. Беглый осмотр оказался достаточным, чтобы точно зафиксировать смещение хрящика в шейных позвонках. Сделали болеутоляющий укол, после которого стало полегче. Врачи предполагали, что я полежу в больнице, пока не будет поставлен более точный диагноз и назначено лечение. По стечению обстоятельств, там же лежал мой коллега — вратарь «Дуклы» Ярослав Нетоличка. У него — температура (почти 39). Наш третий вратарь — недавно зачисленный в команду Мачек — приступил к несению воинской службы, но в данный момент в команде его не было. Между тем во второй половине дня предстоял матч со «Спартой» на «Летне». Меня никто не принуждал, никто не уговаривал. Это было мое место в «Дукле», а в тот момент мне казалось, что дела у меня не так уж плохи. Да и никто, вероятно, не думал иначе. Решил для себя: выступлю.

…Эта встреча не изгладится из памяти никогда. Мы вели — 1:0, но уступили — 1:2. Когда игра откатывалась от моих ворот и я мог немного расслабиться, испытывал такую боль, что перед глазами возникали круги, а рев трибун стоял в ушах, словно пропущенный через усилитель. Я был вынужден протирать глаза, усилием воли приглушать гул в ушах, чтобы не упускать из виду мяч и внимательно следить за игрой.

С того дня почти два месяца мучила бессонница. Боль «гнездилась» в области шеи и нарастала, как только я ложился или просто сидел. Легче всего переносилась, когда ходил. Стоило остановиться, и делалось хуже. Поэтому я ходил. Ночью по квартире (а в больнице — по коридору) туда и обратно. Придумывал маршруты: комната — кухня — прихожая (а в клинике— по подземным переходам, ведущим из одного корпуса в другой). Днем проходил курс водных процедур и электротерапии. Меня заставляли вытягиваться и провисать. Делали массаж, витаминные уколы и все прочее, связанное с лечением смещенного межпозвоночного диска.

В больнице я встретил людей, которые мучились таким же недугом недобрый десяток лет. Пример неутешительный, но я не раскисал. Видел, что у меня случай полегче, и верил: обязательно поправлюсь. Но мне позарез не хватало движения. Покой просто убивал. Тело, привыкшее к ежедневным и большим двигательным нагрузкам, противилось резкой перемене режима. Поэтому и днем я как можно больше и как можно быстрее ходил. Иногда делал легкие или более продолжительные пробежки. Одновременно штудировал отпечатанные на ротапринте лекции для первого курса факультета физкультуры и спорта Карлового университета, где в ту осень начал заниматься на заочном отделении. Ходил и на обычные лекции и консультации, «без отрыва от лечения» сдавал зачеты и экзамены. Учеба давала внутренний покой, уверенность в собственных силах. Шейные позвонки болели все меньше, а вместе с болью уходили и тревожные мысли. Уже осенью я вновь вкусил сладость ничем не нарушаемого сна.

«Дукла» делала успехи в первенстве лиги. Главное, ладилась игра у моего коллеги — вратаря Ярды Нетолички. Оправдывал он надежды на то, что после моего ухода сможет прочно занять в клубе место голкипера № 1. Теперь никто (в том числе и я) не допускал и мысли о завершении моих выступлений. Я же смирился с тем, что вследствие травмы пропущу осенний сезон 1976 года. Решил начать тренироваться с весны. В конце года поехал в Теплицы. Это курортное место хорошо известно мне по частым посещениям в ходе розыгрыша первенства лиги. Усердно ходил на все процедуры, бегал. После обеда тренировался вместе с теплицкими футболистами.

В январе 1977 года уже чувствовал себя в такой степени здоровым, что захотелось отыграть по крайней мере тайм в традиционном зимнем турнире в «Татре» (Смихов). Но простоял считанные минуты. Теперь знакомый симптом дал себя знать уже не после кувырка. Я резко нагнулся, подбирая откинутый защитником мяч, к которому устремился и форвард, — и… вновь почувствовал легкий «укус» или, скорее, укол.

Снова завертелась знакомая «карусель»: боли, бессонница, зубрежка на ходу, восстановление трудоспособности и выздоровление. В конце марта-77 я уже снова тренировался, готовясь к товарищеской встрече. Чувствовал себя отдохнувшим, в хорошей форме.

Но я не сыграл даже в товарищеском матче. Накануне на тренировке произошла новая осечка. На этот раз не за шеей, а совсем на другом конце позвоночника — внизу, в бедренной части. Болело значительно меньше, зато были другие последствия: я не мог нормально передвигаться и ногу приходилось волочить. Вначале у меня абсолютно не проявлялся известный рефлекс, который проверяют постукиванием молоточка о колено. Доковылять кое-как до лестницы еще удавалось, но спуститься по ступенькам было уже выше моих сил.

Тогда же впервые подумалось о закате вратарской карьеры. Я прекрасно понимал, что когда-нибудь покинуть ворота все же придется, и не считал это трагедией, подрывающей весь уклад жизни. Знал, что перевал уже пройден, что впереди — спуск с вершины. В прекрасные, незабываемые минуты первенства Европы 1976 года меня не покидала мысль о неповторимости этих мгновений. Невольно думалось о том, что начнется этот спуск совсем вскоре после столь крупного успеха нашей сборной и после самого большого достижения в моей спортивной жизни. По опыту знаю: если вратарь регулярно тренируется и ведет правильный образ жизни, он сможет «отстоять» на уровне и до сорока, а до тридцати восьми — сохранять прекрасную форму. Лев Яшин, которому я когда-то старался подражать и который впоследствии стал моим большим другом, прекрасно выступал и в более зрелом возрасте. Если б не болезнь, возможно, играл бы точно так же и я. Реально оценивая свои возможности, я рассчитывал простоять до тридцати шести, а потом посмотреть по обстоятельствам. Думал, что закончу выступления за сборную и отыграю затем еще какое-то время в матчах первенства страны. Свыкся и с «ранением», которому вначале не хотел поддаваться. Но дело приняло иной оборот: на карте оказалось здоровье как таковое.

После первой травмы позвоночника никто и не думал, что я надолго выйду из строя. После второго случая кое-кто из врачей упрекал меня за слишком ранний выход на поле. В третий раз все доктора, за исключением одного, который все же советовал попробовать, настоятельно призывали: закончить! Один из специалистов сказал с убийственной для меня откровенностью: «Пожалуйста, стойте. Но учтите: если приложитесь как следует, вас ждет инвалидная коляска».

Весной 1978 года я в конце концов решился. Прошло уже без малого полтора года с минуты, когда довелось последний раз защищать футбольные ворота. Думаю, сделал все, что было в моих силах, чтобы вернуться в них. Приближался день тридцатишестилетия. А это был возраст, когда я в любом случае собирался повесить бутсы на гвоздик. Меня единодушно поддерживали супруга и остальные — младшие члены семьи. А друзья и знакомые хотели вновь увидеть меня на вратарском посту. В «Дукле» я встречал полное взаимопонимание; мне давали понять, что были бы рады моему решению вернуться, но никоим образом не настаивали. Вместо меня выступал Нетоличка, место на скамейке запасных занимал Мачек, в отношении которого ясно было: он, отслужив, вернется в Остраву.

Только после моего окончательного решения укрепили команду, поставив рядом с Нетоличкой молодого и перспективного Карела Штромшика.

Теперь можно было спокойно попрощаться с футбольными воротами, в которых за минувшие двадцать пять лет столько выпало — и хорошего и плохого. За сборную страны я отыграл в прощальном матче с венграми на «Летне» символические минуты. Несколько раз сыграл на выходе, Наконец, принял «проверочный» мяч — и вот уже мне протягивают букеты. Слышу рукоплескание трибун. Захлестнуло чувство радости.

Полной ясности о том, что делать после расставания с постом № 1, не было. Жизнь не кончается с уходом в тридцать шесть лет с футбольного поля. Впереди, по грубым расчетам, еще добрая ее половина. Жить только первой половиной биографии не хотелось, хотя и знал, что начинать буду не с нуля: ведь футбольные дела навсегда останутся при мне. Вот почему в последние годы я занялся иностранными языками, надеясь дополнить знания в русском знаниями в немецком и английском. Желая закрепить практический опыт теорией, начал заниматься в Институте физкультуры.

С тем, что мне теперь предстояло, связано и одно из событий давности 1975 года. Тогда начальство «Дуклы» предложило мне подумать о вступлении в ряды Коммунистической партии. Говорили со мной об этом и раньше, но я чувствовал, что дать ответ на поставленный вопрос тогда еще не был готов. Я знал о своих недостатках и потому не считал себя образцово-показательным. Мне было сказано, что младшие товарищи питают ко мне уважение, что я для них авторитет и воздействую на них именно по-партийному. И что в этом плане мои возможности далеко не исчерпаны.

— Рассчитываем, что после того, как закончишь выступления, будешь работать в армейском футболе. Поэтому берись за учебу!

Я не считал себя созревшим для пополнения партийных рядов окончательно, но прием в члены партии в мае 1975 года расценил как обязательство перед нашим обществом, перед физкультурным движением, а главным образом — перед армейским спортом, в котором я вырос.

Приступил к работе в отделе международных связей «Дуклы». Увлекся ею. Но когда представилась возможность заняться разработкой футбольной методики, с удовольствием переключился на нее, чтобы быть ближе к виду спорта, ставшему для меня делом № 1. Теперь же я не просто близок к пожизненно любимой игре, но, как и в годы выступлений, имею к ней самое непосредственное отношение: выполняя работы по методике, курирую две команды «Дуклы», выступающие в первой лиге, и другие армейские клубы, играющие и в высшей лиге, и во втором эшелоне. Это означает не только контроль за тренерскими планами и их координацию, но, главным образом, отбор футболистов, призванных на военную службу. Стараюсь не выпустить из поля зрения ни одно дарование.

Помимо основной работы у меня есть и общественные нагрузки: член Чешской избирательной комиссии, Чехословацкого комитета защиты мира и Центрального комитета Чехословацкого союза физкультуры и спорта. Каждую субботу и воскресенье хожу на футбол (обычно на несколько матчей сразу). Держу в поле зрения не только игры большого футбола, а и соревнования армейских команд, выступающих в низших лигах. Иногда отправляюсь на матчи детских команд с участием пражской «Славии», за которую выступает наш сын Иво. Или на соревнования по гимнастике среди девочек младших возрастов, когда в них участвует наша маленькая Яна. С удовольствием занимаюсь спортом и сам: ведь это в конце концов важно и для моего здоровья. Позвоночник поддерживаю в хорошем состоянии прежде всего за счет регулярного выполнения специальных упражнений. Начал играть в теннис, привлекший меня многогранностью. Примерно в тридцати матчах ежегодно выступаю за ветеранов «Дуклы». Но теперь, когда приходится падать в броске за мячом (голкиперу иначе нельзя), не забываю о позвоночнике. Впрочем, в играх «старых мастеров» страсти у ворот закипают не так уж часто.

Бываю по-настоящему счастлив, когда встречаюсь с одной из «своих» команд, за которую выступают призывники и футбольная молодежь. После обсуждения с тренерами всех накопившихся проблем отвечаю на вопросы игроков. Конечно, чаще всего меня одолевают вратари. Особо долгих разговоров не люблю. Достаю из сумки тренировочный костюм и кеды: показывать, с моей точки зрения, намного убедительнее и доходчивее, чем рассказывать.

Не скажу, что нынешняя работа мне неинтересна. Но наступает момент, когда бумажные дела начинают докучать, и я ловлю себя на мысли о том, что забросил практику. Сразу кажется привлекательным то, что раньше отпугивало как игрока, то, что я считал сложным, напряженным, требующим большой затраты сил. Имею в виду тренерскую работу. Не сегодня и, быть может, не завтра. И, пожалуй, не занятия с одной командой. Меня интересует работа сразу с несколькими клубами. Но сначала закончу учебу, итогом которой станет защита диплома. Ведущая глава моей работы носит название: «Специальная тренировка вратаря».

Октябрь 1979 года

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1976 год был вершиной спортивной биографии Иво Виктора. Летом того года он защищал ворота сборной страны, ставшей чемпионом Европы, А до лета команда еще штурмовала подступы к этой вершине — готовилась к четвертьфиналу. Выход в восьмерку лучших команд континента уже можно считать большим успехом сборной ЧССР. В феврале-76 корреспондент чехословацкого журнала «Стадион» встретился с Иво в горном местечке на севере Чехии — известном центре подготовки лыжников — Шпиндлерув Млыне. 34-летний вратарь сборной и ведущей команды страны «Дукла» отдыхал там с семьей. В беседе Виктор подтвердил, что после завершения европейского первенства собирается покинуть ворота сборной, ибо нужно обновлять команду к чемпионату мира 1978 года в Аргентине.

В тот год Виктор в четвертый раз был назван (по результатам анкетного опроса) лучшим футболистом страны. Признанный мастер, однако, сказал, что, несмотря на богатый опыт выступлений, не может назвать свою игру безгрешной и что ему удавалось и удается далеко не все. Его слабостью, как и слабостью многих других стражей ворот, остается, например, выбивание мяча. Не так просто послать мяч на сорок-пятьдесят метров точно. Иво предпочитал вводить мяч в игру рукой. Немало, по его словам, пропущено голов из так называемых стандартных ситуаций: со штрафных, пенальти и угловых. В «поединках» с пенальти он достиг немалых успехов — отразил около двадцати, а вот штрафные… Здесь, по мнению голкипера, большую роль играет взаимодействие с полевыми игроками, которые образуют «стенку». Больше, чем хотелось бы, досадных голов пропущено (в матчах за «Дуклу») из-за того, что мяч резко менял направление, задевая крайнего в «стенке». Пожалуй, лучше удавалась игра на линии. На выходах действовать куда тяжелее, чем это может показаться со стороны. Прежде всего потому, что при скоплении игроков всегда есть вероятность столкновения с кем-либо из них. А столкновение делает проблематичным удержание мяча. Необходимо поэтому, чтобы вратарь имел отличное периферическое зрение.

Огромна в жизни стража ворот роль реакции. При игре на линии особенно. Незадолго до беседы с корреспондентом Иво проходил тест на реакцию — такой, какие проходят пилоты реактивных самолетов. Получил оценку «отлично». Быструю реакцию Виктор считает своей врожденной особенностью.

Влияют ли годы, проведенные в воротах, на нервную систему? По мнению Иво, нельзя ответить на этот вопрос однозначно и за всех. Он, например, стал спокойнее, чем в молодости, относиться к ответственным матчам. Определенное влияние оказывают на него сидящие на трибунах. Отсутствие настоящей футбольной атмосферы перед матчем действует на Виктора угнетающе.

Какие матчи за двадцать лет выступлений запомнились Виктору как вратарю больше — хорошие или плохие?

— Все-таки больше воспоминаний приятных, чем огорчительных, — считает прославленный голкипер. — Суть в том, как ты стоял. И не имеет особого значения, выиграла твоя команда или проиграла. Просто следует критически оценивать собственные выступления. Если убедился, что сделал все от тебя зависящее, то испытываешь удовлетворение, даже когда победа не достигнута.

Умеешь ли ты быть счастливым, бываешь ли ты таким? Ответ на этот вопрос характеризовал Виктора скорее как личность вообще, чем просто как человека, известного в футбольном мире.

Я счастлив, когда мне что-то удается в воротах, когда все в порядке дома, в семье — то есть когда прикрыты мои «тылы». Доставлять радость окружающим, своим и чужим, — вот самое большое удовольствие, ради которого стоит потеть и терпеть на тренировках, молча, по-мужски, переносить тяготы и страдания, синяки и шишки, без которых не прожил настоящую футбольную жизнь ни один мало-мальски известный вратарь.

…Прочитана последняя страница автобиографической «исповеди». Теперь документальное подтверждение наиболее значительных вех пройденного в жизни вообще и в футболе в частности.

• Мне 18 лет

• Говорят, так я выглядел, когда мне исполнилось четыре года

• Солдат действительной службы с мамой и бабушкой

• Первый год в форме «Руды гвезды» (Брно)

• 1966 год. «Уэмбли». О том матче могу сказать одно: удался. Подтверждает это вырезка из газеты

• Впервые — чемпион республики. Торжество после последнего матча 1966 года

• Пришла и моя очередь… Свадьба. Супруга Яна увидела, в конце концов, мяч совсем близко

• Король футбола — Пеле

• Встреча с другом — всегда радостное событие. На этот раз — у нас, в Праге. Моя жена Яна, Лев Яшин и я.

• Первый кубок «Футболиста года»

• Обмен футболками после встречи

• Ирка Чадек помогает мне отразить угрозу воротам в четвертьфинальной встрече на Кубок европейских чемпионов с «Аяксом»

• Этим внешним видом я «обязан» Ван Химсту

• Все домочадцы в сборе: Яна-старшая (жена), Яна-младшая (дочка) и сын Иво

• В последний раз укладываю форму с первым номером на спине

• Вершина футбольной карьеры. Первенство Европы 1976 года

• В Пражском Граде принимаю поздравления и награду (орден Труда) от Генерального секретаря ЦК КПЧ, президента Чехословакии товарища Густава Гусака

• Представитель Европейского союза футбольных ассоциаций вручает мне приз лучшего футболиста чемпионата Европы

• Прощальный матч. Свою форму передаю преемнику — Зденеку Грушке

• Всегда в кругу молодежи: среди юношей пражской «Дуклы»

• Тренирую сына Иво — вратаря команды мальчиков «Славия» (Прага)

• В книжном магазине издательства «Олимпия» в Праге: приятно подписать первое издание своей книги

Примечания

1

Рейнхард Гейдрих (1904–1942) — шеф политической полиции фашистской Германии. С 1941 г. исполнял обязанности «имперского протектора Богемии и Моравии». Организатор массового уничтожения мирного населения Чехословакии. Убит участниками Сопротивления. — Прим. ред.

2

Ныне — Народная Республика Кампучия. — Прим. ред.

3

«Кучера и его ребята». — Прим. перев.

4

«Чешская уличка» — тактический вариант, разработанный футбольными специалистами Праги. Был особенно популярен до тридцатых годов. — Прим. перев.

5

«Праце» — центральная профсоюзная газета Чехословакии. — Прим. перев.

6

Чедок — чехословацкое туристическое агентство. — Прим. перев.

7

«Фройндшафт» — дружба (нем.). — Прим. перев.

8

Марьяж — карточная игра. — Прим. перев.

9

«Лети а» — стадион в Праге. — Прим. перев.

10

Не разговаривайте! Играйте! (англ.). — Прим. перев.

Content

Виктор Иво Мой номер — первый

Иво Виктор Мой номер — первый

СЛОВО О КОЛЛЕГЕ

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Эпилог

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания