Лартеги Жан

Центурионы

Жан Лартеги

Центурионы

Jean Lartéguy

Les Centurions

Переводчик с английского Елена Лопатина

Редактор по французскому оригиналу Екатерина Урзова

Исторический консультант Екатерина Урзова

Оформление обложки и форматирование Елены Лопатиной

Иллюстрации Ивана Иванова

В оформлении третьей части использована фотография из личного архива Екатерины Урзовой

Специально для сообщества

Cat_Cat

https://vk.com/catx2

© Jean Lartéguy, 1960 (fr)

© Xan Fielding, 1961 (eng)

© Е. В. Лопатина (Алкэ Моринэко), 2024 (рус)

Несколько слов от переводчика

Дорогой читатель!

Спасибо, что нашёл время и решил прочесть этот роман. Очень надеюсь, что происходящие в нём события тебя увлекут и не дадут заскучать, а герои — обретут своё место в твоём сердце. Однако прежде, чем ты начнёшь знакомство со всем этим, позволь на минуточку привлечь твоё внимание.

Если ты из тех, кто ждал этого перевода с самого начала, то тебе всё известно и так, остальным же скажу — трудилась я над ним долго, не один год, и, смею надеяться, получилось хорошо. Однако без некоторых людей этот перевод не вышел бы и в половину таким, каким вышел. Этим людям я хочу выразить свою благодарность, а ты, дорогой читатель, если книга тебе понравится, будешь знать кого ещё, кроме переводчика, поминать добрым словом.

В первую очередь я хочу сказать огромное спасибо Екатерине Урзовой — моему редактору с французского подлинника, консультанту по исторической части и хозяйке очень интересного ЖЖ (catherine-catty), где можно прочитать авторские заметки о французском Алжире, Французской Революции, Российской Империи времён Александра I и многом другом. Екатерина — театрал, большой любитель кино, и в целом весьма разносторонний и увлечённый человек. Без её участия, без её знания реалий, описанных в романе, перевод получился бы во многом неточным, а значит не до конца понятным. Спасибо!

Кроме того, я хотела бы поблагодарить постоянных читателей Екатерины — Тимофея Копылова, Эдуарда Мустафина и Сергея Бокарёва. Эти люди помогали выискивать мои ляпы на тему военной терминологии. Так что если вы не заметите никаких вопиющих глупостей по этому поводу — это их работа. Спасибо им!

Спасибо и Александру Картавых — создателю и бывшему администратору авторского сообщества «Катехизис Катарсиса» (больше известного под названием Cat_Cat или просто «Кошка»), где собираются самые разные любители истории, чтобы читать и писать статьи и заметки на самые разные исторические темы. Именно Александр 26 октября 2020 года пришёл ко мне с предложением перевести книжку, которую ты, дорогой читатель, собираешься прочесть. Ну и, конечно, спасибо главному вдохновителю всей этой затеи, Игорю Василенко, который взял на себя денежные вопросы.

Наконец спасибо всем авторам и читателям «Кошки», которые ждали выхода черновика, читали его, обсуждали и говорили переводчику добрые слова. Это очень поддерживало!

Отдельное спасибо моей подруге — Анне Вязьмитиновой, которая была в числе самых первых читателей, а также помогала с корректурой, вылавливая опечатки и рассовывая по нужным местам запятые. Благодаря ей текст стал аккуратнее и чище.

Спасибо художнику Ивану Иванову за отличные иллюстрации, предваряющие каждую из трёх частей книги. Иван очень классно рисует!

А ещё спасибо журналисту и публицисту Евгению Норину, который согласился отложить свои дела, прочесть эту книгу и написать небольшое, но прочувствованное вступительное слово к ней.

Здесь я заканчиваю с благодарностями, дорогой читатель, и оставляю тебя наедине с автором и его произведением.

Приятного прочтения!

Алкэ Моринэко

Предисловие

Солдаты проигранных войн

«Центурионы» Жана Лартеги никогда не издавались на русском. Да и, казалось бы, что они нам — Франция 50-х и её неудачные колониальные войны. Но не будет преувеличением сказать, что появление этой книги на русском языке — событие.

«Центурионы» начинаются с разгрома французской армии вьетнамцами при Дьенбьенфу в 1954 году. Офицеры французских парашютных подразделений в результате кровавого противостояния сдаются в плен, исчерпав возможности к сопротивлению. Тут мы и видим главных героев в первый раз. Это люди разного склада, происхождения и характера, объединенные поначалу только тем, что они все попали в плен. Но им предстоит провести вместе куда больше времени, чем потребуется для освобождения.

Хотя это военный роман, и герои — офицеры, «боёвки» как таковой тут не так много. Про войну, конечно, есть — но больше про людей на войне, около войны, в связи с войной. И про те страны, куда их забрасывают реальная история Франции и воля автора. Действие переносится из Вьетнама во Францию, оттуда — в Алжир, где начинается новая противоповстанческая операция. Что невероятно подкупает, так это детальное знание автором матчасти. Он дико убедителен в деталях, о каком бы месте и о каком бы герое ни шла речь. Вьетнам? Вы узнаете о местных этнических меньшинствах, о том, какая у них политическая ориентация, кухня, обычаи — и заодно все это сыграет роль в сюжете. Алжир? Все подводные течения местной политики, проблемы между французами и автохтонами в самых разных аспектах. Франция? Хоть Париж, хоть пограничье с Испанией, хоть интеллигентский клуб, хоть деревенька, где официально живут скотоводством, а неофициально — контрабандой. Лартеги везде накидывает такой плотной фактуры, хоть ложкой ешь. Нравы, типажи, местные проблемы. И, кстати, эпизод, когда пленные французы во Вьетнаме видят советского оператора — реален, и сам оператор назван по имени, это известный всем документалист Роман Кармен, и прототипов героев «Центурионов» можно видеть в его фильме «Вьетнам».

Роман не шибко длинный, а он фактически еще и разбит натрое: действие разворачивается последовательно во Вьетнаме, во Франции и в Алжире — и это фактически разные истории. Тем удивительнее, сколько всего Лартеги ухитряется за это время сказать. Стратегия, философия, идеология, дух эпохи — он как будто по каждому вопросу своего времени способен высказаться. Особенно насчет духа эпохи. Героев явно перемалывает их вьетнамский опыт. Они вышли из Вьетнама, но Вьетнам из них не вышел. И речь не о том, что они не спят по ночам или не могут найти общего языка с теми, кто остался дома (хотя общего языка найти правда не могут). Они по-другому смотрят на мир и войну — и делают свои выводы. Выводы, после которых окружающие начинают подозревать в них коммунистов. Социализм тогда и правда казался молодой динамичной идеологией, которая сметет обломки старого мира. Старый мир изменился по другим причинам и другим способом, но ни герои, ни автор еще знать не знают, как будет дальше развиваться Холодная война. Для них даже Вьетнам — это пока еще в первую очередь Дьен-Бьен-Фу, а не Сайгон и Хюэ. И эти люди, на глазах которых меняется и рушится старый мир, приспосабливаются к новому.

Новый мир, кстати, не особо-то уютен. «Центурионы» пронизаны ощущением слома эпохи, конца привычного. Один из ключевых персонажей, аристократ с длинной родословной и фамильным замком, понимает это куда раньше своего привычного круга, и откровенно чувствует себя как муха в сметане. Другой решает, что нужно вести в Алжире такую войну, которая будет отвечать своему времени, когда война — скорее политика, чем боевые действия. Вообще, герои — просто-таки украшение книги. Всегда помнят, кто они и откуда (точнее, автор помнит) — и им не дают об этом забыть окружающие. Они все попали в парашютисты из разных слоев; кто-то в детстве был пастухом, а как чуть подрос — контрабандистом, другой из семьи рафинированного интеллектуала, третий — буржуа, и у каждого — множество социальных связей, багаж, который он тащит из прошлого, и рад бы бросить, но некоторые вещи с тобой всегда. Иногда кажется, это просто-таки социологический роман, слепок тогдашней Франции в её многообразии. Они неидеальны, они где-то эгоистичны, где-то нахальны, часто жестоки, но всегда очень убедительны.

Характеры их женщин пронизаны тем же ощущением, почти декадентским; иногда витающее в воздухе чувство достойной обреченности напоминает не военный роман, а нуар. А нуар — это место мужественных мужчин, женственных женщин и неизменно болезненных отношений между ними.

Многие вещи, которые кажутся нам сейчас почти общим местом в описаниях локальных войн, полупартизанских, полутеррористических конфликтов — в момент, когда о них писал Лартеги, ещё толком не были отрефлексированы. «Центурионы», раз уж мир и война изменились, снимают белые перчатки, а идеология и полевая дипломатия оказываются часто важнее дисциплины и конкретно тактических решений. Лартеги о многих вещах говорит очень откровенно, включая такие, что не происходи всё это в пространстве романа, героев обвиняли бы в военных преступлениях.

Прототипов, кстати, и обвиняли. Полковник Марсель Бижар, абсолютно прозрачный и широко известный во Франции прототип одного из главных «Центурионов», и при жизни и после смерти не был человеком, которого считало героем в едином прорыве всё общество. Его обвиняли и в пытках (что было правдой), и даже в причастности к изнасилованию (что, скорее всего, не так).

На родине Лартеги в представлении не нуждается. «Центурионы» там бестселлер, тиражи — миллионные. В США англоязычный перевод растащили на цитаты, его охотно читают военные в контексте партизанских войн и антипартизанской борьбы, а недавнее переиздание увидело свет с подачи генерала Дэвида Петреуса — пожалуй, наиболее квалифицированного и успешного командующего американским контингентом в Ираке.

Нам тоже есть, что почерпнуть из французского опыта в Индокитае и Алжире. В прошлом России много войн, похожих на Алжир и Вьетнам. И, вероятно, ещё немало будет. И многие мотивы «Центурионов» могли быть близки уже нашим центурионам 90-х, сражавшимся, защищая Рим, который предпочёл бы не заметить их жертвы. И как многим героям наших 90-х, центурионам Лартеги предстоят кампании, которые кончатся оглушительными поражениями или бесплодными победами. Ну что ж, и в поражении можно сохранять мужество и достоинство. Даже на грязных войнах — а войны становятся грязнее прямо на их глазах.

Лартеги настолько удачно сплёл художественный вымысел с документальными подробностями, что их часто невозможно разъять. И апофеоз этого подхода — письмо римского центуриона, открывающее книгу — убедительное, но являющееся в действительности мистификацией. Но… в конце концов, какая разница, что этого письма в реальности не было. Это художественная книга, и такое письмо — могло быть.

Эта книга посвящена Франции и её окраинам в 50-е годы, и представление о тогдашней реальности даст дополнительные преимущества при чтении, но её можно и нужно читать и так. Это блестящая психологически и исторически достоверная книга, глубокая и разумная. Я получил огромное удовольствие от чтения и желаю того же Вам.

Евгений Норин

Вступление

От автора

Я хорошо знал их, центурионов войн в Индокитае и Алжире. Одно время я был одним из них, затем, как журналист, сделался их наблюдателем, а порой — наперсником.

Я всегда буду привязан к этим людям, даже если когда-нибудь не соглашусь с тем курсом, который они изберут, но я ни в коей мере не чувствую себя обязанным давать общепринятое представление о них или идеализировать.

Эта книга — прежде всего роман, а персонажи в нём вымышленные. В крайнем случае, через какую-то характерную черту или случай, они могли бы напомнить того или другого из моих бывших товарищей, известных сегодня или умерших и забытых. Но нет ни одного персонажа, которого можно определить точно, не ошибившись. С другой стороны, факты, ситуации, бои почти все взяты из реальной жизни, и я старался придерживаться правильных дат.

Я посвящаю эту книгу памяти всех центурионов, погибших за то, чтобы Рим мог жить.

Жан Лартеги

Когда мы покидали родную землю, нам говорили, что мы идём защищать священные права, которые даровали нам столь многие наши граждане, поселившиеся за морем, и многолетние благодеяния наши, принесённые народу, что нуждается в нашей помощи и нашей цивилизации.

Мы смогли убедиться, что всё это истина, и, поскольку оно было истиной, мы без колебаний проливали нашу долю крови, жертвуя нашей юностью и нашими надеждами. Мы ни о чём не сожалеем, но в то время как мы здесь вдохновляемся этим умонастроением, мне говорят, что в Риме царят раздоры и заговоры, что предательство процветает, и что многие в нерешительности и смятении прислушиваются к мысли об уходе с этих земель и поносят нас.

Я не могу поверить, что всё это правда, и всё же недавние войны показали, насколько пагубными могут быть такие настроения и к чему они приводят.

Поспеши успокоить меня, прошу тебя, и скажи, что наши сограждане понимают нас, поддерживают и защищают, как мы сами защищаем славу Империи.

Если же всё иначе, если наши кости зря оставлены белеть в песках пустынь, пусть берегутся они гнева легионов!

Марк Флавиний,

Центурион 2-й когорты легиона Августа,

своему двоюродному брату Тертуллу в Риме[1]

Часть первая

ЛАГЕРЬ № 1

Глава первая

Воинская честь капитана де Глатиньи

Связанные друг с другом пленные походили на шеренгу марширующих гусениц. Они вышли в небольшую низину в окружении своих вьетминьских охранников, которые продолжали кричать на них: «Ди-ди, мау-лен… Продолжайте идти, двигайтесь дальше!» Все они помнили велорикш, на которых всего несколько недель или несколько месяцев назад ездили в Ханое или Сайгоне. Точно так же они кричали кули: «Мау-лен, мау-лен… Шевелись, ублюдок, на улице Катина меня ждёт хорошенькая маленькая полукровочка. Она такая шлюха, что если я опоздаю хотя бы на десять минут, она найдёт кого-нибудь ещё. Мау-лен, мау-лен! Наш отпуск закончен, батальон поднят по тревоге, нас, вероятно, перебросят сегодня ночью. Мау-лен, поспеши пройти мимо этого клочка сада и этой тоненькой манящей фигурки в белом!»

Низина походила на любую другую в этой части страны. Тропа выбиралась из долины, зажатая между горами и лесом, и выходила к системе рисовых полей, подогнанных одно к другому как инкрустированные клетки шахматной мозаики. Геометрический узор маленьких грязевых насыпей, казалось, разделял цвета — различные оттенки ярко-ярко зелёного посевного риса.

Деревня посреди низины была разрушена. Осталось лишь несколько обугленных свай, возвышавшихся над высокой слоновьей травой. Её обитатели бежали в лес, но даже тут Политкомитет использовал эти сваи в качестве пропагандистских щитов. Там был грубо нарисованный плакат с изображением пары таев в национальной одежде — женщина в плоской шляпе, облегающем лифе и струящейся юбке, мужчина в мешковатых чёрных брюках и короткой куртке. Они с энтузиазмом приветствовали бо-дои — победоносного солдата Демократической Республики Вьетнам в шлеме из пальмового волокна и с огромной жёлтой звездой на красном фоне, приколотой к его гимнастёрке.

Бо-дои, похожий на того, что на плакате, но ходивший босиком и с автоматом в руках, подал пленным сигнал остановиться. Они повалились в высокую траву на краю тропы, извиваясь как кусочки червей, не имея возможности использовать связанные за спиной руки.

Из кустарника выбрался крестьянин-тай и бочком подошёл к пленным. Бо-дои что-то втолковывал ему резкими короткими фразами, которые звучали как лозунги. Вскоре крестьян собралась целая группа, все одетые в чёрное, они глядели на пленных французов.

Это зрелище показалось им необычайным, и они никак не могли решить, какую позу лучше принять. Не зная, что делать, они стояли молча и неподвижно, готовые удрать в любую минуту. Возможно, они надеялись вдруг увидеть, как «длинноносые» разорвут путы и собьют с ног свою охрану.

Один из таев, приняв все меры предосторожности, вежливо задал вопрос другому бо-дои, который появился только что, вооружённый тяжёлой чешской винтовкой, держа её обеими руками. Очень мягко, покровительственным тоном старшего брата, обращающегося к младшему, бо-дои ответил, но эта ложная скромность сделала его торжество ещё более невыносимым для лейтенанта Пиньера. Он подкатился к лейтенанту Мерлю:

— Тебе не кажется, что у вьета такое же мерзкое выражение лица, как у иезуита, возвращающегося с воскресного аутодафе? Они сожгли ведьму в Дьен-Бьен-Фу, и он, должно быть, всё им об этом рассказал. Этой ведьмой были мы.

Буафёрас заговорил своим резким голосом, который Пиньеру показался таким же самодовольным, как голос бо-дои:

— Он говорит, что вьетнамский народ победил империалистов и теперь они свободны.

Тай перевёл это своим товарищам. При этом он, тоже напустив на себя важность, принял покровительственный вид с величественными манерами, как будто сам факт, что он говорил на языке этих странных маленьких солдат, хозяев французов, позволял ему участвовать в их победе. Таи издали один или два восторженных возгласа, но не слишком громких — несколько сдержанных восклицаний и улыбок, — и подошли поближе к пленным, чтобы получше их рассмотреть. Бо-дои поднял руку и произнёс речь.

— Ну, господин капитан Буафёрас, — кисло осведомился Пиньер, — что они теперь говорят?

— Вьет говорит о политике терпимости президента Хо и советует не обращаться с пленными плохо, что даже не приходило им в голову. Вьет охотно подстрекает их к этому, хотя бы ради удовольствия сдерживать. Он также сообщает, что в пять часов дня гарнизон Дьен-Бьен-Фу сдался.

— Да здравствует президент Хо! — воскликнул бо-дои в конце своей речи.

— Да здравствует президент Хо! — эхом отозвалась группа бесцветным, торжественным голосом школяров.

Без всяких сумерек наступила ночь. Тучи москитов и других насекомых-вредителей садились на руки, ноги и голую грудь французов. Вьеты по крайней мере могли обмахиваться зелёными ветками.

Перекатившись вперёд, что заставило его соседей сдвинуться вместе с ним, Пиньер придвинулся поближе к де Глатиньи, который смотрел в небо, и, казалось, был погружён в свои мысли.

Именно его они должны были благодарить за то, что оказались связаны вместе, потому что он не угодил политкомиссару. Но никто из двадцати прикованных к нему людей не держал зла, за исключением, пожалуй, Буафёраса, который, однако, не осмеливался высказывать своё мнение по этому поводу.

— Скажите, господин капитан, откуда взялся этот парень Буафёрас, который говорит на их наречии?

Пиньер всем знакомым говорил «ты», кроме де Глатиньи, из уважения, и Буафёраса, чтобы показать ему свою неприязнь.

Де Глатиньи, казалось, с трудом стряхнул свои мысли. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы ответить:

— Я знаю его всего сорок восемь часов. Он появился на опорном пункте четвёртого мая, вечером, и это чудо, что он прорвался со своим конвоем ПИМов[2], нагруженных минами и припасами. До этого я никогда о нём не слышал.

Пиньер что-то пробормотал и потёрся головой о пучок травы, чтобы избавиться от москитов.

* * *

Де Глатиньи очень хотел забыть о падении Дьен-Бьен-Фу, но события последних шести дней, атаки на опорный пункт «Марианна»-II, которым он командовал, — всё это спеклось воедино в своего рода литейную форму, образовавшую твёрдый блок усталости и ужаса.

Высота была окружена на три четверти. Пехота Вьетминя атаковала каждую ночь, а их тяжёлые миномёты изводили позиции весь день. Из всего батальона остались невредимыми или легко ранеными только сорок человек. Всё прочее смешалось с грязью в воронках от мин.

Ночью де Глатиньи в последний раз связался по радиосвязи с Распеги, которого только что повысили до подполковника; больше никто не отвечал на сигналы и не отдавал приказов. Он оказался тем, кому де Глатиньи послал свой сигнал SOS:

— У меня больше нет провианта, господин подполковник, больше нет боеприпасов, и они захватывают позицию, где мы сражаемся врукопашную.

Голос Распеги, слегка скрипучий, но всё же сохранивший часть напевной интонации баскского языка, успокоил его и наполнил теплом, как бокал вина после жестокого напряжения.

— Держись, парень. Я постараюсь передать тебе кое-что.

Это был первый раз, когда великий парашютист обратился к нему на «ты». Распеги не очень-то жаловал штабных офицеров и всех прочих, кто был слишком тесно связан с генералами, а де Глатиньи когда-то был адъютантом главнокомандующего.

В очередной раз забрезжил рассвет, и на мгновение чей-то силуэт заслонил прямоугольник света, отмечавший вход в укрытие.

Силуэт наклонился, потом снова выпрямился. Человек в запачканной грязью форме осторожно положил свой американский карабин на стол, затем снял стальной шлем, который был надет поверх армейской панамы. Человек был босиком, брюки закатаны до колен. Когда он повернулся к Глатиньи, тусклый свет дождливого утра высветил цвет его глаз — светлый-светлый водянисто-зелёный.

Он представился:

— Капитан Буафёрас. У меня с собой сорок ПИМов и около тридцати раненых.

Два предыдущих конвоя были отброшены после попытки пробежать триста метров, что все ещё соединяли «Марианну»-II с «Марианной»-III раскисшим ходом сообщения, заполненным жидкой грязью, который находился под обстрелом вьетов.

Буафёрас вынул из кармана листок бумаги и проверил свой список:

— Две тысячи семьсот ручных гранат и пятнадцать тысяч патронов, но миномётных мин больше нет, и мне пришлось оставить коробки с пайками на «Марианне»-III.

— Как вам удалось прорваться? — спросил де Глатиньи, который не рассчитывал на дальнейшую помощь.

— Я убедил своих ПИМов, что они должны помочь.

Де Глатиньи внимательнее посмотрел на Буафёраса. Он был довольно невысокого роста, максимум метр семьдесят, с узкими бёдрами и широкими плечами. Телосложением он напоминал уроженца Тонкина: сильный и в то же время стройный. Если бы не крупный нос и полные губы его можно было бы принять за полукровку, а довольно резкий голос подчёркивал это впечатление.

— Какие последние новости? — спросил де Глатиньи.

— Завтра, с наступлением темноты, нас атакует трёхсот восьмая дивизия, самая мощная из всех; вот почему я выбросил пайки, чтобы принести ещё немного мин.

— Как вы это выяснили?

— Прежде чем нагнать конвой, я немного прогулялся среди вьетов и взял пленного. Он был из трёхсот восьмой и рассказал всё мне.

— Штаб меня не оповестил.

— Я забыл доставить пленного — он немного мешал, — так что они мне не поверили.

Говоря это, он вытер руки о панаму и достал сигарету из пачки де Глатиньи, которая была там последней.

— Огонёк найдётся? Спасибо. Могу я перебраться сюда?

— Вы не собираетесь возвращаться в Штаб?

— Для чего? Нам конец и там, и здесь. Триста восьмая полностью реорганизована, они собираются костьми лечь и зачистить всё, что ещё действует.

Де Глатиньи стало раздражать самодовольство новоприбывшего, а также тот презрительный блеск, который он видел в его глазах. Он попытался поставить его на место:

— Полагаю, всё это вам рассказал ваш пленный.

— Нет, но пару недель назад я проходил через район базы триста восьмой и видел, как прибывают колонны подкрепления.

— Значит вы способны прогуливаться среди вьетов, не так ли?

— Одетый как ня-куэ[3], я более или менее неузнаваем и довольно хорошо говорю по-вьетнамски.

— Но откуда вы взялись?

— С китайской границы. Я руководил там несколькими отрядами партизан. Однажды я получил приказ всё бросить и отправиться в Дьен-Бьен-Фу. На это у меня ушёл месяц.

В опорный пункт вошёл партизан-нунг в такой же форме, как и капитан.

— Это Мин, мой ординарец, — сказал Буафёрас. — Он был там со мной.

Он начал говорить с ним на его языке. Нунг покачал головой. Затем опустил глаза, поставил свой карабин рядом с карабином своего офицера, снял снаряжение и вышел.

— Что вы ему сказали? — спросил де Глатиньи, чье любопытство пересилило неприязнь.

— Я велел ему убираться. Он намерен дойти до Луангпрабанга через долину Нам-Оу.

— Вы тоже можете спастись, если попытаетесь…

— Возможно, но я не собираюсь. Я не хочу пропустить опыт, который может оказаться чрезвычайно интересным.

— Разве это не долг офицера — попытаться спастись?

— Меня ещё не захватили, и вас тоже. Но послезавтра мы оба будем пленными… или трупами, это всё есть в игре.

— Вы могли бы присоединиться к партизанам, которые окружают Дьен-Бьен-Фу.

— Вокруг Дьен-Бьен-Фу нет партизан, а если и есть, они в тесной связке с вьетами. И здесь мы потерпели неудачу, как и везде… потому что не вели правильную войну.

— Месяц назад я ещё работал с главнокомандующим. Он ничего от меня не скрывал. Я принимал участие в формировании всех этих групп и никогда не слышал ни об одной из них на границе с Китаем.

— Они не всегда держались границы, иногда даже проникали в Китай. Я получал приказы прямо из Парижа от службы при Председателе Совета. Никто не знал о моём существовании — так от меня всегда можно откреститься, если что-то пойдёт не так.

— Если нас возьмут в плен, вы можете получить от вьетов пулю.

— Они ничего про меня не знают. Я действовал против китайцев, а не вьетов. Моя война, если хотите, была менее ограниченной, чем ваша. На Западе, Востоке или на Дальнем Востоке коммунизм образует единое целое, и глупо думать, что нападая на одного из членов этого сообщества, можно локализовать конфликт. Несколько человек в Париже поняли это.

— Вы меня совершенно не знаете, но, кажется, уже доверяете до такой степени, что говорите вещи, которые я, возможно, предпочел бы не знать.

— Нам придётся жить вместе, господин капитан де Глатиньи, может быть очень долго. Мне понравилась ваша выходка, когда вы узнали, что Дьен-Бьен-Фу пропащее место и оставили главнокомандующего, человека вашего класса и ваших традиций, чтобы попасть сюда. Я истолковал это в том смысле, который вы, возможно, никогда не предполагали. На мой взгляд, вы покинули умирающий правящий класс, чтобы присоединиться к солдатам и черни, к тем, кто действительно сражается, к краеугольному камню любой армии.

Так де Глатиньи познакомился с Буафёрасом, который теперь лежал в нескольких метрах от него, такой же пленный, как и он сам.

* * *

Ночью Буафёрас передвинулся ближе к де Глатиньи.

— Эпоха героизма закончилась, — сказал он, — по крайней мере эпоха киногероизма. В новых армиях не будет ни полковых штандартов, ни военных оркестров. Они должны быть прежде всего эффективными. Вот что мы собираемся узнать, и это причина, по которой я не пытался сбежать.

Он протянул обе руки де Глатиньи, и тот увидел, что он выскользнул из пут. Но никак не отреагировал; Буафёрас даже наскучил ему. Всё доходило до него издалека, как эхо.

Де Глатиньи свернулся калачиком — вес тела приходился на выставленное плечо.

Горные хребты, окружавшие низину, отчетливо выделялись на тёмном фоне ночи. По небу плыли облака, и время от времени в тишине раздавался близкий или далёкий шум самолёта.

Де Глатиньи не испытывал никаких особых побуждений, кроме очень отдалённого и очень смутного желания согреться. Его физическое истощение было таково, что возникло ощущение, будто он отрешён от мира, вытеснен за его пределы и способен созерцать себя со стороны. Возможно, именно это считал Нирваной Ле Тхюонг.

В Сайгоне буддийский монах Ле Тхюонг пытался посвятить его в тайны поста.

«Первые несколько дней, — говорил он, — ты не думаешь ни о чём, кроме еды. Какими бы горячими ни были молитвы и стремление к единению с Богом, все твои духовные упражнения, все медитации запятнаны материальными желаниями. Освобождение разума происходит между восьмым и десятым днём. Через несколько часов он отделяется от тела. Независимый от него, разум предстает в поразительной чистоте, состоящей из ясности, объективности и проницательного понимания. Между тридцать пятым и сороковым днём посреди этой чистоты, снова возникает позыв к пище: это последний тревожный сигнал, подаваемый организмом на грани истощения. За этим биологическим пределом метафизика перестаёт существовать».

В таком состоянии де Глатиньи находился с рассвета 7 мая. У него было странное ощущение, что он находится в двух разных состояниях сознания, одно из которых с каждой минутой всё больше и больше ослабевало, но всё же заставляло его отдавать определённые приказы, совершать определённые поступки, например, срывать знаки отличия, когда его схватили, в то время как другое находило убежище в какой-то тупой, угрюмой форме созерцания. До этого он всегда жил в мире, который бы конкретным, деятельным, живым или враждебным, но логичным даже в абсурдности.

* * *

6 мая, в одиннадцать часов вечера, вьеты подорвали миной вершину высоты и тотчас же бросили вперёд два батальона, которые захватили практически весь опорный пункт и, что ещё хуже, самые господствующие позиции.

Таким образом, французская контратака сорока выживших началась у подножия склона.

Де Глатиньи вспомнил замечание Буафёраса: «Всё это полный идиотизм!» — и резкий ответ Пиньера:

— Если вы нервничаете из-за этого, господин капитан, вам незачем идти с нами.

Но у Буафёраса не было нервов; он доказал это. Он просто выглядел безразличным к происходящему, как будто всецело приберегал себя для второй части драмы.

Контратака была слабой и началась с трудом. Тем не менее, с помощью гранат людям удалось вернуть прежнюю позицию, блиндаж за блиндажом. В четыре часа утра последний вьет, прижатый к краю воронки, был уничтожен, но половина людей небольшого гарнизона погибли.

Наступила внезапная тишина, изолировавшая «Марианну»-II, как остров посреди горящего моря. К западу от Сонгма артилерия Вьетминя била по штабу генерала де Кастра[4], и несколько секунд зарево выстрелов поочередно вспыхивало и гасло в темноте. К северу всё ещё держалась атакованная со всех сторон «Марианна»-IV.

Радист Сергона был убит рядом с капитаном де Глатиньи. Но его радиостанция, PCR-10[5], которую он нёс на спине, всё ещё работала и тихонько потрескивала в тишине. Внезапно треск сменился голосом Портеса, командовавшего последней резервной ротой, сосредоточенной на «Марианне»-IV. Подразделение составляли уцелевшие из трёх парашютных батальонов, пришедших на помощь «Марианне»-II:

— Синий Два, повторяю. Я всё ещё у подножия «Марианны»-II. Прорыв невозможен. Вьеты держат траншеи надо мной и швыряют гранаты прямо на нас. У меня осталось всего девять человек. Приём.

— Синий Три, я приказал вам контратаковать. Шевелитесь, чёрт вас дери, в нас тоже бросают гранаты. Вы уже должны были подняться на вершину к этому времени.

— Синий Два-Три, сообщение получено. Постараюсь продвинуться вперёд. Отбой.

Молчание, за которым последовал другой голос, настойчиво повторяющий:

— Синий Два-Четыре, ответьте. Синий Два-Четыре?

Но Синий больше не мог ответить; здоровяк-Портес был убит наповал при попытке занять высоту. Его огромное тело лежало, растянувшись на склоне, и крохотный вьет рылся в его карманах.

Де Глатиньи слушал этот странный разговор по радио с безразличием профессионального регбиста, ушедшего на пенсию и по привычке настроившегося на трансляцию матчей. Но это означало, что теперь никто не мог прийти на помощь «Марианне»-II, потому что «Марианна»-III погибла.

Де Глатиньи не мог даже собраться с силами, чтобы выключить PCR-10, которая продолжала потрескивать, пока не сели батарейки. Сергона лежал, уткнувшись головой в грязь, а станция со своей антенной, походила на какого-то чудовищного жука, пожирающего его тело. Осветительная ракета, медленно плывущая вниз под парашютом, отбрасывала на высоту багровый отблеск. На противоположном склоне Глатиньи мог различить траншеи Вьетминя, которые выделялись серией сплошных чёрных линий. Они выглядели мирными и совершенно безобидными.

Его командиры взводов и рот начали один за другим возвращаться с докладом. В десяти метрах от него сидел Буафёрас, подтянув колени к подбородку, и смотрел в вышину, словно ища знамения с небес.

Первым прибыл Мерль. Он казался ещё более долговязым, чем обычно, и всё время ковырял в носу.

— У меня в роте осталось всего семь человек, господин капитан, и две обоймы патронов. Ни слова от бесследно исчезнувшего взвода Лакада.

Следующим явился аджюдан[6] Понтен. Щетина на его щеках побелела, казалось, он на грани обморока и вот-вот расплачется.

«Только бы он сломался один в своём блиндаже», — подумал де Глатиньи.

— Осталось пять человек, четыре обоймы, — сказал аджюдан.

Затем он ушёл, чтобы сломаться.

Пиньер прибыл последним. Будучи первым по старшинству лейтенатом, он подошёл и сел рядом с де Глатиньи.

— Осталось всего восемь человек и нечем заражять винтовки.

На частоте «Марианны»-II вьеты транслировали «Песню партизан»:

Мой Друг, слышишь ты как летят чёрные стаи над нами?

Мой Друг, слышишь ты стоны нашей страны что страдает?..

— Это забавно, — с горечью заметил Пиньер, — это правда забавно, господин капитан. Они просто взяли и спёрли её у меня.

Пиньер прошёл боевое крещение в группе маки из ФИП[7] и прижился в армии: он был одним из редких успехов, достигнутых в этом деле.

Снова появился Мерль.

— Лучше вам пойти, господин капитан. Малыша нашли, и он умирает.

«Малышом» был су-лейтенант[8] Лакад, которого за три месяца до этого отправили в парашютно-десантный батальон, прямо из Сен-Сира и всего через несколько недель в тренировочной школе.

Де Глатиньи поднялся, и Буафёрас последовал за ним, босой, в штанах, закатанных до колен.

Лакад получил несколько осколков гранаты в живот. Его пальцы зарылись в тёплую, грязную землю. В полутьме де Глатиньи едва различал его лицо, но по звуку голоса понял, что ему конец.

Лакаду был двадцать один год. Чтобы придать себе властный вид, он отрастил светлые усы и говорил грубым голосом. Теперь это снова оказался юношеский, ломающийся голос, где высокие тона чередовались с низкими. Малыш больше не пытался играть.

— Я хочу пить, — повторял он, — я ужасно хочу пить, господин капитан.

Единственный ответ, который мог дать де Глатиньи, был ложью:

— Мы отвезём тебя на «Марианну»-III, там есть врач.

Глупо было полагать, что кто-то, столкнувшись с потерями, сможет прорваться через позицию вьетов между двумя опорными пунктами. Даже малыш знал это, но теперь он был готов поверить в невозможное. Он слепо верил обещаниям своего капитана.

— Я хочу пить, — повторил он, — но я определённо могу продержаться до рассвета. Вы помните, господин капитан, в Ханое, в «Нормандии», те бутылки пива — такие холодные, что все запотели? Это как прикасаться к куску льда.

Де Глатиньи взял его за руку. Он скользнул пальцами вверх по запястью, чтобы нащупать слабеющий пульс. Долго страдать малыш не будет.

Лакад ещё раз или два крикнул, чтобы ему принесли пива, и пробормотал девичье имя — Алин, — имя маленькой невесты, которая ждала его в своём деревенском домике, маленькой невесты выпускника Сен-Сира, смышлёной, весёлой и совсем небогатой, которая последние два года носила по воскресеньям одно и то же платье.

Его пальцы ещё глубже погрузились в грязь. Буафёрас украдкой подошёл к де Глатиньи, который всё ещё склонялся над телом.

— Семь выпусков Сен-Сира уничтожены в Индокитае. Это слишком, де Глатиньи, когда в результате — поражение. Будет трудно оправиться от такого истощения нашей рабочей силы.

— Мальчик двадцати лет, — сказал де Глатиньи. — Двадцать лет надежды и энтузиазма мертвы. Это чертовски большой капитал, чтобы его выбрасывать, и его нелегко вернуть. Интересно, что думают об этом в Париже?

— Они как раз сейчас выходят из театров.

Вьеты атаковали снова с первыми лучами. Оставшиеся в живых на «Марианне»-II видели, как они выходили друг за другом из отверстий в своих крытых траншеях. Затем силуэты начали появляться и исчезать, быстро перемещаясь, подпрыгивая и отпрыгивая, как резиновые мячики. Не было сделано ни единого выстрела. Де Глатиньи отдал приказ оставить остатки боеприпасов для последней контратаки.

У капитана в руке была граната Миллса. Он выдернул чеку, прижимая ладонь к рычагу.

«Всё, что мне нужно сделать, — размышлял он, — это бросить её себе под ноги, как только вьеты окажутся на мне, и сосчитать до пяти; тогда мы все вместе покинем этот мир — они и я одновременно. Я умру в истинных традициях, как дядя Жозеф в тысяча девятьсот сороковом году, как мой отец в Марокко и дед у Шмен-де-Дам. Клод присоединится к чёрному батальону офицерских вдов. Её там приветят, она будет в хорошей компании. Мои сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион[9].

Суставы его пальцев, сжимавших гранату, заныли.

Менее чем в десяти метрах трое вьетов, выстроившись гуськом, только что проскользнули в блиндаж. Он мог слышать, как они подбадривали друг друга, прежде чем предпринять следующий набег, который приведёт их прямо к нему.

— Один, два, три…

Он швырнул гранату в блиндаж. Но поднял голову и плечи над линией горизонта и вызвал несколько пулемётных очередей. Граната взорвалась, и в воздух полетели куски земли, клочки одежды и мяса.

Он распластался в грязи. Рядом, справа, он услышал провинциальный говор сержанта Мансара:

— Теперь взяли они нас, ублюдки. Палить по ним больше нечем.

Де Глатиньи сорвал с себя знаки отличия, он мог хотя бы попытаться выдать себя за рядового. Будет легче сбежать… когда придёт время. Затем растянулся в яме на боку; всё, что он мог теперь сделать — дождаться опыта, который, по словам Буафёраса, был так интересен.

Взрыв гранаты в его блиндаже заставил его покинуть греко-латино-христианский цивилизованный мир. Когда он пришёл в себя, то оказался на другой стороне… среди коммунистов.

Чей-то голос кричал в темноте:

— Вы полностью окружены. Не открывайте огонь. Мы не причиним вам вреда. Поднимитесь и держите руки в воздухе.

Этот голос произносил каждый слог отдельно, как звуковая дорожка плохо дублированного ковбойского фильма.

Голос приблизился; теперь он обратился к де Глатиньи:

— Вы живы? Ранены? Мы позаботимся о вас, у нас есть медикаменты. Где ваше оружие?

— У меня ничего нет. Я не ранен, только контужен.

Де Глатиньи пришлось сделать огромное усилие, чтобы заговорить, и он с удивлением услышал собственный голос, с трудом узнавая его, как в тот раз, когда слушал запись своего выступления по Сайгонскому радио.

— Не двигайтесь, — продолжал голос, — скоро появится военный санитар.

Де Глатиньи пришёл в себя в длинном узком укрытии в форме туннеля. Он сидел, прислонившись голой спиной к земляной стене. Перед ним сидел на корточках ня-куэ и курил какой-то вонючий табак, завёрнутый в кусок старой газеты.

Туннель освещался двумя свечами, но каждый ня-куэ, проходивший мимо, то и дело включал и выключал свой электрический фонарик. Капитан распознал трёх вьетнамских парашютистов, бывших на Марианне II, те сидели в такой же позе, как и он сам, прислонившись к стене. Они мельком взглянули на него и отвернулись.

Ня-куэ был с непокрытой головой, его верхнюю губу обрамляли два симметричных пучка из двух или трёх длинных встопорщенных волосинок. На нем была форма цвета хаки без каких-либо опознавательных знаков и, в отличие от других вьетов, на ногах у него не было парусиновых туфель, а пальцы ног сладострастно шевелились в тёплой грязи убежища.

Попыхивая сигаретой, он произнёс несколько слов, и бо‑дои с гибким и извивистым позвоночником «боя» склонился над де Глатиньи:

— Командир батальонга спрашивает вас, где находится французский майор, командующий опорным пунктом.

Де Глатиньи среагировал как потомственный офицер, он не мог поверить, что этот ня-куэ, сидящий на корточках и курящий вонючий табак, был, как и он, командиром батальона с тем же званием и теми же обязанностями. Он указал на него:

— Это ваш командир?

— Это он, — сказал вьет, почтительно кланяясь в сторону вьетминьского офицера.

Де Глатиньи подумал, что его «коллега» похож на крестьянина из Верхнего Корреза, чью прародительницу изнасиловал приспешник Аттилы. Его лицо не было ни жестоким, ни умным, скорее хитрым, терпеливым и внимательным. Ему показалось, что он увидел улыбку ня-куэ и две узкие щёлочки его глаз, которые прищурились от удовольствия.

Итак, это был один из офицеров 308-й дивизии, лучшего подразделения всей Народной армии; именно этот деревенщина с рисовых полей побил его, де Глатиньи, потомка одной из великих военных династий Запада, для которого война была профессией и единственной целью жизни.

Ня-куэ произнёс три слова, выпустив клуб вонючего дыма, и переводчик подошёл к вьетнамским парашютистам, чтобы расспросить их. Ответил только один из них, сержант, и движением подбородка указал на капитана.

— Вы капитан Клатиньи, командующий Третьей парашютной ротой, но где майор, командующий опорным пунктом?

Глатиньи почувствовал, что глупо пытаться выдать себя за рядового. Он ответил:

— Я командовал опорным пунктом. Майора не было, а я был капитаном старшим в чине.

Он посмотрел на ня-куэ, чьи глаза продолжали моргать, но выражение лица оставалось непроницаемым. Они сражались друг против друга на равных, их тяжёлые миномёты были столь же эффективны, как французская артиллерия, и воздушные силы ни разу не смогли действовать над «Марианной»-II.

От этого ожесточенного рукопашного боя, от этой позиции, которая двадцать раз переходила из рук в руки, от этой борьбы не на жизнь, а на смерть, от всех этих актов героизма, от этой последней французской атаки, в которой сорок человек смели батальон Вьетминя с высоты и выбили его из завоёванных окопов не осталось и следа на непроницаемом лице, не выдававшем ни уважения, ни интереса, ни даже ненависти.

Прошли те дни, когда победившая сторона отдавала честь побеждённому гарнизону, который храбро сражался. Здесь не было места военному рыцарству или тому, что от него осталось. В беспощадном мире коммунизма побеждённый был источником зла и оказывался низведён до положения человека, осуждённого негласным законом.

Кастовые принципы оставались в силе вплоть до апреля 1945 года. Су-лейтенант де Глатиньи командовал тогда развед-взводом под Карлсруэ. Он взял в плен немецкого майора и привёл к своему командиру роты, де В…, который также был его кузеном и принадлежал к той же военной породе мелких дворян, которые в свою очередь были разбойниками с большой дороги, крестоносцами, королевскими коннетаблями, маршалами империи и генералами республики.

Командир роты разместил свой штаб в домике лесника. Он вышел поприветствовать пленного. Они отдали честь и представились — помимо всего прочего майор сделал себе громкое имя в Вермахте и доблестно сражался.

Де Глатиньи поразило большое сходство между этими двумя: такие же проницательные глаза, глубоко посаженные в глазницах, та же элегантная церемонность манер, те же тонкие губы и выдающийся клювастый нос.

Он не понимал, что и сам похож на них.

Было очень ранее утро. Майор де В… пригласил де Глатиньи и его пленного позавтракать с ним.

Немец и француз совершенно непринуждённо, так как оказались среди людей своей касты, обсуждали различные места, где они могли бы воевать друг против друга с 1939 года. Для них не имело значения, что один был победителем, а другой — побеждённым, при условии, что они соблюдали правила и храбро сражались. У них было чувство уважения друг к другу и, более того, чувство дружбы.

Де В… отвёз майора в лагерь военнопленных на собственном джипе и, прежде чем распрощаться, пожал ему руку. Как и де Глатиньи.

Командир батальона ня-куэ, слушавший «боя»-переводчика, пока тот переводил ответ де Глатиньи, теперь отдал приказ. Бо-дои положил винтовку, подошёл к капитану и достал из кармана длинный белый нейлоновый шнур — парашютную стропу. Он завёл руки де Глатиньи за спину и с большой осторожностью связал ему локти и запястья.

Де Глатиньи пристально посмотрел на ня-куэ, и ему показалось, что эти полузакрытые глаза похожи на щели в забрале, через которые на него смотрит кто-то гораздо менее властный. Триумф практически опьянил его. Ещё немного и он больше не сможет контролировать себя. Ему придётся расхохотаться или ударить пленного.

Но щели в забрале закрылись, и ня-куэ негромко заговорил. Бо-дои, снова взявший ружье, жестом пригласил француза следовать за ним.

Несколько часов де Глатиньи тащился по траншеям, по колено в грязи, двигаясь против течения колонн занятых работой специалистов-термитов. Там были солдаты-термиты, каждый со своим шлемом из пальмового волокна, украшенным жёлтой звездой на красном поле; кули-термиты мужского или женского пола, одетые в чёрное, которые рысили под вьетнамским коромыслом или тайскими корзинами. В какой-то момент он миновал колонну, несущую в корзинках горячий рис.

Все эти термиты казались совершенно одинаковыми, на их лицах не было никакого выражения, даже одного из тех примитивных чувств, которые иногда нарушают непроницаемость азиатских черт: страха, довольства, ненависти или гнева. Ничего. Единое чувство безотлагательности толкало их к общей, но таинственной цели, которая лежала за гранью нынешних боёв. Этот улей бесполых насекомых, казалось, управлялся дистанционно, как будто где-то в глубине этого замкнутого мира находилась чудовищная королева, своего рода центральный мозг, который действовал как коллективное сознание термитов.

Сейчас де Глатиньи чувствовал себя одним из тех исследователей, выдуманных писателями-фантастами, которые с помощью какой-то машины времени внезапно погружаются в чудовищную минувшую эпоху или в ещё более ужасный мир грядущий.

Он с трудом удерживал равновесие в грязи. Сопровождавший его часовой повторял: «Мау-лен, мау-лен, ди-ди, ди-ди».

Его остановили на перекрёстке двух ходов сообщения. Бо-дои переговорил с командиром поста, молодым вьетнамцем, который носил американский брезентовый ремень и кольт.

Он посмотрел на француза с почти дружеской улыбкой и спросил:

— Вы знаете Париж?

Де Глатиньи начал видеть конец своего кошмара.

— Конечно.

— А Латинский квартал? Я был студентом юридического факультета. Каждый день ходил в ресторанчик «Пер Луи» на улице Декарта и частенько сидел на террасе в «Капуладе».

Де Глатиньи тяжело вздохнул. Машина времени вернула его в мир сегодняшнего дня, рядом с этим молодым вьетнамцем, который несколько лет бродил про тем же улицам и посещал те же кафе, что и он.

— А кабаре «Цыганское» на улице Кюжа ещё осталось? — спросил его вьетнамец. — Я прекрасно провёл там время. Была девушка, которая там танцевала… и я чувствовал, что она танцует только для меня.

Бо-дои, который не понимал ни слова из этого разговора, начал терять терпение. Студент с кольтом опустил глаза и другим, резким и неприятным тоном сказал французу:

— Теперь вам пора двигаться дальше.

— Куда они меня ведут?

— Я не знаю.

— Не могли бы вы сказать бо-дои, чтобы он ослабил свои путы, пальцы совсем онемели.

— Нет, это невозможно.

Затем он повернулся спиной к де Глатиньи. Студент снова превратился в термита и ушёл, скользя по глубокой грязи.

Он никогда не выберется из этого муравейника, никогда больше не увидит Люксембургский сад весной, не увидит девушек с юбками, развевающимися вокруг бёдер, и с книгами, зажатыми под мышкой.

Пленный и его конвоир двинулись за «Беатрис» — опорный пункт Легиона, доминирующий на северо-восточном выходе из котловины Дьен-Бьен-Фу. «Беатрис» пала в ночь с 13 на 14 марта, и джунгли уже начали вторгаться в заграждения из колючей проволоки и разрушенные укрытия.

Когда они вышли из траншеи, позади разорвалась мина. В штабе генерала де Кастра всё ещё действовало единственное орудие, и теперь оно было нацелено на них.

Не останавливаясь, они вошли в густой лес, покрывавший горы. Тропинка поднималась прямо вверх по узкому оврагу, над которым образовывали плотный полог верхушки гигантских сырных деревьев.

По обе стороны тропинки в склоне были вырублены укрытия. Де Глатиньи мельком увидел несколько миномётов калибра 120-мм, выстроенных в аккуратный ряд. Слабо поблёскивая в тени, они были хорошо смазаны, и он, как техник, не мог не восхищаться их техническим обслуживанием. У входа в укрытия слонялись какие-то люди в повседневной форме. Они выглядели намного выше среднего вьетнамца, и каждый носил на груди значок Мао Цзэдуна. Это была 350-я дивизия, тяжёлая дивизия, прошедшая подготовку в Китае. Разведывательный отдел в Сайгоне докладывал о её прибытии.

Когда капитан проходил мимо, люди улыбнулись. Пожалуй, они едва знали о нём, поскольку он не принадлежал к их миру.

Со связанными за спиной руками де Глатиньи не мог нормально идти и переваливался из стороны в сторону, как пингвин. Он почувствовал себя совершенно измотанным и осел на землю.

Бо-дои склонился над ним:

— Ди-ди, мау-лен, продолжай идти, тити.

Его тон был терпеливым, почти ободряющим, но он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь пленному.

Солдат возле укрытий теперь сменили одетые в чёрное ня-куэ. Прямо над тропой, в пятне солнечного света, сидел старик и ел свой утренний рис. Де Глатиньи не ощущал ни голода, ни жажды, ни стыда, ни гнева; он даже не осознавал своей усталости; он чувствовал себя одновременно чрезвычайно старым и как будто только что родившимся. Но потрясающий запах риса вызвал у него животную реакцию. Он не ел уже пять дней и, вдруг ощутив голод, бросил жадный взгляд на котелок.

— Дать моя есть? — спросил он старика.

Ня-куэ обнажил чёрные зубы в подобии улыбки и кивнул. Де Глатиньи повернулся, чтобы показать свои путы, после чего тот скатал в шарик немного риса своими запачканными землёй пальцами, аккуратно отделил волоконце сушёной рыбы и сунул это ему в рот.

Но солдат подтолкнул капитана, и пришлось снова подниматься по тропе, которая становилась всё круче.

Солнце выглянуло из утреннего тумана; лес был тихим, густым и тёмным, как одно из тех мёртвых спокойных озёр в кратере вулкана.

Теперь де Глатиньи начал понимать, почему Буафёрас не пытался бежать, почему он хотел получить «опыт». В его теперешнем бедственном положении именно Буафёрас постоянно приходил ему в голову, а не его начальство или товарищи. Хотелось так же говорить по-вьетнамски, как и он, наклоняться к этим солдатам и кули и задавать им разные вопросы:

«Почему ты присоединился к Вьетминю? Ты женат? Ты знаешь, кто такой пророк Маркс? Ты счастлив? Что ты надеешься получить от этого?»

К нему вернулось любопытство, он больше не был пленным.

Де Глатиньи достиг вершины холма. Теперь сквозь деревья он мог видеть котловину Дьен-Бьен-Фу, а чуть в стороне, под присмотром часового, группу фигур — выживших с опорного пункта. Буафёрас спал в папоротниках, а Мерль и Пиньер о чём-то довольно горячо спорили. Пиньер всегда был склонен к вспыльчивости. Они окликнули его. Буафёрас проснулся и присел на корточки, как ня-куэ.

Но бо-дои подгонял де Глатиньи прикладом винтовки. Перед одним из укрытий стоял невысокий довольно молодой человек в чистой форме. Он жестом пригласил войти внутрь. Для разнообразия укрытие было удобным — грязи не было. В прохладном полумраке офицер заметил ещё одного молодого человека, в точности такого же, сидящего за столиком детского размера. Молодой человек курил сигарету, пачка на столе была почти полна. Де Глатиньи страшно захотелось курить.

— Садитесь, — сказал молодой человек с выговором французского лицея в Ханое.

Но стула не было. Глатиньи ногой перевернул случайно оказавшуюся там тяжёлую американскую каску, и сел на неё, устраиваясь поудобнее.

— Ваша фамилия?

— Де Глатиньи.

Молодой человек записал это в какую-то конторскую книгу.

— Имя?

— Жак.

— Звание?

— Капитан.

— Часть?

— Я не знаю.

Вьет положил шариковую ручку на стол и глубоко затянулся сигаретой. Он выглядел слегка обескураженным.

— Президент Хо Ши Мин, — он произносил «ш» мягко, как это делают французы, — отдал приказ, чтобы все комбатанты и гражданское население были терпимы, — он сделал сильное ударение на этом слове, — по отношению к пленным. С вами плохо обращались?

Де Глатиньи встал и показал ему связанные запястья. Молодой человек удивлённо поднял брови и сдержанно отдал приказ. Первый человечек показался из-за полога, сделанного из цветного обрезка парашюта. Он опустился на колени позади капитана, и ловкие пальцы развязали сложные узлы. Внезапно кровь прилила обратно к парализованным предплечьям. Боль была невыносимой: де Глатиньи хотелось выругаться вслух, но люди перед ним так хорошо себя вели, что он сдержался.

Допрос продолжился:

— Вы попали в плен при «Марианне»-II. Вы командовали опорным пунктом. Сколько человек было с вами?

— Я не знаю.

— Вы хотите пить?

— Нет.

— Тогда вы, должно быть, голодны. Сейчас вам дадут поесть.

— Есть я тоже не хочу.

— Вам что-нибудь нужно?

Если бы ему предложили сигарету, де Глатиньи не смог отказаться, но вьетминец этого не сделал.

— Я хочу спать, — вдруг сказал капитан.

— Я могу это понять. Это был тяжёлый бой. Наши солдаты меньше и не так сильны, как ваши, но они сражались с бо́льшим мужеством, чем вы, потому что готовы отдать жизни за свою страну. Теперь вы военнопленный и ваш долг — отвечать на мои вопросы. Каков был численный состав «Марианны»-II?

— Я уже передал вам свою фамилию, имя, звание — всё, что мне принадлежит. Остальное не моё, и я не знаю ни одной международной конвенции, которая обязывала бы пленных офицеров предоставлять врагу информацию, пока их товарищи ещё сражаются.

Ещё один тяжёлый вздох вьетминьца. Ещё одна глубокая затяжка сигареты.

— Почему вы отказываетесь отвечать?

Почему? Де Глатиньи и сам удивлялся. Должно же быть какое-то постановление по этому вопросу в военном уставе. В правилах предусмотрен каждый возможный случай, даже то, что никогда не происходит.

— Военный устав запрещает пленному давать вам информацию.

— Значит вы воевали только потому, что вас обязывали военные уставы?

— Не только.

— В таком случае, отказываясь говорить, вы, возможно, придерживаетесь чувства воинской чести?

— Можете называть это так, если хотите.

— У вас чрезвычайно буржуазное представление о воинской чести. Эта ваша честь позволяет вам сражаться за интересы разжиревших колонизаторов и банкиров Сайгона, истреблять людей, единственное желание которых — мир и независимость. Вы готовы вести войну в стране, которая вам не принадлежит, несправедливую войну, войну империалистического завоевания. Ваша честь офицера приспосабливается к этому, но запрещает вам вносить свой вклад в дело мира и прогресса, предоставляя информацию, которую я прошу.

Немедленная реакция де Глатиньи была типичной для его класса: он принял надменный вид. Отстранённый и безучастный, словно ничто его не касалось, и при этом слегка презрительный. Вьетминец заметил это; глаза его сверкнули, ноздри раздули, губы скривились, обнажив зубы.

«Должно быть, — размышлял де Глатиньи, — французское образование ослабило его совершенный контроль над выражением лица».

Вьетминец приподнялся с места:

— Отвечайте! Разве чувство чести не обязывало вас отстаивать занимаемую вами позицию до последнего человека? Почему вы не умерли, защищая «вершину ваших отцов»?

Впервые в разговоре вьетминец употребил выражение переведённое прямо с вьетнамского на французский: «вершина ваших отцов» вместо «земля ваших предков». Эта незначительная лингвистическая проблема отвлекла де Глатиньи от вопроса о воинской чести. Но человечек в зелёном упорно продолжал:

— Отвечайте! Почему вы не умерли, защищая свою позицию?

Глатиньи тоже задавался вопросом «почему». Он мог бы это сделать, но бросил гранату во вьетов.

— Я могу вам сказать, — продолжал вьетминец. — Вы видели наших солдат, которые, такие тщедушные и низкорослые с виду, шли атаковать ваши окопы, несмотря на вашу артиллерию, ваши мины, ваши заграждения из колючей проволоки и всё оружие, которое вам дали американцы. Наши люди сражались насмерть, потому что служили справедливому и общепонятному делу, потому что знали, — как знаем мы все — Правда, единственная Правда на нашей стороне. Это сделало наших солдат непобедимыми. И потому, что у вас не было этих причин — вы живы сейчас, стоите передо мной, пленный и побеждённый.

Вы, буржуазные офицеры, принадлежите к обществу, которое устарело и осквернено эгоистическими классовыми интересами. Вы помогали оставлять человечество в неведении. Вы не что иное, как обскурантисты, наёмники, неспособные объяснить, за что они воюют. Давайте, попробуйте объяснить! Вы не можете, верно?

— Мы, мой дорогой господин, сражаемся чтобы защитить народ Вьетнама от коммунистического рабства.

Позже, обсуждая этот ответ с Эсклавье, Буафёрасом, Мерлем и Пиньером, де Глатиньи был вынужден признать, что не совсем уверен, как это пришло ему в голову. На самом деле де Глатиньи воевал только за Францию, потому что законное правительство приказало ему это сделать. Он никогда не чувствовал, что находится здесь, чтобы защищать «Плантации Тер-Руж» или «Банк Индокитая». Он повиновался приказам и всё. Но вдруг понял, что одна только эта причина не покажется убедительной коммунисту. Несколько мимолётных мыслей промелькнуло в его голове, некоторые ещё не определившиеся понятия: Европа, Запад, христианская цивилизация. Всё это внезапно пришло ему в голову, и тогда у него возникла идея крестового похода.

Де Глатиньи попал точно в цель. Прищуренные глаза, расширенные ноздри, каждая черта забавного человечка выражала теперь только чистую, безжалостную ненависть, и ему было трудно говорить:

— Я не коммунист, но считаю, что коммунизм сулит массам свободу, прогресс и мир.

Восстановив самообладание, он закурил ещё одну сигарету. Это был китайский табак, который пах свежескошенным сеном. Вьет продолжал декламационным тоном, к которому, казалось, питал пристрастие:

— Вы офицер на жаловании колонизаторов, именно поэтому вы преступник. Вы заслуживаете того, чтобы вас судили за преступление против человечности и вынесли общепринятый приговор: смерть.

Это было восхитительно. Буафёрас был абсолютно прав. Открывался новый мир, один из принципов которого гласил: «Тот, кто выступает против коммунизма, является ipso facto военным преступником за чертой человечности: он должен быть повешен, как те, кого судили в Нюрнберге».

— Вы женаты? — спросил вьетминец. — Ваши родители живы? Есть дети? Мать? Подумайте об их горе, когда они узнают, что вас казнили. Потому что они не смогут представить, что замученный народ Вьетнама простит своих мучителей, не так ли? Они будут оплакивать своего умершего мужа, своего сына, своего отца.

Представление становилось утомительным и безвкусным.

Вьетминец замолчал на мгновение, чтобы наполнить свою душу состраданием к этой бедной французской семье в трауре, затем продолжил:

— Но президент Хо знает, что вы — сыновья французского народа, сбитые с пути американскими колонизаторами и империалистами. Французский народ — наш друг и сражается на нашей стороне в лагере Мира. Президент Хо, который знает об этом, попросил гражданское население и комбатантов Вьетнама подавить свой праведный гнев по отношению к пленным и применить политику терпимости.

«В Средние века, — размышлял де Глатиньи, — они использовали то же самое слово “применять”, но в другом смысле».

— Мы о вас позаботимся, вы будете получать те же пайки, что и наши солдаты. Вас также научат Правде. Мы перевоспитаем вас физическим трудом, который даст вам возможность исправить ваше буржуазное воспитание и искупить вашу праздную жизнь. Вот что народ Вьетнама даст вам в наказание за преступления — Правду. Но вы должны отплатить за эту щедрость, выполнив все наши приказы.

Комиссар больше нравился де Глатиньи, когда его охватывала ненависть, потому что эта ненависть, восстанавливая нормальные реакции, по крайней мере, делала его человеком. Когда он становился таким вкрадчивым и лицемерным, он пугал и в то же время очаровывал. Этот печальный человечек, который бродил вокруг, как призрак, в одежде на несколько размеров больше, и говорил о Правде с отсутствующим взглядом пророка, снова погрузил де Глатиньи в термитный кошмар. Он был одной из антенн чудовищного мозга, который хотел превратить мир в цивилизацию насекомых, основанную на их уверенности и эффективности.

Голос продолжал:

— Капитан Глатиньи, сколько человек было с вами на вашей позиции?

— Я хочу спать.

— Мы могли бы легко это выяснить, просто посчитав мёртвых и пленных, но я бы предпочел, чтобы вы сами сказали.

— Я хочу спать.

Вошли два солдата, и один снова связал капитану руки, локти, запястья и пальцы. Они не забыли и о петле, наброшенной ему на шею. Политкомиссар презрительно посмотрел на буржуазного офицера. Имя де Глатиньи что-то напомнило ему. Он неожиданно вернулся в Ханойский лицей. Это имя он читал где-то в истории Франции. Был известный военачальник по имени де Глатиньи, человек убийства, насилия и страсти, которого король сделал коннетаблем и который умер за своего царственного господина. Печальный молодой человек был не только частью Вьетминя, винтиком в огромной машине. Все воспоминания, когда он был маленьким жёлтым мальчиком, над которым издевались его белые школьные товарищи, вернулись в его сознание и заставили его покрыться потом. Теперь он мог унизить Францию вплоть до её далёкого прошлого, и он так боялся, что этот де Глатиньи может оказаться не потомком коннетабля, — а это помешало бы ему в его странном триумфе, — что он отказался спросить его.

— Капитан, — заявил он, — из-за вашего поведения все ваши сослуживцы, взятые вместе с вами в плен, также будут связаны, и будут знать, что обязаны этим вам.

Охранники потащили де Глатиньи к глубокому оврагу в самом сердце джунглей.

Там была яма — два метра в длину, полметра в ширину, метр в глубину — классический одиночный окоп, который легко мог послужить могилой. Один из охранников проверил его путы и поставил над ямой. Другой заряжал автомат.

— Ди-ди, ди-ди, мау-лен.

Де Глатиньи шагнул вперёд и спустился в яму. Он лежал, вытянувшись на онемевших и спутанных руках. Небо над ним сквозь листву высоких деревьев казалось особенно ясным. Он закрыл глаза, чтобы умереть или уснуть…

На следующее утро они выволокли его и привязали к товарищам. Перед ним оказался сержант Мансар, который раз за разом повторял:

— Мы не держим на вас зла, господин капитан.

И чтобы поддержать его, начал сквозь зубы рассказывать о Булонь-Бийанкуре, где родился, о танцполе на берегу Сены, примыкающем к бензоколонке. Он ходил туда каждую субботу с девушками, с которыми вместе рос. Но их красивые платья, их помада внезапно придали им новую уверенность, которая смущала его.

Когда де Глатиньи принял командование батальоном, Мансар был о нём невысокого мнения. Для бывшего токаря он был всего лишь аристократик, прибывший из сайгонского Генштаба. Теперь унтер-офицер с неуклюжим тактом пытался дать понять, что считает его за своего и гордится тем, что его капитан не склонил голову перед мелкими обезьянами.

Де Глатиньи перекатился в сторону Мансара, и его плечо коснулось плеча сержанта. Думая, что ему холодно, Мансар прижался к нему.

Глава вторая

Самокритика капитана Эсклавье

Растянувшись на рисовом поле, где грязь смешивалась с примятой стернёй, десять человек прижались друг к другу. Время от времени они засыпали, просыпались, вздрагивая от сырости, и снова погружались в кошмары.

Эсклавье держал лейтенанта Лескюра за брезентовый ремень. Лескюр был не в себе; он вполне способен был встать и пойти прямо вперёд, вопя: «Они атакуют, они атакуют! Пришлите цыплят… несколько уток!»[10] Он не подчинился бы требованию вьетминьского часового остановиться и был бы застрелен.

Но сейчас Лескюр был совершенно спокоен, только время от времени тихонько поскуливал, будто щенок.

Где-то в темноте можно было слышать как скользит на грязной дороге джип, его двигатель работал рывками, газуя и затихая. Он походил на муху, которая билась об оконные стёкла в закрытой комнате.

Двигатель заглох, но проснувшийся Эсклавье с надеждой ждал, когда снова раздастся знакомый шум.

— Ди-ди, ди-ди, мау-лен.

Приказ часового сопровождался парой лёгких и «снисходительных» ударов прикладом винтовки, которые привели в движение бесформенную массу пленных.

Но теперь голос обратился к ним по-французски:

— Подъём! Подымайтесь! Вы должны пойти и толкнуть джип Вьетнамской народной армии.

Тон был терпеливым, уверенным, что его послушают. Слова были отчётливы, а произношение удивительно и в то же время тревожно безупречно. Лакомб со вздохом поднялся на ноги, и остальные последовали его примеру. Эсклавье знал, что Лакомб всегда первым проявит послушание и рвение, что он подставит другую свою дряблую, по-детски розовую щёку, чтобы снискать расположение охранников. Он будет до такой степени образцовым пленным, что превратится в стукача. Он будет льстить вьетам, ради некоторых привилегий, но прежде всего потому, что удача была именно на их стороне, и потому, что он всегда подчинялся более сильным. Чтобы оправдаться в глазах товарищей, он попытается убедить их, что дурачит тюремщиков и извлекает выгоду для всех.

Эсклавье слишком хорошо знал этот тип людей по лагерю Маутхаузен. Там все узники, имевшие индивидуальность, точно погружались в некую ванну с негашёной известью, и всё, что оставалось — обнажало самое существенное. Затем этих упрощённых существ можно было отнести к одной из трёх категорий: рабы, дикие твари и те, кого Эсклавье с некоторой долей презрения называл «прекраснодушными». Сам Эсклавье был дикой тварью, потому что хотел выжить. Истинная личность Лакомба была рабом, «лакеем», который никогда не стал бы даже воровать у хозяина, никогда не сделал бы ставку на свободу. Но он носил форму капитана французской армии, и нужно было научить его, как себя вести, даже если это убьёт его.

Невысокая фигурка в пальмовом шлеме возвышалась над Эсклавье, и голос, звучавший бестелесно, благодаря своей точности, снова заставил обратить на себя внимание:

— Разве вы не собираетесь помогать своим товарищам толкать джип?

— Нет, — ответил Эсклавье.

— Как ваше имя?

— Капитан французской армии Филипп Эсклавье. А ваше?

— Я — офицер Народной армии. Почему вы отказываетесь выполнять мои приказы?

Это был не столько упрёк, сколько констатация необъяснимого факта. С кропотливой тщательностью добросовестного, но ограниченного в своих возможностях школьного учителя офицер Вьетминя пытался понять выходку большого ребёнка, лежащего у его ног. Этот метод был вдолблен в него в учебных заведениях коммунистического Китая. Сначала надо было проанализировать, затем объяснить и, наконец, убедить. Этот метод был непогрешим; он был неотъемлемой частью огромного совершенного целого, которое представлял собой коммунизм. Он удавался со всеми пленными Каобанга. Вьет склонился над Эсклавье и с оттенком снисходительности пояснил:

— Президент Хо Ши Мин отдал приказ Народной армии Вьетнама применять политику милосердия ко всем пленным, сбитым с пути империалистическими капиталистами…

Лескюр как будто бы начал просыпаться, и Эсклавье крепче ухватил его за ремень. Лейтенант не осознавал и, возможно, никогда не осознает, что французская армия потерпела поражение при Дьен-Бьен-Фу; если он проснётся внезапно, то может задушить вьетминьца.

Кан-бо[11] продолжал:

— С вами хорошо обращались и будут хорошо обращаться, но ваш долг — подчиняться приказам вьетнамского народа.

Кипя от возмущения, Эсклавье ответил резким, звонким голосом, пронизанным яростью, гневом и иронией, так, что услышали все:

— Мы живём в Демократической Республике Вьетнам всего несколько часов, но уже можем оценить вашу политику милосердия. Вместо того, чтобы достойно нас убить, вы позволяете нам умереть от истощения и холода. И вдобавок требуете, чтобы мы были полны признательности к старому доброму президенту Хо и Народной армии Вьетнама.

«Этот слабоумный ублюдок убьёт всех нас, — подумал Лакомб. — Было достаточно сложно убедить его сдаться, и теперь он начинает всё сначала. Но всё, о чём я прошу — понять эту их народную республику. Это единственный выход теперь, когда всё кончено, и мы ничего не можем с этим поделать».

Эсклавье на этом не остановился. На этот раз, к счастью, он говорил только за себя:

— Я отказываюсь толкать джип. Можете считать это моим личным выбором. Я предпочитаю быть убитым на месте, чем медленно умирать, унижая себя и, возможно, развращаясь в вашей ограниченной вселенной. Так что, пожалуйста, будьте так любезны — отдайте приказ немедленно прикончить меня.

«Ну вот и всё, — сказал себе Лакомб. — Двое часовых прикладами винтовок заставят его встать на ноги, оттащат в ближайший овраг и всадят пулю в голову. Это положит конец наглости капитана Эсклавье».

Но кан-бо не потерял самообладания: он был выше того, чтобы гневаться.

— Я офицер Народной армии Вьетнама. Я должен следить, чтобы приказы президента Хо выполнялись должным образом. Мы бедны, у нас мало медицинских учреждений, одежды или риса. Прежде всего мы должны обеспечить своих бойцов провиантом и амуницией. Но с вами будут обращаться так же, как с людьми нашего народа, несмотря на ваши преступления против человечности. Президент Хо попросил народ Вьетнама простить вас за то, что вы сбились с пути, и я отдам приказы солдатам, охраняющим вас…

Эта речь была настолько безличной, такой механической, что напоминала голос старого священника, читающего мессу. Лескюр, который когда-то был мальчиком из церковного хора и только что проснулся, вполне ожидаемо ответил: «Аминь». Затем разразился долгим пронзительным смехом, который перешёл в какое-то судорожное дыхание.

— Мой товарищ сошёл с ума, — сказал Эсклавье.

Вьетминец испытывал первобытный ужас перед безумцами, про которых говорят, что их мозг пожрали ма-куи[12]. Народная демократия и декларации президента Хо неожиданно потеряли для него всякую ценность. Темнота вдруг наполнилась всеми нелепыми фантомами его детства, той клокочущей массой, которая населяет воды, землю и небеса, и ни на миг не оставляет человека в покое. Ма-куи проскальзывают через уста детей, они пытаются украсть души умерших.

Он был напуган, но, чтобы не показывать страха, сказал несколько слов одному из часовых и вернулся к джипу. Он включил двигатель — пленные вокруг начали толкать. Колеса выскочили из канавы, двигатель загудел, и все ма-куи тьмы были немедленно изгнаны успокаивающим звуком машины, этой безжалостной музыкой марксистского общества.

— Ди-ди, — сказали часовые, ведя пленных обратно, — теперь можете спать.

* * *

Ма-куи сожрали мозг Лескюра. Всю неделю, предшествовавшую капитуляции, лейтенант не переставал принимать таблетки макситона[13], которые входили в рацион, и ел очень мало нормальной пищи. Лескюр был тощ и долговяз, с угреватой кожей и тусклыми волосами. Ничто не делало его годным для военной карьеры. Но он был сыном полковника, убитого на Луаре в 1940 году. Один из его братьев был казнён немцами, а другой — приговорён к инвалидной коляске с тех пор, как сломал позвоночник под Кассино.

В отличие от отца и двух братьев, военных до мозга костей, Ив Лескюр наслаждался сладким безначалием. Он любил музыку, общество друзей, старые книги в красивых переплётах. Желая быть верным памяти отца, он пошёл в военное училище Кэткидан, и из тех двух лет, проведённых в сырых болотах Бретани среди нескольких ограниченных, но эффективных и дисциплинированных существ, он вынес только угнетающее воспоминание о бесконечной череде розыгрышей и чрезмерных физических усилий. Это оставило у него впечатление, что он никогда не сможет справиться с задачей, к которой имел так мало склонности. Но чтобы угодить жертве Кассино, чтобы тот мог продолжать воевать через него, он вызвался добровольцем в Индокитай и без всякой предварительной подготовки бросился в Дьен-Бьен-Фу — подвиг, который его брат-инвалид хотел совершить, если бы мог. Лейтенант Лескюр не получил от этого опыта особого удовольствия.

Эсклавье видел, как он прибыл в один из тех чудесных вечеров, которые бывают как раз перед сезоном дождей — похожий на груду костей в мундире, забывший личное оружие и с выражением крайнего недоумения на лице.

Тяжёлые вьетминьские миномёты били по «Веронике»-II, и низко плывущие в хмуром небе облака были окаймлены золотом, как цыганские шали.

Он доложил Эсклавье:

— Лейтенант Лескюр, господин капитан.

Бросив к ногам рюкзак — с книгами, но без смены одежды, — он посмотрел на небо.

— Красиво, не правда ли?

Эсклавье, у которого не было времени на «мечтателей», коротко ответил:

— Да, конечно, очень красиво. Парашютный батальон, которым я командую, две недели назад насчитывал шестьсот человек; теперь нас девяносто. Из двадцати четырёх офицеров только семь ещё в состоянии сражаться.

Лескюр сразу же извинился.

— Я знаю, что я не парашютист, у меня мало талантов для такого рода войны, я неуклюж и неумел, но постараюсь сделать всё, что в моих силах.

Через несколько дней Лескюр, который до смерти боялся, что не сможет «сделать всё, что в его силах», взялся за макситон. Он принимал участие в каждой атаке и контратаке, скорее рассеянный, чем храбрый, живя в своего рода помрачении сознания. Однажды ночью он ушёл на ничейную полосу, чтобы спасти раненого в ногу аджюдана.

— Почему вы это сделали? — спросил его капитан.

— Мой брат поступил бы так, только он больше не может. Сам по себе я даже не попытался бы это сделать.

— Ваш брат?

И Лескюр объяснил очень просто, что в Дьен-Бьен-Фу был не он сам, а его брат Поль, которого возили по Ренну в инвалидном кресле. Его храбрость принадлежала Полю, но неуклюжесть, закаты, страх — все они были его собственными.

С тех пор капитан начал присматривать за ним, как это уже давно делали унтер-офицеры и рядовые его роты.

Для «Вероники» и всех остальных позиций, которые ещё держались, «прекращение огня» вошло в силу в семнадцать ноль-ноль. Именно тогда Лескюр вышел из строя, крича:

— Быстрее, «уток», «цыплят»! Они атакуют!

Эсклавье продолжал смотреть за ним.

* * *

Среди ночи их разбудили, и пришлось сменить полутьму рисового поля на непроглядный мрак леса. Они шли по тропе через джунгли. Ветки хлестали их по лицу, вязкая земля то уходила из-под ног, то вдруг вспучивалась твёрдым бугром, о который они обдирали голени. Было ощущение, что все они ходят и ходят по бесконечному кругу.

— Ди-ди, мау-лен, — продолжала кричать охрана.

Темнота начала рассеиваться. С первыми лучами солнца они вышли в долину Мыонг-Фанг.

У первой хижины Эсклавье узнал фигуру Буафёраса. Ему развязали руки, и он курил в бамбуковой трубке тхюок-лао — очень крепкий табак, выдержанный в чёрной патоке. Он получил трубку от часового, обменявшись с ним парой шуток на родном ему диалекте.

— Хочешь немного? — спросил Буафёрас своим хриплым голосом.

Эсклавье сделал несколько затяжек, которые оказались настолько едкими, что он закашлялся. Лескюр начал выкрикивать свой боевой клич:

— «Цыплят», «уток»!

И бросился к часовому, чтобы отобрать оружие. Эсклавье вовремя удержал его.

— Что с ним такое? — спросил Буафёрас.

— Он сошёл с ума.

— И ты играешь роль сиделки?

— Что-то вроде… Где тебя разместили?

— В хижине с остальными.

— Я приду к вам.

Лескюр успокоился, и Эсклавье держал его за руку, как ребёнка.

— Я возьму с собой Лескюра. Я не могу оставить его одного. За последние две недели этот мальчик из церковного хора, эта мокрая тряпка, превзошёл даже самого себя. Он совершил больше мужественных поступков, чем все мы вместе взятые, — и знаешь почему? Чтобы угодить калеке, который живёт за десять тысяч миль отсюда и никогда ничего об этом не узнает. Как тебе это?

— И чтобы спасти его шкуру, ты не пытался сбежать?

— Теперь меня ничто не остановит, остальные позаботятся о Лескюре. Мы могли бы попробовать вместе. Джунгли — тебе дом родной. Я помню лекции, которые ты нам читал, когда нас должны были высадить в Лаосе во время японской оккупации. Ты говаривал: «Джунгли не для самых сильных, а для самых хитрых, самых выносливых, тех, кто умеет не терять головы». И все мы знали, что ты говорил это по личному опыту. У тебя есть какие-нибудь идеи?

— У меня есть идеи на любой вкус, но я не собираюсь пытаться сбежать, по крайней мере пока…

— Если бы я не знал тебя, то сказал бы, что ты боишься. Но я не сомневаюсь, что в своём заковыристом китаёзном мозгу ты выдумаешь какую-нибудь сумасбродную затею! Я не думал, что ты в Дьен-Бьен-Фу. Что ты там делал? Мне казалось, ты никогда не вляпаешься в подобную заваруху.

— Я начал кое-что на севере, на границе Юньнани. Кое-что, что могло разозлить китайцев. Оно дало осечку… Я ретировался в Дьен-Бьен-Фу пешим ходом.

— Такие же сумасбродные приёмчики, как с твоими пиратскими джонками в бухте Халонг, на которых ты собирался мародерствовать у берегов Хайнаня?

— На этот раз оно было связано с колониями прокажённых.

Эсклавье расхохотался. Он был рад, что снова наткнулся на Буафёраса, стоящего босиком в грязи и окружённого бо-дои, но такого же непринуждённого, как и год назад на шатком мостике тяжёлой джонки с пурпурными парусами, во главе отряда пиратов, набранных из остатков армии Чан Кайши.

Другая из его «опрометчивых затей» была в том, чтобы вооружить Чина и Нага, бирманских охотников за головами, и забросить их в тыл японской армии. Буафёрас, который тогда служил в британской армии, оказался одним из немногих выживших в этой операции и был награждён орденом «За выдающиеся заслуги».

Буафёрас был именно тем человеком, который требовался ему для компании при побеге. Он был очень изобретателен, хороший ходок, привык к климату и знал языки и обычаи многих народностей Тонкина.

— Ну давай, попробуем вместе.

— Нет, Эсклавье, я за то, чтобы ждать. И тебе бы тоже советовал.

— Я не могу. Однажды я провёл два года в концлагере и, чтобы выжить, вынужден был делать вещи, которые ужасают меня всякий раз, когда я думаю о них. Я поклялся, что никогда не позволю себе оказаться в том положении, когда мне придётся делать это снова.

Эсклавье присел на корточки у ног Буафёраса и невольно принялся выводить бамбуковой щепкой фигуры, изображавшие горы, реки, а также длинную извилистую линию, протянувшуюся между этими реками и горами — таков был предполагаемый путь побега.

Нет, он не смог бы снова стать пленным…

* * *

Первая боевая задача, которую Эсклавье выполнил ещё курсантом, прошла без сучка и задоринки. У него сохранились тёплые воспоминания о ночном прыжке с парашютом. Это случилось в июне месяце, и глубоко погрузившись в богатую, благоуханную почву Франции, он ощутил себя заживо погребённым среди высокой травы и диких цветов,

Его ждали трое мужчин: крестьяне Туреня, которые проводили его и радиста в большую усадьбу. Там их поселили в чулане над сараем.

Из этого укрытия они могли наблюдать за главной дорогой и мгновенно докладывать о передвижениях немецких конвоев. Из окрестностей Нанта прибывали связные с сообщениями и информацией, которую нужно было закодировать и передать. Ни Эсклавье, ни радисту не разрешалось выходить из дома, но все ароматы весны проникали на чердак.

Весёлая служанка, маленький зверёк с живыми жестами и румяными щеками, приносила им еду, иногда букет цветов и всегда немного отменных фруктов.

Однажды днём Филипп обнял её; она не сопротивлялась и отвечала на его поцелуи с неуклюжей горячностью. Он договорился встретиться с ней в сарае внизу — и встреча состоялась. В пьянящем запахе сена, настораживаясь при малейшем шорохе, словно звери в засаде, они обняли друг друга, и внезапно их унёс бушующий поток желания.

Время от времени летучая мышь в стремительном полете задевала их сплетённые тела. Филипп почувствовал, как задрожали ляжки девушки, и новая волна желания захлестнула его.

Когда он приковылял обратно в чулан, обмякший от усталости, с запахом растёртой соломы и здоровых любовных утех в ноздрях, радист передал ему ориентировку: это был приказ ликвидировать агента Абвера, бельгийца, выдававшего себя за беженца, которого взяли работником на несколько ферм.

Крестьяне были болтунами; они любили поговорить о своих делах и намекали, что их сараи используются не только для хранения сена. Трое из них только что были арестованы и расстреляны. За это стоило благодарить бельгийца из Абвера.

Радист тоже был увлечён служанкой и завидовал успеху Филиппа. Он хихикнул:

— Всё в один день — кровопролитие, экстаз и смерть!

Радист был образованным человеком — лектором в Эдинбургском университете.

Бельгиец работал на соседней ферме. После ужина хозяин пригласил его выпить, чтобы дать двум другим работникам время выкопать могилу за навозной кучей.

Филипп ждал у двери в гостиную, прижавшись к стене. У него сосало под ложечкой от волнения, а кинжал скользил в потной ладони.

Он никогда не сможет убить этого бельгийца. Как он умудрился встрять в это проклятое дело? Ему следовало послушать отца и остаться с ним, укрывшись за книгами, вместо того, чтобы играть в наёмного убийцу.

Мужчина, спотыкаясь, вышел, подгоняемый толчком хозяина фермы. Повернулся спиной к Филиппу, и тот прыгнул вперёд, вонзая кинжал между лопаток, как учили во время подготовки спецназа. Но удар был недостаточно силён. Филиппу пришлось повторить его несколько раз, пока крестьянин сидел у мужчины на пояснице, чтобы тот не сопротивлялся. Грязная резня! Они опустошили карманы бельгийца. Имелось распоряжение отправить его бумаги обратно в Лондон. Затем тело сбросили в яму возле навозной кучи.

Филипп подошёл к невысокой ограде и его вырвало.

Кровопролитие, экстаз и смерть…

Вернувшись на ферму, он застал радиста совокупляющимся со служанкой. В объятиях этого рыжего коротышки она испускала те же вздохи удовольствия, что и с ним час или два назад. Поначалу чувства Филиппа были задеты, но он решил быть циничным и договорился с радистом, что каждый будет использовать девушку по очереди.

Филипп Эсклавье преуспел во втором задании, которое выполнил самостоятельно, но его арестовали ещё до того, как он смог приступить к третьему.

Его сбросили со старшим сержантом Бёденом. Немцы, узнавшие об операции, ждали их на земле. Бёдену, приземлившемуся в ручей, удалось спастись, но Филиппу застегнули наручники на запястьях раньше, чем он успел сбросить парашют и выхватить револьвер.

Он был немедленно доставлен в префектуру Ренна и предстал перед гестапо. После пыток его депортировали в лагерь Маутхаузен.

В его бараке жил тощий маленький еврей без семьи и родины, который встал на сторону коммунистов ради хоть какой-то защиты. Именно это и спасло его от газовой камеры. Его звали Мишель Вайль. Коммунистическая организация в лагере поручила ему добыть информацию о новоприбывшем.

— Он агент «Свободной Франции» из Лондона, который был сброшен с парашютом, — однажды вечером доложил Вайль ответственному за этот конкретный отсек в бараке — некоему Фурне.

— Тогда его вполне можно оставить в списке отряда, который отправляется на соляные копи.

Вайль предупредил новичка. Тогда Эсклавье отправился к Фурнье и сказал ему, что он сын профессора из Народного фронта.

Фурнье был потрясён. Имя Эсклавье всё ещё пользовалось большой славой среди левых и радикально-левых сил. Но чтобы не показать своего удивления, он ответил:

— Социалисты — партия мягкой буржуазии. Если вы хотите, чтобы мы вам помогли, вам нужно вступить в наши ряды, в коммунисты.

Филипп Эсклавье согласился на это, и его имя было вычеркнуто из списка. Но, пока длился его плен, он продолжал служить коммунистам, которые составляли единственную эффективную иерархию в лагере.

То, что от него требовали, иногда противоречило всем правилам общепринятой морали. Как коммунист он мог считать себя свободным от грехов по причине высших интересов дела, за которое боролся. Но он никогда не был коммунистом, он обманывал только для того, чтобы выжить; всё, чем он был — грязным ублюдком.

* * *

Резкий скрипучий голос Буафёраса вернул его в долину Мыонг-Фанг:

— Замечтался, Эсклавье? Не следует пленному искать убежища в прошлом. Он теряет хватку и волю к жизни. Пойдём, я покажу тебе, где мы обретаемся.

Эсклавье и вновь прибывшие добрались до хижин и опустились на бамбуковые койки. Все облегчённо вздохнули. Там было сухо, чисто и тепло.

Когда вошёл Эсклавье, де Глатиньи приподнялся на локтях.

«Эй, — сказал он сам себе, — а вот и эта гордая скотина без своего кинжала и длинноствольного кольта… и на этот раз без Распеги».

Эсклавье узнал де Глатиньи. Он слегка согнулся в поясе с показной элегантностью светского человека.

— Эй, а вот и вы, мой милый друг. Как поживает главнокомандующий? И его дочь, славная девушка Мартина?

Де Глатиньи подумал, что рано или поздно ему придётся врезать Эсклавье по физиономии, но момент сейчас едва ли подходящий. Однажды вечером в Сайгоне он всё-таки чуть было не сделал этого, когда помешал Мартине, дочери генерала, пойти с капитаном. Эсклавье заставил бы её слишком много выпить и, может быть, отвёл в опиумный притон, потом переспал бы с ней, а на следующее утро рассмеялся в лицо, как великовозрастное хулиганьё, каким он и был.

Де Глатиньи плюхнулся обратно на койку, а Эсклавье подошёл и лёг рядом.

— И всё же я удивился, — продолжал парашютист, — если не сказать, изумился, что ты приехал сюда и присоединился к нам.

— Это значит, что?..

— Это значит, что ты не просто штабная марионетка или дуэнья этой милой Мартины, но ещё и…

— Да?

— Но ещё и, возможно… офицер…

Эсклавье вскочил на ноги и пошёл за Лескюром, который стоял неподвижно с пустыми глазами и болтающимися руками.

С бесконечной осторожностью, если не сказать нежностью, Эсклавье уложил его и подложил под голову вещмешок.

— Он буйнопомешанный, — сказал он. — Ему повезло — не понимает, что французская армия была разбита горсткой жёлтых карликов из-за глупости и бездействия её руководства. И ты сам, Глатиньи, должно быть почувствовал это так сильно, что бросил их и присоединился к нам, готовый посвятить себя нашему обществу.

Лескюр резко сел и, вытянув руку, начал бормотать:

— Вот они идут, вот они идут, все зелёные, как гусеницы! Они кишат повсюду, они нас сожрут! Быстрее, чёрт возьми, — цыплят, уток… И раз уж вы об этом, почему бы не взять куропаток, дроздов, фазанов и зайцев. Мы должны пустить в ход всё, что у нас есть, чтобы раздавить гусениц, которые собираются проглотить весь огромный мир!

Сразу после этого он заснул, и его лицо снова стало лицом мечтательного, незрелого юноши, который любил Моцарта и поэтов-символистов. И из глубины его безумия до него донеслись первые такты «Маленькой ночной серенады».

* * *

Дневной свет преобразил абсурдный, враждебный мир прошлой ночи, и запах горячего риса витал в неподвижном утреннем воздухе. Пленные, которых сейчас насчитывалось около тридцати, собрались вокруг корзины из плетёного бамбука, наполненной белоснежным рисом, нежно дымящимся на солнце. В пустые жестянки из-под солонины им налили немного чаю, но это был просто настой из листьев гуавы. Теперь, когда их желудки так сильно сжались, несколько горстей риса было достаточно, чтобы утолить голод.

Бо-дои ели тот же самый рис и пили тот же самый чай. Казалось, они забыли о своей победе, чтобы сообща участвовать в этом предначальном ритуале. Солнце в оловянно-сером небе поднималось всё выше и выше, слепящий свет становился мучительным, жара удушающей. Где-то вдалеке отбомбился самолёт.

— Война всё ещё идёт, — с удовлетворением заметил Пиньер.

Своей большой ручищей он продолжал давить москитов на поросшей рыжими клочками груди. Он посмотрел на часового, будто страстно хотел его задушить — эта тощая шея была искушением… Война всё ещё продолжалась.

Бессознательно бо-дои напряглись и возобновили неприветливое отношение; утреннее перемирие подошло к концу.

Лакомб отошёл с большой пригоршней риса, завёрнутой в банановый лист, пытаясь припрятать её. Толчком локтя Эсклавье заставил его уронить рис, который упал в грязь.

— Это мой рис, если на то пошло, — заныл Лакомб.

— Постарайся в будущем вести себя прилично.

Часовой сердито двинулся на капитана парашютистов, подняв приклад винтовки, чтобы ударить его, но сдержался — лозунг политики милосердия остановил его как раз вовремя. Тогда он обратил внимание остальных солдат на рассыпанный рис и что-то яростно затараторил. Эсклавье понял, что он говорит что-то о колониализме и народном рисе.

Де Глатиньи не мог не восхищаться своим товарищем за попытку навязать группе определённую норму поведения.

Затем он снова погрузился в свои сны наяву и попытался вспомнить: он был пленником уже два дня, так что сейчас 8 мая. Что Клод стала бы делать в Париже? Она любила запахи рынков и цвет фруктов. Он представил себе, как она остановилась на мгновение перед ларьком на улице де Пасси. С ней была Мари, потому что в глазах старой кухарки, Клод осталась маленькой девочкой и до сих пор не могла самостоятельно управлять своей жизнью. Слегка выпячивая нижнюю губу, Клод вежливо поинтересовалась ценами низким изысканным голосом. А Мари жужжала у неё за спиной:

— У меня есть кой-какие деньги, мадам, позвольте мне заняться этим.

Клод повернулась к ней:

— Но, Мари, предположим, я не смогу вернуть вам долг; о моём капитане по-прежнему нет никаких вестей.

— Я останусь с вами. Найду какую-нибудь работу в ресторане. Тогда у них будет приличная еда. Дети дороги мне так же, как и вам.

Бородавка над губой Мари задрожала от негодования.

Мальчишка-газетчик прошёл мимо и выкрикнул последнее известие: «Дьен-Бьен-Фу пал; никаких вестей о семи тысячах пленных или трёх тысячах убитых».

Маленькая графиня с глазами лани вдруг отвернулась и беззвучно заплакала. Прохожие смотрели на неё с удивлением. Мари с яростью в сердце повернулась к ним — ей хотелось вонзить в них зубы, крикнуть им в лицо, что в этот самый момент её капитан мёртв… или, может быть, хуже, чем мёртв.

* * *

Днём они наблюдали за прибытием трёхсот офицеров, взятых в плен в Дьен-Бьен-Фу. У личного состава или тех, кто был схвачен в ставке генерала де Кастра, было время сделать кое-какие приготовления. Все они были одеты в чистую форму, а в рюкзаках у них лежала сменная одежда и провиант. Они создавали впечатление, что их присутствие здесь, среди всех остальных, было какой-то ошибкой.

Внезапно раздался мощный голос Распеги. Он только что заметил одного из своих офицеров, в запачканной куртке и с грязной повязкой на ноге, привязанного к дереву за то, что толкнул часового Народной Армии.

— Сволочи! А как насчёт законов войны? Что вы делаете, связывая моих людей, как чёрных свиней, которых ведут на базар?

Неожиданно Распеги начал находить некоторую пользу от законов войны, которые сам никогда не соблюдал. Как известно, порой он заканчивал свои приказы кратким наставлением: «Будьте гуманными». На самом деле он всегда писал свои директивы после окончания операций и исключительно в ожиданиях своего начальства.

За ним следовал генерал де Кастр, удручённый тем, что не смог умереть и перейти в царство легенд.

Его щёки ввалились, черты лица осунулись, а рубашка цвета хаки, висевшая на плечах, казалась больше на несколько размеров. На нём было красное кепи марокканских спаги и шарф Третьего полка. За ним шёл «Усач», его ординарец, огромный бербер с усищами, как у янычара.

Генерал добрался до небольшого ручья с чистой водой, протекавшего между илистыми берегами на подступах к лагерю. Вьетнамцы верили, что эта вода способна убивать. Потребовались коммунизм и война, чтобы побудить их отправиться в эти проклятые горы с чистыми реками.

Усач имел за плечами семнадцать лет службы и знал своё дело. Из рюкзака он достал чистую, хорошо отглаженную форму, рубаху и брюки, а также кожаный несессер с туалетными принадлежностями.

Де Кастр снял с себя рубашку. Услышав за спиной шум, он обернулся. Это был де Глатиньи. Они уже долгое время знали друг друга, а их семьи в разные эпохи заключали браки.

Генерал прошепелявил с большим достоинством и бесстрастностью:

— Как фидишь, старина, фсе коншено. Фшера, в семнадцать шасов, я отдал приказ прекратить огонь. «Марианна»-IV пала в дефять утра. Фьеты растянулись фдоль реки на фосток. Там не осталось нишего, кроме центрального опорного пункта с тремя тысяшами раненых, сваленных кушей ф блиндаже, не говоря уже о трупах. Я доложился ф Ханой ф тринадцать тридцать. Наварр уехал ф Сайгон, и я сфязался с Коньи, который сказал: «Што бы ни слушилось, никакого белого флага, но фы впрафе принять любое решение, которое соштёте нужным. Фы фсё ещё думаете, што прорыф невозможен?» Это безумие. Они никогда не понимали, што происходит. Они должны найти какое-нибудь решение ф Женефе. Шерез три месяца нас осфободят.

Любопытно, как это слово «Женева» вдруг показалось преисполненным надежды. Де Глатиньи повторил его себе под нос и обнаружил, что в самом звуке есть что-то волшебное.

Генерал закончил бриться. Он протянул де Глатиньи кисточку для бритья, всё ещё покрытую пеной, и тот вдруг понял, какой он грязный и заросший, и до какой степени забыл, насколько важен для кавалериста внешний вид. В 1914 году кавалерийские офицеры брились перед боем. В современных военных действиях все эти ритуалы были смехотворны; мало быть родовитым, умным и чистым — прежде всего надо было победить.

«Скоро я буду думать точно так же, как Распеги и Эсклавье», — сказал себе капитан.

Но де Кастр уже передавал ему бритву и металлическое зеркальце.

— Им! Им! — выкрикнул часовой позади них. — Молчать! Вам запрещено разговаривать с генералом!

Де Кастр не обратил внимания, что его прервали.

— Видишь ли, все дивизии, которые мы сдерживали в Дьен-Бьен-Фу, теперь хлынут в дельту, которая прогнила насквозь. Ханой может оказаться в окружении до того, как начнутся дожди.

— Им! Им! — Часовой начал терять терпение.

— Мы должны прийти к соглашению. Американцы могли вмешаться раньше, но теперь уже слишком поздно.

Де Глатиньи наслаждался ощущением пены на лице, скольжением бритвы по коже. У него было ощущение, что он сбросил маску и наконец смог вернуться к собственной личности.

Кан-бо, офицер или сержант с неприятным акцентом служителя борделя, резко перебил их:

— Никаких разговоров с генералом: ты там, немедленно возвращайся к товарищам, мау-лен.

Де Глатиньи закончил бриться. Де Кастр протянул ему зубную щётку и тюбик зубной пасты, но он не успел ими воспользоваться; понуждаемый своим начальником, часовой толкнул его. Де Глатиньи присоединился к своим товарищам: Буафёрасу, который подслушивал разговор бо-дои; Эсклавье и Распеги, которые выглядели странно похожими: поджарые, жилистые тела, невозмутимое выражение лица, лёгкое напряжение во всех мускулах.

Распеги любезно оскалился:

— Значит вам снова удалось найти себе подобных?

* * *

Пленные оставались в долине Мыонг-Фанг две недели. Они были разделены на отдельные группы, и таким образом капитаны де Глатиньи, Эсклавье, Буафёрас и Лакомб, а также лейтенанты Мерль, Пиньер и Лескюр несколько месяцев были вынуждены жить вместе. Вскоре к ним присоединился другой лейтенант, алжирец по имени Махмуди. Замкнутый и молчаливый, он дважды в день молился, встав лицом в сторону Мекки. Буафёрас заметил, что он сделал пару ошибок и простирался ниц не вовремя. Поэтому он спросил:

— Вы всегда молились?

Махмуди с удивлением посмотрел на него.

— Нет, я не делал этого с тех пор, как был ребёнком. Я начал снова, только попав в плен.

Буафёрас уставился на него своими почти бесцветными глазами.

— Я хотел бы знать причины возобновления вашего рвения — сугубо личный интерес, можете поверить.

— Если бы я сказал вам, господин капитан, что не знаю себя или, по крайней мере, не знаю ясно, и что вам не понравится то, что я чувствую…

— Я совсем не против послушать…

— Что ж, мне кажется, что это поражение при Дьен-Бьен-Фу, где вы, — он сделал особенное ударение на «вы», — были разбиты одной из ваших бывших колоний, будет иметь серьёзные последствия в Алжире и станет ударом, который разорвёт последние связи между нашими странами. Сейчас Алжир не может существовать отдельно от Франции. У него нет прошлого, нет истории, нет великих людей — нет ничего, кроме религии, отличной от вашей. Именно через нашу религию мы сможем дать Алжиру историю и личность.

— И только для того, чтобы иметь возможность сказать «вы, французы», вы дважды в день падаете ниц в молитве, которая абсолютно бессмысленна?

— Полагаю, более-менее так. Но я хотел бы, даже в этом поражении, иметь возможность сказать: «мы, французы». Вы, ваши люди, никогда мне этого не позволяли.

— А теперь?

— Теперь уже слишком поздно.

Махмуди, казалось, обдумывал этот вопрос. У него была длинная узкая голова с волевым подбородком, слегка крючковатым носом и спокойными глазами, а остриженная бахрома чёрной бороды придавала ему сходство со стереотипным берберийским пиратом.

— Нет, возможно, ещё не поздно, но что-то надо делать быстро — если, конечно, не произойдёт чуда.

— Вы не верите в чудеса?

— В ваших школах постарались уничтожить во мне всякое чувство чуда или веру в невозможное.

* * *

Махмуди продолжал молиться Всевышнему, в которого больше не верил.

Де Глатиньи также приобрёл привычку дважды в день вставать на колени и молиться своему Богу, но у него была вера, и это было совершенно очевидно.

Подполковник Распеги, который чувствовал себя неловко со старшими офицерами, приходил и присоединялся к ним всякий раз, когда мог. Его стихией было общество младших офицеров, капитанов и унтер-офицеров. Он всегда ходил босиком, как утверждал — для тренировки, с целью дальнейших операций. Но никогда не упоминал, какого рода операции имел в виду. Присаживаясь на край койки, рисовал бамбуковой щепкой на земляном полу загадочные фигуры. Восклицая при этом время от времени:

— Какого чёрта им понадобилось сваливать нас в эту проклятую котловину? Господь Всемогущий, это немыслимо…

Однажды де Глатиньи попытался выдвинуть теорию Верховного командования, что Дьен-Бьен-Фу — ключ ко всей Юго-Восточной Азии и был таковым с незапамятных времён.

— Послушайте, — сказал ему Распеги, — вы совершенно правы, что вступились за своего повелителя и господина, но теперь вы с нами, на нашей стороне, и больше ничего ему не должны. Дьен-Бьен-Фу был промашкой. Доказательство тому — мы проиграли.

Иногда полковник подходил к Лескюру, а потом поворачивался к Эсклавье и спрашивал:

— Как твой псих? Лучше?

Он смотрел на своего любимого капитана с некоторым недоверием и задавался вопросом, не присматривает ли тот за сумасшедшим только для того, чтобы лучше подготовить побег, навострить лыжи, даже не дав ему знать об этом.

Во время капитуляции Распеги хотел предпринять последнюю попытку прорыва; ему было отказано в этом. Тогда он собрал своих красных беретов и сказал:

— Всем вам я даю свободу. Отныне каждый сам за себя. Я, Распеги, не готов командовать пленными.

Эсклавье в это время стоял лицом к нему, и полковник заметил странный блеск в его глазах:

— Значит вы даёте мне свободу, не так ли? Что ж, вы увидите, если я не воспользуюсь этим… сам по себе.

Если бы у него был сын, Распеги хотел, чтобы тот походил на капитана: «такой же крепкий как они все», колючий и неуправляемый, с сильным чувством товарищества и так напичканный медалями и боевыми подвигами, что если бы Распеги немного не обуздал его — их было бы больше, чем у него самого.

Он подошёл к Эсклавье и положил руку ему на плечо.

— Филипп, не будь таким дурнем. Война ещё не закончилась, и ты мне ещё понадобишься.

— Каждый сам за себя, господин полковник, вы сами так сказали.

— Мы займёмся этим вместе позже, когда будем готовы, когда всё будет в порядке.

* * *

На третье утро, когда пленные ещё находились в Мыонг-Фанг, пошёл дождь. Вода начала капать через соломенную крышу на койки.

Лакомб проснулся и заявил, что голоден. Затем, обернувшись, заметил, что место Эсклавье пустует. Он почувствовал неладное и открыл рюкзак, куда спрятал шесть банок консервов из сухпайка. Не хватало трёх. Он разбудил остальных.

— Кто-то украл мой паёк; я отложил его… для всех нас… на всякий случай. Должно быть их забрал Эсклавье, он сбежал.

— Придержи язык, — тихо сказал Буафёрас. — Он решил попытать удачи. Мы будем скрывать его отсутствие как можно дольше.

К ним подошёл де Глатиньи:

— Он забрал не все банки?

— Почти все, — сказал Лакомб, чьи дряблые щеки дрожали.

— Он не хотел нагружать себя. И всё же я советовал ему взять весь рюкзак.

— Но…

— Разве ты не говорил, что отложил эти банки для всех? Что ж, одному из нас они особенно нужны…

Пиньер был в ярости. Он повернулся к Мерлю:

— Эсклавье мог бы дать нам знать, мы могли бы пойти вместе! Но ты же знаешь, какой он: абсолютно несговорчивый, всегда всё делает в одиночку и не доверяет никому, кроме себя.

Махмуди, сидящий на своей койке, скрестив ноги, не сдвинулся с места. Он даже не пытался уклониться от воды, капающей ему на шею. Лескюр тихонько напевал странную песенку про сад под дождём и про мальчика с девочкой, которые любили друг друга, но не понимали этого.

* * *

Гроза разразилась посреди ночи, и та внезапно стала чёрной, как смола, а гром прокатился по долине, словно артиллерийский залп. Небо рассекли две или три вспышки молнии.

Эсклавье вскочил на ноги и подкрался к койке Буафёраса.

— Буафёрас!

— Что?

— Я пошёл.

— Ты чокнулся.

— Я больше не могу это терпеть. Понимаешь, во время моего путешествия из Компьеня в Маутхаузен была такая же буря. Был момент, когда я мог бы выпрыгнуть из поезда через плохо запертое окно вагона, но я ждал, надеясь на более удобный случай.

— Ты редкостный дурак. Могу я чем-нибудь помочь?

— Вот мой план: если я пойду прямо на юг, то за пару ночей смогу добраться до деревни мяо над Бам-Оу-Тио. Я как-то осматривал эту часть страны, и мяо всегда были дружелюбны. Они связаны с Тоу-Би — главой Сиангкуанга. Они дадут мне провожатого. Следуя по гребням гор, примерно за две недели я смогу добраться до долины Нам-Бак, и именно там должна быть операционная база колонны Кревкёр. Если её там нет, я отправлюсь в Муонг-Сай. Все мяо между На-Моу и Муонг-Сай на нашей стороне.

— Нет, они против нас.

— Ты ошибаешься. В феврале прошлого года они эвакуировали всех выживших из шестого лаосского стрелкового батальона, включая раненых, прямо через линию триста восьмой дивизии. Вьеты могут удерживать долины, но мяо держат нагорья.

— Это было в феврале. С тех пор вьеты захватили нагорье и мобилизовали мяо. Твой план осуществим, но есть вьеты, с которыми надо считаться, весь этот вьетминьский мир — партийный аппарат Вьетминя, разведка Вьетминя…

— Это не может быть правдой. Ни один мяо никогда не служил никому, кроме собственных капризов, и никогда не предавал гостя.

К ним подошёл де Глатиньи, который проснулся и услышал шёпот.

— Я пойду, — сказал ему Эсклавье. — Буду признателен, если вы позаботитесь о Лескюре вместо меня.

— Могу я пойти с вами?

— Никак нет. Есть только самый отдалённый шанс на успех, даже для одного единственного человека. Буафёрас считает, что мне это не сойдёт с рук, и, возможно, он прав.

— У вас есть какая-нибудь провизия?

— Нет.

Без звука де Глатиньи пошёл и взял вещмешок Лакомба.

— Это может пригодится. Та жирная свинья никогда не будет нуждаться в нём при попытке к бегству.

— Слишком тяжёлый, — сказал Эсклавье.

Он взял только три банки. Буафёрас протянул ему серебряный пиастр, который носил прикреплённым к ноге клейкой лентой.

— Это единственные деньги, которые признают мяо. Тебя либо убьют, либо поймают. Удачи.

— Я присмотрю за Лескюром, — сказал де Глатиньи. Если увидите Мартину раньше меня, передайте ей привет.

Эсклавье похлопал его по плечу.

— Ты трахнуть её хотел, ублюдок, играя в защитника добродетели. Прям как вьеты. Возможно, это хорошая тактика. Берегите Лескюра хорошенько, Глатиньи. Он сделал то, чего я никогда не смог бы — сражался и проявил мужество ради кого-то, кроме себя.

Эсклавье нырнул в темноту и мгновенно промок под дождём. В хижине сторожевого поста мерцал свет. Сторожевой пост находился к северу, поэтому ему следовало двигаться в противоположном направлении и немедленно укрываться в джунглях.

— Стой!

Из дождя и темноты донесся голос.

Эсклавье ответил:

— Ту-би, заключённый, очень болит живот.

Это был пароль, который позволял им максимально использовать стыдливость Вьетминя и ночью покидать хижины, поскольку «Правило гигиены», бывшее одним из четырёх правил Народной армии, предписывало, что «естественные потребности должны отправляться в уединении».

Часовой пропустил его, и Эсклавье вскарабкался на склон. Его тут же поглотили джунгли; ползучие растения, словно щупальца, пытались обвиться вокруг него; шипы были похожи на зубы, которые пытались разорвать в клочья. Не было никакой возможности держать прямой курс; в голове у него была только одна мысль — продолжать подъём, чтобы добраться до гребня. Оказавшись там, он сможет сориентироваться.

Изредка он чуть не падал от изнеможения; веки налились свинцом; он испытывал искушение немного полежать и поспать, а чуть позже продолжить путь. Но он вспомнил окно в компьенском поезде, расправил плечи и двинулся дальше. Он был прав, что не стал ждать дольше, прежде чем сбежать. Он знал, как легко человек теряет силы в лагере, где работа тяжела, а еды недостаточно, и как быстро он может утратить храбрость в деморализующей компании брюзжащих нытиков, которые более или менее смирились со своим положением пленных.

К рассвету он добрался до гребня и смог отдохнуть. Долины больше не существовало, она терялась в тумане. Он был в стране мяо, которые живут над облаками.

В легендарные времена Нефритовых императоров, владык Десяти Тысяч гор, в Китай явился дракон, опустошивший страну. Он глотал посланные против него армии и воинов, одетых в волшебные доспехи. Тогда император пообещал, что любой, кто избавит его от дракона, получит руку его дочери и половину царства. Большой пёс по имени Мяо убил дракона и пришёл за наградой. Императору не хотелось исполнять обещание, но он боялся могучего пса. Тогда один из его советников предложил пойти на хитрость. Спору нет, император обещал полцарства убийце дракона, но не уточнил, какие именно полцарства. Почему бы не верхнюю половину? Что касается дочери, то с этим не было проблем. У императора было множество дочерей, и большую часть времени он проводил, порождая ещё больше. Таким образом пёс Мяо получил в жёны дочь императора, а в приданое — все земли, лежащие выше облаков. Его потомки — мяо — в память о нём носили серебряный ошейник. Они любили животных, жили на высокогорье и, поскольку были потомками Нефритового императора, смотрели свысока на другие расы, особенно на вьетнамцев дельт.

Эсклавье чувствовал большую привязанность к мяо, хотя те были такими грязными, что их приземистые маленькие тела с икрами, толстыми как у тибетского шерпа, всегда были чёрными, как сажа. Они никогда не смешивались с жителями низин, раболепными и льстивыми таями, они не признавали никакой социальной или семейной организации; некоторые из них даже отказались от всякой формы общинной жизни. Они держались своих горных хребтов — последние анархисты мира.

Солнце нещадно палило. Эсклавье захотел пить. Он продолжал следовать гребнем горы, и во второй половине дня над ним очень низко пролетел «Корсар» — самолёт британских воздушных сил. Он отчаянно замахал рукой, но пилот его не заметил. В любом случае, что он мог сделать? Нужно было идти дальше, одному и без всякой помощи, и мысль о себе, затерянном среди слоновой травы, с пересохшим от жажды горлом, была странно притягательной.

Он миновал первую деревню мяо, что спряталась за горной вершиной. Он чувствовал, что это всё ещё слишком близко к вьетминьцам и Дьен-Бьен-Фу.

Пройдя ещё три часа, он наткнулся на рай[14]: часть леса была выжжена. В золе мяо посадили немного горного риса, овощей и маков. Там стояли четыре женщины, одетые в лохмотья, с корзинками на спине, их босые ноги в обмотках выглядели почти чудовищно. Женщины собирали кабачки. Эсклавье понимал, что следует идти дальше, но он был на последнем издыхании, ужасно хотелось пить, и скоро должно было стемнеть.

Он подошёл к женщинам. Они вовсе не выглядели испуганными, а издавали негромкие гортанные восклицания и поворачивали к нему широкие плоские лица. От них так ужасно воняло, что его чуть не стошнило.

«Это, должно быть, вопрос привычки, — сказал себе Эсклавье. — На “Веронике”-II, ближе к концу, я почти не чувствовал зловония трупов».

Появился мужчина-мяо с серебряным ошейником и примитивным охотничьим луком в руке. Он был босиком, волосы падали на глаза, на нём была короткая куртка и чёрные брюки.

Эсклавье не знал, как с ним общаться. Он показал серебряный пиастр, и угрюмое лицо мяо оживилось. Капитан, шевеля челюстями, будто что-то жевал, сорвал кабачок и откусил. Тот был сочным и ароматным.

— Тоу-Ле, — сказал Эсклавье, — двоюродный брат Тоу-Би, деревня Бам-Оу-Тио.

Мяо сделал знак, что всё понял, и повёл Эсклавье за собой. Они шли пока не стемнело. Неутомимый мяо бежал рысью по горным тропинкам, которые неизменно следовали вдоль самого крутого склона. Каждые двести метров ему приходилось останавливаться и ждать француза.

Наконец они добрались до деревни — нескольких соломенных хижин на низких сваях. Маленькие лохматые горные пони, такие же неутомимые, как их хозяева, стояли головами в домах, где имелись кормушки, а остальная часть их тела торчала наружу.

Тоу-Ле был там, неотличимый от остальных, возможно, чуть более старый, чуть более сморщенный, окаменевший от возраста и опиума. Он сразу узнал Эсклавье и низко поклонился ему в знак дружбы. Капитан был спасён, ему захотелось смеяться. Мяо и нагорье всё ещё принадлежали французам. Буафёрас ошибался, чего и следовало ожидать, поскольку тот не очень хорошо знал этот регион.

Мяо забили поросёнка — он жарился на углях, источая восхитительный запах. Горячий плотный рис был пряным и подан к столу в маленьких корзиночках. Эсклавье знал обычаи страны; пальцами он скатал рис в шарик и засунул его в рот, предварительно обмакнув в красный соус.

Пламя в очаге отбрасывало мерцающие тени на внутренние стены хижины, а красные отблески отражались в глазах лошадей, когда те фыркали и трясли цепями.

Эсклавье поднял бамбуковую щепку и в золе перед очагом проложил путь, которым хотел следовать, чтобы добраться до долины Нам-Бак.

Каким-то чудом Тоу-Ле, казалось, понял его и выразил одобрение кивком головы. Затем он достал бутылку тёума. Двое мужчин залпом выпили неочищенной рисовой водки и рыгнули, как пара китайских торговцев.

Тоу-Ле предложил опиумную трубку, но Эсклавье с благодарностями отказался. Он не привык к этой дряни и боялся, что на следующий день будет слишком вялым, чтобы идти пешком. Все говорили, что опиум мяо — лучшее, что можно найти в Юго-Восточной Азии. Но парашютист никогда не позволял себе этого; этот порок был прерогативой морских или штабных офицеров. Все мяо курили опиум, для них он занял место табака и, похоже, не оказывал на них никакого вредного воздействия.

И вот, пока Тоу-Ле пыхтел трубкой в мерцающем свете масляной лампы и с довольным видом выдыхал густой едкий дым, Эсклавье забылся, растянувшись перед очагом.

В памяти всплыла строчка из стихов Аполлинера:

Под мостом Мирабо тихо катится Сена…[15]

Однажды он, свободный человек, будет смотреть как течёт Сена под мостом Мирабо, вырвавшись из этого ада зелёных гусениц, продолжавших преследовать Лескюра. Он улыбнётся первой встречной хорошенькой девушке и пригласит её на ужин в ресторанчик на острове Сен-Луи…[16]

Ласковая рука мягко трясла его. С усилием он открыл глаза. Над ним склонился бо-дои; он видел только его заготовленную заранее улыбку, узкие глаза и шлем.

Зазвучал безликий голос:

— Президент Хо хочет, чтобы французские пленные отдохнули после долгих усилий…

Кошмар пробрался в его сон. Там девушка нежно взяла его за руку; она гладила его, и ему мнилось, что в её печальных глазах виднеется готовность уступить.

Но бо-дои продолжал легонько трясти его:

— Президент Хо также озабочен тем, чтобы пленные не простудились. Возьмите это одеяло, предложенное солдатом Демократической Республики Вьетнам, чтобы после хорошего сна вы могли восстановить силы, которые напрасно потратили.

Эсклавье вздрогнул и сел. Тоу-Ле исчез, и он увидел часового, стоявшего у входа в хижину — его штык блестел в лунном свете…

Добросердечный Тоу-Ле, свободный мяо высокогорья, отдал его в руки маленьких зелёных человечков долин и дельт. Эсклавье чувствовал себя слишком усталым; всё, чего он хотел — заснуть и позволить ночи найти какое-нибудь решение или вообще никакого.

Утром Эсклавье вышел вслед за вьетами наружу и, сплюнув на пол, покинул хижину, где человек древнего закона не соблюл священные правила гостеприимства. Тоу-Ле отвернулся и сделал вид, что не заметил его. Этим вечером он выкурит ещё несколько трубок, больше, чем обычно, и будет делать так до тех пор, пока не придёт день, когда какой-нибудь политкомиссар «ради общественного блага» не запретит уже опиум. Тогда он сдохнет, именно это желал ему Эсклавье.

Четверо солдат, сопровождавших капитана, проявляли к нему всяческое внимание и любезность. Они были в приподнятом настроении: пели французские маршевые песни на вьетнамские мотивы и помогали ему преодолевать трудные места и скользкие подвесные мосты. Подобно кохинхинским партизанам, которыми он командовал полгода назад в болотистых лесах Лагны, они были живыми и проворными; их оружие было в прекрасном состоянии, они могли идти строем совершенно беззвучно, а когда снимали каски, то демонстрировали взъерошенные вихры озорных школяров.

В сумерках они добрались до главной тропы, глубоко изрытой колесами тяжёлых грузовиков. Небольшие партии солдат и кули проходили мимо них в обоих направлениях. Все они шли рысью, одной быстрой, неровной походкой.

На обочине дороги бо-дои развели костёр и принялись готовить ужин: рис и чечевичный суп с плавающими в нём двумя-тремя крохотными кусочками свинины. На банановый лист они положили несколько щепоток крупной соли и горсть дикого перца.

Все молча поели, потом один достал пачку китайских сигарет, изготовленных специально для Вьетминя. Одну предложил Эсклавье.

Маленькая группа предалась ночному покою. Наутро их предводитель неохотно оттащил себя от пламени костра. С усилием поднявшись на ноги, он поправил снаряжение, надел шлем и снова нацепил непроницаемую маску солдата Демократической Республики Вьетнам. Он повернулся к пленному.

— Теперь я должен отвести вас к офицеру дивизии, который хочет допросить вас.

Там оказалось подземное убежище с полом из гравия, освещённое карбидной лампой. За столом сидел человек, который выглядел куда изысканнее, чем большинство его соотечественников. Черты его лица казались изящно отчеканенными на очень старом золоте; руки у него были продолговатыми, тонкими и прекрасно ухоженными.

— Ваше имя?

— Капитан Филипп Эсклавье.

Эсклавье узнал этот неподражаемый голос. В первый раз он услышал его в темноте, когда тот приказал ему помочь толкать джип.

— Я не ожидал увидеть вас так скоро, господин капитан. С вами достойно обращались после нашего последнего разговора в долине Мыонг-Фанг? Однако, похоже, вы не последовали моему совету. Я рад, что ваша довольно детская выходка закончилась без всякого вреда для вас. Теперь вы сами видите, как глубоко сплочённа наша нация, как тесны узы между горцами и жителями низменностей и дельт, и это несмотря на все усилия французских колонизаторов за последние пятьдесят лет расколоть нас.

Голос умолк, посмотрел на капитана с доброжелательным любопытством и задумчиво продолжал:

— Что с вами делать, Эсклавье?

— Полагаю, вы примете против меня какие-то дисциплинарные меры. На этот раз я полностью с вами согласен. Я готов заплатить за своё поражение. Однако хотел бы сообщить вам, что побег — долг каждого пленного, и надеюсь, что моя следующая попытка будет успешной.

Это принципиальное заявление звучало несколько абсурдно; однако оно не показалось бы таковым, если бы он имел дело с немцем, испанцем, американцем — членом его собственного «братства». Это слово только что пришло Эсклавье в голову; он обдумал его внимательнее — оно не выглядело таким уж внушительным.

— Вы хотите быть мучеником, верно? Быть привязанным к дереву, избитым прикладами, приговорённым к смерти и расстрелянным? В ваших глазах это было бы средством придать вашему поступку значимость, которой он для нас не обладает. Мы хотели бы представить этот акт в его истинном свете — очевидно, что вы всего лишь избалованный ребёнок, который прогуливал уроки.

На этот раз Эсклавье удалось классифицировать этого типа. Его заученные выражения: «Я не ожидал увидеть вас так скоро» и «прогуливающий» выдали его — этот человек был школьным учителем. Со снисходительными манерами «важной шишки». Он принадлежал к расе педагогов, но ему были доверены и люди, и оружие. Какое искушение для интеллектуального пустозвона!

— Я уже оценил вашу откровенность, — продолжал Голос. — Она станет первой предпосылкой вашего перевоспитания. Во время пребывания в Демократической Республике Вьетнам у вас будет время научиться самокритике. Надеюсь, тогда вы поймёте всю необъятность своих ошибок, своего невежества, своего непонимания… На этот раз к вам не будут применены никакие дисциплинарные меры. Вас отведут к вашим товарищам. И вам придётся просто рассказать им о вашей попытке к бегству. Мы рассчитываем на вашу откровенность, чтобы дать им абсолютно точный отчёт о произошедшем.

* * *

«Время обучения» в лагере Мыонг-Фанг. Пленные офицеры, сидя на пнях, образовали полукруг вокруг своего рода бамбуковой платформы, на которой стоял «педагог», комментируя последние новости Женевской конференции. Когда он говорил на своём чуточку чересчур элегантном, чересчур изысканном французском, его глаза постоянно метались по аудитории. Ма‑куи из мира термитов, он был здесь, чтобы выдолбить мозги всем этим людям, очистить их от их содержания, а затем наполнить пропагандистским мусором.

— Народ Франции питает огромную надежду… Вьетнамская комиссия по перемирию смогла установить контакт с демократическими элементами вашей страны и, наконец, уведомить ваши семьи о вашей судьбе…

Затем он зачитал статью из «Л'Обсерватёр», яростно критиковавшую непримиримую политику Жоржа Бидо, выступавшего против любых уступок. Комиссар, казалось, был искренне огорчён отчаянными усилиями этого милитариста, который всеми силами пытался помешать заключению мира и братству народов, а значит освобождению пленных. Но у него всё ещё оставалась надежда — ни один человек никогда не мог воспрепятствовать стремлению народов к прогрессу.

Он завершил лекцию, сложил «Л'Обсерватёр», и подчеркнув, что это французская газета и ни в коем случае не коммунистическая, указал на Эсклавье, сидевшего у подножья трибуны:

— Ваш товарищ, господин капитан Эсклавье, вернулся в наш лагерь сегодня утром. Теперь он расскажет вам своими словами про обстоятельства своего побега и поимки.

Среди пленных поднялся негромкий ропот, когда Эсклавье с непроницаемым выражением лица занял место комиссара на помосте. Он говорил короткими, отрывистыми фразами, не глядя ни на кого, только на небо, затянутое редкими серыми облаками.

— Иисусе, надеюсь, он не наделает глупостей, — пробормотал Распеги, наклоняясь к своему соседу, толстому полковнику.

— Например?

— Например, задушит этого маленького ублюдка, который заставляет его вести себя, как клоун. Он один из моих людей, знаете ли, крепкий орешек, который легко распалить.

Эсклавье описал все обстоятельства побега и поимки. Он ничего не упустил — ни дружелюбия женщин, ни сочного кабачка, ни запаха жарящегося на огне мяса, ни приветливого тепла очага в хижине мяо. Слушая его, все они испытывали глубочайшую тоску по утраченной свободе и мечтали о побеге, даже самые робкие.

— Единственное, о чём я сожалею, — заключил Эсклавье, — что выбрал плохой маршрут. Я советую вам не ходить по горным хребтам, которые удерживают мяо, а также по долинам, которые удерживают таи.

Затем он сошёл с помоста с тем же непроницаемым выражением лица.

Де Глатиньи наклонился к Буафёрасу:

— Он красиво вышел из положения. Внушил всем нам страстное желание освободиться. Я приятно удивлён.

— Неужели вы думали, что он просто большая похотливая скотина?

— Что ж, это одна из его сторон.

— Узнайте его получше. Попробуйте завоевать его дружбу — а это нелегко — и увидите, что он умён, чувствителен, чрезвычайно образован… но не любит этого показывать.

Лейтенант Махмуди закрыл глаза и грезил о своей родине, о засушливой земле, серых камнях, острых запахах Сахары, об овце, целиком зажаренной на вертеле, о руке, которая погружается в брюхо животного и появляется наружу, истекая пряным жиром. В глубокой синеве ночи мальчик-пастух играл берущую за душу монотонную мелодию на пронзительной тростниковой дудочке. Где-то вдалеке завыл шакал.

— Это очень порядочно со стороны Вьетминя, не правда ли? — спросил его капитан Лакомб. — Они могли бы отыграться на нас за побег Эсклавье и посадить его в одиночную камеру…

— Господин капитан Эсклавье — человек, которыми у нас в стране восхищаются, даже если нам когда-нибудь придётся сражаться с ним.

И Махмуди вспомнил пословицу чёрных шатров: «Храбрость врага делает тебе честь». Но Эсклавье не был его врагом… пока нет…

Войдя в хижину, Эсклавье заявил, что голоден, проделанная эскапада и небольшой сеанс самокритики обострили ему аппетит. Не говоря больше ни слова, он достал из рюкзака Лакомба консервную банку, открыл её и принялся за еду.

Потом протянул жестянку де Глатиньи:

— Перекусишь?

Лакомб чувствовал себя бессильным, он едва не плакал. Своими огромными чавкающими челюстями этот дикарь пожирал саму его жизнь. Все рассмеялись, даже Махмуди, чьё лицо осветилось жестоким упоением.

Затем Эсклавье растянулся на койке рядом со своим безумцем.

Глава третья

Муки совести лейтенанта Пиньера

Во второй половине дня 15 мая, когда шло «время обучения», человек, которого Эсклавье называл «Голосом», уведомил пленных, что на следующее утро они отправятся в Лагерь № 1. Их разделили на четыре группы, первая состояла из старших офицеров и раненых. Припасы и снаряжение — несколько огромных котлов с рисом, прикреплённых к бамбуковым шестам, сколько-то кирок и лопат — распределили между младшими офицерами трёх оставшихся групп. Также им выдали трёхдневный рисовый паёк. Но поскольку не было мешков, чтобы нести его, некоторые пожертвовали своими штанами, которые превратили в мешки, связав вместе концы брючин.

Лакомб хотел, чтобы они избавились от сумасшедшего и отправили его с первой группой. Но столкнулся с ожесточённым противодействием не только со стороны Эсклавье и де Глатиньи, но и всех остальных. Они цеплялись за Лескюра как за своего рода языческий фетиш — за ним присматривали, хорошенько заботились и заставляли его есть рис, забывая таким образом о собственном несчастье.

Крик Лескюра: «Цыплят! Уток!» стал неким сплачивающим сигналом; в их собственном сознании он уже связывался не с кодовыми названиями миномётных мин, а с реальными цыплятами и утками, которых они надеялись раздобыть во время перемещения лагеря.

— Для заключённого всё оправдано, — заявил Эсклавье, — воровство, ложь… С того момента, как его лишают свободы, ему предоставляются все права.

Буафёрас спросил:

— А если режим, политическая идеология, лишит свободы весь мир?

— Тогда не существует запрещённых приёмов.

Каждый отряд должен был выбрать себе «старшего». Де Глатиньи предложил «начальника продовольственной службы» — Лакомба. Он сам назначил себя руководителем выборов.

— У Лакомба есть вся необходимая квалификация, — пояснил де Глатиньи. — Он знает как постоять за себя и заботится о будущем… Посмотрите на эти банки…

Бывший макизар Пиньер сразу же понял в чём дело:

— А ещё у него мерзкая морда предателя. С вьетами он будет играть роль Лаваля[17]… а мы будем Сопротивлением!

Таким образом, Лакомба назначили старшим отряда. После совещания произвели тщательный обыск. Бо-дои не ограничились тем, что обыскали карманы пленных и швы их одежды, а настояли на раздевании догола.

До сих пор Буафёрасу удавалось прятать свой кинжал — тонкий стилет, который он носил примотанным к внутренней стороне ноги клейкой лентой так же, как серебряный пиастр, отданный Эсклавье.

Он понял, что его обнаружат и, пока Мерль, стоявший впереди него, подвергался обыску, вытащил кинжал и помахал им перед носом сержанта, бывшего велорикши из Ханоя, переполненного чувством собственной важности:

— Я, само собой, оставлю его себе — это согласовано с начальником. Он сказал, что каждый отряд имеет право на нож, чтобы резать дикие травы.

Оправившись от удивления, вьет на мгновение задумался и дал согласие, но тут внезапно понял, что пленный положил обратно в карман смертоносное оружие.

— Нет, вы не поняли — отдайте мне нож.

Де Глатиньи умудрился спрятать два серебряных пиастра, сунув их в рот, а Пиньер — маленькое зеркальце с щербинкой посередине, которое позволяло послать солнечный зайчик в кабину самолёта, чтобы предупредить пилота.

Затем, 18 мая, с первыми лучами солнца, отряд отправился в Лагерь № 1, с котлом для риса, подвешенным на бамбуковом шесте, со своим сумасшедшим, который тихо следовал за ним, точно пудель, Буафёрасом, который как обычно был босиком, де Глатиньи и Эсклавье, Мерлем и Пиньером, Лакомбом и Махмуди.

— Лагерь разбили недалеко от Дьен-Бьен-Фу, — сказал им Лакомб, — чтобы быть поближе к посадочной площадке. Как только в Женеве будет подписано перемирие, нас смогут забрать самолёты.

— Я в это не верю, — ответил Эсклавье. — Они заставят нас спуститься в Хоа-Бинь на краю дельты и сдадут нас в Ханое. Или, может, нам придётся дойти до Сон-Ла, а оттуда нас заберёт грузовик.

— Это слишком далеко, — сказал Пиньер. — Мы почти в ста шестидесяти километрах от Сон-Ла.

Де Глатиньи счёл за лучшее промолчать. На Рождество, в качестве пропагандистского шага, Вьетминь освободил четырёх офицеров, взятых в плен под Каобангом в 1950 году. Главнокомандующий назначил его ответственным за их допрос, и один из них сказал ему, что Лагерь № 1, где содержались пленные офицеры, находился в известняках на северо-востоке, в районе Баккана, то есть примерно в восьмистах милях от Дьен-Бьен-Фу.

Здоровье большинства пленных было плохим, и они вряд ли выдержат этот путь.

В первый день похода пленные прошли около тридцати километров в северо-восточном направлении, в сторону Китая. Старшие офицеры и раненые проехали мимо на грузовиках.

Распеги сидел в кузове последнего грузовика, свесив с края босые ноги. Вьетминьскому часовому было поручено следить за ним. Разве главнокомандующий Зяп не заявил, что его поимка была самой важной из всех? Распеги и его батальон неоднократно ускользали от двух самых мощных дивизий Вьетминя, и однажды даже уничтожили командный пункт одной из них.

Распеги помахал отряду и крикнул:

— Берегите силы, марш вам предстоит долгий.

Ему бы хотелось быть рядом с ними, подбадривать их и заставлять держаться, и он бы им показал, что хоть и полковник, но может быть в лучшей форме, чем самый молодой из них.

Он бросил дружелюбный взгляд на часового — вероятно придётся убить его при побеге — потому что он собирался бежать и намеревался добиться успеха там, где Эсклавье потерпел поражение.

Пленные теперь двигались вместе с основной массой вьетминьских батальонов, грузовиков и кули. Они больше не существовали сами по себе, они были частью огромного человеческого потока.

Начали сказываться жара, усталость, отсутствие воды. На третий день они достигли Туан-Зяо, перекрёстка R.P. 41[18], ведущей из Ханоя в Лай-Тяу. Окрестный лес кишел солдатами, кули и грузовиками, был набит складами провианта и штабелями боеприпасов. Это оказалась большая, замаскированная база армии, атаковавшей Дьен-Бьен-Фу. Пленных разместили в полумиле от дороги, в крохотной тайской деревушке на холме, окруженном зарослями бамбука. Там им предоставили двадцатичетырёхчасовой отдых, в котором они остро нуждались.

Отряд ещё не спаялся в единое целое. Позже, принадлежавших к нему стали называть «Л.З.» или «Лукавые змии», поскольку они оказались на редкость невосприимчивы ко всем формам пропаганды, имели ярко выраженный вкус к воровству и спорам и стали своего рода гениями использования любых слабостей Вьетминя.

В то время, когда начался их долгий поход, они ещё не достигли этой стадии.

Лакомб обращался к часовым всё более и более подобострастно и называл их «господин» — форма обращения, которую они тщетно требовали от других пленных.

Эсклавье немедленно оскорбился на это.

Буафёрас, казалось, жил только для себя. Он никогда не оказывал товарищам ни малейшей помощи и ограничивался тем, что нёс котёл с рисом, когда наступала его очередь — без всяких усилий шагал по тропе, и его босые ноги с цепкими пальцами впивались в грязь.

Де Глатиньи изредка напускал на себя вид. Лейтенант Мерль однажды попросил помочь ему с каким-то делом:

— Ты не поможешь мне, Глатиньи?

— Дорогой мой лейтенант, я привык, чтобы мои подчинённые обращались ко мне по званию, а не с фамильярным «ты», особенно когда моя форма состоит из пары грязных шорт, а мои привилегии сводятся, подобно вам, к подчинению забавному зелёному человечку, который полгода назад был велорикшей.

Махмуди говорил мало, но не раз, когда раздавали еду, товарищи замечали негодование в его глазах, как будто он думал, что они смеются за его спиной, потому что он алжирец и мусульманин.

Для всех пленных Лагерь № 1 представлялся чем-то вроде земли обетованной, где в тени гигантских манговых деревьев они проведут несколько дней в ожидании освобождения, куря приторный табак, поедая рис и сушёную рыбу, и подрёмывая во время каких-то невнятных лекций Голоса.

Небо затянули тяжёлые чёрные тучи, предвещавшие сезон дождей. Они скрыли горные вершины за тёмно-зелёным одеялом, которое простиралось до самого горизонта.

Однажды, ближе к вечеру, они услышали гул самолётов — это оказалась большая группа бомбардировщиков. Они сбросили бомбы на горы, и взрыв эхом разнёсся по долинам, как далёкий гром.

На джипе подъехал Голос и немедленно собрал пленных, чтобы сообщить им о вероломстве французского высшего командования:

— До падения Дьен-Бьен-Фу вьетнамская делегация в комиссии по перемирию предложила французскому командованию прекращение воздушных налётов, чтобы облегчить эвакуацию раненых и транспортировку пленных. Французское командование дало своё согласие. Но вчера, без всякого предупреждения, это временное перемирие было нарушено. Французский главнокомандующий в своём сайгонском дворце ни в грош не ставит раненых или пленных среди своих войск. Всё, чего он хочет — продлить войну в интересах разжиревших колонизаторов и банкиров. Вчера колонна французских пленных, состоящая из ваших унтер-офицеров и солдат, была разбомблена вашим самолётом. Несколько человек погибли. Чтобы избежать этой опасности, мы собираемся провести вас через нагорье мяо ночью. Отправимся на закате.

— Должен сказать, что это немного чересчур, — заявил Лакомб. — После всего, через что нам пришлось пройти, взять и сбросить на нас бомбы!

— Через что тебе пришлось пройти? — требовательно спросил Эсклавье. — Ты всё время просидел в штабе, обжираясь пайками, которые должны были прислать нам.

Изрядно бледный де Глатиньи вмешался в разговор:

— Я очень хорошо знаю генерала. Если он счёл нужным нарушить временное перемирие и возобновить воздушные бомбардировки, то по очень веской причине.

Но он чувствовал, что никто с ним не согласен, и услышал издевательский голос лейтенанта Мерля:

— Генерал сидит изрядно далеко в Сайгоне. Сегодня вечером, скорее всего, он даст отсосать своему бою или какой-нибудь конгай[19], пока мы будем пробираться через высокогорье мяо.

Затем и Пиньер высказал своё мнение:

— Будь у генерала хоть капля порядочности, он пошёл бы с нами или пустил бы себе пулю в лоб.

Де Глатиньи захотелось закричать вслух:

«Но я здесь, с вами, разве нет? Неужели вы не понимаете, что я здесь, как и Лескюр, который пришёл на место своего брата — потому что генерала тут быть не могло?»

Буафёрас только отметил:

— Не в этом дело — в любом случае это совершенно не важно.

* * *

Из своих жилищ пленные видели долину, дорогу, которая вилась через рисовые поля, и высокую траву, опоясывающую опушку леса.

За час до заката эта мёртвая долина начала оживать. Из леса хлынули батальоны и, подобно притокам рек, добавили своё число к основному зелёному потоку. Несколько грузовиков в клубах дыма из выхлопной трубы медленно двигались в середине этого потока, подпрыгивая на выбоинах.

Колонна чёрных кули, ПИМов Дьен-Бьен-Фу, выстроилась у обочины дороги. Они замаршировали прочь и вскоре встречное движение поглотило их. Голос отдал последние приказы собравшимся пленным:

— Сегодняшний поход будет весьма напряжённым. Вы должны продолжать идти без жалоб и быстро выполнять любую команду. Вам встретятся вьетнамские солдаты, ваши победители при Дьен-Бьен-Фу. Вам не разрешается разговаривать с ними и вы должны оказывать им все знаки уважения. Возможно, мы наткнёмся на колонну людей, которых вы называете ПИМами, тех депортированных гражданских лиц, которых вы оторвали от их семей и мирных крестьянских работ, чтобы превратить в кули. Теперь они свободные люди, которые возвращаются к своим очагам и домам. Страдания, которые вы им причинили, таковы, что они полны негодования против вас. Я советую относиться к ним с особым уважением. Мы здесь для того, чтобы защитить вас от их праведного гнева, но не провоцируйте их, иначе мы не сможем нести за это ответственность.

Солнце уже садилось, когда пленные начали подниматься по первому склону перевала. Лес покрывал склоны гор, как плесень, и распространялся прямо по ущельям. Но выше, намного выше, вершины были совсем голыми, за исключением однообразного одеяла трана — высокой травы с острыми краями бледной, как колосья кукурузы, которая колыхалась под ветром мягкими волнами.

Они остановились в кювете, чтобы дать дорогу колонне бо-дои, которая по два двинулась вверх по склону ритмичной рысцой пехотинцев, только их шаг был ещё быстрее и резче. Их отягощали рюкзаки, холщовые «сардельки» с рисом за плечами, и оружие. Тяжело дыша, обливаясь потом, задыхаясь, они каким-то образом умудрялись издавать нечто, что можно было принять за походную песню. В их вытянутых лицах не было радости. Многие несли дополнительное оружие: русские автоматы или ручные пулемёты «Шкода», принадлежавшие их товарищам, погибшим в битве за Тонкин. Это оружие пригодится в дельте, чтобы вооружить ожидающих новобранцев.

— Нет смысла убивать их, — уныло заметил Эсклавье. — Они как черви — ты разрезаешь их пополам и думаешь, что им конец, но ты просто удвоил их количество и каждая отдельная половина обрела собственную жизнь. Они собираются размножиться в дельте и прикончить то, что осталось от трупа нашего Экспедиционного корпуса[20].

За ними следовала длинная колонна таев. Таи были в традиционной одежде. Женщины, стройные, как тростинки, в своих длинных узких юбках и коротких лифах, казалось, утратили прежнее ленивое очарование и чувственную походку. Разделившись на небольшие группы позади кан-бо, которые походили на призраков в своих слишком больших зеленоватых мундирах, они тоже выкрикивали лозунги по их примеру — у каждой был пустой и застывший взгляд фанатика.

Де Глатиньи пихнул Буафёраса локтем:

— Смотри, термиты поглотили беззаботных людей долин и речных земель, обратили их в рабство, призвали в армию моих таев — вот уж чего я от них не ожидал!

— И что?

— Когда я впервые приехал сюда, то прожил в Лай-Тяу шесть месяцев. Я думал, что нашёл рай на земле среди этих дружелюбных, праздных, весёлых мужчин и милых, нежных женщин, всегда готовых к удовольствиям или любви. Эти женщины заставили меня оценить радости тела — я занимался с ними любовью на маленьких песчаных полосках берегов Чёрной реки, в их домах на сваях… и ни разу, ни разу у меня — католика и немного пуританина — не было ни малейшего чувства греха, потому что, видишь ли, таи, в отличие от любой другой расы на земле, не имеют понятия о первородном грехе. А теперь эти парни заразили их всех своей грязной болтовнёй!

Ночь опустилась внезапно как театральный занавес. Зажгли несколько бамбуковых факелов, которые отмечали изгибы дороги на чёрном склоне горы. Вслед за тем Лескюр разразился громким хохотом, и все они слушали его в священном ужасе. Как будто какой-то дьявол, воспользовавшись его безумием, овладел им и говорил его устами. Бессвязный поток слов порождал сумасбродные видения.

Это была великая процессия проклятых, направлявшихся к месту Страшного суда, и ангелы зажгли свои факелы, чтобы никто не мог убежать в темноте. Высоко над ними восседал на троне бог с огромным животом и круглыми, как жернова, глазами. Скрюченными, похожими на когти руками он горстями хватал людей и рвал их зубами на части: праведных и неправедных, чистых и нечистых, верующих и неверующих — всех одинаково. Всё было угодно ему, ибо он жаждал плоти и крови. Время от времени он внушительно рыгал, и ангелы аплодировали с криком: «Да здравствует президент Хо!» Но он всё ещё был голоден, и поэтому начал пожирать уже их, но, даже когда он ломал их кости зубами, ангелы продолжали кричать: «Да будет его жизнь долгой!»

Совсем рядом прогремел взрыв, полыхнуло красное, и отражённый звук усилился отголосками прямо через гору.

— Господь Всемогущий, — сказал де Глатиньи, — самолёты сбросили несколько бомб замедленного действия, а мы должны идти в ту сторону.

Бомбы замедленного действия были одной из его идей. В ходе нескольких воздушных разведок он заметил, что едва заслышав звук самолёта, вьеты немедленно исчезали, бросая свою работу на устраиваемой тропе. Они не возвращались до темноты. Он сказал об этом генералу, и тот дал ему свободу действий. И теперь пятьдесят процентов бомб оснащались взрывателями с задержкой от двух до десяти часов.

Бомбардировка была около 11 часов утра. Таким образом большинство бомб взорвётся между десятью и двенадцатью часами ночи. Он поискал взглядом часы на запястье, забыв, что их у него отобрали. Теперь у него было только обручальное кольцо. Вьеты конфисковали и обручальные кольца, но пленные сказали, что это религиозные предметы, и поэтому их вернули обратно. В его случае это действительно было так.

Всю свою жизнь он провёл под знаком Христа, который проповедовал мир, милосердие и братство… и в то же время он организовал установку бомб замедленного действия на аэродроме Кат-Би в Хайфоне.

— Что у тебя на уме? — добродушно спросил Эсклавье. — Ты женат?

— Да, у меня жена и пятеро детей.

— Образцовая жена и пятеро детей, обучающихся у иезуитов?

— Нет, только двое у иезуитов, остальные — девочки.

— Это прекрасно, твоя жена будет терпеливо ждать, пока ты вернёшься, и тогда наберётся ровно полдюжины.

— Ты слышал бомбы?

— Ну и что из того? Идёт война, и мы не можем допустить, чтобы Ханой был захвачен.

Колонна снова тронулась в путь. Сквозь просвет в облаках луна несколько минут освещала длинную вереницу пленных, поднимавшихся на холм, их наклонённые вперёд тела. Посреди дороги неподвижно и молчаливо стояли грузовики, буксировавшие артиллерийские орудия калибра 105-мм с надписью «Сделано в США». Проходя мимо, де Глатиньи считал их. Их было ровно двадцать четыре — отчёты разведки снова оказались верными. Орудия стояли в оригинальных чехлах, их буксировали короткобазные «Джи-эм-си» или «Молотовы», которые лучше подходили для грязи. Американцы передали эти пушки Чан Кайши; коммунисты либо купили их у генералов, либо забрали во время большого поражения Гоминьдана, а затем отправили Вьетминю, чтобы продолжить ту же войну.

Во главе колонны партия солдат, освещённых дымными бамбуковыми факелами, судя по всему, руководила движением. Дальше дорога была перерезана.

— Мау-лен! Мау-лен! — Крик переходил от человека к человеку и обратно.

Дорога, вырубленная в склоне горы, обвалилась на пятьдесят метров. Тысячефунтовые бомбы были весьма эффективны, и вьетминьский муравейник закипел, как будто его разворошили палкой. Тайские мужчины, женщины и дети, орудуя кирками, корзинами и даже голыми руками, деловито переносили землю, чтобы заполнить воронки, и укладывали камни вдоль внешнего края, чтобы удержать землю на месте. Их было около тысячи, они пришли из деревень, расположенных в нескольких днях пути отсюда. Ими руководили несколько кан-бо — они продолжали петь патриотические песни и скандировать лозунги сначала на тайском, а затем — вьетнамском языках. Руководитель подавал реплику, и они все повторяли за ним, продолжая работу.

— Да здравствует президент Хо!

— Да здравствует генерал Зяп, который привёл нас к победе!

— Да здравствуют славные воины Народной Армии!

Ниже, на краю свежей воронки, лежали пять искалеченных тел — жертвы взрыва бомбы замедленного действия. Но де Глатиньи был единственным, кто их видел, ибо кули, зачарованные заклинаниями, совсем забыли о них, а другие пленные, не чувствующие ничего, кроме собственного изнеможения, не потрудились посмотреть — их это не касалось.

— Боже милосердный…

Де Глатиньи не знал, чего хотел от Бога, его молитва была смутной и сбивчивой. Ему хотелось быть рядом с кули, разделить с ними опасность. Ещё одна бомба взорвалась посреди массы женщин, мужчин и детей, и взрыв сбил пленных с ног. Тай с раздробленной ногой завизжал в темноте, как дикий зверь; несколько окровавленных тел, покрытых землёй, больше не двигались. Скандирование прекратилось. Но вдруг зазвучало снова, сначала слабо, потом всё громче и громче: «Хо Ти Тить, муон нам… Зяп, муон нам».

— Мау-лен, мау-лен!

При свете факелов пленные проходили мимо трупов и раненых, за которыми ухаживали санитары с повязкой из белой марли, натянутой на нос и рот. Скандирование преследовало их и гнало вперёд.

Де Глатиньи перекрестился и почувствовал на плече дружеское пожатие руки Эсклавье:

— Мы все страдаем от угрызений совести и сожалений — вот почему мы проигрываем.

В течении ночи прогремели ещё три взрыва. Каждый раз Глатиньи вздрагивал, каждый раз он чувствовал руку друга на плече.

Внизу снова послышался шум автомобильного движения. Теперь грузовики могли проехать, и их рёв на каждом повороте становился громче, по мере того как конвой постепенно приближался к колонне пленных. Французам приказали отойти на обочину, и чёрные машины, похожие на огромных неуклюжих жуков, неспешно прогрохотали мимо них.

Склоны становились всё круче, люди скользили и пошатывались на тропе, пот капал им в глаза. Некоторые упали, и товарищам пришлось помочь им снова подняться. Махмуди, положив руку на плечо Лескюра, помогал ему, как в чаду. Пиньер, скорчив зверскую рожу, взял вещмешок Лакомба, который бесстыдно захныкал:

— Я никогда не годился для того, чтобы быть солдатом, меня не учили таким вещам.

— Тогда какого чёрта ты пошёл в армию? — резко спросил Пиньер, подталкивая его вперёд.

— У меня двое детей…

Неся котёл с рисом на бамбуковом шесте, Буафёрас плёлся вместе со всеми, легко и ритмично двигая плечами, двигаясь как вьетнамец — это позволяло ему амортизировать вес при каждом шаге. Эсклавье на другом конце шеста всё так же спотыкался и ругался — на плече, которое было всё в синяках и кровоточило, стёрлась кожа. Каждые десять шагов он перекладывал шест с одного плеча на другое — руки болели до кончиков пальцев.

Де Глатиньи подошёл, чтобы сменить его. Буафёрас жестом показал, что может продолжать. Он знал цену молчанию во время любых длительных усилий и сосал стебелёк травы, чтобы отогнать жажду.

Перед отправлением Голос посоветовал пленным наполнить водой все ёмкости, которые у них были, но те уже давно были пусты. Языки пересохли, дыхание стало тяжёлым. Ходили слухи, что любого, кто упадёт на обочине дороги, прикончат в качестве возмездия за воздушные налёты… Даже самые слабые старались идти дальше.

Хриплый, настойчивый голос Буафёраса донёсся до их ушей:

— Сорвите травинку и сосите её, чёрт возьми, но только короткие, толстые стебли, где есть влага: другие расстроят ваш желудок.

На каждой остановке ветер с вершины морозил их потные тела, а когда они снова трогались в путь, их мышцы так деревенели, что они едва могли двигаться.

Вершина горы с каждым поворотом казалась немного ближе. В конце концов, они добрались до неё, но за ней возвышался второй пик — более высокий и более далёкий, чем небо, а дальше — несколько безлесных, неровных гребней, простирающихся без перерыва до самого горизонта. За ними лежали Сон-Ла, На-Сан, Хоа-Бинь и Ханой с его кафе, наполненными ледяными напитками — «Риц», «Клуб», «Нормандия» — его беззаботными, рисковыми лётчиками, его сдержанными и уклончивыми штабными офицерами, что вдохновенно общались со сворой журналистов и заказывали им выпивку. Там китайские танцовщицы напрокат[21] танцевали друг с другом посреди зала, ожидая клиентов. Говорили, что большинство из них были лесбиянками и жили вместе как супружеские пары. На гражданском аэродроме в Зиа-Лам «Ди-Си-4», направляющийся в Париж, будет прогревать свои двигатели.

Мерль, который был на последнем издыхании и чувствовал, что не может сделать больше ни шага, вдруг пронзительно завопил:

— Да чтоб они сдохли, ублюдки!

Его обида на тех, кто не страдал вместе с ним, придала ему сил продержаться ещё немного.

Пленные стремились выжить, а для этого им нужно было о чём-то думать, во что-то верить. Но всё, что они могли найти в своих опустошённых умах, было бесполезно. Это были мирные видения: отдых в траве на берегу реки, со стрекозами, скользящими над водой; чтение детективного романа при мягком свете лампы, когда жена в ванной комнате по соседству готовится ко сну, а радио играет какую-то безвкусную мелодийку, сочащуюся ностальгией…

Но постепенно каждого из них охватило более сильное воспоминание, чем любое другое, которое они отчаянно пытались подавить — их тайный и тяжкий грех. Он должен был остаться с ними до конца их трудного похода, и лучшие из них нашли бы какой-то смысл в своих страданиях и расплате. Остальным, тем, у кого ничего не было, суждено было оставить свои кости на обочине дороги.

Пиньер всё ещё шёл позади Лакомба, помогая ему подняться и ругаясь. Он не мог забыть, что сказал «поставщик провианта»: «У меня двое детей».

* * *

Ребёнок Пиньера умер ещё до рождения, мать этого ребёнка тоже умерла, придя на встречу у Водопада в Далате — она знала, что её ждёт и была задушена. Так Вьетминь наказывал предателей. Это случилось вскоре после того, как он впервые прибыл в Индокитай, около трёх лет назад. Пиньер вступил в ряды парашютистов и добровольно вызвался в Индокитай, чтобы полностью порвать с прошлым, которое было скорее политическим, нежели военным. В тот день он предпочёл армию политике. С тех пор он больше не имел ничего общего со своими бывшими товарищами-маки.

Его отправили в парашютный батальон из Лай-Тхьеу — деревни между Сайгоном и Тху-Дау-Мот. Они защищали дорогу снаружи Лай-Тхьеу и отвечали за контроль передвижения. Его заместитель, пожилой аджюдан, отличался деловитостью и добросовестностью, и поэтому он мог раз в неделю ездить в отпуск в Сайгон. Там он встречался со своими сослуживцами в баре; они все вместе обедали в какой-нибудь местной забегаловке, а затем ехали на рикше на улицу де Марен в Шолоне. Весь вечер они бродили из одного борделя в другой и порою разбивали одно-два окна. Пиньер не находил это особенно забавным, но взял за правило копировать манеры и поведение сослуживцев. Он пришёл из маки, не учился в военном училище и по профессии был учителем — всё это ему не терпелось скорее оставить позади.

Его сослуживцы всё ещё оставались несколько сдержанными по отношению к нему, но их замкнутость начала таять, и скоро он действительно станет одним из них. Тогда он вступит в жизнь, которая ему подходит — членство в том тайном братстве парашютистов, которое ещё только зарождалось.

Однажды утром, когда он возвращался из Сайгона в Лай-Тхьеу в рейсовом автобусе — старой колымаге, состоящей из отдельных частей от дюжины разных транспортных средств, еле ползущей на потёртых шинах, — лейтенант заметил юную вьетнамскую девушку, спокойно сидящую возле клетки с курами. Одетая в чёрные брюки и свободную тунику из белого шёлка, с длинными волосами, собранными на затылке заколкой, как у любой другой студентки или школьницы в Кохинхине, она сидела со спокойным и в то же время оживлённым лицом греко-буддийской девы. От её тонких черт исходило таинственное очарование, смешанное с непорочностью и спокойной созерцательностью, а талия девушки была такой тонкой, что Пиньер мог бы полностью обхватить её своими сильными ладонями.

Пиньер был сыт по горло девицами в борделях и, чтобы вытерпеть их, много выпил. Одним ударом огромной лапищи он отправил клеть с курами в полёт — тут же завопила какая-то крестьянка. Затем сел рядом с этой юной девушкой. Всё, чего он хотел от неё — улыбку, чтобы стереть воспоминания о шлюхах, которым только что платил.

Но девушка отпрянула от него с жестом отвращения и прижалась к обшарпанной стенке автобуса.

Пиньер не был красавцем со своим красноватым веснушчатым лицом, грубыми, массивными чертами и терпким запахом, но производил впечатление стихийной силы, а глаза у него были той небесной голубизны, что бывает у новорождённых.

В его характеристиках всегда были фразы: «Сильная личность. Способен как на подвиг, так и на преступление». Но он редко совершал проступки, чаще — наоборот.

— Не бойтесь, — сказал ей Пиньер.

Но он никогда не умел контролировать свой голос.

— Оставьте меня в покое, — крикнула она, — уходите!

Все в автобусе обернулись, чтобы посмотреть на них, включая водителя, который при этом чуть не съехал в кювет.

— Я скажу отцу.

Пиньер, который начал выходить из себя и чувствовал, что выставляет себя дураком, грубо ответил:

— К чёрту твоего отца.

— Мой отец — доктор Фу-Тинь, он друг верховного комиссара[22], который часто приглашает его для консультации…

Он заметил у неё по бриллиантику в мочке каждого уха.

У девушки перехватило дыхание. Она порылась в сумочке.

— У меня есть самый свежий пропуск — посмотрите, вы сами можете убедиться — подписанный верховным комиссаром. И если вас это интересует, я на самом деле гражданка Франции…

— Я только хотел поговорить с вами…

Она оглядела его с головы до ног:

— Такие, как вы, умеют говорить только руками, ступайте и найдите себе другое место.

— Простите.

Он выполнил её желание, пока все вокруг хихикали.

В Лай-Тхьеу девушка вышла из автобуса вместе с ним. Там её ждала одетая в чёрное старая ассам, которая понесла её книги.

Лейтенант навёл справки: девушка, которую все называли Ми-Уа[23], была единственной дочерью доктора Фу-Тиня — офицера Ордена Почётного легиона, — который, как говорили, был порядочным человеком, очень влиятельным и всем сердцем поддерживал французов.

Ми-Уа была воспитана в Далате монахинями монастыря Нотр-дам-дез-Уазо и теперь училась на первом курсе Сайгонского университета — насколько было известно, мужчины в её жизни не было.

Пиньер скоро совсем забыл о девушке. Теракты достигли пика, и, допрашивая пленного, командир сектора обнаружил, что большая часть оружия и взрывчатки попала в Лай-Тхьеу через лес, а оттуда была отправлена в Сайгон.

Пиньеру доводилось заниматься терроризмом во Франции. Ему осталось только опереться на свои воспоминания, методы, которые он сам использовал для доставки оружия, и в четырёх отдельных случаях он перехватывал предметы оснащения, перевозимые водителями грузовиков с плантаций или пешими кули. Гранаты прятали среди куч риса или даже внутри рыбы.

Вот тогда он снова увидел Ми-Уа. Однажды утром она прошла мимо почтового отделения, одетая в белое, а за ней следовала её чёрная ассам. Он коротко отсалютовал ей, на что она ответила насмешливой улыбкой. В тот же вечер он пошёл сказать ей пару слов. На следующий день он ждал её на автобусной остановке. Ассам не появилась, и он проводил девушку домой, неся для неё книги.

Она спросила о его жизни, и он рассказал о своих школьных годах. Они обнаружили, что оба предпочитают Ламартина Виктору Гюго. Он отважился пригласить её поужинать в Сайгоне — потом отвёз бы её домой на своем джипе. Она согласилась без всяких затей. Кажется, её отец, — с удивлением подумал он, — предоставил ей как-то уж слишком много свободы. Но, возможно, французское гражданство привело его к либерализму.

В ресторане «Вье-Мулен», возле моста Дакао, она была то насмешливой, то ласковой, то кокетничала, а на террасе отеля «Ким-Лонг», куда они ходили танцевать, её тоненькое тело прижималось к его телу. За каждым столиком шептались при виде стройной вьетнамской девушки, почти утонувшей в объятиях большого рыжеволосого варвара.

На обратном пути, в джипе, Ми-Уа позволила ему поцеловать себя. Она чмокнула его в губы, как птичка, клюющая зерно. И не возражала против того, чтобы вернуться с ним в его комнату. Их первые объятия оказались сплошным разочарованием. Пассивная и отстранённая, она лежала без всякой реакции, лишь чуть вскрикивая, когда он был с ней груб. Сам он чувствовал себя неуклюжим и смущённым — до сих пор он общался исключительно с конгай и думал только о собственном удовольствии.

Но после того как она уснула, он долго лежал под москитной сеткой размышляя над её обнажённым телом, таким обнажённым, какой может быть только азиатка, и для него эта золотистая девушка была одним из тех подарков, которые Золотые короли древности предлагали варварам-захватчикам в знак уважения к их могуществу.

У Ми-Уа вошло в привычку каждый вечер встречаться с лейтенантом в его комнате и оставаться там до утра.

Неделю спустя сезон дождей начался жестоким штормом. Пиньер ласкал её бесчувственное тело, и его желание смешивалось с яростью оттого, что он был так близко к этой гладкой юной плоти, которая никогда не трепетала. Сильный дождь сменился настоящей стеной дождя, порыв ветра приподнял москитную сетку, и внезапно он почувствовал, как Ми-Уа ожила. Её острые ногти впились ему в плечо, тонкая тростинка тела попыталась ускользнуть от него, затем прижалась ещё теснее, и девушка тихонько всхлипнула. Когда всё закончилось, она продолжала цепляться за него, и впервые именно она вызвала его желание. Совершенно изменившимся голосом, в котором удивление смешивалось с нежностью и робостью, она спросила:

— Как твоё имя?

— Серж.

До сих пор она не удосужилась выяснить это.

Ми-Уа бросила университет и переехала жить к нему. Одетая в чёрное ассам переехала в соседний дом, и с тех пор Пиньер перестал обедать в столовой со своими товарищами.

В этот период, когда число терактов в Сайгоне только возросло, отделению Пиньера не повезло, и ему не удалось перехватить ни одного конвоя с оружием. Тем не менее, все разведданные сходились в одном: Вьетминь всё ещё пользовался дорогой Лай-Тхьеу.

Однажды вечером, после ужина, Ми-Уа сказала лейтенанту:

— Серж, мне приказали убить тебя сегодня. Не волнуйся: ты же знаешь, что теперь я никогда не смогу этого сделать. В час дня пост будет атакован, чтобы через него мог проехать грузовик, нагруженный взрывчаткой, оружием и листовками. Прежде чем начнётся атака, я должна устранить тебя. Последние два года я принадлежала к Нам-Бо — организации Вьетминя. Это они приказали мне лечь с тобой в постель, ты слишком преуспел в обнаружении нашего оружия. Я так и сделала и сперва ненавидела это. Потом была та ночь, когда начались дожди… Иди и предупреди своих людей.

Нападение произошло ровно в час ночи. Вьетминьцы были отбиты с тяжёлыми потерями, а их грузовик — взорван.

Пока шло сражение Ми-Уа тихо сидела на краю походной кровати, не двигаясь, и когда её возлюбленный вернулся весь в поту и забрызганный кровью её соотечественников, удовольствие, которому она с ним предавалась, сопровождало чувство умиротворения, более глубокое, чем сама смерть.

На следующий день Пиньер привел её к офицеру разведки зоны. Она последовала за ним, не сказав ни слова.

— Теперь говори, — сказал он ей.

Она рассказала им всё, что знала, не моргнув глазом, и выдала всю террористическую сеть в Сайгоне, её лидеров, склады оружия и места явок. Когда капитан неправильно написал имя, она собственноручно исправила его.

— Хорошенькое шоу, Пиньер, — сказал офицер разведки. — Это лучшее, что мы сделали с тех пор, как приехали сюда. Меня отправляют обратно во Францию, не хотите ли заменить меня?

— Нет, спасибо.

Чтобы уберечь Ми-Уа от мести Вьетминя, Пиньер и капитан решили отправить её в Далат. Они нашли для неё комнату в Нотр-дам-дез-Уазо, где она выросла. И снова она не стала возражать.

Каждый месяц Пиньер ездил в Далат с конвоем, а Ми-Уа на три дня присоединялась к нему в ветхом китайском отеле, где игроки в маджонг всю ночь стучали фишками из бамбука или слоновой кости.

Однажды он получил от Ми-Уа коротенькое письмо:

Не осмеливалась сказать тебе раньше, но я жду от тебя ребёнка. Что ты намерен с этим делать? Мы, вьетнамцы, не придаём, как вы, такого значения ребёнку, который ещё не родился. Потом мы с этим справляемся даже лучше. Что бы ты ни решил, всё будет хорошо, потому что я люблю тебя.

С тех пор как Ми-Уа предала террористическую организацию Вьетминя, Пиньер часто вспоминал один случай: во время освобождения Франции он приказал своим людям выбрить голову красивой, немного вульгарной девице, которая открыто щеголяла связью с немецким офицером. Во время этой операции она смотрела ему прямо в глаза:

— Я любила его, моего боша[24], он был частичкой меня. Я всего лишь женщина. Мне плевать на войну и политику. Он мог быть негром, американцем или русским, мне было бы всё равно, и чтобы защитить его, я бы продала вас всех, точно так же, как сражалась бы на вашей стороне, если бы случилось влюбиться в одного из вас. Но с такими мордами, как ваши, особого риска не было…

Пиньер хлестал её по щекам, пока она не упала, а его люди продолжали насмехаться над ней. Позже он искал эту женщину, чтобы вернуть конфискованные драгоценности, но она уже уехала в Германию.

Целую неделю он обдумывал этот вопрос, а потом принял решение. Ребёнок должен родиться. Если это будет девочка, он отправит её в женский монастырь, если мальчик — в школу для солдатских детей. Он сам сообщит Ми-Уа о своём решении. Что касается её… Он даст ей немного денег, чтобы она уехала.

«Что этот бош сделал со своей бритоголовой француженкой? Женился ли он на ней?»

В тот день, когда конвой, который он должен был принять, отправился в Далат, сам Пиньер был на операциях. Четыре дня и ночи он выслеживал банду партизан и поджёг деревню, которую они использовали как укрытие. В его ноздрях всё ещё стояло зловоние горящей плоти. Когда он вернулся, не очень гордый этим вынужденным заданием, он решил жениться на «предательнице» Ми-Уа. Для неё было бы слишком ужасно предать свой народ только для того, чтобы в конце концов потерять его; кроме того, он любил её, а также ребёнка, который вот-вот должен был родиться и который не пойдёт ни в монастырь, ни в солдатскую школу.

Он взял следующий конвой и, так как не смог уведомить Ми-Уа о своём прибытии в Далат, то отправился прямо в Нотр-дам-дез-Уазо. Её комната была пуста, девушка исчезла. На столе он нашёл письмо на вьетнамском языке и попросил кого-нибудь перевести его.

Управленческий комитет Нам-Бо просил «младшую сестру» явиться к Водопаду в Далате, чтобы сообщить одному из их представителей некоторые подробности. Она должна была быть там после наступления темноты и одна.

Её тело было найдено на следующее утро, она была задушена шелковой парашютной стропой.

* * *

Лакомб снова споткнулся и попросил Пиньера помочь ему подняться.

— Ты можешь встать сам.

— У меня двое детей.

Ублюдок обнаружил его слабое место и собирался использовать его, выехать за счёт этого подобно скулящему нищему.

Пиньер наклонился над ним, помог встать, а когда подошла очередь капитана нести котёл с рисом, он занял его место.

Глава четвёртая

Фарфор из Летнего дворца

Рассвет наступил, когда колонна с трудом пересекала перевал. R.P. 41 обезлюдела, и пленные снова остались одни после хаоса и смятения ночи. Рёв грузовиков затих в свисте ветра с вершины, а дневной свет, казалось, заставил вьетминьских термитов юркнуть обратно в норы.

Голос продолжал ходить по колонне взад и вперёд, и на его гладком лице почти не видно было следов усталости. Несколько раз он отдавал бо-дои приказы ускорить шаг, но безуспешно.

На исходе утра пленных, измученных, умирающих от жажды, со сбитыми ногами, остановили в узкой маленькой долине, которая тянулась через середину гор.

Группками они плюхались в грязь под прикрытие зарослей кустарника. Так провели остаток дня, распростёртые в одиночестве, не имея возможности заснуть или провалиться в беспамятство, и не находя облегчения для сведённых судорогой конечностей.

Они достигли того предела абсолютной усталости, за которым существуют только полный распад и смерть. Весь остаток похода им предстояло нести на себе тяжесть этой безмерной усталости.

Ночь за ночью продолжалась под проливным дождём муссона голгофа жалкого стада, гонимого мрачными бо-дои. Пленные делали шаг вперёд, спотыкались, и делали ещё один шаг, не зная хватит ли у них сил сделать третий, давно забыв, зачем и куда они шли в этой удушающей штормовой темноте, сквозь которую, как гигантские медузы, проплывали чудовищные видения.

Именно во время одного такого кошмара они наткнулись на ПИМов из Дьен-Бьен-Фу.

Колонна пленных остановилась на обочине дороги, чтобы пропустить их. ПИМы двигались медленно — убогая процессия калек с Двора Чудес, чьи сомнительные повязки слабо белели в темноте, и хромых, тащившихся на костылях. От них исходил сладковатый запах падали и скисшего риса, их раны гнили от гангрены, а рваньё было покрыто гноем. Вьеты обращались с ними даже хуже, чем с французами, хотя те имели «ту же политическую ценность», что и солдаты Народной Армии. Так сказал Голос.

Офицеры молча смотрели на эту процессию призраков. Из четырёх тысяч кули, шестью месяцами ранее доставленных в Дьен-Бьен-Фу, выжило четыреста или пятьсот.

«Голос был не так уж далёк от истины, — раздумывал Пиньер. — Без сомнения, они были бы только рады вырвать нам кишки, будь у них такая возможность».

Многие думали о том же.

Вдруг один из ПИМов узнал Буафёраса и бросился к нему:

— Капитан, капитан! Моя — ПИМ быть в четвёртая рота…

Он схватил капитана за руку и, пользуясь случаем, сунул ему пачку табаку. Он тёрся об него, как домашняя зверушка. Проходя мимо, другие ПИМы узнали своих офицеров, несмотря на темноту. Они прорвали оцепление, бросились через дорогу за спину бо-дои и, не говоря ни слова, пожимали руки французам, суя им маленькие бесформенные пачки с табаком и немного еды из их собственного скудного пайка или того, что им удалось «добыть».

Де Глатиньи дали немного патоки, завёрнутой в газету, а Пиньеру — лежалый витаминный шоколад из коробки с сухпайками.

— Какая чертовская расточительность! — воскликнул Пиньер. — Все эти люди могли бы быть с нами. Даже без оружия мы могли бы столкнуть всех этих вьетминьских ублюдков через границу в Китай, всего лишь несколькими хорошими пинками под зад.

Буафёрас расспросил своего ПИМа по-вьетнамски и узнал, что их отправляют на тяжёлые работы в лагерь для перевоспитания. Они собирались силой вбить им в головы, что дружба между людьми разных рас запрещена, что пленный не может любить хозяина, если этот хозяин не коммунист, иначе это будет измена.

Трое из тех ПИМов были награждены Воинской медалью[25] за героизм при Дьен-Бьен-Фу, но они исчезли.

Голос отдал бо-дои приказ держать ПИМов и пленных отдельно друг от друга. Впервые вьеты начали бить офицеров прикладами винтовок.

Колонна ПИМов исчезла из кошмара, в него вплыл Голос. Он обратился к французам:

— Я говорил вам проявлять уважение к своим жертвам и не провоцировать их. Вы не стали слушать, и мы были вынуждены спасти вас от их праведного гнева.

— Тварь, — пробормотал Пиньер, сжимая кулак.

— Вовсе нет, — ответил Буафёрас, — он рассуждает логично. Согласно марксисткой теории колонизированный не может брататься с колонизатором. Это категорически невозможно. Но поскольку братание только что состоялось, он просто отрицает этот факт.

Холодный ливень продолжался без перерыва. Однажды ночью пленные миновали конвой грузовиков, увязших в грязи. Кули кишели вокруг них, а двигатели стучали и ревели, не в силах вытянуть машины из выбоин. R.P. 41 наконец-то стала непроходимой, сезон дождей оказался эффективнее французских лётчиков… но было уже слишком поздно.

Словно в лихорадке де Глатиньи продолжал бороться с фантомами, принимавшими форму планов штаба, отмеченных красным и синим, отчётов, конфиденциальных команд, срочных, секретных, совершенно секретных…

Он представил себе крупномасштабную карту в штаб-квартире ВВС в Ханое с красными крестами, указывающими, где была перерезана дорога. Проходима в течении тридцати шести часов, проходима в течении сорока восьми часов, непроходима совсем. Это было двумя месяцами ранее.

Дорога так никогда и не была перерезана, термиты работали быстрее, чем бомбы, и Дьен-Бьен-Фу пал. Большая чёрная артерия, набухшая кули, каждую ночь приносила живительную кровь в подразделения Зяпа.

Дорогу необходимо было вывести из строя, и если бомбы оказывались неэффективными, вместо них должен был пойти дождь. Но сухой лёд, который они разбросали самолётом по тяжёлым чернильно-чёрным облакам, ничего не дал. Метеоролог, которого прислали из Парижа, отбыл обратно, оставив отчёт сивиллы: «Цикл муссонов на северо-востоке Индокитая настолько нарушен, что любой прогноз дождей должен рассматриваться как случайный».

Теперь метеоролог благополучно спал с открытым ртом в своей уютной квартирке в Париже, надежно защищённый от голода и усталости, от безысходности и проклятия поражения. Меж тем дождь каждый день лил на побеждённых, барахтавшихся в грязи.

— Господи Иисусе, так его растак, — ругнулся Мерль, спотыкаясь о де Глатиньи, — если бы генерал так побегал в кустики, как я… Мне снова нужно туда, опять живот прихватило. Вот, сумку мою возьмите.

Между спазмами его мысли перелетели к прекрасной Мишлин с её родинкой и причёской в стиле восемнадцатого века. «Если бы ты только могла увидеть своего парашютиста, моя красавица!» А потом: «Всё-таки я не собираюсь умирать на обочине дороги, как обездоленный нищий, только потому, что хотел продлить себе каникулы. Такое не может случиться!»

Оливье Мерль вырос в Туре среди множества стариков. Все в его окружении были старыми: отец, мать, тёти, двоюродные братья и даже его юная сестра с тощей куриной шеей. Оливье ушёл на военную службу. Там он обнаружил молодость и веселье, но не сумел отличить регулярную армию от той, где служили молодые гражданские — последние длинные каникулы перед тем, как жизнь начнётся всерьёз. Чтобы продлить собственный праздник, малыш Мерль, окончив службу, подписал контракт на два года в Индокитае. В Туре это посчитали довольно легкомысленным поступком с его стороны.

Оливье часто вспоминал тайную радость, которую испытал, вернувшись домой в отпуск после выпуска из Сен-Мексана[26]. Без ведома родителей он прошёл в школе курсы парашютистов, а затем был командирован в юго-западный батальон. Его красный берет стал первым ярким пятном в старом доме на берегу Луары.

— Что это значит? — спросил его отец.

— Это значит, что я семь раз прыгал с самолёта, привязав к спине парашют, и каждый раз тот открывался.

— В нашей профессии к чудакам относятся неодобрительно. Нотариус по прыжкам с парашютом! Что подумают в Туре? Это не принесёт нам никакой пользы.

— Если бы твоя практика состояла исключительно из рабочих, отец, это вполне могло бы так и быть, но большинство твоих клиентов — верхушка среднего класса и торговцы.

— Совершенно верно, рабочий класс не возражает против подобной чепухи, но средний — возражает.

— Но разве в целом армия, и парашютисты в частности, не доблестные защитники привилегий среднего класса?

— Они не доверяют таким защитникам даже больше, чем своим врагам, и вполне могли бы обойтись без них. Ты можешь быть радикалом или коммунистом, и всё, что они скажут: «Он это перерастёт, это просто юношеский период». Но парашютист!.. Будем надеяться, что нам удастся как-то сохранить это в секрете.

Но сестра ласково погладила его берет со значком крыла и кинжала. Никогда прежде Оливье не видел такого блеска в её глазах.

— Я рада, что ты вступил туда, — сказала она ему. — Ты первый, кто спасся из нашей крысиной норы. Однажды ты должен вернуться и забрать меня отсюда.

Оливье Мерль остался в военной форме, отчасти наперекор отцу, отчасти, чтобы угодить сестре, но больше всего — чтобы шокировать буржуазию Тура, и вечером он отправился в ночной клуб с компанией друзей.

— Месье стал сутенёром? — с усмешкой спросил его малыш Безег из «Магазен-Реюни»[27].

Безег чувствовал себя раздосадованным. В своём кружке он слыл за авантюриста. Однажды он украл чью-то машину на несколько часов, и его безнравственность стала притчей во языцех. Но Оливье своим поступком намного превзошёл его.

Оливье был смутно влюблён во всех девушек, которых знал, но прежде они просто использовали его, чтобы заставить своих парней ревновать, и встречались с ним только если под рукой никого не было.

Во время своего двухнедельного отпуска Оливье пользовался большим спросом. Все называли его «пара»[28], и девушки глядели на него с тайной тоской и восхищённым благоговением, как будто он уже убил двух или трёх богатых рантьерш.

Он провёл несколько дней с Мишлин — самой красивой из всех, той, что задавала тон в компании, поскольку говорила о жизни, любви и смерти без всяких иллюзий. Ей было девятнадцать лет, и в Швейцарии она сделала аборт, который добавил ей престижа.

Однажды Мишлин спросила его, как будто это была самая обыденная вещь в мире:

— Ты когда-нибудь убивал?

Она была явно разочарована ответом.

Перед его отъездом в Индокитай Мишлин приехала в Ванн и провела с ним неделю. Она выкрасила волосы в белый и носила в уголке подбородка мушку, что делало её похожей на маркизу восемнадцатого века.

Мишлин уведомила его, как будто это само собой разумелось, о своём браке с Безегом, и Оливье понял, что больше не проходит на роль будущего мужа. Это было лестно и в то же время удручало.

У Мишлин вошло в привычку регулярно писать ему в Индокитай; она рассказывала ему о своих любовных похождениях, о маленьких изменах здесь и там, о поездках в Париж. Однажды он ответил: «Я кого-то убил, и теперь всё по-другому». Потом он окончательно перестал ей писать.

Су-лейтенант (а позже и лейтенант) Мерль, который не имел особого стремления к военной карьере, к своему изумлению, чрезвычайно преуспел и был высоко оценён за мужество и стойкость. Среди наград, которые были массово розданы защитникам Дьен-Бьен-Фу, когда стало известно, что с гарнизоном уже наверняка покончено, он получил Орден Почётного легиона, и все считали, что вполне заслуженно.

Пиньер тогда сказал ему:

— Теперь ты можешь остаться в армии и стать кадровым.

Мерль, у которого не было ни малейшего желания становиться кадровым военным, мгновенно покраснел, став того же цвета, что и его Орден Почётного Легиона.

На одной из стоянок он потащился к военврачу.

— Я совершенно высох, — сказал он, — умираю от жажды. Я не могу идти дальше.

— У меня тоже дизентерия, — сказал ему военврач, — и мне нечего от неё принимать. Эметин — вот, что нам нужно, но, по словам вьетов, им не хватает даже для себя.

— И что?

— Ничего… Ждите. Это может пройти. Попробуйте выпить рисового отвара, это народное средство. Мне оно никак не помогло… Возможно, потому, что как врач я не верю в такие средства.

Мерль становился всё слабее и слабее, и его товарищам приходилось помогать ему. Он повторял снова и снова: «Это вам не шутки, это вам не шутки…»

Лакомб плавал в собственном жире, который становился жидким, как масло. Ему всё снились огромные тарелки варёной говядины, тушёной баранины и жареной телятины, а голод бывал порой настолько навязчивым, что ему чудились пикантные запахи изобильной кухни.

Лескюр, изолированный в своём безумии, неторопливо шёл между де Глатиньи и Эсклавье — расхлябанная слепая марионетка, привязанная к жизни несколькими тонкими ниточками.

Но когда они подошли к Сон-Ла, где пришлось перейти вброд небольшой ручей, он отказался войти в воду и начал упираться.

— Я знаю это место. Оно усеяно минами, и вьеты заняли позиции на том берегу. Нам придётся обогнуть горы.

Он схватил перепуганного бо-дои:

— Иди и скажи майору, мау-лен. У меня есть для него кой‑какая информация. Вьеты…

— Ты ошибаешься, — мягко поправил его Эсклавье. — Это наши партизаны удерживают дальний берег.

Мгновенно успокоившись, Лескюр последовал за своим капитаном в воду.

В ночь с 27 на 28 мая они прошли через старый укреплённый лагерь в Нашане.

Голос объявил стоянку, которая продолжалась несколько часов. Дождь прекратился, небо очистилось — теперь оно светилось молочной белизной. Они стояли у подножия зубчатого пика, который всё ещё венчали остатки ржавой колючей проволоки и штабеля пробитых мешков с песком.

— Я три месяца удерживал этот опорный пункт, — сказал Эсклавье де Глатиньи. — Он был набит трупами вьетов, они доходили прямо до моего блиндажа. Я думал, что Нашан неприступен. Я думал, что и Дьен-Бьен-Фу неприступен…

— Все думали, что Дьен-Бьен-Фу неприступен, — ровным голосом ответил де Глатиньи, — капитаны, полковники, генералы, министры, американцы, лётчики и даже моряки, которые ничего об этом не знали. Все, ты понимаешь? Никто не сомневался в этом ни на мгновение. Я был особенно хорошо осведомлён об этом.

Тихое безветрие молочной ночи, воспоминания о битвах при Нашане, которые для него были победами, на время сделали Эсклавье терпимым, и он забыл своё суровое представление о войне и любимую аксиому: «Человек, который проиграл, виновен и должен быть ликвидирован».

— Почему мы так сглупили? — спросил он безучастно.

В этот момент де Глатиньи понял, что рассказав о Дьен-Бьен-Фу, он сможет избавиться от угрызений совести.

Буафёрас подошёл и, не говоря ни слова, сел рядом с ними.

— Мы должны были защитить Лаос, — пояснил де Глатиньи, — с которым Франция только что подписала договор о взаимной обороне. Лаос был первой страной, присоединившейся к Французскому союзу[29]. Мы должны были остановить основное наступление Вьетминя на дельту Тонкина, Ханой и Хайфон. Чтобы выиграть время, Дьен-Бьен-Фу выбрали для привлечения их внимания.

— В ста километрах от наших баз? — вставил Эсклавье.

— Вьеты тоже находились в шестистах километрах от них, и у них не было воздушных сил. Их единственной линией снабжения была эта второстепенная дорога R.P. 41, эта пуповина, которую, как утверждали наши лётчики, они могли вывести из строя в любой момент. Во всяком случае именно это они постоянно твердили.

— Только это было неправдой, а Дьен-Бьен-Фу — котловина.

— Конечно, но самая большая в Юго-Восточной Азии — шестнадцать километров на девять. Мы смогли обустроить там несколько посадочных полос для наших современных самолётов. Хребты, которые возвышаются над ним, за пределами дальности орудий Вьетминя. Поэтому, чтобы обстрелять укреплённый лагерь, вьетам пришлось бы разместить свою артиллерию либо на переднем склоне, либо на равнине. Вот так, мы могли бы дать отпор, уничтожить его нашими превосходящими орудиями, нашими самолётами и нашей бронетехникой… Но вьеты устроили для артиллерии подземные укрытия, спустились на равнину, чтобы вступить в бой, а на равнине мы удерживали высоты. Поэтому вьеты штурмовали высоты и захватили нас.

Буафёрас прервал его:

— Мы ошибались от начала до конца, потому что пытались увидеть войну с точки зрения Сайгона или, самое большее, Парижа, заставив себя поверить, что можно изолировать Вьетнамский полуостров от остального азиатского и коммунистического мира, и что можно спокойно приступить к нашей маленькой операции по колониальной реконкисте. Полнейшая глупость! Мы должны были смотреть на эту войну глазами Москвы или Пекина. Так вот, Москве и Пекину было наплевать на Вьетнам — это тупик, который никуда не вёл, — но они по-настоящему заботились о Дьен-Бьен-Фу и очень тщательно.

Я порядочно знаком с Юго-Восточной Азией. Это уже почти моя страна, я живу здесь уже много лет, я сражался здесь против японцев и китайцев. Я также прочитал довольно много коммунистической литературы. Что говорит Ленин? «Ответственность за будущее мировой революции лежит на огромных народных массах Азии». Китай — коммунистический, но всё ещё остаётся Индия, которая закрыта для Китая Гималаями, а для России — Памиром и гористым Афганистаном. Единственная точка проникновения — через Бенгалию и Юго-Восточную Азию.

Среди бурлящих народов Дальнего Востока, которые едва ли можно сосчитать, есть только одна этническая группа, представляющая какой-либо исторический или политический интерес: таи. У них есть история, они построили империю. В Бирме их называют шанами и каренами; их также можно найти в Таиланде и Лаосе. В Тонкине они составляют три пятых населения, а ещё они обосновались в Юньнани. Столица этой тайской империи — Дьен-Бьен-Фу.

Коммунисты решили поработать над таями, чтобы силой вторгнуться в Индию. Из тайского большинства в Юньнани они создали автономную народную республику, и могу вам сейчас сказать, что именно этим делом я и занимался. Китайцы хотят объединить вокруг своей народной республики всех остальных таев. Как только это будет сделано, всё, что нужно — небольшой толчок, чтобы вся Юго-Восточная Азия рухнула. Тогда будут открыты все ворота в Индию. Поэтому им нельзя было допустить, чтобы историческая и географическая столица таев была захвачена западными антикоммунистами. Мао Цзэдун приказал овладеть Дьен-Бьен-Фу, пока Зяп ещё только мечтал о дельте.

— Дьен-Бьен-Фу был единственной низиной, где могли взлетать большие современные бомбардировщики, — заметил де Глатиньи, — и американцы подумали об этом с целью…

— С какой целью? — осведомился Буафёрас.

— Видимо, с целью нападения на Китай.

— Никто никогда не упоминал о такой возможности, — сказал Эсклавье.

Де Глатиньи испугался, что высказался слишком откровенно, и попытался поправиться.

— Ходили слухи на этот счёт, я не в курсе каких-то секретных международных переговоров…

Но внезапно забота о секретности показалась ему абсурдной.

— И всё же, — продолжал он, — американцы очень настаивали на том, чтобы мы выбрали Дьен-Бьен-Фу. И Зяп послал на смерть тридцать тысяч своих бо-дои, чтобы угодить китайцам. Но взамен он получил от них двадцать четыре 105-мм орудия, восемнадцать 75-мм, сто 12,7-мм крупнокалиберных пулемётов, ещё восемьдесят 37-мм и все боеприпасы, какие только мог пожелать.

— А также ему обещали добровольцев, если потребуется, — встрял Буафёрас. — Коммунисты абсолютно логичны. От Дьен-Бьен-Фу зависела сама их жизнь. Это вот американцы не смогли увидеть.

— Действительно, американскому мнению, которое традиционно антиколониальное, было бы трудно поддержать конфликт, который вся их пресса осуждала как колониальный, вплоть до военного вмешательства. И всё же Дьен-Бьен-Фу был одним из тех сражений, которые рассорили два блока. Только французы оказались лицом к лицу со всей коммунистической машиной в одиночку.

Де Глатиньи откинулся на влажную траву и посмотрел в небо: облака в лунном свете сверкали, как нити искусственных драгоценных камней.

Он летал над этой долиной в комфорте генеральского самолёта и присутствовал на инструктажах, где хитроумные штабные офицеры анализировали войну в деталях, но не понимали её в целом. В том же самолёте он сопровождал тех жалких маленьких министров, которые время от времени выезжали сюда с инспекцией. Они находились в десяти тысячах километров от очага и дома, и могли рассматривать этот конфликт только с узкой точки зрения муниципальных советников су-префектуры. Как они могли представить себе другой мир, в котором громадные толпы людей голодали, жаждая хоть малюсенького кусочка пищи, и сходили с ума от надежды?

После этой остановки и передышки Голос заставил пленных идти ещё быстрее, как будто хотел заставить их искупить свою победу при Нашане, и многие из них, оглушённые усталостью, легли и умерли на обочине дороги.

Мерлю становилось всё хуже и хуже. В результате какого-то изощрённого тайного торга Буафёрасу удалось раздобыть у одного бо-дои несколько таблеток стоварсола. Он заставил лейтенанта принять их, и Мерль почти сразу почувствовал себя лучше.

Позже он спросил Буафёраса:

— Достать эти таблетки было, наверное, непросто?

— Нет.

— Полагаю, больше ты не сможешь достать?

— Они закончились.

— А что если тебе, или де Глатиньи, или кому-то ещё вдруг понадобится немного?

— Нам придётся обойтись.

Теперь все пленные жили в помрачении сознания, витая на грани между кошмаром и реальностью, их воля и мужество развалились, а личные качества и всё, что способствовало их индивидуальности, растворилось в однородной серой массе, упорно пробиравшейся сквозь грязь.

Голос, словно учёный-химик, дозировал их голод, усталость и отчаяние, чтобы довести до той точки, когда он наконец сможет поработать над ними, сломленными и невменяемыми, и натаскать против их прошлого, сосредоточившись на том, что всё ещё осталось в них — простейших рефлексах страха, усталости и голода.

Он продолжал непрерывно собирать их на «сеансы обучения». И однажды начал яростно поносить французское командование, которое только что отказалось принять раненых из Дьен-Бьен-Фу.

Как бы в подтверждение его слов, налетели французские ВВС и разбомбили дорогу.

После ночного марша, который был утомительнее обычного, он продолжал рассказывать им своим ровным, безличным, безжалостным голосом:

— Мы обязаны заставить вас идти ночью, чтобы защитить вас от бомбардировок вашей собственной авиацией. Вот к чему ведёт капитализм с его внутренними противоречиями.

Это Пиньер просто не смог переварить. Он повернулся к Буафёрасу и спросил:

— Что, чёрт возьми, он имеет в виду под «внутренними противоречиями капитализма»?

— Не осмеливается вести такую войну, которая необходима для самозащиты. Не перестраивается и не переделывает себя, чтобы перенести войну во вражеский лагерь; запирается в башнях из слоновой кости; не сражается по ночам; нанимает наёмников — таких как мы, например, — вместо того, чтобы бросать в бой всех, кто стремится к выживанию капиталистической системы; использует деньги и технологии как замену веры, забывая, что народ — главная движущая сила всех стремлений; развращает его современными удобствами вместо того, чтобы сохранять их стойкость и бдительность, предлагая ему какую-то обоснованную цель в жизни…

Бледный и измождённый Мерль сердито возразил:

— Народ тоже любит комфорт. В Европе он открыл для себя холодильник и телевизор. Арабы тоже пристрастились к комфорту и индусы, и китайцы, и патагонцы. Когда я вернусь во Францию, я лягу на спину и буду просто плавать в этих удобствах. Я стану пить только охлаждённое и лежать в кровати только с милыми чистыми девчушками, которые моют свой зад ароматической водой.

— Цивилизация холодильника и биде, — усмехнулся Эсклавье.

* * *

Седьмого июня Эсклавье украл у одного из бо-дои штык, а восьмого они переходили реку вброд. Несколько сотен кули работали в темноте, ремонтируя мост при свете бамбуковых факелов, и каждая артель с помощью лозунгов и песен поддерживала иллюзию лихорадочной активности.

Звук самолёта над головой заставил их остановиться, и все факелы мгновенно погасли. Полная тишина воцарилась как среди кули, так и среди пленных.

Внезапно Лескюр разразился безумным хохотом.

Два офицера из соседней группы попытались прорваться к нему, но их быстро вернули, сбили с ног прикладами винтовок и потащили перед товарищами.

Казалось дни снисхождения закончились, и Лакомб, который отошёл в подлесок, чтобы облегчиться, оказался связан, как будто тоже пытался бежать.

Он скорбным голосом заявил о своей невиновности и был избит за свои стенания.

Буафёрас, внезапно ощутив беспокойство, подслушал разговоры часовых — Женевская конференция провалилась. Число связанных пленных увеличивалось с каждым днём.

Тонкин теперь уступил место Аннаму. Стало чрезвычайно жарко, на сцене, кроме бесчисленных и прожорливых москитов, появились пиявки.

Ни разу дни и ночи не менялись в своей рутине. Дневной свет означал возню с рисом и время отдыха среди туч москитов; как только наступала ночь, бо-дои зажигали факелы и возобновляли свой поход через лес и рисовые поля.

Лакомб, чьи руки были связаны за спиной, всё время спотыкался — гротескный Христос с отвислыми щеками, похожими на зад старой карги. Он даже больше не просил Пиньера помочь ему. Несправедливость, чьей жертвой он стал, поразила его настолько, что лишила сил протестовать. Должно быть в делах Вседержителя что-то серьёзно пошло не так, если вьеты поверили, что он способен на такую неправильность, как попытка к бегству! И всё же он был готов полюбить Вьетминь и поверить во всю их чепуху. В первую очередь он всегда выступал за всеобщий мир. Интендантство не имело никакого отношения к войне, офицер снабжения был просто бакалейщиком в распоряжении армии, и после отставки он всецело намеревался открыть магазин в Бержераке, где жила семья его жены.

Он почувствовав, как чья-то рука позади него ослабила путы. Это Махмуди сжалился над ним.

— Они увидят, — запротестовал Лакомб, настояв на том, чтобы вынести наказание, хотя оно и было несправедливым, чтобы показать свой благожелательный настрой.

— Оставь его в покое, — сказал Пиньер. — Разве ты не видишь, что ему это нравится? Он играет во всё это.

По колонне прошёл бо-дои, и Лакомб вывернулся из рук Махмуди, глубоко вздыхая, чтобы часовой услышал и сам заметил глубину его страданий. Он продолжал идти, семеня по дороге.

Многие были измучены дизентерией и «ходили» кровью. Голос велел оставить их в деревнях, через которые они проходили.

— Наша санитарная служба позаботится о них, — пообещал он.

Но ни одного из этих пленных больше никто не видел. Они незаметно умерли в углу какой-то соломенной хижины, измученные дизентерией и гнойными ранами.

Поход теперь казался бесконечным, он длился и длился, под дождём и в грязи, среди москитов и пиявок — казалось, так будет продолжаться до самого Китая, пока все пленные не умрут от дизентерии на обочине дороги.

Однажды ночью, менее тёмной, чем обычно, много времени спустя после переправы через Чёрную реку на пароме из Такхоа, они заметили, что дикая растительность вокруг них сменилась подобием возделанности. Тропа, широкая и прямая, но окаймлённая высокой травой, вела к небольшому пригорку. На вершине возвышались почерневшие развалины большого колониального дома с верандой. Между каучуковыми деревьями и кофейными кустами виднелись широкие открытые пространства, и подлесок ещё не вторгся туда.

«Жалкая печать белого человека», — сказал себе Буафёрас.

Какой-то крестьянин однажды приехал сюда с гор Оверни или берегов Гаронны, какой-то упрямый крестьянин с кулаками, похожими на окорока. Он расчистил землю и построил себе дом, набрал кули, иногда пинками под зад, но остался в этой долине, единственный в своём роде, как средневековый барон-разбойник. Он сражался с климатом, лихорадкой, джунглями, которые шаг за шагом заставлял отступать, а также против людей, которых заставлял работать в соответствии со своими методами и жить в соответствии со своим темпом.

Французские колонисты пришли в Индокитай в те времена, когда белые люди всё ещё заслуживали называться хозяевами мира, благодаря своему мужеству, выносливости, энергии, гордости за свою расу, чувству собственной силы, превосходства и отсутствию угрызений совести.

Буафёрас не принадлежал к этой категории, он был мародёром. Люди его типа заполонили Китай. Он оглянулся на свою юность, как на серию мерцающих образов, как на выцветший документальный фильм, которому лихорадка придала быстрый и страстный ритм необузданного джаза.

Шанхай. Канонерские лодки на Вампу[30], вечера в Спортивном клубе, красивые русские беженки из Харбина и кривоногие япошки, заползающие в концессии и высаживающие свои войска…

Его отец коллекционировал старый нефрит и маленьких китайских проституток, и официально трудился в качестве политического советника Торговой палаты — ему нравилось играть роль загадочного человека. Возможно, именно от него Жюльен Буафёрас унаследовал свою склонность к тайной деятельности, которая только и могла объяснить его присутствие в армии этой «второстепенной» страны, среди несчастных пленных.

Войска Чан Кайши стучали в ворота Города на илистом берегу[31]. Жюльену Буафёрасу было десять лет, а его отец и ещё несколько старых акул подобного сорта тайно встречались с китайским генералиссимусом. Они убедили его, что коммунисты задумали убийство, чтобы получить полный контроль над Гоминьданом.

Чан поверил им или притворился, что поверил. Он пришёл к соглашению: набил карманы долларами, а его войска уничтожили коммунистов и окунули тощих маленьких студентов Кантона[32] в кипящие котлы.

Жюльену Буафёрасу — восемнадцать. Он спал с девушками и находил это скучным, играл в покер и чувствовал, что не стоит играть, если не поставишь на карту всю свою жизнь и душу. Он подружился с несколькими молодыми коммунистами и неким Луаном, который со своей группой действовал на территории Международной концессии[33]. Он снабжал их информацией и деньгами, которые раздобывал дома.

Его старик не спал ночами и с удовольствием обучал сына различным аспектам подпольной политической деятельности в Китае. Однажды ночью Жюльен спросил его:

— Это правда о заговоре против Чан Кайши?

Арман Буафёрас ответил просто:

— Где есть коммунисты, всегда есть заговор. Чан это понял.

— Это не та информация, которая нам нужна, — сказал Жюльену Луан. — С этим уже покончено, и нам наплевать. Твой отец встречался с генеральным консулом Японии, что Чан сказал ему позавчера? Подобные вещи нам нужны.

В другой раз отец объяснил:

— Баланс в мире зависит от разобщённости Китая. Объединённый Китай в руках единственной группы, единственной партии способен поджечь мир. Коммунизм — это большая опасность, потому что только коммунисты способны объединить Китай, у них есть все необходимые качества: бесчеловечность, нетерпимость, целеустремленность, и они сумасшедшие…

— Снова болтовня твоего отца? — сказал тогда Луан. — Нам она не интересна ни в малейшей степени. Но нам понадобится оружие… И через него ты мог бы раздобыть его для нас.

Жюльену — девятнадцать. Отец вызвал его в свой офис в Торговой палате — он слышал о его связях с коммунистической партией. Старик не стал читать мораль — это было не в его стиле — он оставил сына без гроша и выставил из дома.

— Ты можешь вернуться, когда покончишь с этой ерундой.

Но Луан бросил Жюльена. Тот больше не жил с отцом, поэтому не представлял для него интереса. Луан не верил в обращение сыновей тайпанов[34]. Их отцы разграбили Китай, а их сыновья думали, что смогут загладить вину, проявив раскаяние и выплатив небольшую контрибуцию. Это не сработало. С доброжелательными молодыми белыми можно было работать только до тех пор, пока они были полезны, а затем их выбрасывали, как бумажную салфетку. В конце концов, они были почти одного цвета, консистенции и хрупкости.

Жюльену — двадцать. Он примирился со своим отцом, и старик отправил его в Гарвард, американский университет, обучаться коммерции. Во Франции наступило перемирие 1940-го года. Жюльен чувствовал, что это неприятно, но не был глубоко задет этим. Он считал себя не гражданином маленькой западной страны, а белым человеком с Дальнего Востока, и внутренние раздоры Европы казались ему смехотворными.

Последовало нападение японцев на Перл-Харбор, которое заставило его принять какое-то решение. У него имелся французский паспорт, он жил в Америке, его отец был в Китае. Следовательно он поступил в британскую армию.

В двадцать два года у него уже был орден «За выдающиеся заслуги», амёбная дизентерия, абсцесс печени и малярия. Шесть месяцев его латали в больнице в Нью-Дели. Его отец в это время находился в Чунцине, исполняя обязанности официального советника Чан Кайши. Жюльен отправился туда и присоединился к нему.

Старика всё ещё окружала свита из полицейских, агентов разведки, проституток, контрабандистов, банкиров и генералов. Он был похож на некоторые грибы, ему нужен был весь этот навоз, чтобы жить. Старик по-прежнему гнался за излюбленными идеями, наслаждаясь трубкой опиума и укладываясь в постель с девушками, которые становились всё моложе и моложе.

Он считал, что настоящие враги Китая — коммунисты, а не японцы, которых американцы вскоре подомнут под себя. Он понуждал Чана использовать предоставленные США оружие и технику против солдат Мао Цзэдуна и Чжу Дэ, пока те ещё плохо организованы. Но тут возмутилась американская общественность. Вашингтон мог иметь дело только с одной войной за раз, и коварный тайпан Буафёрас был отправлен в изгнание.

Жюльен вступил во французскую армию и был направлен в Пятую миссию в Куньмине. Он отправился в Юньнань, добрался до Тонкина и впервые вступил в контакт с партизанами Вьетминя.

Выполняя свою задачу, он убедил коммунистических лидеров, что пришёл как защитник демократии, а не авангард колониального завоевания. Он и без того считал Вьетминь эффективным и опасным. Его нередко посылали в Китай. Каждый раз, возвращаясь в Индокитай, он замечал, что Вьетминь организовывается и развивается по тем же методам, что и Коммунистическая партия Китая.

Когда он отправился в Сайгон, то остановился у директора Индокитайского банка и установил тесные связи с крупными китайскими банкирами Шолона[35]. Американские и китайские службы на Формозе[36] неоднократно приглашали его работать на них, но деньги его не интересовали. Французская разведка лучше соответствовала его темпераменту и задаче, которую он имел в виду. Неорганизованность и сложность этой разведки полностью развязали ему руки.

У него были старые счёты с Луаном, а для этого удобнее было продолжать носить форму…

Когда в Шанхай вошли коммунисты, его отец остался там, чтобы договориться с новым режимом о некоторых коммерческих сделках. У этого старого ублюдка хватило мужества! Но переговоры закончились неудачей, не осталось никого, кого можно было подкупить — разве что весь режим, да и то не получилось бы сразу. Четыре года тайпан Арман Буафёрас, лишённый опиума и маленьких девочек, оставался заложником в руках коммунистов, а затем вернулся во Францию. Коммунисты отказали ему в навозе, на котором он жил — удивительно, что он не умер.

В Китае же отныне занимались только искусственным разведением бесполых муравьев в химически чистой среде.

* * *

Утром один из бо-дои пришёл за Буафёрасом. Голос наблюдал за приближением капитана. Предложив сигарету, он странно улыбнулся.

— Похоже, вы не очень пострадали от этого трудного похода, господин капитан.

А потом вдруг заговорил по-вьетнамски.

— Мне сказали, что вы очень хорошо говорите на нашем языке… как могут говорить только те, в чьих жилах течёт наша кровь. Вы ведь евразиец, не так ли, возможно, во втором или третьем поколении?

— Меня воспитывала вьетнамская няня, и я выучил ваш язык раньше, чем свой родной.

— Что вы делали в Дьен-Бьен-Фу?

— Я отвечал за ПИМов, благодаря знанию вьетнамского языка. Я уже говорил вам об этом.

По знаку Голоса бо-дои схватили капитана. Они связали ему руки за спиной куском проволоки, рывком подтянув локти вверх.

— Это ложь, капитан Буафёрас. Вы принадлежали к организации G.C.M.A.[37] и дошли до Дьен-Бьен-Фу только в течение последних нескольких дней. До этого вы были к северу от Фонг-Тхо, где командовали группой партизан. Вы были одним из тех негодяев, которые пытались поднять горское меньшинство против вьетнамского народа.

Буафёрас всего лишь проходил через Фонг-Тхо. Он отправился дальше на север, чтобы разобраться с таями Юньнани. Голос спутал его с офицером-квартероном, который принадлежал к этой организации и пытался сформировать партизанскую группу из горцев и нескольких китайских головорезов. Офицера убили из засады его собственные люди: была какая-то возня из-за девушки, денег или опиума. Вьетминь не имел к этому делу никакого отношения.

Буафёрас понял, что быть спутанным с этим евразийцем весьма в его интересах.

— Признаю, я солгал.

— Я ценю вашу откровенность, пусть и запоздалую. Мой долг — наказать вас. Вы будете связаны до конца похода. Вам категорически запрещено говорить что-нибудь часовым. Но если вам так хочется попрактиковаться во вьетнамском, вы всегда можете прийти ко мне. Тогда мы могли бы обсудить, что вы делали к северу от Фонг-Тхо.

— Моё задание там провалилось…

— Так и должно было быть. Мы проведём расследование, чтобы выяснить, совершили ли вы какие-либо военные преступления. До тех пор вы будете находиться под особым наблюдением.

Буафёрас завершал поход отдельно от своих товарищей и под пристальным наблюдением трёх часовых, которые тыкали ему в рёбра стволами автоматов, едва он открывал рот. Его охрана менялась каждый день.

Привязанный между двумя бо-дои, Буафёрас маршировал в конце колонны. Проволока впилась ему в запястья, его распухшие фиолетовые руки были парализованы. Он потерял прежнюю ловкость и запинался за каждое препятствие на пути. Иногда в его ушах, гудящих от лихорадки, эхом отдавался грохот тяжёлых подкованных сапог, топающих по тонкому фарфору, пронзительные крики насилуемых женщин и треск рвущегося холста. Перед его мысленным взором возникла та прекрасная картина на шёлке, которая когда-то была в доме его отца в Шанхае и которая появилась там после разграбления Летнего дворца[38]. Она изображала три камыша и уголок озера в лунном свете.

«Они разбили всё, — рассказывал ему отец, — сапогами или прикладами винтовок — самые красивые и самые старые вазы в мире. С ними был лейтенант колониальных войск, который внезапно обнаружил, что у него есть вкус к китайским предметам. Он ломал только то, что не мог украсть — это был твой дед, мой мальчик».

По мере того как усталость Буафёраса возрастала, звук бьющегося фарфора становился всё громче и оглушительнее, пока ему не пришлось стиснуть зубы.

У него было смутное ощущение, что его заставляют страдать, дабы искупить грабёж своего деда. Осознав это, он пришёл в ярость при мысли, что его так глубоко затронуло христианское или коммунистическое чувство греха — первородного у христиан, классового у коммунистов.

Затем он попытался высвободить руки. После долгих и терпеливых усилий, которые отняли три дня, ему удалось снять проволоку с запястий. За те несколько часов стоянки он сумел пошевелить пальцами, сведёнными судорогой, и восстановить кровообращение.

Когда вечером часовой пришёл проверить его путы, Буафёрас намотал их снова, и всё выглядело так же туго, как прежде.

С тех пор он больше не слышал звона бьющегося фарфора в Летнем дворце.

Глава пятая

Воровство лейтенанта Махмуди

Переправившись через Красную реку[39] в Йенбай, пленные направились через Аннам на север. Однажды ночью на особенно длинном этапе они вышли на R.C. 2[40]. В лунном свете виднелся указатель: «Ханой 161 километр», затем показался ещё один: «Ханой 160 километров».

Эти указатели с их французскими мерами расстояния, старые добрые километры Иль-Де-Франса, Нормандии, Гаскони и Прованса — точно спасательные круги, за которые они могли цепляться несколько драгоценных секунд, прежде чем кошмар снова унесёт их.

«Ханой 157 километров». Они свернули с ханойской дороги на боковую тропу, ведущую к Светлой реке[41]. По дороге, перерезанной рвами шестилетней давности, похожими на клавиши пианино, змеилась тропа для пешеходов и велосипедистов.

На следующую ночь они пересекли Светлую реку на лодках. Деревня Бак-Нянг на дальнем берегу оказалась цела.

Голос приказал эвакуировать больных в госпиталь, и Лескюра забрали с ними, а потом в качестве «меры снисхождения» освободили от пут всех связанных офицеров за исключением Буафёраса.

На заре колонна не сделала привычной остановки. Извилистыми тропками она двигалась, пока не достигла огромного открытого пространства, обрамлённого галечным ручьём. На опушке леса выстроились несколько колонн пленных, разделённых по расам: французы, североафриканцы, чернокожие. Чуть в стороне стояла группа старших офицеров из Дьен-Бьен-Фу, которые месяц назад покинули Мыонг-Фан на грузовике.

Для наблюдения за генералом де Кастром откомандировали небольшой отряд бо-дои.

Жара давила.

У реки тянулась вверх наблюдательная вышка. На платформе, затенённой узкой циновкой, установили камеру на штативе. Рядом стоял белый мужчина в пальмовом шлеме, окружённый группой кан-бо. Он был высок и светловолос, одет в рубашку, брюки цвета хаки и лёгкие военные ботинки.

— Они собираются снимать нас для новостной хроники, — сказал Пиньер.

— Они просто хотят нас прикончить, — сказал Мерль, который умирал от усталости, жары и жажды.

Вода у всех кончилась, а черпать из реки им запрещали.

— Им… им…

Бо-дои становились всё вспыльчивее и злее. Они привели себя в порядок и почистили оружие. Пока пленные стояли, прижавшись друг к другу, переминаясь на самом солнцепеке, Голос с важным видом расхаживал среди кан-бо, что окружали режиссера.

В конце концов кан-бо вернулись к своим частям. Они выставили пленных на открытой местности, образованной речным наносом, и построили в одну сплошную колонну глубиной в двенадцать человек с офицерами во главе и одиноким генералом де Кастром впереди.

Чтобы создать впечатление беспредельной массы, иллюзию, что число пленных бесконечно больше, последние ряды спрятали за излучиной реки, и казалось, что эти тысячи людей были просто авангардом огромных пленённых армий Запада.

Белый человек руководил сценой, отдавая приказы на французском языке, который лишь слегка искажался русским акцентом, его голос был торжественным и мелодичным:

— Вперёд… медленно.

Громада колонны качнулась вперёд, когда он сфокусировал камеру.

— Назад на пару шагов…

Было важно не показывать задние ряды.

— Передвиньте «голову» колонны на пару шагов влево… Вперёд… Отставить… Начнём снова…

Этот мрачный балет побеждённых продолжался до полудня. Эсклавье и де Глатиньи, опустив головы от стыда, маршировали бок о бок в центре одной шеренги, обоих подавляло одно и то же чувство унижения.

— Камера, перед которой проходят побеждённые, — сказал де Глатиньи. — Современное ярмо, но более унизительное. Нас увидят под этим ярмом тысячи и тысячи раз в каждом кинотеатре мира.

— Проклятые ублюдки, — пробормотал Эсклавье, закипая от ярости.

Советский кинорежиссер Кармен, известная фигура на Каннском фестивале и в барах Парижа, расслабленный, улыбающийся и профессиональный, забавлялся с пределами выносливости своих братьев по расе ради политической пропаганды.

— Грязный предатель, — прошипел Эсклавье. — Если бы я только мог схватить его за шею и медленно задушить…

Для него советский режиссёр сравнялся с его зятем, маленьким Вайль-Эсклавье с влажными ручками, который отнял у него всё, даже имя — именно Вейля он мечтал задушить.

— Отставить… Начнём снова… Вперёд…

В тот вечер трое офицеров умерли от истощения.

* * *

Однажды в поле зрения показались известняки, и де Глатиньи понял, что не ошибся. Их вели, чтобы присоединить к пленным из Каобанга в четырехугольнике Наханг-Накок, где французским ВВС было приказано не действовать. Однажды лётчик, возвращаясь с задания, чтобы не приземляться полностью загруженным, сбросил бомбы на кучку хижин, где видел, как двигались какие-то люди, и, не зная об этом, убил нескольких своих товарищей. Теперь главнокомандующие были настороже, опасаясь легкомысленности пилотов ВВС.

Ночные марши закончились.

На рассвете, 21 июня, пленным выдали рисовый паёк. Потом колонна двинулась по широкой, «лёгкой» дороге, которая поднималась на пологий склон, прямая как стрела, без единого изгиба. По колонне прошёл слух, что они вот-вот прибудут, и люди сразу ощутили прилив сил, хотя несколько мгновений назад готовы были падать от усталости.

Дорога теперь проходила мимо опрятных деревушек с приземистыми вьетнамскими хижинами. Повсюду были красные флаги и транспаранты, придавая всему яркую карнавальную нотку.

Пара-тройка китайских торговцев, чьи лотки стояли на улицах, украсили их коммунистическим флагом Китая и фотографией Мао Цзэдуна, который казался толстым и самодовольным.

— Наконец-то гражданские, — радостно заметил Мерль. — Мы возвращаемся к цивилизации. Там, где китайцы, есть и надежда.

Буафёрас, всё ещё связанный, тоже прошёл мимо лотков. Запах кантонских специй, вид свиных пузырей, звуки языка, который он знал даже лучше вьетнамского, вдохнули в него новую жизнь. Буафёрас любил Китай и порядком презирал Вьетнам.

Великий Китай переживал период перемен, и его флаг уже развевался над Тонкином и Аннамом. Он затопит Малайю, Бирму, Индию и Ост-Индию, и в один прекрасный день этот прилив повернёт вспять, возможно, под атомной бомбардировкой. Но поток наберёт новую мощь. Китай был океаном, скованным мощными силами, и, несмотря на упорство, усердие и жестокость презренных и претенциозных хозяев этих сил, которые думали, что могут управлять им, их постигнет та же участь, что и других захватчиков: гуннов, монголов, маньчжуров. Их джонки на миг или два проплыли над пучиной этого океана, который звался китайским народом, и они наивно воображали себя его хозяевами.

И неуверенно ковыляя между тремя часовыми, Буафёрас на чистом мандаринском языке Мао Цзэдуна прочёл стихотворение нового хозяина Китая:

Впереди возвышается древний хребет.

Водрузить предстоит там победное знамя,

А иного решения попросту нет.

Повинуемся зову хребта и закону —

Свяжем лапы верёвкой седому дракону.[42]

Мао ошибся. Китай был не чудовищем, драконом «со ста тысячами ртов и ста тысячами когтей», но океаном, который нельзя было крепко связать верёвкой или подчинить силой оружия.

Колонна остановилась возле рощицы, где росли банановые деревья. Подавленность Эсклавье исчезла после переправы через Светлую реку в Бак-Нянге, и теперь он весь кипел желанием действовать и бунтовать.

— Мы ещё не померли, — сказал он. — И на этот раз вышли сухими из воды. Теперь покажем этим грязным маленьким ублюдкам из чего мы сделаны. На тех деревьях есть сколько-то свинячих бананов[43]. Давайте возьмём их. Ну же, Пиньер, Мерль, Глатиньи.

Офицеры подошли к часовому и попросили разрешения облегчиться. Бо-дои проводил их до банановых деревьев и, поскольку принадлежал к пуританской республике Вьетнам, отвернулся, когда четверо мужчин присели на корточки.

«Гоу!» — крикнул Эсклавье, словно прыгая с парашютом, и они, похватав бананы, рассовали их по карманам. Но часовой развернулся и поймал неповоротливого Пиньера с поличным. Вне себя от ярости, маленький зелёный карлик принялся колотить рыжеволосого гиганта, гнусного империалиста, укравшего народную собственность.

— Только не дури! — крикнул Пиньеру Эсклавье. — У него всё по уставу!

Пиньер трясся от гнева и, чтобы совладать с собой, застыл по стойке смирно, пока бо-дои продолжал колотить его жалкими маленькими кулачками.

— Бананы у тебя? — спросил его Эсклавье.

— Да.

— Это самое главное.

Пару небольших бананов Мерль отдал лейтенанту Махмуди, который мучился лихорадкой и хандрил. Но Махмуди обиделся:

— Зачем вы даёте мне эти бананы?

Мерль пожал плечами:

— Ты как-то не в форме, знаешь ли. Недостаток витаминов — вот почему тебя лихорадит. Ты опасаешься есть дикую траву, как мы, так что поддерживай силы бананами. Похоже, худшее позади, и мы не хотим видеть, как ты околеешь.

— Почему?

— Послушай. Ты алжирец и мусульманин, а я — резервист и, если уж на то пошло, противник войны. Вояки мне до слёз надоели. Армии не хватает взрослых, да, именно так, взрослых людей. Но для нас с тобой это пустяки, как и для Глатиньи и Буафёраса, для Пиньера и Эсклавье и даже для Лакомба. Мы — пленники, так что все в одной лодке, и должны выжить — надо чтобы наши тела протянули сколько надо, но и личности наши должны уцелеть. Мы должны беречь то, что делает нас разными людьми, каждого со своей причудой, своим бунтарством, ленью, пристрастием к выпивке или девушкам. Мы должны защититься от этих насекомых, которые пытаются выдавить из нас все различия. Эсклавье прав, мы должны показать из чего мы сделаны. А когда покажем, то сможем свести уже собственные счёты, как люди одного мира.

— Есть только два мира, — мрачно ответил Махмуди, — мир угнетателей и мир угнетённых, колонизаторов и колонизированных, а в Алжире — арабов и французов.

— Ты ошибаешься, — сказал малыш Мерль, подняв палец в притворном осуждении. — Есть те, кто верит в человека и может без всякого вреда вывернуть себе кишки, и те, кто бросает вызов человеческому роду, чтобы отрицать индивидуальность. Последние заразят тебя проказой, едва ты их тронешь.

Они пересекли ещё одну деревню, где прошли мимо китайского лотка, перед которым стоял большой глиняный кувшин с чёрной патокой.

— Махмуди, а как бы ты украл немножко патоки?

— Украсть патоку?

Он удивился. Этот парнишка Мерль в самом деле приводил в замешательство, резко перескакивая с темы на тему, показывая, что после целого месяца житья бок о бок способен к собственным идеям и размышлениям, несмотря на повадки балованного ребёнка. Украсть патоку… украсть… Слово растравило ему память. Это случилось в Лагуате, в базарный день весной, когда серые с голубым горлышком голуби воркуют на пальмах, а ручьи мчат свободно и стремительно, будто жеребята. Стайка босоногих мальчишек спускалась с гор, неся в капюшонах своих поношенных джеллаб горсть фиников в дорогу. На площади, где расположились верблюды кочевников из Чёрных Шатров, они собрались вокруг торговца пирожками. Двое сделали вид, что дерутся, а остальные опрокинули прилавок и убежали — их руки были липкими от засахаренных пирожков.

— Мерль, — сказал Махмуди, — кажется, я знаю как. Давайте, например, устроим драку перед лотком китайца. Вы назовёте меня вором, я пойду за вами, а остальные парни смогут пощипать патоки.

— Почему я должен называть тебя вором?

Махмуди усмехнулся, и улыбка придала его вытянутым чертам странную загадочность и красоту.

— Это напомнит мне… торговца выпечкой!

Сцену разыграли безупречно.

— Грязный вор! — завизжал Мерль.

Махмуди бросился на лейтенанта, и оба повалились на землю перед прилавком. Часовые пытались их разнять, а пленные столпились вокруг. Китаец скакал на месте, раскинув руки, толстый и разъярённый, как индюк.

— Ди-ди, мау-лен!

— Гоу! — закричал Эсклавье.

Пустые жестянки вынырнули из карманов и погрузились в кувшин с патокой. На следующем привале Лакомба назначили распределять краденое между остальными членами группы. Эта задача была как раз по нему.

Когда Голоса уведомили о происшествии, он послал за Махмуди.

— Я слышал, — сказал он, — что один из ваших товарищей безобразно вас оскорбил, и что все остальные пленные встали на его сторону из расовой ненависти. Если вы скажете мне, кем был этот товарищ, он будет сурово наказан.

Махмуди мягко покачал головой.

— Это чисто личное недопонимание, расизм тут ни при чём.

Голос неожиданно отбросил свой безличный тон. Его речь стала горячей, неистовой:

— Вы наивны. Расизм у них всегда и везде. Эти ваши друзья — они делают вид, что ваши братья, что считают вас равным, но если вы действительно захотите смешать свою кровь с их кровью, например, жениться на их женщине, они выставят вас вон, как будто вы совершили какое-то святотатство. Что за товарищ там был?

— Не знаю.

— Не нужно быть солидарным с ними — они колонизаторы, которые держат ваш народ в подчинении, те, кого разгромили в Дьен-Бьен-Фу. Дьен-Бьен-Фу — победа всех арабских народов, которые всё ещё находятся под пятой Франции. Ваш долг — сказать мне, кто из них оскорбил вас.

Губы Махмуди пересохли. Он почувствовал, как его охватывает дрожь…

— Ваш долг как алжирца, угнетённого французским империализмом…

Тонко очерченное, привлекательное лицо Голоса вновь обрело великолепие жреца — и пленительность, ведь он был победителем армии, которой Махмуди всегда восхищался.

Лишь глаза жили на этой золотой маске, лейтенант чувствовал, что за ним наблюдает создание с безграничным терпением. Чтобы освободиться от чар этих глаз, он сознался:

— Эту потасовку, господин офицер, устроил я, чтобы мои товарищи, — он подчеркнул это слово с какой-то яростью, что не ускользнуло от Голоса, — могли украсть немного патоки у китайского торговца.

— Вас следует наказать… Но я вас отпущу. Уходите.

Голос наблюдал, как Махмуди уходит. Он удержался от ужасной ошибки отправить его обратно со связанными руками. Накажи он его, и араб ощутил бы ещё большее единство с остальными пленными, а партийные инструкции на этот счёт были чёткими: используйте все средства, чтобы отделить негров и североафриканцев от французов.

Лейтенанту Махмуди недоставало спокойной мощи Диа — чернокожего капитана медицинской службы с густым утробным смехом. Он был тревожней, нерешительней. Но из-за этого слабоумного тайная рана в сердце Голоса вновь открылась.

* * *

Это было во времена адмирала Деку. Фам тогда был студентом в Ханое и принадлежал к движению «Спорт и Юность», которое основал капитан первого ранга Дюкоруа. Впервые в Индокитае белую молодежь и молодых вьетнамцев можно было встретить вместе в одних и тех же палаточных лагерях одной и той же организации. Голые по пояс, в шортах цвета хаки, перемешавшись друг с другом, как братья, они стояли на закате и отдавали честь спуску французского флага, пока вся Азия Белого человека рушилась под ударами японцев, которые уже взяли аэродромы в Тонкине.

Именно там Фам познакомился с Жаком Селье — одним из лидеров отряда, парнем девятнадцати лет с крепкими икрами и коротко стриженными волосами, который носил значок скаута. Селье создал культ предводительства, традиций, Церкви, личной гигиены, физической подготовки и прямоты, которую называл преданностью.

Неистовое восхищение влекло Фама к этому принцу, который незнамо как очутился в лагере. Та горячая привязанность, которую все они, и белые, и жёлтые, питали к нему, была совершенно естественной.

Жак Селье, скорее чутьём, чем доводами рассудка, умел сделать так, чтобы его дружбу ценили по достоинству.

На его столе — несколько досок на двух козлах, стоящих под большим корейским кедром, — были всего лишь рис и говядина, поданные в металлических манерках. Но мальчик, которого он сажал справа от себя, потому что тот проявил особенную выносливость на испытательном марше, или потому, что собственными руками построил плот из лиан и бамбука, или убил змею, даже не позвав на помощь товарищей, — этот мальчик, гость Принца, чувствовал себя полностью вознаграждённым за свои усилия и мужество.

Фам часто сидел справа от Жака. Хотя он ненавидел физподготовку, он стал гибким и сильным. Хотя он получал удовольствие от изысканной беседы и облагораживания реальности поэтическими фантазиями, он стал практичным и даже немного грубым.

Когда они покинули лагерь, Жак Селье — сын колониального чиновника, пригласил Фама к себе домой. Жизнь неимущего студента изменилась. Семья Селье была чрезвычайно приветлива — они считали, что их религия возлагает определённые обязанности по отношению к другим, и, подобно англосаксонским священникам, были склонны играть роль чего-то среднего между духовником и тренером. У них было семеро детей — младшую дочь звали Беатрис. Она не была такой уж хорошенькой, но обладала неуловимым подростковым очарованием. Каждое утро Фам вместе с другом отправлялись на пробежку вокруг Большого озера[44] — домой они возвращались, тяжело дыша, порядком усталые.

Беатрис обычно говорила:

— Вы похожи на пару щенков, которые носились за ветром и вернулись ни с чем. Завтра я хочу от вас цветочков…

Фам принёс ей немного цветов. Она улыбнулась и поцеловала его в щеку.

Молодой вьетнамец влюбился в Беатрис и не скрывал своих чувств.

Однажды Жак сказал:

— Давай не пойдём сегодня на пробежку. Приходи прогуляться в сад.

Фам до сих пор помнил пламенеющие огненные деревья[45], бледно-серый цвет неба и кисловатый аромат грушевых леденцов в утреннем воздухе.

Жак стоял, опустив голову и засунув руки в карманы шорт, подкидывая носком теннисной туфли песок на дорожке.

— Фам, родители попросили поговорить с тобой о Беатрис. Ты знаешь, ей всего семнадцать, она просто беззаботная попрыгунья… и о том, что ты женишься на ней не может быть и речи.

— Почему?

— Мы католики и считаем, что все равны и одинаковы, независимо от расы… по идее… но…

Фам почувствовал как его обдало холодом, но глубоко внутри тлел жар. Жак продолжал:

— Мне будет сложно видеться с тобой какое-то время. Слушай, да не переживай ты так. Видел бы ты своё лицо! В конце концов всё будет нормально. Ты забудешь Беатрис и женишься на своей соотечественнице.

Фам ушёл, не сказав ни слова. Его дружба с Жаком и то, что он считал любовью к Беатрис, превратились в глубоко укоренившуюся тайную ненависть ко всем белым, особенно тем, кто пытался преодолеть пропасть между двумя расами, а затем начинал сторониться.

В то время к нему обратились некоторые из его друзей из ханойского университета, которые состояли в индокитайской коммунистической партии. После запрета в 1940 году Центральному комитету пришлось перебраться в Китай, и студенты немного вышли из-под его руки. Они заботливо пестовали свои обиды и смутно мечтали о независимости своей страны, а также о прекрасных судьбах для себя. Фам последовал за ними. У него было то же чувство негодования, то же честолюбие и ни капли политического образования.

Но однажды утром из Тяньцзяня прибыл человек. Он собрал студентов и ознакомил их с последними международными директивами Коминтерна.

— Отныне Коммунистическая партия должна возглавить каждое национально-освободительное движение и объединить максимальное число националистических и социалистических организаций в борьбе против фашистского империализма.

И Фам оказался тем, кого посланец Центрального Комитета назначил ответственным за посвящение своих товарищей в программу Вьетминя, разработанную в глубинах Китая неким Нгуен Ай Куоком, который теперь был известен под именем Хо Ши Мин.

Он мог процитировать наизусть три пункта этой программы:

— Мы должны избавиться от французских и японских фашистов и вернуть независимость Вьетнаму.

— Мы должны создать демократическую республику Вьетнам.

— Мы должны заключить союз с демократиями, которые выступают против фашизма и агрессии.

Для Фама фашизм принял облик крепкого мускулистого Жака Селье.

Но Жак Селье умер не как фашист. Во время наступления японцев он и двое других скаутов присоединились к партизанскому отряду, организованному лейтенантом-полукровкой. Жак был ранен, и низенькие кривоногие солдаты Микадо прикончили его. Такой благородный конец Фам тоже никогда ему не простил.

Он уже сделался настоящим коммунистом и чувствовал, что вне Партии не может быть ни надежды, ни героизма.

* * *

Стоянка была до полудня. Капитан де Глатиньи — похититель бананов и кадровый офицер Генштаба, растянулся на траве. Он видел во сне смутные, неясные образы, своих товарищей и покинувшего их Лескюра.

Накануне отправки Лескюра в госпиталь де Глатиньи сидел рядом с сумасшедшим, который дразнил сверчка травинкой. Внезапно капитану почудилось, что Лескюр восстанавливает связь с реальным миром. Он окликнул его, точно на строевом плацу:

— Лескюр! Лейтенант Лескюр!

Лескюр, продолжая играть со сверчком, мягко ответил, не поднимая головы:

— Подите к чёрту, господин капитан. Я не хочу ничего знать, я не хочу, чтобы со мной говорили, и со мной всё отлично, спасибо.

Быть как Лескюр! Отбросить все тревоги, все проблемы, которым нынешняя жизнь непременно подвергает каждого офицера, принять изречение горячо любимое всеми бюрократами: «Я ничего не хочу знать» — как это было бы успокаивающе!

Пленным пришлось сойти с тропы, чтобы преодолеть несколько маленьких скользких глинистых насыпей, что тянулись между ярко-зелёными прямоугольниками рисовых полей, мимо зарослей бамбука и деревьев манго, бананов и гуавы. Начала сгущаться тьма, отчего воздух приобрёл кристальную ясность и прозрачность.

Именно тогда появились двое — возникли из-под полога леса. Оба были обнажены по пояс, прикрыты только дешёвым ке-куаном неопределённого цвета, и, чтобы не поскользнуться, шли, расставив пальцы ног, точно утки. С собой они несли чёрную свинью весом в 60 кг, подвешенную на бамбуковом шесте, двигаясь чрезвычайно быстро, гибкой рысцой всех вьетнамских крестьян. Но эти были намного выше ростом, а кожа была не оливковой, но сероватой и матовой. Один носил на голове что-то вроде тёмного берета, другой — уродливую шляпу из рисовой соломы.

Мужчины догнали колонну короткой дорогой, опустили шест со свиньёй на землю, обогнули бо-дои, который пытался заставить их двигаться дальше, и глазели на жалкую вереницу пленных с глубоким интересом и нескрываемым удовольствием.

— А ведь это Эсклавье, — сказал обладатель берета. — Что ты тут делаешь, дурашка?

Эсклавье узнал этот хрипловатый голос и слово «дурашка», но не человека с прозрачной кожей, чьё тощее тело весило не больше 60 кг. Однако, это был никто иной, как лейтенант Леруа из 6-го батальона, пропавший без вести в битве при Каобанге, спортсмен, выигравший армейский чемпионат по лёгкой атлетике, несмотря на свои 80 кг.

Эсклавье провёл языком по пересохшим губам.

— Только не говори, что это ты, Леруа?

— Это точно я, а парень на другом конце свиньи — Орсини из третьего парашютного батальона Иностранного Легиона. Мы вас уже несколько дней ждём.

— Далеко мы от лагеря?

— Километра три-четыре. Ну бывай, дурашка, мы зайдём к тебе сегодня вечером. О чём, так его дери, думает этот клятый мелкий бо-дои так нагло со мной обращаясь? А что же насчёт мира для всех людей, мартышонок? Ваш долг перевоспитать нас, ладно, но это не значит, что вам позволено вести себя по хамски.

— Им! Им!

Бо-дои, сбитый с толку потоком слов и уверенностью двух бывалых служак, спокойно позволил им взять свою свинью на шесте и двинуться дальше. Быстрой рысцой они вскоре оставили колонну позади и скрылись за деревьями.

Показалась деревня Тхо с домами, стоящими на сваях.

— Стой!

Колонна остановилась. Каждый старший группы получил приказ сосчитать своих людей, а затем пойти и доложить Голосу. Его сопровождал ещё один вьет, приземистый и кривоногий точно японец. С его тощих ягодиц свисало что-то вроде планшетки. Его звали Трин, и он был главным надзирателем — главным надзирателем Лагеря № 1. Он был безжалостен, жесток и деловит, и Голос знал, что может полностью на него положиться.

Голос был чувствителен, и некоторые обязанности отталкивали его, но Трин взял их на себя. Голос был чистой совестью мира Вьетминя, Трин же — его народным судом.

Голос начал речь:

— Вы достигли лагеря для интернированных. Бесполезно пытаться бежать. Некоторые из ваших товарищей, взятых в плен в Каобанге, пытались это сделать не один раз. Это не удалось никому, а нам пришлось принять суровые дисциплинарные меры. Теперь они пришли в себя и пересмотрели своё поведение. Вы здесь для того, чтобы получить новое образование. Вы должны воспользоваться этим пребыванием в Демократической республике Вьетнам, чтобы научиться новому, осознать злостность своих ошибок, покаяться и стать борцами за мир. С этого момента вашими руководителями станут некоторые из ваших бывших товарищей. Мы отобрали самых способных из них.

— Бараны! — процедил Эсклавье сквозь зубы.

— Вы должны повиноваться им, следовать их указаниям… Также у меня есть прекрасное известие, которое я должен сообщить. Новый премьер-министр Франции, господин Мендес-Франс, похоже, руководствуется самими благими намерениями с целью подписания перемирия.

— Что за парень этот Мендес? — спросил Пиньер у де Глатиньи.

— Несуразный тип, который всегда выступал за то, чтобы покинуть Индокитай. Я лично считаю его чем-то вроде Керенского, только не таким притягательным.

— Я знаю его, — сказал Эсклавье, — просто встречал в Англии раз или два, когда он был там с де Голлем. Дёрганный, самодовольный урод, но он хотя бы воевал, что среди политиков встречается довольно редко, он умён — что попадается ещё реже, и у него есть характер, что просто необыкновенно.

— Но такой человек никогда не подпишет перемирие, — уныло сказал Лакомб.

— Он еврей, — презрительно сказал Махмуди, — а еврей может сделать всё, что угодно. Здесь, среди нас, нет евреев.

— Ошибаешься, — сказал Эсклавье, — на деле их двое: капитан, который отлично сражался и ничем не отличается от нас, и чокнутый лейтенант, который мечтает жрать пирожные и работать в Национальной библиотеке, чтобы провести остаток жизни за чтением.

Все команды расквартировали в хижинах на сваях. На дальнем берегу притока Светлой реки, который вздулся и был полон грязи после последней бури, пленные видели аккуратные ряды хижин Лагеря № 1.

Офицеры, взятые в плен в Каобанге, жили там последние четыре года — из них выжили девяносто человек.

Лакомб с глубоким вздохом опустился на койку:

— Ну наконец-то добрались: мы можем извлечь из этого всё, что сумеем. Я правда думал, что мне конец, и уверен, если бы не Пиньер и вы все…

— Да иди ты, — пробормотал лейтенант. — Что ни говори, а ты часть армии и наш товарищ, вот почему мы тебе помогли.

— Интересно, что случилось с Буафёрасом? — спросил де Глатиньи.

— Буафёрас выбирался из переделок похуже, чем эта, — ответил Эсклавье. — Однажды он три недели пробыл в руках япошек… и не раскололся. Я как-то раз имел дело с Гестапо, мы сравнивали наш опыт. Он пережил… скажем так, чуточку более изысканные вещи.

Вскоре появились лейтенанты Леруа и Орсини, всё такие же беззаботные, как и прежде. Из карманов они выгребли несколько бананов, табак и старый экземпляр «Юманите».

— «Юманите» не для чтения, — сказал невысокий, крепкий смуглый Орсини, — это на самокрутки.

— Где вы раздобыли всё это барахло? — спросил Мерль.

— А ты как думаешь? Конечно мы это стянули!

— В интересах взаимных прав, — пояснил Орсини.

— Резюмирую, — сказал Леруа. — Похоже, у вашей команды изрядно плохая репутация, потому что в руководители вам выбрали крошку Маренделя, который как нельзя лучше справляется с такой работой.

— Марендель! — восхитился Орсини. — Большего плута и не сыскать.

— Сволочь? — спросил де Глатиньи. — Имя кажется знакомым.

— Коллаборационист? — спросил в свою очередь Пиньер.

— Наш лучший друг, — сказал Леруа. — Официальный коллаборационист номер один, но на самом деле его можно назвать главой Сопротивления.

— У него верная идея, — Орсини почесал подмышку и выудил вошь, которую раздавил между большими пальцами. — Чтобы получить от вьетов самое лучшее, вы должны ублажать их и вселять в них уверенность, что вам можно доверять. Он двойной, тройной, четверной агент. Всё самое лучшее у него: вьеты, командир лагеря, Метеор, мы и, возможно, он сам.

— Вам лучше передать это всем, — продолжал Леруа. — Потен, ещё один руководитель группы, — коммунист. Стал коммунистом здесь. Он верит во всё это совершенно искренне, но старается вести себя прилично и подавать хороший пример. Менар, с другой стороны, полный ублюдок и отъявленная свинья.

— А поступим мы с ними по-разному, — сказал Орсини. — Потена мы, конечно, расстреляем, но сначала пожмём ему руку, а потом позаботимся о его жене и детишках. Зато Менара будем убивать медленно, а потом бросим в нужник.

— Фаберу на всё наплевать, лишь бы его оставили в покое и не было никаких неприятностей. Трезек — святоша и скучный зануда: всегда проповедует, но ради собственной религии, а не ради вьетов. Женьез — единственный педераст в лагере, но это не его вина. Так что он идейный. Большинство людей его терпеть не могут, но я видел, как он дрался — как лев.

— А вот идёт наш милый маленький ублюдок Марендель.

Они скорчили новоприбывшему рожу, встали и быстро исчезли.

Глава шестая

Вьетминь

— Меня зовут Марендель, — сказал он, — Ив Марендель, лейтенант Третьего парашютного батальона Иностранного Легиона…

Он был обнажён по пояс, и на тощей груди виднелись все рёбра. На макушке топорщился пучок светлых волос, из-за чего он походил на комических персонажей народных песенок: Рике‑с‑Хохолком или Каде-Руссель[46]… Его карие глаза светились умом. Он присел перед отрядом на корточки:

— Меня назначили командиром вашей группы, и я как таковой отвечаю за ваше ознакомление с правилами лагеря и должен присматривать за вашим перевоспитанием.

— Да пошёл ты, — сдержанно сказал Эсклавье.

Несмотря на всё, что он слышал о лейтенанте, тот ему совсем не понравился.

— Вы никогда не должны говорить это Вьетминю. Вы должны сказать «Я не понимаю и прошу, чтобы вы объяснили». Они обожают объяснять. Ваш отряд обратил на себя внимание. Метеор…

— Мы зовём его Голосом, — сказал Пиньер.

— Ну что ж, тогда Голос обвиняет вашу маленькую команду в трёх попытках побега, постоянном невыполнении приказов, воровстве и даже расовой распре.

— Её устроили, чтобы стащить немного чёрной патоки, — сказал Махмуди. — Я ему говорил.

— Более того, с вами военный преступник и сумасшедший. Военный преступник вернётся к вам завтра, когда проведёт публичную самокритику и очистит себя от грехов марксистким покаянием. Но где сумасшедший?

— Уже в госпитале.

Марендель поскрёб шею:

— Там ему будет лучше, к тому же Диа присмотрит за ним. Он очень хороший врач и творил чудеса. Я сам побывал в его лапах, и его травяное варево поставило меня на ноги. Завтра у нас инструктаж для всего лагеря. Вас посвятят в лагерную рутину, и вы увидите старых друзей из Каобанга. А ещё мне дали понять, что с вами был капитан де Глатиньи.

— Да, это я.

Внезапно голос Маренделя изменился — зазвучал робко и тревожно. Это был уже не Каде-Руссель, а состарившийся подросток.

— Могу я поговорить с вами наедине, господин капитан? Это кое‑что личное.

Де Глатиньи встал. Пиньер подметил, что несмотря на лохмотья и усталость, тот по-прежнему оставался элегантным как всегда. Он и сам хотел бы так выглядеть.

Два офицера вышли из хижины и, спустившись по лестнице, уселись в тени больших банановых деревьев.

— Мы в какой-то степени родня, — сказал Марендель. — …через вашу жену. Я женился на Жанин де Эльян, чей отец…

— Теперь припоминаю… Ваше имя показалось мне знакомым.

— Я уже четыре года ничего не знаю о жене. Я уехал в Индокитай через три месяца после свадьбы, а потом был Каобанг.

— Я воображаю, как она ждёт вас, как ждут нас все наши жёны, которые воспитывают детей, помогают друг другу и навещают раненых в госпитале.

— Нет. Жанин меня не ждёт, и детей у меня нет.

— Я кое-что вспомнил… Кажется, я видел её в Париже около года назад, у себя дома.

— Она всё такая же красивая?

— Я помню стройную девушку с длинными волосами, которые она заплела в косу и носила с одной стороны.

— Вот видите, она вернулась к причёске, которую носила до замужества, и всё же она знает, что я жив и в плену. Она никогда не пишет мне.

— Милый мой дружок, у вас нет никаких доказательств, и вы позволяете воображению разыграться просто ради удовольствия себя помучить. Когда вы вернётесь к ней, все ваши сомнения покажутся нелепыми.

— Как вы можете быть уверены…

— Моя жена не пожелала бы иметь ничего общего с женой собрата-офицера, которая вела себя неподобающе.

— Спасибо вам.

Он воспрянул духом.

— Кстати, завтра вы хорошенько посмеётесь. Мы устроим поистине великолепный фарсо-марксисткий поворот. Первоклассное развлечение.

* * *

Когда Жанин Марендель вошла в гостиную дома де Глатиньи на Авеню де Сакс — настоящего маленького музея, посвящённого целому племени солдат со знамёнами, флагами и доспехами, — Клод схватила мужа за руку.

— Как она посмела прийти сюда!

Де Глатиньи терпеть не мог соперничества между женщинами и считал это абсурдной и ребяческой игрой куда мужчине хорошо бы не встревать. Он только лишь сказал:

— Ох, ну…

Он направился было к Жанин, потому что в ней была та вызывающая красота юной жены-девочки, которая всегда его привлекала. Но Клод удержала его:

— Её муж… Возможно, вы знали его, лейтенант Марендель… Он пленник Вьетминя… Она не верна ему.

— Как давно он в плену?

— Три года.

— А ей самое большее двадцать один.

— Я знаю, Жак. Сама бы я так не поступила, но не настолько глупа… или бесчувственна… чтобы не понимать некоторых… недостатков. Но она открыто живёт с другим мужчиной в его доме, а он просто ничтожное создание… журналист по имени Пасфёро.

— Это её дело.

— Я не согласна. Мы, женщины, чаще всего черпаем свою силу, свою верность из нашего единства. Мы — отдельный клан со своими неписанными, но всё же строгими законами. Мы стараемся помогать друг другу… но и критикуем друг друга, а Жанин Марендель — моя двоюродная сестра.

Де Глатиньи посмотрел на бледное красивое лицо жены, на её большие глаза лани, в которых теперь не было нежности, на сжатые зубы, ноздри, трепещущие от гнева.

Он мягко высвободил ладонь, подошел и поцеловал руку Жанин Марендель. Она сказала:

— Клод не очень рада мне, капитан.

— Я не знаю, что она имеет против вас.

— Да знаете вы, прекрасно знаете.

У неё был голос несправедливо обиженного ребёнка — возможно, она сгустила краски.

— Клод обвиняет меня в скандальном поведении, в том, что я не прячусь, а живу открыто с Пьером Пасфёро. Если бы я изредка встречалась с ним в его временном пристанище, грязном гостиничном номере, с пяти до семи, никто бы слова не сказал, и тогда я бы тоже могла критиковать жён других офицеров.

— Вы больше не любите мужа?

— Какие вы, мужчины, странные! Конечно я его люблю. Мы вместе росли, вместе играли, а в детстве даже спали в одной постели. Он был первым мальчиком, которого я поцеловала. Мы поженились как брат и сестра, чтобы продолжать играть в наши игры. Мы жили в собственном маленьком мирке с легендами и табу. Туда допускались только несколько человек: старая служанка Жюдит, глухой дядя Жозеф и мой двоюродный брат Пьер Пасфёро, который привозил нам граммофонные пластинки.

Когда я поняла, как мала вероятность вновь увидеть Ива, я ушла от его семьи, которая мне не нравилась и которая готова была запереть меня и уморить, убить, как вдову в Индии. Я ушла и осталась с Пьером. В нём я нашла мужчину, мужчину, которого я не знала в своей жизни. Я могу причинить ему боль, я ревную его — с Ивом бы такое и в голову не пришло. Вы понимаете, что я имею в виду, капитан?

— Пытаюсь.

— Тогда почему они все против меня? Прежде я очень любила Клод. Она не может меня понять, она не выходила замуж за собственного брата и не встречала потом незнакомца.

— Что она сказала в своё оправдание? — позже спросила Клод у мужа.

— Но она не оправдывалась. Вы не знаете, насколько она беззащитна — это всего лишь несчастная юная девушка, в которую вы пытаетесь вонзить свои старушечьи когти. Я был бы очень признателен, если бы вы приглашали её как можно чаще.

Через несколько дней де Глатиньи вылетел в Сайгон.

* * *

Время инструктажа и самокритики пришло на следующий день, когда закончился послеобеденный отдых. Всех пленных офицеров собрали у реки на широком расчищенном пространстве возле опушки леса, затенённом большими манговыми деревьями. Перед ними стояла бамбуковая платформа, которую венчали фотография Хо Ши Мина с клочковатой бородой и красный флаг с жёлтой звездой. Из бамбуковых шестов и лиан сделали несколько примитивных скамеек.

Ветераны Каобанга впервые за долгое время встретились со своими товарищами из Дьен-Бьен-Фу, и кое-кто увидел знакомых. Они хлопали друг друга по плечу, громко восклицали от удивления и радости, но в итоге сказать им было нечего. Они принадлежали к двум разным мирам, которые до сих пор не имели ничего общего. Они крепко вплелись в свои собственные круги. Марендель, Орсини и Леруа были, пожалуй, единственными, кто сидел вместе с новичками.

Старожилы, казалось, смотрели на зрелище перед ними с определённым интересом и даже удовольствием. В тот день звездой выступления был лейтенант Милле, и они любовались его актёрскими способностями, его утончённой, но в то же время непосредственной игрой и жестокой откровенностью, которая позволяла скрыть его чудовищную ложь.

Программа также включала первое выступление новичка, некоего Буафёраса, которого никто из ветеранов не знал — его держали отдельно в кань-на[47] сразу за деревней под охраной трёх часовых. Это означало, что он ещё никак не усвоил правил игры: другими словами, любитель, но его история всё равно могла быть интересной.

При появлении Голоса пленные оживлённо зашептались. Вот-вот прозвенит третий звонок. Начался великий лживый демократический спектакль «о примирении народов и взаимопонимании».

Голос, как обычно, начал с краткого изложения новостей, которых все с нетерпением ждали. Они осознавали, что сведения устарели, частично выдуманы, искажены в целях пропаганды и неполны — но это был единственный способ что-то узнать. Возможно, в один прекрасный день Голос, наконец, объявит, что в Женеве подписано перемирие.

Но Голос печальным тоном сообщил им, что Женевские переговоры бесконечно затягиваются наперекор доброй воле и усилиям вьетнамской делегации. Вселив во всех надежды, Мендес-Франс открыл своё настоящее лицо — лицо колониалиста, что оказался хитрее прочих. Если у него и были намерения положить конец войне в Индокитае, то лишь для того, чтобы вывести оттуда экспедиционный корпус и снова отправить его защищать земельные владения в Тунисе, которыми владела его жена.

— Мне начинает нравится этот Мендес, — сказал Пиньер, — надеюсь, он не бросит нас на произвол судьбы.

— Земли его жены находятся в Египте, — сказал Эсклавье.

Голос продолжал:

— Позже ваша роль, как борцов за мир, будет заключаться в том, чтобы внимательно следить за теми фальшивыми либералами, которые, будучи прислужниками финансовых воротил, хотя и делают вид, что защищают мир, на самом деле вступают в союз со сторонниками войн, поскольку ими движут только их эгоистичные классовые интересы. Ваш товарищ Милле подготовил небольшую лекцию о колониальном движении в Индокитае, как вы его называете. Ваш долг — выслушать лекцию с предельным вниманием, поскольку это совершенно объективное исследование.

На платформе показался лейтенант Милле. Кожа да кости, с голенастыми ногами ковбоя. Пуля в колене заставляла его прихрамывать. В руке лейтенант держал клочок бумаги — бамбуковой бумаги, такой плохой, что на ней можно было писать только карандашом. Лицо Милле выглядело одновременно торжественным и самодовольным.

Он начал с пары-тройки причудливых искажений правды, которые не произвели на старожилов никакого впечатления, но ошеломили новичков.

— Статистика показывает, что действия Правительства Индокитая привели к снижению рождаемости… Некоторые районы Северного Вьетнама систематически морили голодом, чтобы население можно было перевозить как рабочую силу для укрупнения рабских лагерей на больших плантациях в Кохинхине. Жён разлучали с мужьями, чтобы увеличить их производительность. Чтобы ограничить поставку риса на Север уничтожили тысячи женщин, детей и стариков. Известно, что кули никогда не возвращались с плантаций…

Клан старожилов был хорошо организован — в первом ряду два офицера, которые были коммунистами или считали себя таковыми, затем главные активисты ветеранских групп лагеря, кивали в знак одобрения, делали заметки, а позади них — «болото», где болтали вполголоса, время от времени аплодировали и без конца обсуждали, что собираются делать со своим четырёхлетним жалованием, которое автоматически накапливалось на их банковских счетах. Ибо все эти оборванные офицеры были миллионерами и продолжали мечтать, хотя и без большой надежды, о машинах, которые купят, и о колоссальных обедах, которыми будут объедаться в больших трёхзвёздочных ресторанах.

Капитан Вердье наклонился к соседу:

— Один новичок сказал мне, что «Лаперуз» уже не тот, что прежде, и главный на поле ресторанов теперь «Тур д'Аржан». А я собирался сводить туда жену. Очень досадно.

— А что думаешь насчёт ведетты, новой ведетты[48]? — спросил его товарищ. — Кажется довольно дрянной и, наверное, жрёт бензин.

— Я буду баловать себя вином, — сказал Пестагас со своим бордоским акцентом, — одним вином, учитывая, что я не пил его уже четыре года. У меня над кроватью будет висеть бочка с трубкой, и когда я больше не смогу глотать через рот, я засуну её в ноздрю, а потом, будь я проклят, если не вставлю её как клизму!

Наступила полная тишина, когда лейтенант Милле приступил к самой интересной части: самокритике.

— Товарищи, — заявил он, — лучшая иллюстрация ужасов колониализма в Индокитае — это я сам. Во время своей первой командировки, с 1947 по 1949 год, я удерживал пост Миньтхань в дельте Меконга. Со своим взводом наёмников, которые ненавидели рабочих и народ, поскольку все были выходцами из богатых районов Булонь-Бийанкур и Ла-Виллет, я вёл праздную жизнь, а поскольку праздность порождает порок, все мы были порочны.

— Но Булонь не богатый район! — запротестовал Пиньер.

— Охолони, — ответил Марендель, пихнув его локтем. — Теперь Голос убеждён, что Нейи и Сезьем[49] — это трущобы, где рабочие погрязли в нищете, и что Ла-Виллет находится по соседству с Елисейскими полями.

— Да, товарищи, мы угнетали вьетнамский народ и заставляли утолять наше чревоугодие утками, курами и бычками буйволов, которые были так им нужны для обработки рисовых полей. Но в своих злодеяниях мы пошли ещё дальше. Мы, чтобы оскорбить стыдливость вьетнамского народа, мылись совершенно голыми прямо посреди деревни, заставляя наших наложниц, добродетельных молодых женщин, которых презрительно называли конгай, обливать нас водой.

— Он делает прогресс, — восхищённо воскликнул Орсини.

— Тц… тц… — Леруа покачал головой. — Феврие был намного лучше.

— Однажды ночью, — продолжал Милле, — подразделение Народной армии Вьетнама, стремясь отомстить за угнетённых Миньтханя, атаковало наш пост, который наверняка пал бы, не помоги нам с воздуха американские империалисты. Это было ужасно: бомбы уничтожили этих доблестных патриотов, а огонь прокатился по хижинам.

Я так заблуждался, что хотел отомстить патриотически настроенному населению за помощь Народной армии. Прибыл батальон парашютистов, чтобы очистить местность, и я сам сказал им, каких людей казнить. Они действовали со своей обычной жестокостью, и я бы предпочел не рассказывать вам обо всех зверствах, которые они совершили.

Потребовалось четыре года перевоспитания, четыре года этой политики снисхождения, которая стала ответом Республики Вьетнам на наше империалистическое варварство, чтобы открыть мне глаза и наполнить мою душу раскаянием.

Я прошу прощения у вьетнамского народа и солдат Народной армии и заявляю, что остальная часть моей жизни будет посвящена борьбе за мир и братство народов.

Раздался взрыв аплодисментов. Новички были в полной растерянности.

— Скотина, — пробормотал Пиньер, — да я ему морду набью!

— Давай, хлопай, — сказал ему Марендель, — хлопай изо всех сил. Милле в то время был в Германии и в любом случае его нога никогда не ступала на землю южного Вьетнама.

— Ублюдок, — кипел Пиньер.

Лейтенант Милле покинул платформу с выражением ликования и раскаяния на лице. Он очень надеялся выиграть курицу, которую товарищи обещали за лучшую самокритику месяца.

Поздравив лейтенанта за искренность, Голос отметил, что оценка результатов его преступлений — необходимое условие морального восстановления пленного.

Затем он объявил о выходе Буафёраса, одного из самых опасных военных преступников, захваченных в Дьен-Бьен-Фу, который сам попросил об этой возможности объясниться со своими товарищами.

Солнце светило Буафёрасу прямо в лицо, и он зажмурился, как ночная птица, которую неожиданно вытащили из дупла. Он был чудовищно немыт и покрыт коркой засохшей грязи. Голос его звучал ещё резче, чем обычно:

— Господа, — сказал он, — мои злодеяния бесконечно серьёзнее проступков товарища Милле, ибо связаны с политикой. Я родился в этой части света, и вот уже более ста лет моя семья эксплуатирует обнищавшие массы. Я выучил язык и обычаи Вьетнама, чтобы получить возможность ещё сильнее эксплуатировать народ. Я был в числе тех, кто извлёк выгоду из войны. К северу от Фон-Тхо я пытался уговорить горцев отделиться от народа Вьетнама. Я воспользовался доверчивостью этих крестьян, я развратил их деньгами, я снабдил их оружием. Заставил их сражаться против своих братьев. Но эти простые люди, просвещённые посланцем Демократической Республики, вернули себе патриотизм и классовое сознание — они вышвырнули меня вон.

Но я не желал видеть Истину, а гордость наёмника побудила меня отправиться в Дьен-Бьен-Фу, чтобы продолжить борьбу против народа и защитить эгоистичные интересы моей семьи.

Сегодня настал день, когда я начинаю видеть свет. Я раскаиваюсь, и всё, о чём прошу — позволить в будущем искупить свои грехи примерным поведением. Я не заслуживаю милосердия, — он положил распухшие от верёвок руки на маленькую бамбуковую кафедру перед собой, — которое проявили ко мне солдаты Народной армии.

Он спустился с платформы, и Голос объявил, что теперь, когда Буафёрас осознал ошибочность своего пути, он может присоединиться к товарищам.

— Серьёзный соперник Милле, — восхищённо сказал Орсини.

В награду за особенно успешное занятие комендант лагеря — мужчина с кривыми ногами японца, носивший, как в школе, звание главного инспектора, — увеличил пайки. Вдобавок к обычному шарику риса пленным выдали две ложки чёрной патоки — которая изрядно подняла настроение. Многие увидели в этой выдаче надежду на скорейшее освобождение.

* * *

Ночь наступила почти мгновенно. В центре хижины на клочке голой земли горел огонь, которому не позволяли гаснуть. Время от времени чья-нибудь рука подбрасывала несколько щепок сухого бамбука. Тогда пламя вспыхивало, и в тени виднелись лица Эсклавье и де Глатиньи. Мерлю вспомнился лагерь скаутов в горах Оверни, где он когда-то был, Пиньеру — долгие ночи на ферме в Коррезе во времена Сопротивления. А Махмуди задумался о приветливых девушках с гор Улед-Наиль с их тяжёлыми серебряными украшениями.

Лакомб крепко спал на голом полу под москитной сеткой. Москитные сетки с большой помпой выдали по одной на каждого из двоих пленных. Лакомб беспрерывно спал и порой постанывал во сне.

Буафёрас сидел у огня, увлечённый бесконечной беседой с хозяином дома — старым Тхо с морщинистым обветренным лицом. Тхо жизнерадостно смотрел в будущее, так как его сын возглавлял деревенское ополчение, состоящее из трёх человек, вооружённых одним дробовиком. Он обратил внимание ту-би на свои ноги, которые изъела и искривила «гонконгская нога» или «болезнь буйвола»[50] — казалось, он почти гордился ею.

Снаружи тихонько лепетала река, смешивая своё журчание с далёким отголоском бури. Воздух, насыщенный жарой и влагой, казался тяжёлым, как шерсть — кислород будто исчез из него, и все задыхались.

Сквозь хрюканье чёрных свиней, живших под сваями, послышались голоса, затем звук воды, капающей на плоский камень.

Под хижиной, у подножия лестницы, стоял наполненный водой чан с деревянным ковшиком ке-бат — им смывали с ног грязь прежде чем войти в дом.

На пороге появились Орсини и Леруа. Они прибыли из лагеря ветеранов и привезли с собой большую скрутку табачных листьев, перевязанную как сосиска — то ли урожай с их собственной плантации, то ли результат какого-то таинственного обмена с манями[51] из соседних предгорий.

Они присели на корточки среди других пленных, а потом достали из карманов несколько самодельных трубок и парочку писем из дома, которые шли на самокрутки.

Марендель пристроился рядом с Буафёрасом и положил руку ему на плечо.

— Они пришли поздравить тебя. В этот раз тебе всё сошло с рук. Мы очень беспокоились. Узнали от одного бо-дои, что некоторых парней, которые выполняли ту же работу, что и ты, — двух унтер-офицеров партизанской группы Колибри, лейтенанта Таба и капитана Илларена — судили народным трибуналом и казнили через несколько дней после взятия в плен.

— Илларену отрубили голову тесаком, — сказал Орсини. — Он был моим наставником в Сен-Сире.

— Если бы они узнали кто я такой и чем занимаюсь, — спокойно ответил Буафёрас, — я бы не вышел сухим из воды. Но они бы долго ждали, прежде чем устроить суд, и, возможно, передали бы меня моим старым друзьям-китайцам. Потому что я никогда не был в Фонг-Тхо, и родился не во Вьетнаме, а в Китае.

— Ты выбрал единственный путь, который мог спасти тебя… как будто ты очень хорошо знал вьетов.

— Я когда-то жил среди них — в 1945 году, — но они уже не те, что раньше. Вы жили с ними последние четыре года, может быть расскажете нам на что похож Вьетминь?

Мерль хлопнул в ладоши:

— Займите места для нового обучения, только на этот раз все будут говорить правду.

Подражая бесстрастному и самодовольному тону Голоса, он начал:

— Наши товарищи-ветераны, перевоспитанные четырьмя годами политики снисхождения, которые с наступлением ночи вновь вернулись к не покидавшей их сути мерзких колониальных наёмников, дадут теперь объективный отчёт о своих мыслях по поводу психологии и поведения этого странного, отталкивающего зверя — человека Вьетминя.

— Чтобы у нас была возможность, — вставил Эсклавье, — эксплуатировать его, разорять его посевы и трахать его девушек, если это возможно…

— Это невозможно, — печально заметил Орсини.

— Чтобы однажды одержать над ним победу, — с некоторой торжественностью заключил де Глатиньи.

— Начинай, Марендель, — сказал Леруа.

Марендель сразу же включился в игру:

— Товарищи, вопреки тому, во что вы, возможно, верите, мы больше не являемся абсолютно мерзкими колониальными наёмниками, поскольку эти отталкивающие люди заставили нас выучить определённые вещи. Пожалуй, Голос отчасти прав, когда говорит, что мы должны признать свои грехи или, скорее, свои «ошибки».

— Наши тактические ошибки? — спросил де Глатиньи.

— Нет, наши политические ошибки. В стратегии современной войны военная тактика занимает второстепенное место, в приоритете всегда будет политика.

— Давайте обсудим врага, — воскликнул Эсклавье, чувствуя досаду из-за этого вступления.

— У них враждебные намерения, как сказал бы фон Клаузевиц[52]. За семь лет боёв Вьетминь изменился и закалился. Ты прав, Буафёрас, они уже не те, что были в 1945 году. Они создали человекотип, который повторяется бесконечно и отлит по одной и той же форме. Например, каждый год в конце сезона дождей во всех дивизиях Вьетминя проводится реколлекция.

— Что это? — спросил Пиньер.

— Это любимый термин иезуитов. Ничто так не напоминает мир Вьетминя, как иезуиты. Я знаю, учился в их заведении. Реколлекция — означает затворничество, коллективное воздержание, проверка собственной совести за прошедший год.

— Продолжай.

— У вьетов она длится две недели, а в некоторых подразделениях порой расстреливают до десяти процентов личного состава, потому что те больше не соответствуют установленной модели поведения. На этом суде виновные сами себе обвинители и сами требуют наказать себя.

— И всё же, — сказал де Глатиньи, — наперекор напору нашей дерзости и удачи, наперекор нашим приступам лени и энергии, всегда существовали организация Вьетминя, упорство Вьетминя, — это муравейник, который вечно действует и вечно перестраивается.

— Это правда, — сказал Марендель. — Кули, солдат, офицер и пропагандист Вьетминя всегда работают так неустанно и целеустремлённо, что это едва ли под силу человеку. Они построили блиндажи, траншеи, подземные деревни…

Это напомнило им все операции в Дельте, весь этот ландшафт, переделанный и замаскированный человеческими термитами.

— Нам приходилось вытаскивать их из нор по одному, — сказал Эсклавье, — как улиток из раковин.

Марендель продолжал с нескрываемым восхищением:

— Днём они возделывали свои рисовые поля и воевали, ночью — организовывали комитеты, подкомитеты и ассоциации всяких старых хренов и двенадцатилетних мальцов. Они почти не спали, кормили их плохо, они всегда выглядели так, будто вот-вот протянут ноги, но у них оставалась их храбрость. Разве вас, как и меня, не поразил их внешний вид — их аскетичные лица, их лихорадочные глаза, их бесшумная, скользящая походка? В своей чересчур большой одежде в китайском стиле они походили на призраков…

— Я «провентилировал» это всё с парнем из триста четвёртой дивизии, который довольно хорошо говорил по-французски, — сказал Орсини. — Он рассказал мне кое-что о своей жизни. «Мы двигались только ночью, — сказал он мне, — гуськом и в полной тишине. Каждый из нас обычно носил на вещмешке маленькую клетку из прозрачной бумаги, где сидел светлячок. Чтобы не заблудиться, мы просто шли за этими огоньками. Некоторые мои товарищи использовали одного и того же светлячка последние три ночи подряд. Чтобы не попасть в окружение, мы часто делали переходы по двадцать пять ночей подряд и всё, что у нас было из еды — шарик риса, чуток зелени и, порой, немножко сушёной рыбы. Под конец я стал ощущать себя машиной, которая двигалась, останавливалась, снова запускалась сама по себе, а я сам был где-то не в ней, наполовину грезил, наполовину спал…»

— Мы все смогли посмотреть, как работают вьеты, — продолжил де Глатиньи. — На всех дорогах и тропах, где проезжали их конвои, они оборудовали укреплённые убежища под густой зеленью джунглей. Едва слышался гул самолёта — и грузовики, и люди исчезали в считанные минуты, оставалась только пустая тропа. Это всё, что во время каждого вылета видели наши лётчики — пустые тропы. Только подумайте, сколько работы! И она была проделана на сотни, на тысячи миль одними только кули, у которых не было ничего, кроме кирки, лопаты и тесака, и которые могли работать только ночью. А мы тем временем бездельничали в борделях и опиумных притонах…

— Эти кули нас поимели, — сказал Буафёрас, — именно с помощью этой огромной орды, что копошится в слоновьей траве с корзинами за плечами. Они покидали Дельту с сорока килограммами риса, подвешенного на коромыслах. Им нужно было пройти пятьсот километров по извилистым тропам Тонкина, чтобы доставить бо-дои пять кило риса. По дороге им самим приходилось кормиться, а ещё оставлять себе несколько кило на обратный путь. Наши самолёты не могли видеть эти тысячи и тысячи кули, что рысью бежали по тропам… Но их подстёгивал не только террор.

— И пропаганда тоже?

— Даже этого недостаточно. Пропаганда не работает и не даёт таких хороших результатов, если не затрагивает в человеке что-то глубинное, что-то настоящее.

— Например, нарушает его уединение, — торжественно объяснил Эсклавье.

— С тех пор, как вьеты жили в уединении, прошло много времени, — сказал Марендель. — Вьеты напоминают мне школьных зубрил, тех книжных червей, которые, благодаря упорному труду и упорству, получают в конце семестра все награды. И всё же они наименее одарённые.

Мы, солдаты экспедиционного корпуса, жили довольно неплохо. У нас были машины, ожидающие нас, когда мы отправлялись на операции, у нас были наши ящики с пивом и пайки. Иногда мы чувствовали, что страдаем от жары, поэтому прилетали самолёты и сбрасывали нам лёд. Время от времени мы проводили до второго завтрака парочку блестящих рейдов, но никогда не доводили дела до конца. Тем временем серьёзные, трудолюбивые зубрилы продолжали свою кропотливую войну. Вьетминьцы были не лучшими солдатами, чем мы, особенно, если сравнить их неописуемое количество с нашими двадцатью с лишним тысячами десантников и легионеров — единственными, кто противостоял им в решительном бою. И всё равно их требовалось пятеро или десять против одного, чтобы взять верх над нами. Но потом начали войну все вьеты и начали без остановки, днём и ночью, будь то регулярные части, кули, партизаны, женщины или мальчишки… Они делали кучу ошибок, они несли вздор, но они никогда не упускали возможности учиться на своих ошибках.

В результате таких вот военных действий и термитных методов, — продолжил Марендель после короткого молчания, — вьеты стали очень въедливы и склонны к бюрократии. Они делают бесконечные заметки, составляют отчёты и хранят картотеки на всех уровнях управления, используя крошечные кусочки бумаги, потому что именно этого у них нехватка — бумаги.

— Последние четыре года, — сказал Леруа, — нам постоянно выносят мозги кан-бо или офицеры. Они до сих пор каждый раз выхватывают блокнот и карандаш, требуя сказать наши имена и почему мы приехали в Индокитай, задавая массу технических вопросов об оружии и технике. Торжественно записывают всё, что вы наплели, а потом уходят совершенно счастливые.

— Эта их мания была чрезвычайно полезна для нас, — сказал де Глатиньи, — их радиостанции постоянно работали, передавая мельчайшие детали. Каждый вечер, на всех уровнях, они давали нам полный отчёт о своих делах. Мы смогли перехватить всё это и до последнего кило знали, что именно они получили из Китая.

— Тогда какого чёрта мы провалили это дело? — грубо осведомился Эсклавье. — Мы знали всё до последнего кило риса. А как же артиллерия вьетов в Дьен-Бьен-Фу? Мы знали всё и это всё — мы ничего не сделали по этому поводу.

— Без этой информации нас могли вышвырнуть из Индокитая уже два года назад.

— Хорошо сказано, мой маленький офицерик из штаба!

Видя, что разговор принимает неприятный оборот, Орсини вмешался:

— Здесь, в лагере, вьеты снова и снова пересматривают именной список состава. Они цепляются к каждой запятой. Они такие фанатичные, что тебя просто тошнит. Тебе не позволяется говорить слово «Вьетминь», ты всегда должен поминать Демократическое правительство Вьетнама и «господинкать» самому распоследнему бо-дои, окосевшему от пропаганды. Но мы не имеем права носить наши знаки отличия. Нет никакого способа узнать, что они думают или как они живут. Ты натыкаешься на глухую стену, а весь их ответ — всё та же старая заевшая пластинка.

Начнём с того, что первые год-два мы думали, что они нам не доверяют, опасаются. Потом заметили — дело куда глубже. Им просто нечего сказать, кроме заготовленных фраз, в них нет ничего личного. Партия и армия — вот и вся их жизнь. Вне этого их вообще не существует.

— Это всё объяснимо, — сказал Буафёрас. — Многие офицеры и прочие чины последние семь лет вели подпольную войну. Они жили группами, размещёнными в отдалённых деревушках либо в горах Тханьхоа, либо в известняках Дая. У них не было ничего общего с горцами, которые презирали их как жителей Дельты. И так вышло, что им пришлось жить среди них в этом военном, непримиримом, суровом и очень сложном сообществе…

— Это абсолютная правда, — сказал Марендель. — Даже Голос, выпускник Ханоя и, по-моему, довольно блестящий, потерял оригинальность мыслей и перестал бороться со своим окружением. Всем этим парням требовалась вся сила, которая у них была, просто чтобы выжить. Им приходилось терпеть ночные переходы, смертельные бои, нехватку продовольствия. В часы досуга они превращались в машины пропаганды. Приходилось снова и снова повторять одни и те же лозунги, которые нужно было вбить в дремучие черепа ня-куэ. Они организовали всевозможные ассоциации, чтобы охватить гражданских, и следили, чтобы эти ассоциации не испарялись сразу. Приходилось инструктировать новобранцев, набирать кули, собирать деньги… У этих людей и минутки на себя не было, а их жизнь им не принадлежала, и когда нашлось время поспать пару часов, они, совершенно измотавшись, предпочли принять коммунистическую систему целиком, а не раздумывать над ней и не обсуждать.

— Похоже, они тебе очень нравятся, — ехидно заметил Эсклавье.

— Я, само собой, пытаюсь понять их. Будь я вьетнамцем, не думаю, что смог бы устоять, я бы встал на их сторону. Представьте себе жизнь молодого ополченца до того, как его вольют в форму Вьетминя, которая окончательно обезличит его. Он познаёт романтику революции. Он проскальзывает в деревни по ночам. В глубинах хижин, освещённых масляной лампой, организует собрания. Чаще всего где-то в сотне ярдов от французского поста. Может слышать, как часовые прочищают горло. Ничего о нём не известно, только кличка — таинственная, увлекательная жизнь.

— Ты слишком много читал Мальро[53], — мягко заметил Буафёрас. — Коммунизм совсем не такой.

— Но это не мешало ему говорить о Китае и СССР крестьянам, которые никогда не покидали своего клочка рисового поля. Наш ополченец-коммунист позволяет им думать, будто он только что прибыл из этих далёких стран, и они глядят на него с восхищением. Его голос становится обольстительным и неотразимым. Он использует слова, которые звучат так волшебно — мишуризм, коллективизм, — и сам от них без ума. Он ведёт жизнь полную приключений, и все девушки, поклёвывая подсолнечные семечки, смотрят на него с тоской.

«Я бы тоже был на их стороне», — подумал Мерль.

«А я, — подумал Махмуди, — возможно, скоро буду вести такую вот жизнь, но в моём случае все кань-на станут мештами[54] — Китай и СССР — Египтом и Ираком, коммунизм — исламом».

«Я знавал такое», — задумался Пиньер.

На минуту или две Марендель погрузился в молчание. Старый Тхо сплюнул и прочистил горло. Более спокойным тоном Марендель продолжил:

— И через несколько лет такой жизни бок о бок получается человек без души, совершенно бесчеловечный, но в то же время честолюбивый и невероятно наивный, как и все прочие, кто верит, будто нашёл единственную и неоспоримую Истину. Кроме того, отчасти влияет движение скаутов, поскольку Такуан Бау, отвечающий за молодежь Вьетминя, бывший глава скаутов и училищ адмирала Деку. Там прочно укоренились доктрины национальной революции, и многие ведущие вьеты прошли через эти школы. Не стоит упускать из виду доктринёрскую непримиримость. Они всё ещё на первой стадии коммунизма, на стадии революции и упёртости. У них есть вера, никак не омрачённая чувством реальности.

— Красиво он говорит, наш Марендель, — довольно сказал Орсини.

— Я думаю, что могу закончить твоё объяснение, — сказал Буафёрас. — Бывают времена, когда Вьетминь выглядит всего лишь частью китайской Коммунистической партии. Их проведение аграрных реформ, их методы, их система пропаганды, особенно в отношении женщин, их солдатская форма, их взгляд на сражения — всё это китайское. Китайские коммунистические армии Мао Цзэдуна и Чжу Дэ превратили эту тактику в настоящее искусство. И всё же, хотя влияние Китая на них сильно, оно не такое глубокое, как может показаться. Несмотря на связь с Пекином, у Коммунистической партии Вьетнама есть собственные контакты с центральной организацией в Москве. Большинство лидеров Вьетминя были воспитаны во Франции французскими коммунистами, непосредственно отвечающими перед СССР. Поэтому Вьетминь более ортодоксален, чем Коммунистическая партия Китая. Они решили применить повальный коммунизм, не пытаясь приспособить его к местному темпераменту или климату, как это сделал почти повсеместно Мао Цзэдун со своей партией.

Возможно, именно поэтому вьетминьцы избегают дискуссий и придерживаются своего катехизиса. Они, кажется, боятся, они не уверены в себе. У них нет традиций или ума китайцев. Это всегда была нация рабов.

— Вьетминь стал церемониальным и унылым, он потерял всю свою непосредственность, — продолжал Марендель. — Это случилось едва ли не на глазах. Ты почти не видишь, как они смеются, а если и смеются, обычно это рядовые, а не сержанты и офицеры. Они стремительно утратили своё достоинство юности, своё революционное рвение и пыл — вот почему они так тревожатся. И просто не выносят шуток, просто не понимают ни одной.

— А что насчёт девушек? — спросил Мерль.

— Женщины теперь считаются равными мужчинам. У них одинаковые права, следовательно, одинаковые обязанности. Они стали офицерами, пропагандистами, политиками, но потеряли свою индивидуальность.

— Вьетнамские девушки сладки, как манго, — невольно пробормотал Пиньер, вспомнив Ми-Уа.

— Романтические и даже сексуальные отношения считаются бесполезными, никчёмными и неинтересными. Вьетминь — сборище пуритан, отчасти по необходимости. Изнурительная жизнь почти не оставляет им ни свободного времени, ни сил. Вьетминец отрицает всякую религию, но ведёт себя как самый суровый квакер.

Эсклавье хихикнул:

— Хотел бы я заграбастать молоденькую вьетнамскую активистку, чтобы узнать, не мешает ли ей марксизм получать удовольствие от этого самого…

— Такое, — сказал Леруа, — настрого запрещено между ту-би и девушкой из Демократической Республики Вьетнам. В любом случае лагерная рутина глушит всякое плотское желание. Тут царит великое перемирие ширинок. Но если, несмотря ни на что, произойдёт невозможное, это значит немедленное устранение ту-би и концентрационный лагерь для девушки, другими словами, смерть для обоих.

— И как, на деле, вы применили ваши теории? — спросил Буафёрас. — Похоже, в искусственном мире Вьетминя вы удачно устроились.

— Чтобы выжить, — пояснил Марендель, — мы нашли правильный баланс. Этот баланс мы зовём «политическими небылицами» лагеря. Это одновременно философия, объединение и образ жизни. Не выражено и не признано, но всеми здесь усвоено. Так у нас есть точный подход, помогающий отыскать наилучшее решение любой повседневной проблемы.

Пора спать. Орсини и Леруа надо вернуться в свои бараки. Завтра будет месса. Идут все, даже не католики, даже те, кто не верит в Бога. Для нас это равносильно занятию политической и моральной позиции. Вот почему, Махмуди, я буду очень признателен, если ты придёшь. Видишь ли, это наша церковь против их церкви, а ты принадлежишь к нашей.

— Посмотрим.

— Ты придёшь, — сказал Мерль.

— Ладно, приду.

* * *

Де Глатиньи долго лежал без сна. Он никогда не думал, что такой разговор возможен среди молодых офицеров или что они сумели бы так ясно оценить происходящее. И этот мальчик-лейтенант Марендель, такой совершенно раскованный в мире марксизма, так запросто рассуждающий о политических небылицах лагеря, призывающий своих товарищей пойти на мессу, потому что речь шла о политической позиции… этот мальчик, более зрелый, чем они все, за исключением разве что Буафёраса, мальчик, чья сестра-жена изменяла ему в Париже с неким Пасфёро, который был журналистом…

Глава седьмая

«Запаска» лейтенанта Маренделя

В первый год плена сто двадцать офицеров-заключённых Лагеря № 1 отказывались как-то сотрудничать с Вьетминем. Они посещали сеансы обучения, но бо-дои приходилось гнать их на место сбора прикладами винтовок.

Там, на небольшой бамбуковой платформе, Голос или какой-нибудь другой политкомиссар, которому было поручено их перевоспитание, читал им лекции на заданную тему: злодеяния колониализма… эксплуатация человека капитализмом… Но никто из пленных не слушал громоздких фраз своих воспитателей, и когда Голос позднее спрашивал урок, они никогда не могли дать правильные ответы.

Столкнувшись с этим проявлением враждебности, с этим отказом сотрудничать в их перевоспитании, Голос принял некоторые меры, и ежедневный рацион пленных сократился до рисового шарика с чуточкой трав, но без капли жира или рыбной подливки.

Они продержались целый год, но тридцать из них умерли от истощения, бери-бери и недостатка витаминов. Именно тогда самый старший и высокопоставленный офицер в лагере — полковник Шартон, — отдал приказ «играть в игру», чтобы выжить.

И вот настал день, когда малыш Марендель поднялся, чтобы повторить урок. Голос возликовал и почувствовал, что его тайная рана где-то глубоко внутри начинает затягиваться.

Порции пищи были улучшены, пленным начали давать патоку, сушёную рыбу и бананы, а они подписали манифесты в пользу мира и против атомной бомбы. Они обвиняли себя во всевозможных преступлениях, почти всегда ложно, громко кричали о своей вине, а взамен имели право на некоторые лекарства.

Но Потена, который был коммунистом и не состоял больше в одной связке с товарищами по сопротивлению Вьетминю, заманили в лоно партии, чьи выражения и лексикон были уже знакомы ему.

Он походил на тех христиан, которые, долгое время пренебрегая своими обязанностями, по воле случая оказываются в церкви во время службы. Этот смуглый человечек, носивший очки в стальной оправе, был абсолютно честен по этому поводу. Однажды он подошёл к товарищам и сказал:

— Слушайте. Когда-то я был коммунистом. Я не думал, что остаюсь им по-прежнему, но снова стал полностью и без оговорок. Так что с этого момента я на стороне Вьетминя. Я хочу, чтобы вы знали это и относились ко мне соответственно. Я постараюсь не знать, что вы делаете, какие побеги планируете, но, пожалуйста, не рассказывайте мне об этом. Перестаньте доверять мне так или иначе.

С тех пор он добровольно отправлялся на самые мерзкие, самые тяжёлые работы и отказывался от всего, что могло бы улучшить его участь.

Даже Орсини и Леруа, чья неукротимость вдохновлялась стойкой и непоколебимой ненавистью к Вьетминю, сохранили уважение к нему. Но говорили с ним, как с бо-дои, глубоко раня его этим, потому что он восхищался обоими лейтенантами за их мужество, верность и чувство товарищества. Только Марендель проявил некоторое понимание, но сам Потен настороженно относился к его живому уму. Марендель был червяком в коммунистическом яблоке, мальчиком из церковного хора, который служил мессу, чтобы выпить вино для причастия.

Менара тоже обратили, но его причины были куда подозрительнее, и когда его вышвырнули из армии, хотя он утверждал, что вёл двойную игру, не нашлось никого, кто мог бы заступиться за него. Некоторые перешли к прогрессивизму либо из‑за убеждений или трусости, либо для получения дополнительных привилегий. Марендель входил в их число, но по другой причине. Неисправимый болтун, жизнерадостный паяц — он был удивительно скрытен. Это выяснилось только два года спустя, когда Марендель сбежал со всей группой неисправимых.

Был ряд неудач, которые должны были открыть Вьетминю глаза и заставить их понять, что пропаганда охватила не более полудюжины человек. Например, случай с курами.

Пленным разрешалось держать кур для собственного потребления. Орсини, с кучей непристойных намёков, просил вместо этого завести уток, но на его просьбу не обратили внимания — каждый пленный с пылом пенсионера из парижского предместья держал двух или трёх птиц. По всему лагерю разносилось кудахтанье.

Во время одной из своих лекций Голос объявил, что в знак радости от этого похвального начинания он разрешит пленным поместить всех своих кур в общий фонд, что позволит им признать превосходство коллективизации над частным предпринимательством. Итак, со следующего дня нужно было основать куриный kolkhoz.

Пленные действительно поместили своих кур в общий фонд, но несколько неожиданным образом. Той ночью они перебили всех птиц и собрались вместе, чтобы съесть их.

Однако в конце третьего года Вьетминь лицезрел странное превращение, полностью вызванное влиянием Маренделя. Где-то десяток неисправимых внезапно проявили неожиданное рвение. Они поспешили подписать каждую петицию, что осуждала войну, применение атомной бомбы и напалма. Будь у них хоть малейший шанс, они бы точно так же осудили пневматическое ружьё и лук со стрелами. Они с остервенением предавались самокритике, яростно обвиняли себя во всех преступлениях, какие только могли придумать, ещё более громогласно показывали, что раскаиваются в них, проявляли желание получить наставления в марксисткой религии и добились действительно замечательных успехов в диалектике.

Маренделю пришлось сделать всё возможное, чтобы обуздать их рвение, опасаясь, что это может показаться подозрительным.

Вьеты изрядно похожи на христиан — они с распростёртыми объятиями приветствовали этих новообращённых в последнюю минуту — и, вскоре став образцовыми борцами за мир, неофиты заняли в лагере все ответственные посты.

Не довольствуясь дневными трудами — изобретением прогрессивисткого гимна, где каждое слово имело двойное значение, — они собирались и по ночам, но всегда между собой, чтобы усовершенствовать своё образование под руководством Маренделя.

Марендель занимал место в центре круга и засыпал их вопросами:

— Леруа?

— Здесь.

— Сколько риса ты стащил сегодня?

— Три пригоршни. С ними в резерве будет сорок кило. Нам потребуется в четыре раза больше.

— Милле?

— Я достану тесак завтра. Мань хочет за него литр тёума и пару кур.

— Орсини?

— Я стащил пару брюк, из них можно сделать мешок. Это были брюки Менара, и он стал что-то подозревать. Поэтому я набросился на него и в присутствии бо-дои обвинил, что он ведёт двойную игру и никто иной как переодетый империалист.

— Не переусердствуй.

— Мне, — сказал Менсан, — удалось избавить одного бо-дои от зажигалки.

— Ты подготовил свою самокритику?

— Я просто не могу придумать больше преступлений, в которых можно было бы себя обвинить.

— Используй воображение — ты должен заменить Потена в должности ответственного за склад до начала сезона дождей. Я работал над Метеором последние две недели, но главный инспектор настороже. Отныне мы будем работать в четырёх командах по три человека — каждая команда построит собственный плот. Тесак будем брать по очереди.

— У меня есть карта, — сказал Жюв, — ну или скорее прорись на клочке бумажки. Они позволили мне взглянуть на брошюрку о зверствах французов, и там была карта Тонкина. Я сделал копию.

— И что?

— Ты понимаешь, умник, во что мы ввязываемся? Больше четырёхсот километров привязанные к бамбуковым плотам — сначала река у лагеря в полном разливе, потом Сонг-Гам с её водопадами и порогами возле Тхосона. Этого хватит, чтобы утопить нас двадцать раз. Мы увидим Светлую реку в Бинька, где вьеты разместились на всех островках. Это сто к одному, тысяча к одному, что всё пройдёт благополучно.

— Ты знаешь способ получше? Можешь представить как мы босиком маршируем по джунглям?

— Нет.

— Ну так что? Ты хочешь умереть здесь, до конца исполняя марксисткие обезьяньи трюки? Тем более, что ты не слишком-то способен к этому.

Орсини с жаром вмешался:

— Мы договорились раз и навсегда. Патрон тут — Марендель, и мы придерживаемся его плана.

— Эта война когда-нибудь обязательно закончится, — запротестовал Жюв.

— Ты сам этому не веришь. Неужели ты думаешь, что Франция сдаст назад из-за этих маленьких ублюдков? Если мы будем сидеть здесь, всё, что нам остаётся — стать предателями как Менар или, ещё лучше, коммуняками как Потен. Я предпочитаю сдохнуть.

В следующем месяце Менсан сменил Потена на посту ответственного за склад. Коммунист, убедительно доказавший свою честность, не протестовал, хотя Марендель донёс на него коменданту лагеря за кражу риса для себя и своих друзей. Леруа счёл нужным извиниться:

— Понимаешь…

— Думаю, понимаю, — коротко ответил Потен.

Он, сгорбившись, ушёл. Он бы всё отдал, чтобы стать одним из них, чтобы разделить с ними ту новую силу, которую они внезапно обрели, готовясь к побегу, и благодаря которой стали хозяевами лагеря.

Так возникла политическая фикция лагеря. Вьетминь знал только ревностных или упрямых пленных, которые либо неуверенными шагами продвигались по пути перевоспитания или, наоборот, стремительно прорывались вперёд. Но в тени уже су-ществовало своего рода тайное коллективное правительство, что расписывало роли, которые каждый человек должен был играть в гигантском фарсе, подготовленном для Голоса и лагерной охраны.

Изначально это состояние ума было бессознательным и невыраженным. Именно Марендель и его группа, готовя свой побег, придали ему сплочённую и конкретную форму. Когда их поймали, политическая фикция стала всеобщей. С хитроумной и терпеливой настойчивостью заключённых офицерам Лагеря № 1 удавалось придать двойной смысл каждому жесту и каждому слову, каждый миг высмеивать свою охрану, их идеи и убеждения и всё время их обманывать, сохраняя при этом крайне серьёзный вид.

Снова открыв для себя смех, пленные ухитрились приотворить таинственные врата того кафкианского ада, в который были погружены. Само собой, они оставались пленниками, но та их часть, которую вьетминьцы так стремились поработить, всё, что не было чисто физическим, вырвалось на свободу, и на этот раз смех был эффективнее бамбуковых плотов.

Ибо попытка побега закончилась полным провалом.

Зарядили дожди. Уровень реки больше не понижался в промежутке между бурями, и её мутные воды пенились от коряг. Четыре плота были готовы и, утяжелённые камнями, лежали на дне реки. Они были грубо связаны из бамбуковых палок, скреплённых лианами, которые уже начали гнить в воде. На самом деле эти плоты представляли собой всего лишь толстые брёвна длиной от пятнадцати до двадцати футов, на которых офицеры планировали сидеть верхом, как на лошадях. Доски протыкали плоты с обоих концов, чтобы те не перевернулись в воде. Для управления они соорудили несколько неуклюжих вёсел. Опробованные несколько раз плоты почти полностью погружались в воду, так что им приходилось нести продовольствие на шее. Каждая команда была оснащена двадцатью килограммами риса и консервной жестянкой, полной соли, но этой еды было далеко не достаточно.

С карты Жюва сделали четыре копии. Каждый пленный предоставил всю возможную информацию о местности, которую необходимо было пересечь, и эта информация была занесена на карты.

— Самоубийственная затея, — настаивал Жюв.

* * *

— Сегодня вечером или никогда, — объявил Марендель однажды утром. — Завтра организуют общий обыск, поэтому нам придётся убраться раньше. Этот сучий сын главный инспектор глаз с нас не сводит. Он что-то хитрит, эта крыса. Грязный ня-куэ глухой ко всякой диалектике.

Они отправились на обучение, которое проходило каждый вечер в пять часов. Ежедневная гроза разразилась после ужина около семи часов. Ливень заглушил все прочие звуки и отрезал хижины друг от друга. Это время они выбрали для побега.

Ранее Марендель передал Трезелю, «кюре», письмо, адресованное Голосу, с наказом оставить его снаружи лагерного кабинета, но не раньше следующего утра.

— Что всё это значит? — спросил осмотрительный бретонец, который никогда не понимал сложный характер Маренделя.

— Не задавай слишком много вопросов. Я собираюсь сбежать отсюда… Но принимаю некоторые меры предосторожности. Другими словами, пристёгиваю «запаску»[55].

Письмо было написано карандашом на бамбуковой бумаге, и иезуиты из монастыря-интерната Святого Франциска Сальского в Эвре, где воспитывался Марендель, гордились бы своим учеником.

Демократическая Республика Вьетнам

Лагерь № 1

Месье,

Когда вы прочтёте эти строки, я покину Лагерь № 1 в надежде добраться до Ханоя или Франции. Полагаю, что вы будете разочарованы и подумаете, что я вернулся к своим прежним ошибкам. Я хочу оправдаться в ваших глазах, потому что мне нужна ваша моральная поддержка, если я хочу продолжать борьбу за мир во всём мире. За тридцать месяцев, которые я провёл в вашем лагере, вы заставили меня понять не только то, в чём заключается мой долг, но и то, что звание борца за мир должно быть заслужено. Теперь я чувствую себя полностью подготовленным и уверенным в своей задаче. Мне не терпится принять участие в кампании, которую вы ведёте по всему миру, чтобы стереть последние следы этого себялюбивого прогнившего общества, которое проклято навечно.

Эту кампанию я должен вести в своей стране, среди своего народа и своего класса. Если бы вы освободили меня, это показалось бы подозрительным многим моим товарищам и моему собственному правительству. Однако, сбежав, я смогу действовать совершенно свободно. Если бы было иначе, стал бы я писать вам сейчас?

Два моих товарища, Орсини и Леруа, также разделяют мои взгляды.

Я убеждён, что однажды мы встретимся снова и бок о бок, братски объединившись, будем работать вместе в Париже, центре нашей общей культуры, чтобы создать тот мир надежды и мира, ради которого вы жертвуете своей жизнью и не только.

Позвольте поблагодарить вас, месье, за то, что вы сделали из меня нового человека. Благодаря вашим наставлениям и вашему примеру я, в свою очередь, смогу преодолевать и побеждать.

Ив Марендель

Борец за Мир

Группами по трое они пробрались к реке через подлесок, достали рис из тайника и распределили приготовленные свёртки. Несколько человек нырнули и вытащили плоты. Река бушевала и затопляла джунгли.

— Увидимся в Париже, — сказал Орсини.

— Или в аду, — сказал Жюв.

Они оседлали свои плоты и с большим трудом выбрались на середину реки. Течение уносило их вниз одного за другим.

Внезапно дождь прекратился. Темнота побледнела, как чернила, разбавленные водой, и на небе появилась вечерняя звезда. Они промокли до нитки и начали дрожать от холода.

— У тебя есть жена? — спросил Марендель у Орсини.

— Нет, но собираюсь найти, да не одну, а целую кучу.

— А как насчёт тебя, Леруа?

— Старая подружка в Безье.

— Мою жену зовут Жанин, — торжественно заявил Марендель. — Она очень молода, очень красива, и ей пришлось долго ждать.

В первую ночь они преодолели шестьдесят километров, но один из плотов, где был капитан Жюв, перевернулся. Троим мужчинам удалось доплыть до берега, но на рассвете они наткнулись на патруль Вьетминя. Они бросились бежать, и бо-дои открыли огонь. Один пленный был убит, другой ранен, а Жюв сдался. Вьеты прикончили раненого и заставили Жюва опуститься на колени на илистый берег. Капрал, возглавлявший патруль, всадил ему пулю в голову и опрокинул тело ногой в стремнину, которая быстро унесла его.

На порогах Сонг-Гам второй плот разбился о скалу. Лианы, удерживающие бамбук вместе, лопнули. Двое пленных утонули, а третий, лейтенант Милле, был спасён рыбаками и передан Вьетминю. Местный командир, дожидаясь указаний на счёт пленного, привязал его голым к муравейнику, чтобы наказать. Всю ночь напролёт Милле умолял прикончить его. На следующее утро его отвезли обратно в лагерь, где народный трибунал приговорил его к девяти месяцам одиночного заключения за предательство доверия вьетнамского народа.

Третий плот несколько раз перевернулся. Рис упал в воду. Умирая от голода, трое пленных сдались коммунистам. Их привезли обратно в лагерь, судили и приговорили к шести месяцам одиночного заключения.

Камеры были скорее бамбуковыми клетками с открывающимся верхом. Они были слишком малы, чтобы заключённый мог двигаться. Раз в день бо-дои приносил ему крошечное количество еды, а всё остальное время он томился и гнил во влажной жаре и одиночестве, преследуемый воспоминаниями.

Три лейтенанта на четвёртом плоту продержались две недели. Они забыли, сколько раз их судно переворачивалось вверх тормашками. Поедаемые заживо москитами, вынужденные питаться сырым рисом, дрожащие от холода и лихорадки, с судорогами и болью в конечностях, они частенько доходили до предела человеческой выносливости. Но каждый раз, в последний момент, цеплялись за жизнь — Орсини и Леруа благодаря ненависти, а Марендель благодаря любви.

Позже Орсини и Леруа были изумлены, осознав, что в этой жалкой и достойной восхищения попытке они всё-таки смогли, после трёх лет плена, собрать достаточно сил и мужества для совершения одного из тех невозможных подвигов, которые придают человеку его величие, и что в то же время они освободились от своей ненависти.

Любовь Маренделя к Жанин, напротив, набрала новую силу, потому что теперь он отождествлял жену со всем, что было в нём лучшего: его выносливостью, его мужеством, его отказом сдаться и умереть.

Утром пятнадцатого дня, плывя вниз по Светлой реке, они увидели пост Дуонгтхо, его квадратную зубчатую башню и передний двор из земли и досок.

— Мы сделали это, мы на территории, которую контролирует Франция, — сказал Леруа, который когда-то находился в тамошнем гарнизоне шесть месяцев.

— Это Дуонгтхо, — сказал Марендель. — Мы спустились гораздо ниже, чем думали. Ещё три дня, и мы должны были добраться до Ханоя. Нам просто нужно будет спрыгнуть с плота, чтобы отправиться прямо в «Нормандию» выпить. Это одна из тех счастливых случайностей, о которых вы читали в газетах.

Они наскребли достаточно сил, чтобы высадиться на берег, но пришлось больше получаса лежать, растянувшись в траве, прежде чем они смогли пошевелить сведёнными судорогой руками и ногами.

— Где французский флаг, — спросил Марендель с внезапной тревогой.

В сером свете, под свинцовым небом, он не мог разглядеть ничего реющего над башней.

— Они ещё не подняли флаг, — сказал Орсини. — Пост держат колониальные войска, ты их знаешь, они себя не утруждают. Тут, неподалёку от Ханоя, всё спокойно и вьетов нет.

— Пошли, — сказал Леруа. — Позади есть тропинка, ведущая к посту. Нам лучше держаться её, они могли заложить парочку мин.

Дуонгтхо только что эвакуировали, и троих пленных у входа на пост встретили несколько бо-дои. Их было с десяток, они рылись в хламе, оставленном французами, переворачивая штыками пустые банки, деревянные и картонные ящики.

У офицеров не хватило сил бежать. Они просто привалились к стенам переднего двора и крепко заснули. Слишком велика была их усталость для злости и разочарования.

Через некоторое время, когда солнце начало опускаться за реку, пришёл офицер и разбудил их. Он записал их имена и звание и не слишком жестоко связал друг с другом.

Утром их освободили от оков. Ночью пришёл приказ хорошо с ними обращаться. Им дали тот же паёк, что и солдатам, разрешили отдохнуть, а на следующий день отправили под конвоем обратно в Лагерь № 1.

Они шли не торопясь три недели — вскоре у них завязались приятельские отношения с вьетами, которые, казалось, не спешили возвращаться в лагерь. Они закрывали глаза на воровство ту-би и делились с ними своими припасами.

Пленные прибыли в Лагерь № 1 после наступления темноты и были незамедлительно заперты в камерах. На следующее утро послали за Маренделем. Голос хотел поговорить с ним, прежде чем принимать дисциплинарные меры.

Несмотря на свой цинизм, с беседы Марендель ушёл несколько пристыженным. Голос со своей изящной золотой маской лица мягко отчитал его, как мог бы отчитать своего любимого малыша вожатый скаутов. Он говорил с обезоруживающей наивностью:

— Почему вы не зашли ко мне, прежде чем пытаться сбежать, Марендель? Я должен был вас отговаривать. Вы не поняли смысла нашего обучения. Прежде чем что-либо предпринимать, вы должны сначала обратиться к своему руководителю, поскольку то, что может показаться вам удачным решением, на самом деле может оказать неблагоприятное влияние на Партию Мира. Более того, вы подали своим товарищам дурной пример, хотя и действовали из лучших побуждений.

Поэтому я попрошу вас и двух ваших товарищей провести тщательную самокритику, и думаю, что тогда я смогу занять снисходительную позицию. Вам ещё многому предстоит научи-ться, Марендель, но искренность ваших чувств всегда оставляла мне надежду.

Три лейтенанта устроили себе самокритику. Несмотря на это, Орсини и Леруа на неделю заключили в клетках, прежде чем помиловать, в то время как Марендель через несколько дней был восстановлен в должности лидера группы.

Долгое время все в лагере только и говорили, что об этом исключительном акте милосердия, который нельзя было полностью объяснить письмом Маренделя. Было даже высказано предположение, что Голос таил противоестественную страсть к лейтенанту, а Менар намекнул, что Марендель донёс на своих товарищей. Это предположение было нелепым и безосновательным, но тем не менее получило определённое доверие.

Узнав об этой авантюре, Буафёрас спросил Маренделя, что побудило Голоса поступить так, как он поступил.

Марендель привёл несколько причин: прежде всего наивность бойскаута. Во-вторых, невероятное тщеславие интеллектуала-коммуниста, убеждённого в том, что он обладает единственной и неповторимой Истиной. Наконец, определённое ностальгическое дружелюбие по отношению к западным людям, среди которых он вырос и чью культуру усвоил.

Марендель ничего не знал ни о молодёжных лагерях капитана первого ранга Дюкоруа, ни о мальчике с крепкими икрами и коротко остриженными волосами, который был Принцем одного из этих лагерей.

* * *

Всю неделю Лакомб оставался безжизненной массой, кормить которую приходилось товарищам. Он больше не проявлял интереса к жизни и отказывался встать со своей койки, чтобы спуститься к реке и помыться.

Лакомб начал тихо бредить. Ему представлялось, что он живёт в огромной бакалейной лавке, заполненной жестяными банками всех форм и размеров, бочками с маслом, мешками с рисом и мукой, коробками с печеньем, макаронами и сахаром.

Он снова и снова перебирал свои запасы, потому что их продолжали воровать. Иногда это был де Глатиньи или Буафёрас, порой Эсклавье, Мерль или Пиньер.

Голос мягко указал, что его счета не сходятся. Тогда он начинал всё сначала:

Три тысячи банок гороха, две тысячи стручковой фасоли, двести окороков с косточкой, десять бочек масла… Не хватало бочки масла.

Подошёл Эсклавье и, облокотившись на ящик, глупо хихикнул.

Потом всё поплыло у него перед глазами. Послали за врачом, но тот лишь пожал плечами. Он ничего не мог поделать. Не было никакого физического недуга, который можно было диагностировать, но что-то пошло не так. Врач посоветовал воспользоваться услугами священника.

Однажды утром Лакомб перестал считать свои банки. Его похоронили на небольшой поляне на склоне горы над Лагерем № 1. Несколько недель могилу отмечал бамбуковый крест, а затем её поглотили джунгли.

В лагере ещё несколько офицеров испустили дух подобным образом — в основном те, кто проявил во время марша наибольшую выносливость, а затем с облегчением перевели дух, когда упали на свои койки в Лагере № 1.

У Эсклавье и де Глатиньи была одна москитная сетка на двоих, и они делили одно и то же одеяло, которое расстилали на бамбуковых рейках пола. Однажды ночью Эсклавье, который обычно спал как убитый, крутился и ворочался в лихорадке. После вечернего ливня температура резко упала — его начало знобить. Де Глатиньи завернул Эсклавье в одеяло со всей нежностью и приязнью, которую теперь испытывал к этому несгибаемому кондотьеру.

Побудка прозвучала незадолго до рассвета. Вьет колотил по большому куску бамбука, свисающему с ветки, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, по мере того как звук постепенно затихал. Это был великий ритм Азии, ритм праздников и пагод, похорон и рождений, охоты и войны. От далёких монастырей Тибета до ярко-красного Пекина, от узких долин тайских деревень до кампонгов[56] Малайи вся жизнь подчинялась звону гонга и деревянной погремушке.

Пленные собирались группами у своих хижин, чтобы начерпать «утреннего супчика» — скудную порцию риса, сваренного в слегка подсоленной воде. Стоя в свежем бодрящем свете утра, они проглатывали рис, а потом отправлялись на плац для ежедневного наряда на работу.

— Может принести тебе супу? — спросил де Глатиньи, которого беспокоила неподвижность товарища.

Эсклавье скорчился под одеялом, обливаясь потом. Он слабо пробормотал:

— Нет, можешь взять мою долю себе.

Это выглядело серьёзно. Никто не позволял себе пропустить приём пищи. Отказ от риса был первым признаком капитуляции, которая за пару дней привела Лакомба на маленькую полянку, скрытую в джунглях.

— Не выдумывай, ты будешь жрать, как все остальные.

Де Глатиньи снял с перегородки два деревянных ковша, что висели над их спальным местом, и несколько секунд подержал их над огнём в очаге, чтобы простерилизовать. В дополнение к насекомым и москитам, по хижинам всю ночь рыскали крысы в поисках хоть малюсенького зёрнышка риса. Изголодавшиеся и облезлые, они были носителями смертельного микроба спирохеты — у людей этот микроб вызывал сильнейшую горячку, которая заживо превращала тело в мумию. Во французских больницах разработали строгое и дорогостоящее лечение, и только оно могло спасти больных. Внутривенные инъекции сыворотки во все четыре конечности поддерживали пациентам жизнь и позволяли им протянуть десять дней, необходимых для развития и смерти спирохеты.

В Лагере № 1 такое лечение было недоступно, и дезинфекция огнём стала единственным видом профилактики этой болезни, которая почти всегда оказывалась смертельной.

Держа в одной руке наполненный рисом кай-бат[57], де Глатиньи опустился на колени рядом со своим товарищем, а другой — поднял ему голову:

— Давай, ешь.

Эсклавье открыл воспалённые, налитые кровью глаза.

— Я не могу глотать.

— Ешь, говорю.

— Дай чего-нибудь попить.

— Сначала проглоти это, а потом я сделаю немножко чаю. Прямо сейчас пить нечего.

В «стране убивающей воды» приходилось сначала кипятить жидкость, а потом они добавляли туда несколько листочков дикого чая, гуавы или померанца.

Несмотря на сопротивление товарища, де Глатиньи заставил его проглотить «утренний супчик». Эсклавье в изнеможении откинулся назад — и его несколько раз сильно стошнило.

Остальные, сложив одеяла и сетки и подготовившись к утреннему наряду, спустились по лестнице и вышли на плац.

— Марендель, — окликнул де Глатиньи, — Эсклавье болен. Скажи Голосу, что я остаюсь присмотреть за ним.

Он почистил испачканное одеяло, обмыл лицо и грудь капитана холодной водой, а затем вскипятил немного чая.

Эсклавье теперь стало как будто немного легче — в лице проглядывала невероятная усталость, и за одну ночь оно приобрело полупрозрачную серовато-бурую окраску «ветеранов Каобанга». Лихорадка, казалось, спала. Ему удалось проглотить две большие чашки чая.

— Теперь мне лучше, можешь идти, если хочешь.

Эсклавье, казалось, стыдился того, что возложил на товарища обязанности санитара. Он знал, как охоч де Глатиньи до утреннего наряда — пятнадцатикилометровой пешей прогулки туда и обратно, чтобы забрать рис со склада. Он называл это «физической культурой» и утверждал, что она поддерживает его в форме.

Но де Глатиньи отказался оставить его:

— Я не выйду сегодня утром, мне дежурить в бараке. Я собираюсь прибраться, натаскать воды и дров. Прошлой ночью у тебя был маленький приступ малярии.

— Приступы у меня сильные, но короткие, я буду на ногах к завтрашнему дню.

Позже пришёл капитан Эврар, который в тот день был дежурным врачом, и посмотрел Эсклавье. Он помял ему живот, осмотрел горло, пощупал пульс.

— У меня малярия, — почти сердито настаивал Эсклавье.

Де Глатиньи последовал за Эвраром наружу и, когда они отошли от хижины подальше, расспросил его:

— Что с ним случилось?

— Лихорадка, — сказал Эврар, — больше не могу сказать, не имея возможности сделать анализ. Я запишу его на режим[58], но не знаю, примет ли его Счастливчик. У вашей команды довольно плохая репутация, знаете ли.

«Счастливчик» — высокомерный маленький вьетнамец, который едва скрывал свою ненависть к белым, носил помпезный титул Лагерного Врача. Он был чем-то вроде санитара в Зядиньском госпитале, прежде чем присоединился к Вьетминю два года назад. Каждое утро он заседал под этим титулом на медосмотре в лазарете, куда пациенты должны были лично приходить и докладывать о своём состоянии.

Из шестнадцати пленных-медиков он выбрал двух помощников, которым, по крайней мере, предоставил звание санитара. Его помощники осматривали пациентов, чего сам он сделать не мог, ставили диагноз и назначали лечение, которое записывали в тетрадь. В итоге всё передавалось Счастливчику, который, даже не видя своих пациентов, принимал окончательное решение в соответствии со стандартами, не имевшими никакого отношения к медицине.

Рядом с именем Эсклавье стояла пометка: «малярия, две таблетки нивакина, трёхдневный режим».

Счастливчик скривил маленькое обезьянье личико. Эсклавье и его команда проходили под обозначением Л. З. (лукавые змии). Он зачеркнул «малярия» и написал: «лихорадка, освобождён от дежурства на сорок восемь часов», что означало, что для него получат только полпорции риса.

— К счастью, эта тупая макака не знает Мольера, — размышлял Эврар, — иначе он пустил бы всем больным кровь, чтобы убить их побыстрее.

Температура у Эсклавье росла четыре дня. Он, не шевелясь, лежал под одеялами, которые навалили на него товарищи. Де Глатиньи, не отходя ни на шаг, уговорил его пить немного кипяченой воды каждые два часа. Эсклавье сильно тошнило, а по ночам он бредил.

Однажды вечером старик Тхо, прежде чем закурить трубку, подошёл и присел на корточки возле его головы. Он поглядел на белки глаз, приподняв веко коричневым пальцем цвета грязи на рисовом поле, и оттянул губы, чтобы осмотреть десны. Затем откашлялся и метко выпустил сквозь щель в настиле длинную струю слюны. А потом присоединился к Буафёрасу у очага.

— Тет! — сказал старик, вынимая трубку. — Ту-би тет.

Буафёрас с некоторым сомнением расспросил его на том же языке, но старик только покачал головой и повторил: «Тет».

На вьетнамском тет означало «смерть». Старик больше ничего не сказал, у него не было времени тратить жесты и слова на человека, которого он уже считал тет.

Эврар являлся раз пять, каждый раз приводя с собой другого врача. Они обсудили этот случай у постели пациента, кожа которого, натянутая на истощённое тело, приобрела красновато-жёлтый цвет. Де Глатиньи или Марендель уходили вместе с ними, чтобы выслушать их вердикт.

— Ему следует лечь в госпиталь, — заявил Эврар однажды утром, — ещё неделю он не протянет. Но Счастливчик не желает слышать об этом. Вчера его отметка в книге была: «дизентерия, диета». С таким же успехом он мог бы написать «оспа, аспирин»… Если бы оспа была болезнью, разрешённой в пуританской демократической республике. С удовольствием бы придушил этого мерзкого маленького политикана, который имеет наглость присваивать себе звание врача, но даже не может сделать укол!

Марендель убедил Потена и врача пойти с ним, чтобы поговорить об этом с Голосом. Его диалектика, подкреплённая медицинскими аргументами Эврара и политическими гарантиями Потена, в конце концов убедила политкомиссара согласиться на перевод Эсклавье в госпиталь.

Госпиталь находился в двух днях пути, и больного пришлось нести туда на носилках. Всей команде разрешили присоединиться к трудовому батальону, который отправился за солью. Леруа и Орсини вызвались пойти с ними.

Махмуди был совсем изнурён, но всё-таки решил сопровождать их.

Буафёрас верил диагнозу старого Тхо. Эсклавье был тет — для него ничего нельзя было сделать. Но он предпочёл помалкивать об этом. Эсклавье в конечном итоге понесут его товарищи: он примет их пот и усилия в знак почестей, как воин-дикарь.

И такое не могло не нравиться этому странному капитану.

Глава восьмая

Диа Великолепный

Госпиталь Тху-Ват располагался среди лесистых холмов, пересечённых широкими возделанными участками возле Светлой реки, чьи красноватые воды являли собой бурлящую массу древесных стволов, плавника, падали и пучков травы. Это был самый большой и самый лучший госпиталь Народной армии — тридцать аннамитских хижин, построенных прямо на земле и разбросанных по лесу. Их соединяли утоптанные тропинки, затенённые огромными деревьями: сау с красной древесиной, твёрдыми как железо лимами, хлопковыми деревьями с толстыми белыми стволами и огромными банглангами, из которых делали пирóги.

Переплетение лиан окутывало госпиталь природной маскировочной сеткой, непроницаемой для наблюдения с воздуха.

Он был совсем не заметен с прямой белой полосы дороги между Бак-Нянгом и Тьем-Хоа, которая граничила с ним на востоке, и только несколько часовых стояли на концах тропинок, скрытых густыми зарослями бамбука.

Группа пленных, что несли Эсклавье, добралась до госпиталя поздно вечером. Эсклавье был ещё жив, но бредил. Его товарищи совершенно измучились. Они всю дорогу спешили, а теперь стояли на дрожащих ногах, пока вьет-санитар, пытаясь марлевой маской на лице произвести на них впечатление патрона, с отвращением смотрел на больного, которого уложили к его ногам.

— Тет, — сказал он. — Можете с таким же успехом забрать его обратно.

— Он не больше тет, чем ты.

Появился одетый только в шорты Диа с мускулистым чёрным торсом, тонкой талией, ногами бегуна и мощным басом, гремящим, как барабан.

— От чего его лечили? — спросил он Маренделя, склонившись над Эсклавье.

— Малярия.

— У него спирохетоз[59]. Мои дорогие коллеги не знают, как пользоваться своими глазами, им нужны лаборатории и анализы, рентген и аккуратно маркированные пузырьки с лекарствами. Но раз уж ничего этого нет, они просто в отчаянии разводят руками. Они перестали быть врачами в полном смысле слова. Настоящие врачи должны быть будто волшебники, владеющие секретами жизни и смерти, растений, ядов и пола… У меня, Диа, есть парочка секретов… даже для лечения спирохетоза.

— Что вы используете? — спросил де Глатиньи.

— Бром, — невозмутимо ответил Диа, пожимая могучими плечами. — Это была потрясающая идея. Больше под рукой ничего не было, поэтому я подумал о броме. Будь у меня аспирин, подумал бы об аспирине… Но прежде всего я верю, что даю вкус к жизни тем, кто уже больше не хочет жить. У моих дорогих коллег есть для этого название: психосоматика. Они дают высокопарные названия всему, чего не понимают. Отнесите больного вон в ту хижину.

И капитан медицинской службы Диа исчез в кань-на[60] позади носилок.

— Он чуточку поехавший, правда? — спросил Мерль у Маренделя.

— Большинство из нас жизнью обязаны его секретам. Он знает некоторые травы, но прежде всего помогает его любовь к человечеству, ко всем людям, а ещё сила и жизнь, которые ощущаются вокруг него. Он присматривает за Лескюром… возможно, он сможет спасти Эсклавье.

— Он даже вьетов смог впечатлить, — сказал Орсини.

— Разве они не пытались обработать его политически? — спросил Буафёрас.

— Диа не такой, как мы, — сказал Марендель, — ранимые и неустойчивые, неуверенные во всём. Он — великолепная и щедрая сила жизни. Я не могу объяснить яснее, но он ни белый, ни негр, ни гражданский, ни солдат — он что-то вроде доброй силы. Как думаешь, что ему сделают стерильные, бесполые термиты Вьетминя? Термиты нападают только на мёртвые деревья.

Снова появился Диа — он обильно потел и скрёб свои курчавые волосы.

— Мы можем его спасти, — сказал он, — если он захочет, чтобы его спасли, но это будет нелегко. Он что, новенький? Как его зовут, Марендель?

— Капитан Эсклавье.

— Лескюр много рассказывал мне о нём — о капитане Эсклавье, человеке, который весь поход вёл его за руку, как маленького ребёнка.

— Лескюр разговаривает с вами? — спросил де Глатиньи.

— Само собой. Он, знаешь ли, не сумасшедший… просто немного странный. Он сделал себе убежище в чём-то вроде кокона и не хочет, чтобы его там беспокоили. Он мне очень по душе. Он остаётся со мной, и я могу за ним приглядывать.

— Мы можем увидеть его?

— Пока нет. Он уже вполне здоров, но не знает об этом, и ему нужно привыкнуть к этой мысли. А теперь, ребятки, идите. Я хорошенько позабочусь об Эсклавье… потому что ценю то, что он сделал для Лескюра. Марендель, пожалуйста, скажи Эврару, что тот мог бы послать его и пораньше.

— Это Счастливчик.

— Иногда, — сказал Диа, — мне снится, что мои руки держат его за горло, и я сжимаю их, сильно сжимаю. Потом отпускаю и он падает мёртвым. Счастливчик… и вся его грязная политика, отравляющая счастье человека.

Он помахал на прощание и ушёл, чтобы присоединиться к Лескюру в маленькой хижине на краю леса, где они жили вместе.

Лескюр рубил тесаком дерево, как обычно напевая себе под нос.

Диа подошёл и присел рядом на корточки.

— Что это за мелодия? — спросил он.

— Концерт Моцарта.

— Продолжай, мне это нравится… Да, мне это очень нравится, но я бы не смог петь так, мне пришлось бы изменить ритм. Давай, мальчик мой, пой.

Он взял деревянный калебас, перевернул его вверх дном и начал выстукивать ладонью джазовый ритм. Лескюр запел громче, и чудесная, элегантная музыка, казалось, весело сходилась с причудливой импровизацией большого негра.

— Я бы хотел, чтобы ты кое-что послушал, — сказал Диа. — Время от времени оно возвращается ко мне. Это музыка из Священного Леса, музыка народа герзе[61], моего народа, и называется она Ниому или идольная песня. Мне было не больше двенадцати, когда слышал её последний раз, но я не забыл.

Он начал насвистывать сквозь зубы, отбивая такт по тыкве. Издаваемый звук был жалобным, похожим на поскуливание больного животного или хныканье несчастного ребёнка, но сопровождался глубоким звучным ритмом джунглей, ритмом природы, подавляющим, диким и безжалостным, и в то же время умиротворяющим и манящим. Мелодия широко раскинула тёплые объятия, приветствуя людей, животных и растения, чтобы свести их к самым существенным их атомам и вернуть к жизни в различных формах, принятых «жизненной силой», как называли её герзе Священного леса.

— Твоя музыка прекрасна, — сказал Лескюр, — но ей не хватает нежности и мягкости, какой-то дружелюбной кротости, человеческой улыбки… А что насчёт Эсклавье? Ты спасёшь его, правда? Ты даже не представляешь, как я ненавидел его, пока не узнал, что скрывалось за теми серыми глазами. Эсклавье очень похож на твою музыку, твою песню Ниому, ту часть, где ты аккомпанировал на калебасе. Он жёсткий, безжалостный, неутомимый, совершенно непокорный, гордый своей животной силой… но ещё он до предела чистая, тонкая и древняя мелодия… дружба и человеческая привязанность… скрипки из «Осени» — части из «Четырёх времён года» Вивальди.

— Ты хорошо сказал.

— Всё, что я умею — говорить или сочинять музыку, но не знаю, как сражаться, будто Эсклавье, или лечить, как ты…

— Война тебе не нравится?

— Нет, ни грохот орудий, ни свист пуль, ни искалеченные трупы, ни развевающиеся флаги…

— И ты не хочешь вспоминать…

— Но я больше ничего не помню.

— Давай чего-нибудь поедим, а потом я пойду к Эсклавье. Если я смогу сохранить ему жизнь ещё на два дня — он спасён.

— Ты поговоришь с ним?

— Нет, он бы меня не услышал. Но я буду рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. Что ему действительно нужно, так это женщина, которая постоянно будет у его постели. Я попрошу медсестру.

Это была товарищ-медсестра Суэн Куан из 22-го отделения первой медицинской помощи в Тхань-Хоа, которую откомандировал начальник госпиталя, как из-за её владения французским языком, так и в силу хорошего политического образования. Чистый продукт учебных центров Виня. На ней были форменные брюки и куртка, — и то, и другое на несколько размеров больше, чем нужно, — и пальмовый шлем бо-дои, из-под которого выбивались две длинные косы. Несмотря на этот наряд, а также резкие и властные манеры, она была красива, ибо её красота заключалась в совершенстве тонких черт и гармоничности изящных жестов.

Первое её задание, полученное от Диа, состояло в том, чтобы подстричь пациента, побрить его и заставить каждые полчаса выпивать глоток чая, а каждые два часа — ложку брома. Но Суэн потребовала, чтобы это лечение подтвердил вьетминьский врач, поскольку вряд ли можно поверить, будто не-коммунист мог что-то знать о медицине или даже вообще хоть что-то знать.

Вьетминьский врач был чрезвычайно польщён — он похвалил «младшую сестру», и всё же попросил подчиниться военврачу, который несмотря на свои примитивные методы, иногда получал отличные результаты. В любом случае, её быстро освободят от этой задачи, так как пленному оставалось жить не больше пары часов.

Суэн приподняла голову Эсклавье, приоткрыла его потрескавшиеся губы и влила немного чая сквозь стиснутые зубы. Его лицо покрывала густая щетина. Впалые щёки резко подчёркивали челюсть и скулы. Воспалённые, налитые кровью глаза едва открывались. Измученный лихорадкой, он больше не мог говорить, а его тело, которое день ото дня становилось всё более и более бесплотным, превратилось в подобие скелета под туго натянутой оранжевой кожей.

Однако когда Суэн прикоснулась к нему, она ощутила лёгкую, непрерывную дрожь, которую приписала усталости или жаре. Это был первый раз, когда под её ответственность поручили белого человека, и она получила предупреждение, что этот конкретный человек был чрезвычайно опасен, прежде чем болезнь обрезала ему когти.

У Эсклавье случился какой-то спазм, отчего конечности напряглись. Рывком ноги одеяло было отброшено. Он оказался совершенно голым, за исключением грязных, покрытых пятнами трусов, что скрывали его интимные части. Суэн поняла, каким когда-то сильным и энергичным он наверное был. Грудь безволосая, запястья и лодыжки тонкие. Натянув одеяло обратно, она заметила несколько шрамов на его груди и бедрах. Она не смогла удержаться, чтобы не коснуться одного из них пальцем.

У её сестры Нгок когда-то был любовник в Ханое, такой же белый, как этот. Нгок жила с ним на вилле с садом, и когда он вернулся с войны, они устраивали маленькие вечеринки, на которые приглашали французов с их жёнами или вьетнамскими подругами. Среди деревьев были развешаны маленькие японские фонарики, играла музыка, подавали сладости, маринованный имбирь и салат из папайи.

Нгок и всё её подруги были всего лишь потаскухами. Однажды солдаты Народной армии убили майора, который жил с её сестрой. Нгок была так потрясена этим событием, что отказалась выйти замуж за сына губернатора Тонкина и стала жить с другим белым мужчиной. Она была всего лишь кошкой во время течки, мяукающей в темноте во время занятий любовью — ничего другого у неё в голове не было.

Может быть, лежащий тут мужчина, за которым она ухаживала, бывал на вечеринках её сестры, может быть, он даже держал её в объятиях…

Однажды вечером в Ханое майор познакомил её со смуглым кривоногим, невыносимо вонючим лейтенантом. Когда тот попытался дотронуться до неё, Суэн дала ему оплеуху. Затем собрала свои немногочисленные вещи и уехала в Хайдуонг, чтобы пожить у подруги, которая состояла в организации Вьетминь. Прежде всего, она прошла обучение у ду-кить[62], и, поскольку хорошо говорила по-французски, ей поручили обольщать пьяных легионеров и пытаться купить у них оружие или склонить к дезертирству. Дважды её едва не изнасиловали, а однажды ночью ей только чудом удалось сбежать от полицейского патруля. Товарищи-партизаны тоже пытались переспать с ней, а три или четыре раза ей приходилось уступать им, потому что её называли аристократкой и реакционеркой, и обвиняли, что она приберегает себя для ласк и тонких рук сынка мандарина[63].

Всё, что связано с мужчинами и постелью, начало вызывать у неё безграничный ужас, и она с глубоким облегчением вступила в регулярную армию, где целомудрие было обязательным.

Суэн попыталась представить, как бы выглядел Эсклавье до болезни и что бы она сделала, представь её майор не коротконогому лейтенантишке, а этому человеку. И выбросила абсурдную мысль из головы. Он был врагом вьетнамского народа, колониальным наёмником, и она заботилась о нём только потому, что президент Хо выступал за политику милосердия.

Вечером, на девятый день болезни, у Эсклавье случилось кишечное кровотечение. Суэн протирала койку холодной водой, когда внутрь заглянул Диа в сопровождении главного врача госпиталя. Они оба смеялись, потому что негру удалось заставить маленького азиата смягчиться и позабыть о старой обиде, когда он — ещё студент — от предельной усталости засыпал в Сайгоне над своими медицинскими книгами, а на плантациях Камбоджи как дешёвый врач допускался только к кули. Кроме того, Диа был негром, представителем расы, которую эксплуатировали белые, и инструкции насчёт него были чёткими: несмотря на неудачу, которую они до сих пор претерпевали, им следовало продолжать попытки обработать его, в надежде привлечь на сторону коммунистического дела. Благодаря этим многочисленным предлогам, доктор Нгуен Ван Тать мог время от времени проявлять дружеские чувства, прежде чем снова надеть неумолимую маску вьетминьского начальника.

Диа посмотрел на окровавленные тряпки и придвинулся поближе к больному.

— Как себя сегодня чувствуешь?

Порой, в промежутке между приступами лихорадки, Эсклавье полностью приходил в себя. Потом лежал, скорчившись, под одеялом, неподвижный и безмолвный. Капитан как мог собирал все свои силы, чтобы бороться с болезнью. Но подобно тем хрупким песчаным насыпям, которые строят дети на берегу моря и которые в конце концов смывает приливом, мощные волны лихорадки разрушили его последнюю защиту и утянули обратно в своё горнило, где его воспоминания, его обиды, его надежды и силы поглощало мерцающее красное пламя.

Диа положил руку ему на лоб, и тот сразу же почувствовал облегчение, будто ещё один ребёнок пришёл помочь построить плотину. Негр повторил свой вопрос:

— Как себя чувствуешь?

Труп Эсклавье сделал попытку заговорить и улыбнуться. Он начал с того, что с трудом сглотнул, затем сумел произнести:

— Я хочу пить, всегда хочу пить, но продолжаю выблёвывать всё, что пью.

Диа разразился громким хохотом:

— Завтра тебе будет лучше.

Суэн вышла из комнаты вместе с Диа и главным врачом. Негр почёсывал голову с чрезвычайно серьёзным видом, что придавало его лицу простодушное и в то же время лукавое выражение.

— Он испражнялся кровью, не так ли, мадемуазель Суэн?

Она чувствовала, что должна отстоять своего пациента:

— В этот вечер такое случилось впервые.

— Боже Всемогущий, они принесли его слишком поздно. Кишечные кровотечения — конечный симптом спирохетоза. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь выживал, дойдя до этой стадии.

Диа повернулся к главному врачу:

— Мадемуазель Суэн придётся остаться с пациентом на всю ночь, чтобы регулярно давать ему что-нибудь пить. Она привыкла к этому.

— Товарищ Суэн, — ответил вьет, — безусловно, добровольно возьмёт на себя эту дополнительную задачу. Она знает свой воинский долг и поклялась служить нашему делу телом и душой раз и навсегда.

Он произнёс эту маленькую речь с нескрываемым самодовольством. И бросил быстрый взгляд — произвела ли она какое-нибудь впечатление, но большой негр оставался непроницаем, его мысли были где-то далеко. Он перебирал в уме всё, что знал об этой болезни, все способы лечения, которые были открыты. Ни один из этих способов не был доступен здесь, и в любом случае было уже слишком поздно. Диа опустил голову и почувствовал острую боль, что возникала каждый раз, когда смерть брала верх над жизнью и отнимала у него одного из пациентов. В душе он был добрым христианином, но всё ещё смутно верил в старые анимистические легенды и чувствовал, что каждое умершее существо уменьшает общее количество «жизненной силы» Вселенной. Часть его собственных сил будет отнята у него, когда Эсклавье последним усилием изгонит ту жизнь, которая у него ещё осталась. Кроме того Диа потеряет товарища, а у него было чрезвычайно сильное чувство единства. Между собой негры звали друг друга братьями, но Диа называл братьями и многих белых.

Ранним утром у Эсклавье снова поднялась температура, и Суэн вспомнила, что сказал чёрный врач… Француз должен был умереть… если только… Но она не имела права думать об этом.

У пациента была амёбная дизентерия, так как он испражнялся кровью — она знала это, для этого ей не нужно было быть врачом.

В аптечке начальника было несколько длинных коричневых ампул, которые лечат дизентерию — там был эметин[64]. Но эметин был в дефиците, он хранился для солдат Народной армии.

Эсклавье снова начал стонать. Она вытерла пот с его лба влажной тряпкой. Черты лица больного заострились — он сражался со смертью один-одинёшенек, сражался с большим чёрным рыбаком из легенды, который бродил по солнечным пляжам Аннама с душами людей в своей сети. Она была здесь, чтобы помочь ему, и она ничего не делала. Но она не имела права ничего делать, даже верить в большого рыбака.

Она снова вытерла ему лоб и попыталась разжать зубы, чтобы заставить проглотить немного чая.

Эметин предназначался только для солдат Народной армии — и это было правильно, потому что им приходилось сражаться без авиации, без лекарств против богатых солдат, защищающих империализм. Но президент Хо провозгласил политику милосердия…

Эсклавье издал что-то вроде сильной икоты — Суэн подумала, что он сейчас умрёт, и её охватила печаль, как будто сейчас отнимут кого-то очень дорогого для неё: отца, мать… Но нет, это было другое, это было что-то ещё более сильное. А потом больной восстановил дыхание.

Она отчаянно пыталась решить, что делать:

— Я пойду и повидаюсь с начальником — я выполнила перед ним свой долг, он доверяет мне — и попрошу его, в качестве особого одолжения, дать ампулу эметина. Он не сможет отказать мне. Да, но здесь его нет — он спит, он устал, я не могу разбудить его из-за чего-то столь незначительного. Я доложу ему завтра. В любом случае скоро наступит мир, и лекарства начнут поступать со всех концов земли.

Суэн поспешила в лазарет — хлещущие потоки дождя ослепили её и дважды сорвали шлем с головы.

Она освещала себе путь, как её учили, включая и выключая электрический фонарик, чтобы не тратить батарейку впустую.

Когда она вернулась, в её мокрой руке была зажата драгоценная ампула. Она достала иголку и шприц из аптечки первой помощи и при свете огарка подогрела немного воды на очаге хижины.

Вода закипала долго. Ей хотелось кричать от нетерпения, ведь пациент мог умереть в любой момент. Она отчаянно подула на тлеющие угли. Тропический дождь снаружи хлынул непрерывным ливнем.

Наконец ей удалось сделать укол, и ей показалось, что Эсклавье сразу же почувствовал себя спокойнее и снова начал дышать более ровно.

Ливень тоже немного утих — утратил свою ярость и жестокость, и мириады дождевых капель, стучащих по крыше хижины, звучали почти дружелюбно. Огонь замерцал и медленно угас, всё ещё отбрасывая слабые отблески, которые вспыхивали на тонких перегородках и лице больного — измождённой маске с тёмными впадинами глазниц.

Суэн была счастлива — у постели этого человека, чьего имени она не знала, человека чужой расы, она испытывала радость, о существовании которой никогда раньше не подозревала.

Своим маленьким плетёным веером она медленно всколыхнула застоявшийся воздух над лицом пленного и улыбнулась. Он принадлежал ей, потому что она спасла его, в этом она была уверена, ничего не зная о том, что эметин вообще не влияет на спирохетоз. Однажды наступит мир, и они снова встретятся. Он снова станет сильным и статным, самым прекрасным, самым сильным белым человеком в мире. Тогда она расскажет ему, как ради него украла драгоценную ампулу.

Суэн подарила ту-би свой первый проступок перед Партией, словно девственность. От этого ей было и грустно, и невероятно хорошо на душе.

Когда на следующее утро Диа вернулся, Эсклавье спал, а рядом с ним по-прежнему сидела измученная и сияющая маленькая мадемуазель Суэн. Он положил руку на лоб пациента и пощупал ему пульс. Лихорадка спала. Последним рывком, собрав все силы, Эсклавье сумел добраться до порога десятого дня.

Диа хотелось громко смеяться, петь и плясать. Смерть отогнали, и человечество стало богаче, благодаря стойкости одного из них. В ту ночь он молился Господу за душу Эсклавье, а Господь всё это время, оглушительно посмеиваясь, был занят лечением капитана. Диа был безмерно доволен.

— Он спасён, — сказал Диа сиделке. — Поверить не могу. Он спас себя сам, без моих лекарств…

— Вы не думаете…

Суэн резко остановилась. Ради удовольствия одержать верх над чёрным человеком, она чуть не раскрыла свою кражу эметина.

Когда Диа наклонился над Эсклавье, чтобы рассмотреть его повнимательнее, она подалась вперёд, как будто намереваясь защитить своего пациента. Диа посмотрел на девушку и с удивлением увидел, что она больше не насекомое, что от неё исходит нечто тёплое, торжествующее, что её глаза сверкают, а ноздри трепещут. Жизнь снова струилась по её венам.

«Этого не может быть, — сказал себе Диа. — Да у неё все симптомы влюблённости!»

За четыре года, что провёл в этом госпитале, он никогда не видел ничего подобного: женщина из Вьетминя влюбилась в пленного. Ему хотелось быть с ней очень нежным, называть её «сестричкой» и сказать ей, чтобы она была очень-очень осторожной, потому что, если между ней и Эсклавье что-нибудь произойдёт, они оба рискуют умереть. На данный момент Эсклавье был совершенно неспособен сделать хоть что-нибудь, но она, Суэн, светилась любовью — это было так же очевидно, как светлячок в темноте.

Вернувшись к Лескюру, Диа запел. Он схватил тощего лейтенанта за локти и подбросил, как ребёнка:

— Случилось два чуда, — пропел он. — Благословенна Святая Дева, и все ангелы, и все демоны ада. Прошлой ночью Эсклавье должен был умереть, но сегодня утром он жив, жив и здоров, его лихорадка почти прошла — а эта злючка Суэн влюбилась в него и сияет, как свечка. Любовь впервые пришла в большой вьетминьский госпиталь в Тху-Вате, как солнечный луч, упавший на термитов. Может быть, они все подохнут от этого.

К вечеру Эсклавье стало намного лучше. Он больше не выблёвывал всё подряд и охотно выпивал каждую чашку чая, которую готовила ему Суэн. Диа принёс банку сгущённого молока, которую хранил для особого случая. На ней всё ещё была этикетка: «Пожертвование Американского Красного креста».

Когда Суэн вернулась на следующее утро, она обнаружила, что капитан, пытаясь сесть, упал с койки. Совершенно голый, опираясь локтем на иссохшую ногу, он выглядел одновременно жалким и очень злым. Она не смогла удержаться от смеха.

— Так, так, так, — сказал Эсклавье, — впервые слышу, как вы смеётесь. Я думал, у вас у всех что-то перерезано в глотке.

Она помогла ему забраться на койку и снова ощутила дрожь, когда рука Эсклавье оказалась у неё на плече. Она попыталась урезонить его:

— Это очень неблагоразумно, Эклапье…

Капитан ворчливо поправил:

— Эсклавье. Капитан Филипп Эсклавье из Четвёртого колониального парашютного батальона…

— Здесь нет капитанов и парашютистов. Есть только ту-би, пленные, к которым мы применяем политику милосердия президента Хо…

— Ай, бросьте!

Измучившись, капитан провалился в сон. Суэн натянула на него одеяло и провела пальцами по его лбу. Его звали Филипп. Она повторила имя: Филипп… Филипп… У него были большие серые глаза, сияющие как море по утрам в бухте Халонг. На миг она представила себя спящей в его объятиях, как её сестра с майором, но тут же отбросила эту мысль. Филипп был просто ту-би, врагом её народа.

* * *

В тот вечер Суэн была на собрании по политпросвещению, которое раз в неделю проводилось для персонала госпиталя под председательством его начальника, доктора Нгуен Ван Татя, члена Центрального комитета.

Как обычно собрание началось с коллективной самокритики, проведённой Нгуен Ван Татем. От имени своих товарищей он упрекнул себя в недостаточной эффективности госпиталя и подчеркнул то обстоятельство, что даже если в Женеве будет подписано перемирие, борьба продолжится до тех пор, пока с земли не исчезнут все следы капитализма.

Затем некоторые из участников обвинили себя в незначительных проступках, пообещали исправить ситуацию и приняли торжественные постановления, совершенно несоразмерные их преступлениям. Обычная рутина.

Суэн сидела в первом ряду, и доктор впервые заметил, как она прекрасна — бабочка, которая только появилась из куколки и расправила на солнце свои новые крылышки.

Все желания, которые он подавлял с тех пор, как вступил в Народную армию, — жизнерадостные молодые девушки, холодное пиво, искренняя дружба с такими людьми, как Диа, стук костяшек маджонга в китайских лавочках, — нахлынули как лёгкий аромат магнолии июньским вечером в Пномпене. Ему захотелось крепко обнять Суэн и ласкать губами её длинные ресницы.

Он овладел собой и прочистил горло.

— Я должен поздравить нашего товарища Суэн, — сказал он, — за ту большую выдержку, с которой она ухаживала за пленным, несмотря на отвращение и презрение, что внушал ей этот наёмник…

— Нет, — сказала Суэн.

Повисла тяжёлая тишина. Никто никогда не протестовал, когда его хвалили, но, напротив, было принято опускать глаза и принимать скромный, испуганно-смущённый вид.

— Нет, товарищ Тать, я не достойна вашей похвалы. Мой долг сообщить вам, что при выполнении этого задания я совершила серьёзный проступок. В ваше отсутствие, когда ту-би должен был умереть, я посмела взять ампулу с эметином и ввести ему. Моя гордость побудила меня по-своему истолковать директивы президента Хо о политике милосердия… Но сегодня вы заставили меня осознать свою вину, ибо я должна была знать, что это лекарство предназначено для наших доблестных бойцов. Я прошу отстранить меня от занимаемой должности.

Суэн заговорила под влиянием момента, чтобы освободиться от своего греха, и уже сожалела об этом, потому что это означало разлуку с её ту-би.

Доктор Нгуен внимательно оглядел присутствующих, но никто не выказал ни гнева, ни сострадания. Все они ждали, когда он подаст им знак для того или иного действия. Суэн была по-настоящему прекрасна, она сидела прямо, подняв к нему лицо, принимая своё наказание.

— Товарищ Суэн, я должен сделать вам строгий выговор. Однако я вижу, что вы осознаёте серьёзность своего проступка. Ваше прошлое и политическая репутация говорят о чистоте ваших намерений. Я чувствую себя отчасти ответственным за то, что поручил вам эти дополнительные задачи, которые могли исказить вашу рассудительность до такой степени, что вы позволили себе на свой лад толковать решения нашего любимого вождя. Вместо того, чтобы ухаживать за нашими славными бойцами, вы останетесь на своём посту и будете иметь дело с этим ту-би. Это будет вашим наказанием.

Только тогда каждый проявил своё сочувствие.

«Я снова увижу Филиппа, — сказала себе Суэн, — я буду с ним каждый день».

Дрожь восторга пробежала по её телу.

На следующий день Диа, для которого стены госпиталя имели уши, узнал всё. Он обсудил это с Лескюром.

— Эта дурочка Суэн своим эметином могла убить Эсклавье! Эметин бьёт по сердцу, а она теперь считает, что спасла его. Втюрилась, как школьница. В конце концов это плохо для неё обернётся, возможно, плохо будет им обоим. Ты кого-нибудь любил, Лескюр?

Лескюр склонил голову над куском бамбука, из которого вырезал свирель:

— Мою кузину. Я признался ей, а она начала ёрзать на стуле, будто сидела на пачке булавок. И всё смеялась, смеялась… После этого у меня были только гулящие девки. Я был довольно известен в «Цветочной корзине»[65] в Ханое. Играл для них на пианино. А он везунчик — этот Эсклавье!

Диа задумчиво очистил банан.

— Ты мне очень нравишься, — внезапно сказал он. — Я бы хотел, чтобы ты остался здесь, со мной. Нас оставили в покое, мы разговариваем только тогда, когда нам хочется поговорить. Скоро ты сможешь сыграть мне на своей флейте. Но начальник госпиталя начинает думать, что ты не такой уж и сумасшедший. Он поговаривает о том, чтобы отправить тебя обратно в Лагерь номер один.

— Но я сумасшедший, Диа. Я могу доказать.

— Я приведу его на консультацию. Мы устроим для него небольшой спектакль.

На следующий день, когда доктор Нгуен Ван Тать вошёл в хижину, Лескюр делал вид, что спит. Потом вздрогнул и проснулся:

— Бой, — крикнул он, — мау-лен! Сейчас же завари чай, я всё время тебя зову, никчёмное создание!

Сзади к начальнику подкрался Диа с пиалой полной чая.

— Он сегодня вечером не в себе. Вот, подайте ему чай, я добавил туда немножко брома.

— Давай, бой, мау-лен!

Нгуен Ван Тать был в ярости. Диа мягко урезонил его:

— Послушайте, он сумасшедший, а вы врач… Более того, превосходный врач. Передайте ему эту чашку чая. Он не знает, что вы разбили французскую армию при Дьен-Бьен-Фу.

— Я хотел бы, чтобы вы вылечили его для того, чтобы он обучался. Это в самом деле слишком лёгкое положение.

— Безумие — часто самый лёгкий выход для тех, кто находит в нём убежище.

И вот так получилось, что Лескюр остался в госпитале, а главный врач подал ему чай.

* * *

Эсклавье быстро набирался сил. Кожа утратила странный оттенок. Вдобавок к улучшенному рациону «режима» Суэн приносила ему фрукты — гуаву и ломтики свежего ананаса, а также украшала его рис курицей или, изредка, небольшими кусочками жирной свинины, приготовленной в сахаре.

Испытав облегчение от своей исповеди и последующего отпущения грехов, она всем сердцем посвятила себя обязанностям сиделки, почти не осознавая, что её отношение к пленному было отношением влюблённой конгай. Она забыла весь свой марксисткий словарь и «мир для народа», чтобы задавать ему более личные вопросы.

— На что похож Париж?

Эсклавье попытался собраться с мыслями.

— Он очень красивый и очень гадкий, очень богатый и очень бедный. По двум сторонам есть лес: в Венсенский ходят бедняки, в Булонский — богачи.

— А куда ходили вы?

— В Люксембург, куда ходят студенты — бедные, но верящие, что однажды станут богатыми и знаменитыми.

— Французские девушки хорошенькие?

— Сегодня ведь восемнадцатое июля? Пляжи переполнены девушками с золотистой кожей — они смеются, плещутся в воде, играют с надувными мячами, они влюблены, или верят, что влюблены, или просто притворяются. Когда они возвращаются с пляжа, то надевают яркие платья и задумчиво потягивают из высоких стаканов напитки со льдом, притворяясь, что понимают скучного мальчика с нежными глазами, который говорит с ними о Сартре. И смотрят они в его глаза. Наши милые молодые французские девушки не знают, что идёт война.

Он вдруг посмотрел на маленькую вьетнамскую девушку с косами, в тускло-зелёной униформе с застёгнутым до подбородка воротником.

— Но вы тоже милая, Суэн, у вас тоже золотистая кожа… и вы на войне!

— Я воюю за свой народ.

— Наши хорошенькие девушки танцуют, пьют, едят, играют на солнце и занимаются любовью исключительно для ублажения своих себялюбивых тел.

Он лежал на койке, опираясь на локти и подперев голову руками, а в голове у него проносились стройные девушки его страны, весёлые, нетерпеливые девушки, вкусившие сахара и уксуса.

Суэн присела на корточки у изголовья кровати. Эсклавье повернулся к ней и нежно погладил по волосам. Он чувствовал глубокую дружескую привязанность к своей маленькой вьетнамской сестричке в военной форме, которая задыхалась вместе с ним в этой хижине среди палящих известняков, которая, как и он, знала войну и все её ужасы и была тронута человеческими страданиями. Чтобы сделать её безобразной, ей дали шлем и слишком большую куртку, а её великолепные волосы были заплетены в две длинные косы, падавшие на плечи. Ей запрещалось быть женщиной.

Эсклавье притянул Суэн поближе, и её щека коснулась его щеки. Она тихонько всхлипнула и закрыла глаза. Она дрожала с головы до ног, и ей казалось, будто она тонет в изумрудно-зелёном море, которое было одновременно тёплым и прохладным — а дальше всё казалось простым, как любовь, простым, как смерть.

Она прекратила борьбу с собой — она любила своего ту-би. Она сделает всё, что он пожелает. Она рискнула бы жизнью, чтобы угодить ему; она воровала бы, чтобы добыть ему самую лучшую еду; она сбежала бы с ним, если бы он попросил. Она будет его маленькой конгай, как её сестра со своим майором, а если он когда-нибудь бросит её, она покончит с собой.

Суэн провела влажным пальцем по лбу капитана, и последнее, что она помнила о нём — большие серые глаза и желание, которое, как ей почудилось, читалось в них. На деле это было всего лишь изумление.

Пришёл бо-дои, сказать, что начальник госпиталя хочет видеть Суэн. Он просунул голову в дверь хижины и увидел её, что прижималась щекой к щеке ту-би; он был свидетелем её предательства народа, когда она гладила его. Он бесшумно улизнул, чтобы известить начальство.

Суэн поднялась на ноги.

— Я схожу за вашей едой, — сказала она, — я сейчас вернусь.

«Она милая крошка, — сказал себе Эсклавье. — Когда меня освободят, надо постараться послать ей какой-нибудь подарочек».

Но еду ему принёс бо-дои.

Чтобы допросить Суэн, доктор Нгуен Ван Тать созвал заседание комитета бдительности лагеря. Заседание проходило в хижине с вооружённой охраной за дверью — всего участвовало восемь человек, включая трёх женщин.

Суэн, с непокрытой головой, повернулась к ним лицом и вытянулась по стойке смирно.

Бо-дои, который поймал её, дал свои показания.

Да, он видел, как товарищ Суэн любовно прижималась к пленному, да, она определённо гладила его по лицу. Думал ли он, что ранее между ними был половой акт? Нет, он так не думал. Форменная куртка товарища Суэн была застёгнута, а пленный просто обнимал её за плечи.

Старшая медсестра поднялась на ноги.

— Товарищ Суэн, можете ли вы заявить, что между вами и пленным Эсклавье не было ни намёка на половой акт?

— Да, могу.

— И всё же ради него вы украли ампулу с эметином?

— Да.

— Вы были… — она заколебалась, прежде чем произнести страшное, непристойное слово, — …влюблены в него?

— Да.

Вмешался доктор Нгуен. Он снова загорелся желанием спасти эту маленькую дурочку и попытаться помочь ей.

— Этот пленный, который определяется как опасный, пытался воспользоваться вами в момент слабости, не так ли?

— Нет. Он не вмешивался в это, он даже не знает, что я люблю его. Именно я склонилась над ним, именно я ласкала его, как и сказал вам бо-дои.

Старшая медсестра снова заговорила своим ледяным, вкрадчивым, знающим голосом:

— Товарищ Суэн, подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. Привело бы ваше непослушание к совершению полового акта с пленным?

Суэн отбросила всякое почтение к этой высохшей, лицемерной, подлой женщине, которая всегда ненавидела её:

— Да, товарищ, я бы так и сделала. Я бы легла рядом с ним, и, поскольку я молода и красива, он бы занялся со мной любовью.

— И ради этой позорной физической связи, которая карается смертью…

— Это не позорная связь — это любовь.

— Ради этой позорной связи вы были готовы предать доверие своего народа, Партии и армии…

— Я бы никого не предала. Я люблю этого человека, я счастлива только тогда, когда нахожусь рядом с ним. Если бы его отпустили на свободу, я бы ушла к нему. Я не знаю, что случилось, но кроме него больше ничего не существует…

— Вы раскаиваетесь? — спросил начальник госпиталя.

— Раскаиваюсь?

Она выглядела абсолютно изумлённой.

— Но как может женщина раскаяться, что влюблена?

Нгуен больше ничего не мог для неё сделать. Вмешайся он снова — это показалось бы подозрительным. Он внёс предложение, чтобы немедленно исключить Суэн из партии и отправить в лагерь перевоспитания на неопределённый срок. Это было равносильно смертному приговору. Никто, ни мужчина, ни женщина, ни белый, ни вьетнамец, никогда не возвращался из этих лагерей принудительного труда. Суэн знала это. О таких вещах вполголоса шептались в подразделениях.

Предложение было принято большинством голосов. Члены комитета удалились, и на мгновение доктор Тать остался наедине с Суэн.

— Я хотел помочь вам, — сказал он ей, — и избежать столь суровых мер. Но если вы исправитесь, через несколько месяцев вас могут помиловать.

— Доктор Тать, я бы хотела увидеть его ещё раз. Он, должно быть, сейчас спит, он даже не заметит. Только один раз…

— Нет, это абсолютно исключено.

— Это не имеет к нему никакого отношения — он не должен быть наказан. Обещайте мне, что вы не будете предпринимать против него никаких действий.

— Мы проведём судебное расследование…

— Обещайте мне, доктор Тать. Вы мне очень нравились, вы единственный, кто нравился мне во всём этом лагере.

Он долго колебался. Впрочем, благоразумно было бы не поднимать больше этот тягостный вопрос.

— Я обещаю.

Суэн схватила его руку и, прежде чем он успел вырвать её, поцеловала. Пришли двое конвоиров и увели девушку.

Нгуен Ван Тать долго размышлял, обхватив голову руками. Суэн сделала древний женский жест покорности — она больше не вела себя как девушка из Вьетминя, к ней вернулись очарование и красота. Он и сам осознавал её привлекательность. Всё это потому, что она влюбилась.

Трудно будет установить коммунизм повсюду, пока ещё существуют мужчины и женщины с их инстинктами и страстями, их красотой и молодостью. В старые времена китайцы бинтовали ноги своим женщинам, чтобы уменьшить их — такова была мода, — должно быть, у этого был какой-то религиозный или эротический смысл. Теперь, во имя коммунизма, они связали всё человеческое тело, они разрушили и исказили его.

Это тоже может быть всего лишь модой. Суэн открыла для себя любовь и выбросила всё остальное за борт, но в то же время вернула себе свободу действовать и говорить. Это мода! Убить тысячи живых существ во имя моды! Разрушить их жизнь и привычки, пока однажды кто-нибудь не откроет рот и не заявит, что коммунизм вышел из моды!

Эти неприятные мысли никак не выходили из головы Нгуена. У него была своя работа врача. По словам Диа, он был хорошим врачом. Он любил свою страну — даже ребёнком мечтал о её независимости. И это было уже что-то настоящее. Это была не просто мода.

* * *

На следующий день Диа, вместе с Лескюром, пришёл к Эсклавье. Они помогли ему дойти до своей хижины и устроили там.

Диа не возвращался до темноты, а когда пришёл — был немного навеселе. Он раздобыл бутылку тёума, неочищенного рисового спирта, который делали мани, живущие за госпиталем — выменял его на несколько таблеток хинина.

— Надо выпить… — сказал он, — всем троим… Потому что в лагере погас огонёк. Пей, Эсклавье, это из-за тебя, хотя и не твоя вина. Пей, Лескюр, мальчик мой, и сыграй нам на той флейте, которую ты сделал. Сыграй то, что творилось в твоей голове, когда твоя маленькая кузина смеялась над тобой, потому что ты влюбился в неё. А я буду петь — я, Диа, негр, с кучей моих университетских дипломов. Я буду петь, как человек своего народа, чтобы изгнать злой фетиш, проклятие, которое лежит на нас, потому что маленький огонёк погас.

— Диа, о чём ты говоришь? — спросил Эсклавье.

— Малютка Суэн — её отправили в концентрационный лагерь, потому что она была влюблена в красивого ту-би. Ради него она украла ампулу с эметином. Бо-дои застукал её за поцелуями с ним и обличил. Но она так гордилась своей любовью, что отказалась раскаиваться и плюнула им в лицо как разъярённая кошка.

— Диа, я этого даже не заметил!

— Конечно нет! Пей, Эсклавье. Доктор Тать сказал мне, что у тебя не будет проблем. Это была её последняя просьба прежде чем бо-дои увели её — чтобы тебя пощадили. Нгуен тоже хотел бы напиться сегодня вечером. Но он не может. Он даже самому себе не осмеливается признаться, но он тоже был влюблён в Суэн. Любовь заразительна, она могла распространиться по госпиталю, потом по лагерю, потом по всему Вьетминю. Так они быстро погасили этот маленький огонёк!

Когда я был лесным негритёнком, пришёл бородатый миссионер и взял меня за руку. Его звали отец Тесседр. Я прислуживал ему во время мессы — он научил меня писать и читать. Потом, поскольку он любил джунгли, наши обычаи, наши песни, наши тайны, он часто ходил со мной и навещал колдунов и знахарей, тех, кто каждые семь лет убивает Правителя Танца золотой стрелой, и тех, кто прикрепляет к рукам железные когти, чтобы поиграть в людей-пантер.

До знакомства с ним, когда я был мелким голым черномазым мальчишкой, я постоянно трясся от страха. Но когда он держал мою чёрную лапку в своём огромном волосатом кулаке, я больше не боялся фетишей или ядов. Отец Тесседр был любовью — любовью негров, белых, всего мира — он был более странным, чем все фетиши, знахари и политкомиссары вместе взятые…

Однажды он получил наследство: ферму в своей родной Оверни. Он продал её, чтобы заплатить за моё образование… Во имя любви, во имя отца Тесседра, к чёрту Вьетминь!

Он сделал большой глоток спирта.

— Вьетминь и все те, кто отрицает любовь, и тайну, и богов, кто затыкает уши, чтобы не слышать радостные и чарующие тамтамы природы, пола и жизни — все они однажды утром будут найдены мёртвыми, и никто не узнает почему. Когда они погасят все огни, они упадут на спину и умрут…

И Диа, великолепный, мертвецки пьяный, сам упал навзничь — в липкой и влажной удушливой темноте зазвучала сладкая, ясная мелодия свирели Лескюра.

Глава девятая

Жёлтая зараза

Доставив Эсклавье в госпиталь, команда носильщиков под руководством Маренделя налегке вернулась в лагерь.

Трое бо-дои, составлявшие конвой, едва отойдя от своих командиров, стали беззаботными, весёлыми и дружелюбными с пленными, от которых их отличало только оружие в руках. Они запросто решили взять на себя вечернюю готовку, потому что ту-би не умели делать рис, который, покипев двадцать минут, должен выйти из котелка горячим, сухим и рассыпчатым по зёрнышку. Новички охотно продолжали бы «прогуливать школу», но Марендель, Орсини и Леруа сказали, что им нужно вернуться к 14 июля.

— В любом случае, — сказал Леруа, — риса у нас хватит только до двенадцатого числа.

Подражая Голосу, Марендель объяснил:

— Четырнадцатое июля — праздник освобождения и братства народов. Французский народ, наш друг, который сражается на нашей стороне за Мир, был первым, кто сбросил иго тирании и феодализма четырнадцатого июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года. Большевисткая революция тысяча девятьсот семнадцатого года завершила сию освободительную задачу. Это великие исторические даты человечества на пути прогресса…

Затем снова заговорил своим обычным голосом:

— Поэтому четырнадцатое июля тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года, в честь праздника, всем будут удвоены пайки при условии, что мы устроим большое представление с лекцией, стенгазетой, самокритикой на всех уровнях, как национальных, так и личных, манифестами и шествиями, хорами и оркестрами, театральными постановками и не знаю чем ещё… Представление, которое нельзя пропустить, калории, которые нужно накопить и, может статься — объявление о нашем освобождении.

Они добрались до лагеря 13 июля, незадолго до полуденного приёма пищи. Плац уже был украшен транспарантами в честь каждого освободительного движения, осуждающими все формы принуждения и империализма, проклинающими каждую Бастилию и каждое узилище.

Мерль, засунув руки в карманы шорт, надвинув берет на нос и держа этот нос по ветру, рыскал в поисках «новостных сюжетов». По его словам, он хотел написать для лагерной газеты полный отчёт о самом мероприятии и подготовке к нему.

На бойне он увидел четырёх тощих коз, привязанных к двум кольям, несколько кур и уток для тех, кто был «на режиме», и двух свиней, чей вес он записал для точности. Их приходилось взвешивать на старых бамбуковых весах. Одна весила немногим больше тридцати двух килограмм, другая — тридцать шесть.

Он взял интервью у коменданта лагеря, который сказал, что 14 июля пленным, помимо риса с салом и чечевицы, выдадут дополнительный паёк из козлятины в соусе, риса и чёрной патоки, а также двадцать пять грамм соли на каждого.

Он преувеличивал эти новости, как взбрело в голову, говорил о свиньях весом в сто тридцать кило и целых стадах коз, и намекал, что вьеты, которые только что обнаружили склад винного концентрата[66], собираются раздать каждому в лагере по целой кварте…

Статья Мерля имела большой успех. Он решил, что как только получит свободу, займётся карьерой журналиста.

Затем Марендель собрал свою команду.

— Мы все, — сказал он им, — в пределах наших возможностей и воображения, должны внести свой вклад в праздник, организованный четырнадцатого июля. Дневное заседание завершится принятием манифеста, адресованного французскому народу, который будет транслироваться по радио Вьетминя и освещаться во Франции в газете «Юманите». Этот манифест был составлен кой-кем из старожилов; я сам проделал над ним определённую работу, и вы можете рассчитывать на нас. Без внимания не осталось ничего — мы даже позаботились о преувеличении, ровно настолько, чтобы заставить любого, у кого есть хоть какой-то здравый смысл, завыть от смеха. Излишне говорить, что все старожилы подпишут его обеими руками, а заодно и большинство новичков.

Марендель расхаживал туда-сюда перед товарищами, сидящими на корточках.

— Однако же, для доказательства искренности наших чувств, было бы неплохо, если бы некоторые отказались подписывать этот манифест. Поэтому я предлагаю распределить роли, которые нам предстоит сыграть. Когда Голос позовёт каждого из вас для официальной подписи, вы все прочтёте текст с предельной тщательностью и, при необходимости, зададите несколько разумных вопросов, прежде чем поставите под манифестом своё имя. От капитана де Глатиньи, на которого смотрят как на «феодала» — это записано в его досье, я видел, — очевидно, нельзя ожидать подписания. Так что заявите, господин капитан, если вы, конечно, не возражаете:

«Я аристократ и сын аристократа, воспитанник иезуитов и французский офицер. Последние несколько недель, благодаря унижению поражения, я осознал, что моя наследственность, моё прошлое и моя профессия исказили во мне человека. Теперь я осознаю звериный эгоизм моего класса. Но я всё ещё не до конца избавился от своего наследия ложных идей. Если вы прикажете мне, я вполне готов подписать этот текст, с которым искренне согласен в том, что касается мира и братства народов. Но всё остальное меня не убеждает, и я почувствовал бы, что обманываю вас, если бы не признался, какие сомнения у меня есть на этот счёт». Возьмите надлежащий тон, господин капитан, и примите вид скромный и бесспорно искренний, предполагающий ваше сожаление о том, что вы не можете полностью присоединиться к борцам за Мир. После этого положитесь на Голоса, который со слезами радости на глазах возьмёт из ваших пальцев ручку и призовёт вас продолжать перевоспитание, которое так хорошо началось. Давайте отрепетируем это вместе?

— Нет, Марендель, — сказал де Глатиньи, — у меня нет желания лгать, даже врагу.

Голос Маренделя стал таким же сухим, как у де Глатиньи:

— Я должен напомнить вам, господин капитан, что вы по-прежнему на войне, и то, о чём я вас прошу — военное действие. Это нечто более тонкое, но бесконечно более действенное, чем кавалерийская атака.

Буафёрас вмешался:

— Марендель прав, Глатиньи. Или эта роль тебе не нравится, потому что тут есть некоторая доля правды?

Де Глатиньи попытался говорить бесстрастно, но почувствовал, как в нём закипает гнев:

— Не будешь ли так любезен пояснить, что именно ты имеешь в виду, Буафёрас?

— Ты признал несостоятельность своего класса, признал феодализм генералов и штабных офицеров, к которым принадлежишь. Это сердит тебя настолько сильно, что ты теряешь самообладание и всякое чувство изощрённости.

Де Глатиньи понемногу успокоился:

— Вы должны простить меня, Марендель. Вы правы, моё перевоспитание ещё не завершено. Вы просите меня выполнить военное действие, и поэтому я сделаю это… в меру своих способностей. За всю военную карьеру мне приходилось делать множество неприятных вещей, и это одна из них.

— Последние четыре года я только и делал, что неприятные вещи, — мягко ответил Марендель.

— Я не стану подписывать всю эту бредятину, — заявил Пиньер.

Орсини налетел на него с бранью, а в его голосе внезапно зазвучали нотки родной Корсики:

— Чёртов осёл, это преверный способ дать знать семье, что ты ещё живой.

— Мне приходилось работать с комми, когда я был в ФИП. Они не такие уж отпетые дурни, они знают, какой я есть, и понимают, что вряд ли снова стану играть в их игрушки.

— Тем больше резон, — сказал Марендель. — Твоё имя в списке послужит дополнительным отказом от ответственности.

— Ты действительно так сильно их ненавидишь? — спросил Буафёрас у Маренделя.

— Иногда я восхищаюсь их мужеством и выносливостью, им повезло, что есть во что верить — я даже испытываю определённую слабость к Голосу, я так часто дурачил его. Я понимаю, что многие их методы верны, и что мы должны приспособиться к их способу ведения войны, чтобы взять верх над ними.

Трудно объяснить, но всё это скорее похоже на бридж в сравнении с белотом. Когда мы начинаем войну, мы играем в белот с тридцатью двумя картами в колоде. Но их игра — бридж, и у них пятьдесят две карты: на двадцать больше, чем у нас. Эти всего-то двадцать карт всегда будут мешать нам победить. Вьеты не имеют ничего общего с традиционной войной, они отмечены клеймом политики, пропаганды, веры, земельной реформы…

— Что нашло на Глатиньи?

— Я думаю, он начинает понимать, что нам придётся играть пятьюдесятью двумя картами, и ему это совсем не нравится… Эти двадцать лишних карт ему совсем не по вкусу.

* * *

Празднества 14 июля прошли с большим успехом. На несколько часов пленные забыли о том, что их окружало. В лагере находился один гражданский. Пробыл там два года. Вьетминь схватил его в Аннаме, когда тот ходил от поста к посту, продавая всякую всячину. Лет ему было около тридцати, он носил маленькие усики и записную книжку, которую вечно доставал из кармана и подсчитывал ряды цифр. Он считал все те деньги, которые заработал бы, будь он не бедным гражданским лицом, а солдатом, чьё жалование накапливалось на сберегательном счёте почтового отделения.

Порой он застенчиво интересовался у кого-нибудь из офицеров:

— Вьетминьцы поместили меня в тот же лагерь, что и вас — значит они считают меня военнопленным и офицером. В этом отношении я, может быть, имею право на офицерское жалование. Я потерял всё. Я даже одному китайцу денег должен. Нет? Вы не думаете, что меня будут считать офицером? Мой грузовик, который они сожгли, стоил сорок тысяч пиастров, содержимое сто тысяч пиастров, и они забрали все наличные деньги, которые были у меня при себе: шестьдесят тысяч пиастров…

Пленные надеялись, что на вечернем собрании им сообщат — война закончилась. Но никакого объявления Голос не сделал. Пленные вернулись в свои кань-на, придавленные разочарованием.

Последующие две недели были едва ли не самыми мрачными за время их плена. Время обучения приносило одни и те же старые новости о женевских переговорах, которые тянулись бесконечно. Порой по лагерю за считанные минуты распространялся слух и выводил всех пленных из хижин: «Американские морские пехотинцы только что высадились в Хайфоне, а два подразделения китайских добровольцев концентрируются на Монкае и Лангсоне…»

Старожилы обсуждали эту новость с каким-то философским разочарованием, зато новички сразу же сделали из этого драматические выводы: их собирались отправить в Китай, их никогда не выпустят.

Некоторые из них пошли повидать де Глатиньи, надеясь, что он по-прежнему будет знать всё о намерениях ставки главнокомандования.

— Что ты об этом думаешь? — спрашивали они бывшего адъютанта главнокомандующего.

Де Глатиньи отказался обманывать товарищей ради их спокойствия.

— Интернационализация войны — решение, которое никогда полностью не исключалось. Французы в Индокитае воюют против всего коммунистического мира. Поэтому логично, если бы страны свободного мира вмешались, как это сделали в Корее.

— Так ты веришь, что морские пехотинцы действительно высадились?

— Это означало бы провал Женевской конференции.

— Тогда нам надо попытаться сбежать при первом же удобном случае, — сказал Пиньер. — Кто со мной?

— Не позволяйте им водить вас за нос, — предупредил их Марендель. — Высадка морских пехотинцев, ягнятки мои, — информация не проверенная. Я почти уверен, что это устроил Голос — источник и передатчик каждой новости. Нам придётся чуточку тщательнее заняться вашим просвещением. У политического перевоспитания много общего с огородничеством. Когда вы прибыли сюда, вы были невозделанной землёй, покрытой сорняками, кустарником и дикими цветами. Речь идёт о том, чтобы вырастить здесь отличную, ярко-красную, марксисткую свёклу.

— Так что почва была расчищена для обработки, — сказал Орсини, — это значит, что вас довели до подходящего умственного и физического состояния с помощью очень-очень разумной диеты.

— То есть, восемьсот грамм риса в день, — в свою очередь вмешался Леруа.

Трое старожилов выполняли хорошо отрепетированный номер. Реплики следовали одна за другой, они появлялись по очереди, как в кукольном театре, затем исчезали.

— Да, восемьсот грамм риса в день — минимальный паёк для выживания. Через пару часов, вы сами убедились, умираешь от голода — и все твои мысли о еде. Желудок буквально вопит и не оставляет времени для каких-либо философских, политических или даже религиозных забот. А потом началось время обучения.

— Так посеяли семя, семя свёклы. На такой ухоженной земле ничто не мешало ему прорасти…

— Следующий шаг — создать у тебя своего рода условный рефлекс Павлова, политическо-желудочный рефлекс. Пленные просветились и добиваются политического прогресса. Едва поддерживающий жизнь рацион соответственно увеличивается, и желудок готов мыслить в правильном направлении… С другой стороны, любое отступление наказывается сокращением диеты, и желудку приходится страдать от последствий этого мысленного бунта.

— Но всё ещё остаётся один сорняк, который особенно живуч, потому что его корни глубоко в земле: надежда — надежда вернуться во Францию, снова жить как свободные люди, снова увидеть наши семьи и заниматься любовью с девушкой, не совершая политического греха.

— Эта надежда хуже ползучего пырея. Как только его выдергивают, он вырастает снова и в мгновение ока душит нежные маленькие побеги марксисткого урожая. Его нужно постоянно пропалывать. Лучший метод, который они нашли — ложный слух. Вот что я имею в виду: четырнадцатого июля все в лагере были полны надежд на скорое освобождение. Пырей просто буйствовал. И вот, Голос распространяет очередной ложный слух одним из своих обычных средств: лист бумаги, брошенный на землю, бо-дои, который палит словом: «Вьетнамская делегация выехала из Женевы в Прагу. Правительство Мендеса-Франса только что свергнуто; морские пехотинцы высаживаются в Хайфоне…» Надежда внезапно угасла. Другого решения нет… Единственный способ выжить и уйти с целой шкурой — стать хорошими бойцами за мир во всём мире.

— И всё это время желудок требует своей порции, озабоченный тем, чтобы она не уменьшалась… Условный рефлекс… Спокойной ночи, дорогие господа, приятных снов. Поверьте, все эти слухи — вздор. Но мы не могли бы говорить вам это с такой убеждённостью, если бы сами не переживали такое сотни и сотни раз.

* * *

Когда весть о Женевском перемирии в конце концов достигла Лагеря № 1, никому не понадобилось подтверждений, чтобы поверить в это. У правды аромат всегда более сильный, более убедительный, чем у слухов.

21 июля, после сиесты во влажной жаре позднего вечера, от жилищ старожилов поднялся сильный шум и разнёсся по реке. Буафёрас, де Глатиньи, Мерль, Марендель, Орсини, Махмуди и Пиньер встали, не сказав ни слова. Наверху лестницы появился Леруа:

— Вот и всё — конец всему, они подписали, — сказал он.

Марендель совсем побледнел под желтоватым загаром, и де Глатиньи пришлось поддержать его.

— Знаешь, Жак, — сказал он, — я потерял всякую надежду. Теперь я снова увижу Жанин.

Де Глатиньи внезапно ощутил глубокую любовь к маленькому лейтенанту. Он обнял Маренделя за плечи и заставил отвернуться в угол хижины, чтобы никто не увидел слёз в глазах этого старого ребёнка, который был таким слабым и таким сильным, искушённым и неопытным, циничным и чувствительным.

Все кань-на извергали своих ту-би, которые вереницами бежали по грязным откосам к реке, чтобы присоединиться к старожилам.

Пленные и бо-дои смешались, падали друг другу в объятия, братались, и, видит Бог, в тот момент во всем лагере не было никого, кроме людей, которые видели, что их трудные времена подходят к концу.

В тот вечер Голос, полный сахара и мёда, сообщил им, что перемирие было подписано несколько дней назад[67], и они скоро отправятся в лагерь для освобождённых. Готовиться к отъезду начали с воодушевлением и радостью.

Голос призвал добровольцев нести носилки для тяжёлых больных и раненых. Каждый член команды «лукавых змиев» Маренделя предложил свои услуги, даже Эсклавье, который совсем недавно присоединился к своим товарищам и всё ещё с трудом стоял на ногах.

— Мы будем свободны через три дня, — говорили оптимисты. — Приедут грузовики и заберут нас.

— В коммунистическом мире всё не так просто, — говорили старожилы.

В день отъезда из Лагеря № 1 несколько офицеров и сержантов Вьетминя подошли к своим пленным с бумагой и карандашом. Прячась друг от друга, они попросили французов дать им письменное свидетельство, что с ними обращались достойно и никак не оскорбили.

— Они боятся как бы мы не вернулись, — веселился Пиньер. — Поэтому обеспечивают себе гарантии.

— Не совсем, — сказал Марендель. — Через несколько недель все они попадут на чистку; их понизят в должности, а некоторых — расстреляют. Они заранее готовят защиту для себя, даже не зная, виновны ли они. Всё может оказаться полезным, даже рекомендация пленного. Это они бедолаги, а не мы, потому что им приходится оставаться в тюрьме, и у них нет надежды когда-нибудь выбраться.

— Становишься мягкосердечным? — спросил его Эсклавье каким-то странным тоном.

— Я пошёл и попрощался с Голосом. Этот ублюдок почти тронул меня. Я думал, он собирается попросить меня о поцелуе, как человек, приговорённый к смерти, мог бы попросить об этом своего адвоката или исповедника у подножия эшафота. И посмотри, что он мне дал.

Он протянул руку, чтобы показать им маленький бойскаутский крестик.

— Во Вьетмине всякого хватает, — коротко ответил Эсклавье, — включая свиней и жемчуг, но свиньи всегда жрут жемчуг.

— А ты не слишком-то разговорчив насчёт твоего пребывания в госпитале. Однако были слухи…

— Я чуть не сдох. Меня спасли Диа, вьетнамская медсестричка и удача.

Команде дали для сопровождения только одного больного. Это был немолодой старший офицер, захваченный в Каобанге. Он еле дышал, но поклялся, что не умрёт от рук вьетов, поэтому был бесконечно осторожен в расходовании той жизни, которая у него осталась. Он никогда не говорил, никогда не двигался.

На протяжении всего марша «лукавые змии» угощались фруктами, чёрной патокой и домашней птицей и останавливались, когда вздумается, в хижинах вдоль дороги.

Они раздобыли немного тёума, пригрозив крестьянам, что донесут на них — так как хранить спиртное запрещалось, — и несколько пачек табаку, обменяв их на предметы, которые потом забрали обратно.

Они трусили вперёд, точно кули, неся носилки по четверо за раз. За час покрывая шесть километров, вдруг заявляли, что с них хватит, и устраивались на ночлег прямо за деревней, куда, едва наступала темнота, отправлялись «добывать».

Все личные разногласия внутри группы вскоре исчезли, и начали устанавливаться прочные узы дружбы — они образовали единый и нерушимый фронт. То, что принадлежало одному, принадлежало всем. Никто не отдавал приказов, но у них вошло в привычку собираться вместе, чтобы решить, что собираются делать дальше.

Они пародировали собрания Народной армии, где каждый бо-дои устраивал самокритику и высказывал мнение о том, как лучше всего захватить Дьен-Бьен-Фу или ухаживать за винтовкой.

Но, не осознавая этого, они развивали коллективные привычки в своей повседневной жизни и образе мышления; они больше не были просто товарищами, которых свели вместе случай и обстоятельства, но организацией со своими собственными ритуалами (основанными на воровстве патоки), ячейкой, чья функция заключалась в срыве планов другой организации.

Три года спустя, когда военный следователь допрашивал Махмуди в тюрьме Шерш-Миди, он задал ему этот вопрос:

— Почему, подписав письмо президенту Республики, вы не пошли до конца и не присоединились к ФНО[68]?

Махмуди посмотрел на капитана из отделения начальника военно-юридической службы в хорошо скроенной форме и в очках с золотой оправой. Он заметил бюрократическое самодовольство, с которым тот разложил на столе тщательно задокументированные бумаги из своего портфеля.

— Вы когда-нибудь были в Индокитае? — спросил он.

— Нет.

— Тогда вам трудно будет это понять.

Что удерживало его, так это Пиньер и де Глатиньи, раздражительный Эсклавье, в которого влюбилась девочка из Вьетминя, безумный Лескюр, которого он защищал, и малыш Мерль, жаждавший гражданской жизни; это был Марендель с его хохолком цвета пакли на макушке, и Орсини, который однажды сказал ему: «Болван, когда тебя ловят на воровстве, ты всегда должен придумать какое-то оправдание, иначе в чём смысл диалектики?»; это были Леруа и тот пожилой полковник на носилках, который цеплялся за жизнь, чтобы снова увидеть Францию.

Такие вещи нельзя обсуждать со следователем.

* * *

30 августа, после двухнедельного отдыха на берегах Светлой реки, пленные дошли до Вьетри, где был разбит лагерь освобождения. Он состоял из нескольких больших, недавно выстроенных хижин, над которыми развевались транспаранты, флаги Вьетминя и голуби мира Пикассо.

Пленным выдали сигареты, новую униформу, наподобие той, что носили бо-дои, и шлемы из пальмовых листьев, не покрытые, однако, камуфляжным материалом, а за час до их освобождения — очень низкокачественные парусиновые туфли.

Перевалочный лагерь располагался на чём-то вроде холма, который пологим склоном спускался к Красной реке, где теперь были пришвартованы ДКА[69] французского военно-морского флота.

Накануне вечером прибыл большой отряд ПИМов, которых должны были освободить в качестве ответных действий — партию сопровождала группа журналистов. Всё население соседних деревень в своих конических шляпах и чёрных брюках собралось на пляже, выстроившись вдоль ограждения под командой кан-бо в униформе.

Когда первое судно опустило трап, кан-бо подали сигнал, и толпа радостно завопила, размахивая шляпами.

ПИМы в ответ замахали руками, но без особого воодушевления. В Хайфоне их пинками загнали на суда, и некоторые сбежали, так им не хотелось снова обрести вьетминьский рай.

Журналисты Пасфёро и Виллель, прилетевшие из Франции неделей ранее, составляли на пляже нелепую пару, стоя немного в стороне от когорты аккредитованных журналистов, представителей агентств, журнальных фотографов, кинохронистов и телеоператоров, а также иностранных корреспондентов.

Несмотря на зной и ночь на неудобном ДКА, Виллель по-прежнему выглядел элегантно в своём бело-синем костюме в мелкую клетку из лёгкой гонконгской материи и галстуке, чей узел был завязан с нарочитой небрежностью. При несколько асимметричных плечах в его фигуре всё же чувствовалась порода. Красивое лицо с тонкими чертами и глубоко посаженными глазами демонстрировало ко всему благожелательный интерес. Он располагал к откровенности, а постоянное выражение лёгкого удивления побуждало его собеседников, рассказывать больше, чем они намеревались, дабы убедить его.

Все считали его приятным, понимающим и доброжелательным, пока не прочитывали то, что он написал о них. Но к тому времени бывало уже слишком поздно, и они даже не могли дать ему по физиономии, потому что он давно улизнул.

Ему было тридцать пять лет, а несколько седых прядей в густых ухоженных волосах добавляли ему изысканности и очарования.

Пасфёро отродясь не видели в чём-то ещё, кроме измятых брюк и рубашки, расстёгнутой сверху и обнажающей мощный торс. Он гонял окурок из одного угла рта в другой, а его грубость вошла в поговорку. Лицо его было угрюмое, с жёсткими чертами. Он был чрезвычайно неловок как с людьми, так и с неодушевлёнными предметами, обильно потел, от него сильно пахло и он часто забывал мыться. Тяжёлые квадратные ладони были ладонями каменщика или клепальщика, который по какой-то прихоти судьбы занялся журналистикой. Он царапал пометки на каких-то обрывках бумаги и чаще всего терял их.

Но когда Пасфёро улыбался, в карих глазах появлялся озорной блеск, и тогда он выглядел очень молодо. Дети, собаки и даже собственные коллеги очень любили его, в то время как Виллеля терпеть не могли.

Десять лет назад Виллеля ещё звали Заммит, а его родители держали магазин в Сент-Эжене, неподалёку от Алжира. Отцом его был мальтиец, матерью — гречанка из Александрии, и в его жилах текла кровь всех средиземноморских рас.

Детство Виллеля прошло на маленьких улочках, где пахло прогорклым маслом, жареным на вертеле мясом и кесрой[70]. Он знал в Касбе[71] каждого сутенёра, шлюху, травокура и карманника. Ему нравилось приносить пользу обитателям этого «дна». Но его братья и товарищи, драчливые, обидчивые и чувствительные в вопросах чести, которую в целом не особенно высоко ценили, обвиняли его в недостатке мужественности и с презрением называли куло[72].

Он получил стипендию — его отец и дяди оплатили переезд во Францию. Там он избавился от акцента, придумал себе подходящую семью, с блеском окончил учёбу и, присоединившись к еженедельнику «Энфлюенс», стал Люком Виллелем. Только внезапная боязнь насмешек помешала ему добавить к своему вымышленному имени частицу «де».

Прогрессивизм был неистово популярен, поэтому он следовал моде.

Виллель обожал скромную роскошь, глубокие диваны, пирожные и печенья, очень сладкий кофе со сливками и отлично чувствовал себя среди того тонкого запаха загнанной дичи, что исходил от западной цивилизации в загнивающем Париже. У него не было политических убеждений, но чутьё подсказывало ему немедленно восстать против любого, кто проповедовал мужество, выносливость, стремление и героизм. Он предпочитал поражение и запустение.

Временами приступ агрессивного национализма побуждал его, под влиянием горячности или в духе протеста, писать прямо противоположное тому, что он обычно проповедовал. Тогда его считали страдающим от угрызений совести, и впоследствии это позволило ему выдать себя за журналиста, который разрывается между двумя стульями, человека абсолютной честности и в основном независимого от редакционной политики своей газеты. Позже он только ещё лучше управлялся со своей медленной подрывной деятельностью.

Он слышал, что Филипп Эсклавье, вероятно, находится в группе пленных, которых вскоре должны были освободить: бедные обманутые идиоты.

В планах было написать длинную статью о возвращении капитана, сына покойного профессора Эсклавье, наследника одного из величайших имён французского левого движения, который очутился в плену во время колониальной войны, сражаясь против народной свободы, в то время как во Франции его сестра и зять, Вайль-Эсклавье, руководили околокоммунистическим движением Бойцов за Мир.

С такой статьёй он мог бы заморочить всем голову и взять патетический тон, которым владел очень хорошо, чтобы рассказать о тех героических выродках, которые были последними защитниками приговорённой цивилизации.

Вернувшись с войны, Пасфёро по судебному решению получил право носить это забавное имя, которое придумал себе, среди маки в Савойе, исключив все остальные: Эрбер де Морфо де Пюйсеньяк де Кортелье, маркиз Этого и граф Того, все совершенно подлинные титулы, заработанные в череде королевских кроватей. Когда недостаточно было дочери, посылали сына. В этой семье не существовало смущения или комплексов: тут преуспевали через зад! И, как показывают все учебники истории, успех их был блистателен. В ту же игру они играли с Империей и Республикой, с еврейскими банками и американским бизнесом. Во время оккупации они точно так же вели себя с немцами. Но не спали неизвестно с кем, ни с кем ниже чина генерала — поэтому никто не беспокоился.

Пасфёро иногда задавался вопросом, кто же, чёрт возьми, мог быть его отцом. Уж конечно не маркиз, чьи вкусы были исключительно противоестественными. Возможно, сантехник, которого случилось вызвать в тот день. Со времён Крестовых походов его семья в этом отношении была весьма нетребовательна. Но какое, чёрт возьми, ему было дело? Теперь он был простым Пасфёро, репортером газеты «Котидьен», который зарабатывал 150 000 франков в месяц, плюс доход от мелких махинаций с расходами.

Он очень любил свою работу, но не был так талантлив, как Виллель — не так много жульничал. Пасфёро был против войны в Индокитае, но не против людей, принимавших в ней участие.

Возможно, вскоре он увидит Ива Маренделя, мужа Жанин, спускающегося по песчаной тропинке. Это может быть не-много неловко… В этой партии, вероятно, окажется и дальний родственник семьи, тот парень де Глатиньи, который носил монокль и которому позволялось ездить на лошадях, более изящных и более породистых, чем он.

Пасфёро вдруг заметил маленького вьетминьца в форме, который ранее представился ему журналистом. Теперь тот находился на борту одного из ДКА и только что передал какому-то ПИМу листок бумаги. Последний быстро повернулся к товарищам и дал какие-то уверенные указания.

— Хо тю тить, муон нам![73] — закричал ПИМ.

Его товарищи подхватили крик, крича всё громче и громче, и вдруг по знаку «журналиста», который вернулся на берег, все они побросали свои панамы в воду.

Этот жалкий помятый головной убор, который носил каждый солдат экспедиционного корпуса, внезапно стал символом порабощения.

Толпа на берегах приветственно кричала и размахивала маленькими флажками, но в этой демонстрации не было ничего стихийного.

— Наслаждаешься? — спросил Пасфёро у Виллеля. — Всё это — подстава.

— Люди, которые возвращают себе свободу, это всегда довольно трогательно.

Когда рядом с ним прошёл ПИМ, дико размахивая руками, потому что нужно было ладить с новыми хозяевами, Виллель брезгливо отпрянул. Пасфёро усмехнулся:

— Они вполне чистые, знаешь ли — им дали помыться перед погрузкой.

Санитар или врач в белом халате, с хирургической маской, натянутой на рот, готовился заняться больными и разложил свои носилки в ряд на берегу. Позади стояла его команда медсестёр, бесстрастных и отрешённых. Но все ПИМы были в полном порядке — они были настолько упитанными, насколько это возможно, и буквально лучились здоровьем. Мужчина в белом халате затрепетал — у него были инструкции на этот счёт, а позади с укоризной наблюдали два оператора.

Наконец он заметил жертву морской болезни, чьё лицо ещё оставалось чуть зеленоватым. Санитар вцепился в него — он был спасён — наконец-то здесь была жертва жестокости колонизаторов. ПИМ, удивлённый происходящим, попытался удрать, но обнаружил, что лежит на спине, прижатый к носилкам, а его фотографируют и снимают на камеру. Только ноги продолжали довольно нелепо дрыгаться.

— Меня тошнит от промывки мозгов, — сказал Пасфёро, — любой промывки мозгов. Пропаганда — грязное дело. Ты собираешься писать об этом представлении, Виллель?

Виллель склонил голову набок и слегка насмешливо ответил:

— Это всего лишь деталь. Ты должен смотреть вглубь вещей…

Три фальшивящие скрипки, барабан, который не мог делать ничего другого, кроме как играть в такт, три крошечные вьетминьские девушки с косичками, исполняющие движения национального танца, а за ними очень бледные с виду французские узники.

Они прошли под триумфальной аркой из бумаги и бамбука, которая провозглашала братство народов, затем под другой, поменьше, которая желала им безопасного и скорейшего возвращения к родному очагу.

В измождённом парнишке в первом ряду Пасфёро с трудом узнал Ива Маренделя. Он больше не был тем озорным и шумным школяром-прогульщиком с карманами, набитыми розыгрышами и каверзами, который четыре года назад улетел в Индокитай, доверив ему свою невесту-девочку. Это было нечто среднее между стариком и подростком.

Ив заметил его, подбежал и разрыдался.

— Старина, ты проделал сюда весь этот путь. Как там Жанин?

— Она ждёт тебя в Париже.

— Почему она не написала… через Прагу?

— Она пыталась… несколько раз… через Красный крест.

Тут сзади к ним подошёл де Глатиньи. Он тоже изменился — и больше не походил на свою лошадь.

— Глатиньи, представляю тебе кузена Жанин, которого теперь зовут Пасфёро.

— Я его знаю, — сказал де Глатиньи, — он также и один из моих кузенов.

Он слегка поклонился и повернулся спиной.

— Что на него нашло, Эрбер? Похоже, он не очень-то рад тебя видеть. А, конечно, это потому, что ты сменил имя.

«Я почти забыл, — думал Пасфёро, — что у меня кроме того есть такое дурацкое имя — Эрбер, может быть, потому, что моя мать спала с лордом… или с дворецким».

Пасфёро пообещал Жанин ввести Ива в курс дела, сказать ему, что между ними всё кончено, что она больше никогда не будет спать с ним, что она больше не будет его женой, но всегда будет сестрой, если тот захочет. Но он не мог этого сделать: это было хуже, чем ударить калеку. Он поставит ему выпивку, угостит лучшей едой, которую только можно купить за деньги, подыщет ему красивую девушку, самую красивую в Сайгоне… И потом, возможно, осмелится…

После проверки имён пленные направились на ДКА, по-прежнему в полном молчании. За ними на борт последовало несколько журналистов. Когда подняли трап, раздался голос, голос бывшего пленного, сидевшего на носу:

— Долой эту мерзость!

Он швырнул свой вьетминьский шлем в воду. Все его товарищи последовали примеру.

Виллель наклонился к Пасфёро и спросил вполголоса:

— Кто этот дикарь, который таким идиотским жестом пытается поставить под угрозу наши отношения с Вьетминем?

— Капитан Филипп Эсклавье.

Теперь шлемы смешивались в Красной реке с армейскими панамами и покачивались в кильватере судна, пока оно отходило от берега.

Старшие офицеры были освобождены после подчинённых, а генерал де Кастр — в последний день.

Когда журналист спросил его, чего он ждал больше всего, тот ответил со знаменитой шепелявостью:

— Бифштекш и картофель-фри.

Пасфёро взял интервью у Распеги, который был в отличной форме, сиял здоровьем и энергией — ежедневно занимался физкультурой по два часа.

— Вам очень тяжело было в плену, полковник?

— Ничуть. На самом деле я мог бы даже сказать, что нашёл это чрезвычайно интересным. Я думаю, оно многому меня научило — например, как бы сделать так, чтобы не дать этим парням взять верх… умным парням, знаете ли. В наши дни люди должны быть на вашей стороне, если вы хотите выиграть войну.

— О войне больше нет и речи — подписано перемирие.

— Перемирие! Это просто ещё одна идея военной академии! Перемирие! Теперь не будет… а если и будет, то это будет мошенничество или вероломство. Вы не видели парня, которого зовут Эсклавье, и его ватагу нищих?

— Да, три дня назад. Все они в ланнемезанском госпитале[74].

— А вы сами когда-нибудь сражались?

— Да, и я не могу сказать, что мне это очень понравилось.

Распеги выглядел совершенно сбитым с толку; он не мог понять, как кто-то может не получать удовольствие от боя.

Лескюр и Диа эвакуировались вместе, но на вертолете, с тяжелобольными.

Когда полковник В., командовавший французским отрядом, увидел врача-негра, он повернулся к своему заместителю и сказал:

— Получше приглядывайте за этой птицей: врач, следовательно, обученный чёрный — должно быть, находился под влиянием пропаганды Вьетминя, скорее всего коммунист, возьмите на заметку.

У полковника был мощный голос, а у Диа — чуткие уши, он услышал всё. Затем повернулся к Лескюру:

— Я полагаю, мы повсюду будем натыкаться на таких ублюдков!

Лескюр сыграл две-три ноты на своей свирели и пожал плечами.

* * *

Бывшие пленные провели в различных госпиталях Индокитая от недели до месяца. Затем начали пить, спать с женщинами или курить опиум… но, казалось, едва ли кто-то из них спешил вернуться во Францию.

Они заново знакомились с прелестями вьетнамской жизни; плен вместо того, чтобы оттолкнуть их от «желтокожих», только сблизил. Их можно было увидеть о чём-то толкующими с велорикшами и китайскими бродячими торговцами. Они оказались сговорчивыми и совсем не строптивыми, пунктуально отчитывались, когда требовалось, и заполняли любое количество анкет, но выглядели живущими вне армии, в своём собственном мире — они избегали общества белых женщин и своих бывших товарищей, которые не прошли через такое же испытание.

Однажды утром их без лишнего шума согнали на корабль. Это был «Эдуар Бранли» — славная посудина от «Шаржёр Реюни»[75] с удобным трюмом и комфортабельными каютами. Они сделали остановку в Сингапуре, где набрали манго и китайских безделушек; в Коломбо, где совершили экскурсию по Канди; в Джибути и Порт-Саиде; и однажды, в десять часов вечера, добрались до города Алжир.

Это было 11 ноября 1954 года.

* * *

Им сказали, что судно отходит в два часа ночи, и что они могут сойти на берег. Там их оставил Махмуди. Во время путешествия он заболел, и его ждала машина скорой помощи, чтобы отвезти в госпиталь Майо. С трудом Махмуди заставил себя расстаться со всеми. Покидая их, он, казалось, боялся, что его снова одолеют все прежние сомнения, неуверенность и противоречия.

Бывшие заключённые Лагеря № 1 сошли на берег и поразились, обнаружив город таким мёртвым, как будто тот находился в осаде. Все магазины на улице д'Исли были закрыты. Патрули царапали асфальт ботинками, подбитыми гвоздями. Ступени главного почтамта охранял вооружённый автоматами взвод РРБ[76] в стальных шлемах.

Они направились к Касбе в надежде найти открытый ночной клуб или бордель, но наткнулись на заграждения из колючей проволоки под охраной зуавов. Они не встретили никого из товарищей по парашютно-десантным частям, и в пустом баре «Арлетти» Гийом, бармен, сказал им, что накануне все уехали в Орес.

Не зная куда податься, напуганные тем, что снова погрузятся в атмосферу войны, — что, как им казалось, больше никогда не будет страшить их, — они укрылись на корабле. В баре Мерль взял парижскую газету, и, поскольку товарищи толклись вокруг него, стал читать вслух.

Увидев это маленькое сборище, Распеги быстро присоединился к ним в сопровождении тучного маленького майора из города Алжир в красной пилотке зуавов.

Орес. Первое крупное сражение. Засевшие в пещерах феллага ведут огонь по нашим войскам. Тридцать бунтовщиков захвачены в Кабилии. Батна, десятое ноября. Первое крупное сражение в рамках общих операций по зачистке Ореса в настоящее время проходит в Джебель Ишмуле, в двух километрах от Фум-Туба; к югу от этого участка отряд, состоящий из двух рот парашютистов, вступил в бой с бандой преступников, укрывшихся в нескольких пещерах, откуда они ведут огонь из автоматического оружия. Этим утром на рассвете сражение ещё продолжалось.

Трое парашютистов были ранены, один серьёзно. Их доставили назад в Батну на вертолёте. Были найдены тела двух мятежников, и один был взят в плен — он был вооружён винтовкой и револьвером.

В Кабилии, недалеко от Дра-эль-Мизан, двое жандармов захватили тридцать мятежников, совершивших различные преступления в этом районе. Когда они проходили через деревню, население напало на них. Несмотря на вмешательство жандармов, один был убит, а другой — ранен.

В городе Алжир полиция обнаружила в жилом квартале города склад бомб. Аналогичная находка была в департаменте Оран, в Эр-Рахеле[77].

В том же департаменте, в Рио-Саладо, полиция выявила восемь человек, которых разыскивали за террористическую деятельность и арестовала шестерых из них. В их доме было найдено восемь килограмм взрывчатки и три винтовки.

За последние сорок восемь часов был запрещён взлёт гражданским самолётам. Прошлой ночью сообщалось об аппарате, летевшем с погашенными огнями над хребтом Орес, в то время как в горах наблюдалось несколько костров; власти полагают, что мятежники, чьи запасы кончаются из-за перекрытых дорог, могут получить оружие и продовольствие с воздуха[78].

— Всё та же старая война, — сказал Буафёрас. — Вьеты были правы.

Майор не мог так это оставить. У мужчин, прибывающих из Индокитая, все представления были полностью искажены пленом или стычками с Вьетминем. Они подхватили какую-то мерзкую жёлтую заразу, от которой им придётся излечиться во что бы то ни стало.

— Месье, — сказал он, ополчившись на Буафёраса, но обращаясь также и ко всем остальным офицерам, — Алжир — не Индокитай. Араб — мусульманин, а не коммунист. По существу мы имеем дело с локализованным восстанием, несколькими бандами разбойников-шауйя. Мы отправили туда парашютистов, что должны были сделать уже давно. Через неделю всё закончится. В Алжире всегда бывали подобного рода вспышки… ещё со времён Бюжо[79], и в тех же краях… Забудьте об Индокитае, вы сейчас в Африке, в нескольких сотнях километров от Франции.

Он повернулся к Распеги, который как старший офицер, несомненно, должен был поддержать его.

— Не так ли, господин полковник?

Распеги пососал трубку и бросил пытливый взгляд на Эсклавье.

— Нет, — ответил он неожиданно. — Университетов я не кончал и не особо гладко выражаюсь, но чувствую, что милейший Буафёрас прав, хотя он никогда раньше не бывал в Африке. Ваша маленькая вспышка в Оресе просто так не погаснет.

— Я здесь пятнадцать лет, господин полковник, я говорю по‑арабски…

— Может быть у вас получилось бы лучше, если бы вы поехали в Индокитай. Там, далеко, уже говорили о следующей войне.

Распеги повторил эту фразу про себя. Он нашёл её весьма эффектной, но, похоже, она не произвела особого впечатления на того паршивца Эсклавье, который читал газету через плечо Мерля. Должно быть он нарочно это делает.

Мерлю было наплевать на эти делишки в Алжире. С этим было покончено, отныне он — гражданское лицо и просматривал газету, дабы найти нечто, что могло бы заинтересовать такого настоящего гражданского, как он.

Социалисты ответили Мендесу-Франсу. Эррио был приглашён в Москву. Так значит, этот старый республиканский пустозвон всё ещё жив! Дани Робен нравился Пикассо. Но кем, чёрт возьми, была эта Дани Робен? Ограбление на улице д'Аврон, миллион франков украдены у кассира. Миллион — это не так уж много… Наводнения в Марокко: двадцать три жертвы… Хоссейн Фатеми, бывший министр иностранных дел Ирана, был расстрелян. После казни генерал Теймур Бахтияр в качестве похоронной речи заявил, что в министре больше крови, чем в быке. Ещё один добросердечный малый! Сто восемьдесят придворных костюмов восемнадцатого века в музее Карнавале. В театральной колонке Робер Дери и его «Ле Бранкиньоль», признались, что это зрители их развлекали, а в литературном разделе Клебер Эдан обозревал мемуары писателя, который подписался де Голлем.

Де Голль, его же быстро забыли даже те, кто носил его эмблему, знак «Свободной Франции»: все Эсклавье и Буафёрасы мира. В лагере никто даже не упоминал его имени.

— Книга генерала де Голля бесконечно превосходит произведения, которые обычно пишут военные и государственные деятели… Люди у власти, как только их сила начинает уменьшаться…

Сирена «Эдуара Бранли» возвестила об их отбытии. На набережных города Алжир не было ни души. Не торопясь, офицеры разошлись по своим каютам. На палубе слишком холодно.

Два дня спустя, в восемь часов утра, громкоговоритель объявил, что впереди показалось побережье Франции. Всё ещё полусонные они поднялись на палубу. Под пасмурным небом побережье казалось чёрным. Чайки летали над судном взад и вперёд, издавая пронзительные крики.

Они все стояли там, тесно прижавшись друг к другу, опираясь на перила. Рай, о котором они так часто мечтали в лагерях заключения, медленно приближался и уже терял свою привлекательность.

Они мечтали о другом рае: Индокитай — вот что прежде всего занимало мысли их всех. Они не были скорбящими сынами, которые возвращаются домой, где им перевяжут раны, они были чужаками. В них поднялась горечь.

В 1950 году в Оранже поезд, полный раненых с Дальнего Востока, был остановлен коммунистами, которые оскорбляли и били мужчин, лежащих на носилках. В рекламе парижского госпиталя для доноров крови было указано, что их вклад не будет использоваться для раненых из Индокитая. В Марселе, чью Базилику Богоматери-Охранительницы они сейчас видели на горизонте, отказались выгружать гробы с умершими.

Их бросили, как тех внезапно ненужных наёмников, которых истребил Карфаген, чтобы избавиться от нужды платить им сколько надлежало[80]. Отрезанные от собственной страны, они воссоздали для себя рукотворную родину в дружбе с вьетнамцами и в объятиях их раскосых женщин.

Они были почти в ужасе, осознав, что теперь у них больше общего с ненавистным Вьетминем, с его загадочно улыбающимся Голосом и нескладными бо-дои, чем с этими людьми, которые ждали их на набережной с жалким военным оркестриком и отрядом солдат, небрежно берущим на караул.

— Если бы война продолжалась, — задумчиво заметил Эсклавье, — если бы был заключён почётный мир между нами и вьетнамцами, могло бы случиться настоящее слияние, и мир увидел бы рождение первой евразийской расы…

«На кого был бы похож сын Суэн и Эсклавье?»

Но он продолжал яростно:

— Ни один мир никогда не бывает почётным для побеждённых!

Все они подхватили коварную заразу, жёлтую заразу. Они везли её с собой во Францию, и это была толпа заражённых мужчин, что высадились на пристани в Марселе и целовали своих жён и детей, которых больше не узнавали.

Даже утренний воздух казался им чужим.

Часть вторая

ПОЛКОВНИК ИЗ ИНДОКИТАЯ

Глава первая

Кошки Марселя

Буафёрас расстался с товарищами в Марселе. Серым ноябрьским утром, они, с комком в горле, смотрели, как исчезала его худощавая фигура. Со своим старым картонным чемоданом, чья ручка была укреплена бечёвкой, и слишком длинным плащом, свисавшим до пят, он идеально воплощал собой бедного солдата, который вернулся с войны и понятия не имеет, куда идти, и скоро станет человеческой развалиной, годной лишь для богадельни.

Он дал такси, которое его увезло, адрес Флоранс. У водителя оказался куда более сочный акцент, чем у большинства марсельцев, что делало его похожим на подчёркнуто переигрывающего эстрадного комика:

— Так что, господин капитан, однако, она закончилась, эта треклятая война?

— Да, всё кончено.

— Как по мне, — заметьте, я уважаю мнение каждого, — однако мы не могли сохранить Индокитай, те, кто там живёт, не хотели больше нас видеть.

Такси остановилось у большого современного многоквартирного дома с розовой штукатуркой, построенного у подножия Базилики Богоматери-Охранительницы[81]. Буафёрас ощутил лёгкую дрожь, которая охватывала его каждый раз, когда он отправлялся повидать Флоранс.

— Вот мы и дома, господин капитан, и ваша маленькая жёнушка ждёт вас внутри. Это получше войны будет, не так ли? С вас триста восемьдесят франков. Чаевые не включены. Без обид, но некоторые, пробыв так долго за границей, склонны забывать обычаи нашей Прекрасной Франции…

Водитель особенно подчеркнул последние слова. Чувствуя себя не в своей тарелке, Буафёрас подумал: «Да достала уже эта Прекрасная Франция».

Он расплатился с таксистом, дав ему чаевые, и спросил консьержку:

— Будьте добры, где квартира мадемуазель Флоранс Меркардье?

— Третья слева. Вы не ошибётесь. Там всегда музыка и очень шумно.

Она говорила сухим, неприветливым тоном — похоже, Флоранс не оставила свои старые штучки. Он поднялся наверх, волоча за собой чемодан, чья ручка снова сломалась, позвонил, и Флоранс оказалась в его объятиях, в то время как радио обрушило на них слащавую безвкусную музыку; стулья, столы, сам пол были уставлены пустыми бутылками, блюдцами с окурками и остатками остывшей еды.

— Горничная не пришла, — сконфуженно сказала метиска.

Она была босиком и в старом халате, но её гладкое стройное тело источало слабый аромат ванили. На полке приютилась надменная и презирающая весь этот беспорядок белая кошка. Она зевнула, показав розовую глотку, и задрала лапу над ухом.

Буафёрас освободил для себя кресло. Флоранс подошла и села к нему на колени — её густые чёрные волосы прижались к его щеке.

— Разве ты не заплатила горничной?

— Я ей не нравлюсь, я никому во Франции не нравлюсь.

Флоранс расстегнула китель капитана, затем рубашку, и стала гладить его грудь длинной рукой с крепкими ногтями. Вскоре не застеленная кровать, которая ещё хранила запах женщины и любви, приняла их — и Жюльен Буафёрас снова испытал со своей прелестной потаскухой тот пронзительный сорт удовольствия, которое она одна знала, как доставить.

«Настоящее удовольствие болезненно и унизительно, — говаривал его отец, тайпан Буафёрас. — Иначе это всего лишь естественная надобность тела. Удовольствие должно бросать вызов всем ограничениям и табу, быть тем, что христиане называют грехом. Занимаясь войной, ты рискуешь своей шкурой, занимаясь любовью, ты должен рисковать своей душой».

С Флоранс, маленькой евразийкой, которая, приоткрыв губы, любовно гладила теперь свой живот и грудь, Жюльен играл со своей душой, как тореадор, управляющийся с красным плащом.

— Пойдём в ресторан? — спросила она

— Нет.

— Я хочу к Алексу. Мы поедим китайский суп, жареные нэмы[82] и уже консервированные абалоны[83] из Гонконга — они очень дорогие. Потом ты купишь мне пару платьев, и мы пойдём в кино, а сегодня вечером я буду…

Она провела кончиком языка по своим полным, сочным губам:

— …очень …очень …мила с тобой.

Он дал ей пощечину, взвешенно, без гнева, и она прильнула к нему, безвольная и наказанная — от рыданий, за которыми последовало удовольствие, её живот вздымался и опускался.

Буафёрас отпихнул её в сторону и закурил сигарету.

«Я веду себя как сутенёр из фильма, — сказал он себе, — но это единственный способ избежать низведения до простого аксессуара для Флоранс. Она провела прошлую ночь с другим мужчиной, а потом, когда он ушёл, незадолго до моего прихода, она точно так же гладила свой живот и груди, благодаря их за наслаждение, которое они ей только что доставили. И она уже забыла ту вещицу, которая послужила этой цели. Жестокая, самолюбивая, бездушная маленькая блудница! Но меня интересует только её тело и моё падение».

Флоранс взяла его руку, нежно провела ею по своим губам и поцеловала. Он остался полностью равнодушен к этому, а кошка смотрела на них сверху вниз со своей полки красно-коричневыми глазами.

Жюльен поднял метиску с кровати:

— Выключи эту музыку и пойди купи чего-нибудь поесть.

Флоранс оглядела себя в зеркале гардероба и повернулась, чтобы поймать отражение плавно изогнутой поясницы. Она бы хотела быть мужчиной, чтобы боготворить своё тело и заниматься с собой любовью. В научно-фантастическом романе она читала о существе, которое воспроизводило само себя, чтобы — вот глупость! — убивать людей, а не доставлять себе удовольствие. Возле глаза, там где Жюльен дал ей пощечину, виднелся едва заметный след.

— Ты поставил мне синяк.

Она сказала это просто как данность. Когда она увидит Маги, то скажет ему, что её капитан вернулся с войны и что пока лучше бы ей не ходить по барам слишком часто. Флоранс была счастлива, что Жюльен вернулся, потому что устала от своей свободы. Метиска скучала в Марселе, ей недоставало Сайгона и района Дакао с его бурлящей жизнью — маленькими барами и «стойлами» битком набитыми аморальными, развратными семьями. Там старики-отцы с надменным видом идальго продавали дочерей. Братья получали чаевые за то, что знакомили сестёр с «друзьями». Весь район утопал в тёплых миазмах постели, ныок-мама[84] и сушёных креветок. Затем началась война, огненная, как красный перец, которая придавала неожиданную пи-кантность каждому новому объятию. Флоранс испытала страсть столь же потаённую и жестокую, как и страсть к диким зверям, погоням, дракам и убийствам. Однажды она попала в руки Бинь Сюйен[85], и Жюльен спас её. Главарь пиратов дельты[86], который управлял всеми игорными заведениями в Шолоне, не мог позволить себе ссориться с капитаном Буафёрасом, который знал имя кули, убитого ради кражи двух пиастров. Это случилось за десять лет до того, как он стал полковником и другом императора.

Флоранс исчезла в ванной и появилась одетая в облегающие брюки леопардовой расцветки, чёрный пуловер из джерси и канареечно-жёлтый шарф. Она выглядела вульгарно и чувственно. Матовая кожа, раскосые глаза и гибкие движения рук и ног придавали ей дополнительный привкус какого-то экзотического фрукта. Буафёрас закурил другую сигарету. Он поддался липкому, но заманчивому омерзению к себе, в котором растаяли его энергия и решимость. Ему нужно было опуститься до самого дна этого омерзения, чтобы, подобно пловцу, оттолкнуться ногой и всплыть.

Капитан провёл со своей очаровательной потаскухой неделю, пару раз водил её в кино, просмотрел мельком несколько детективных романов и выкурил столько сигарет, что пересохло во рту.

В самые необычные часы Флоранс пару-тройку раз сооружала обед, где вьетнамские блюда её собственного приготовления дополняла некачественная мясная нарезка из мясной лавки по соседству. Для выпивки она всегда покупала только приторные аперитивы с химическим привкусом, одинаково раздражавшие нёбо и желудок.

Когда однажды омерзение едва не сбило его с ног, как волна, Жюльен вышел на балкон и стал наблюдать за кошками.

Позади здания был пустой участок земли, огороженный высоким деревянным забором. Сотни кошек, серых, белых и чёрных, резвились на этой площадке для игр среди кусков гофрированного железа, груд щебня, битых бутылок, зарослей крапивы и остовов старых грузовиков. Тьма сверкала бесчисленными золотыми и изумрудно-зелёными глазами.

Они напомнили Жюльену его ночную охоту в Бирме, о сверкающих глазах животных, выхваченных светом фар, которые гасли от винтовочных выстрелов, как множество свечей.

Бартон говорил об этом в своей сентиментальной манере:

— Возникает ощущение, что ты убиваешь глаза. Это гораздо противнее, чем стрелять в животных, когда видна голова, конечности и тело. Погасить их глаза в темноте — всё равно, что убить саму жизнь.

Человеческие глаза не светятся в темноте. Во время охоты в горах Нага они столкнулись с японцами, и Бартон погиб.

Жюльен подметил, что у кошек имелся признанный вожак — тощий серый зверь с торчащими рёбрами. Всякий раз, когда с балкона здания сбрасывали какой-нибудь мусор, завёрнутый в клочок газеты, все кошки бросались к нему, ощетинившись, выпустив когти, и собирались в круг, не осмеливаясь тронуться вперёд, чтобы другие не набросились на них.

В этот момент вмешивался серый кот. Он хватал свёрток пастью и убегал с ним. Но газета, волочась по земле, разваливалась, высыпая старые кости, корочки хлеба и кухонные отбросы, которые хватали его преследователи, а серый кот оказывался на выброшенной мусорной корзине, служившей ему троном, с пустым клочком разорванной бумаги в зубах.

Кошки исчезали днём, но вечером, когда во всех виллах, разбросанных по холму, начинал зажигаться свет, они появлялись снова и заводили свою сарабанду. Они кусались и царапались, визжали от страсти, занимались любовью и убивали друг друга. Белая кошка начинала дрожать, тереться о ноги капитана и мяукать. Однажды ночью он открыл ей дверь, и она убежала, чтобы стать частью свободного мира кошек, покрытых струпьями и паршой, которыми правил глупый и недальновидный тиран.

На следующий день Жюльен дал Флоранс свободу. Ей тоже нужно было побродить по пустырям Марселя и возобновить свою полную приключений любовную жизнь — он оставил ей достаточно денег, чтобы прожить три месяца, а она притворилась, что опечалена.

Когда он уходил, она проклинала его на все корки, рассмеялась, когда за ним закрылась дверь, вскоре немного всплакнула, ибо ей уже его не хватало, потому что он был частью её потерянной родины, и утешилась, быстро потратив часть денег, которые он оставил ей на покупку телевизора. В тот же вечер она встретилась с Маги и старыми приятелями по бару, а в это время белая кошка на пустом участке земли выла от любви, позволив покрыть себя глупому королю, большому серому коту.

Жюльен Буафёрас излечился от Флоранс как от внезапно спавшей лихорадки. В Индокитае она была нужна ему, чтобы не думать о войне. Эта война начала терять привлекательность, когда стал исчезать привкус неизведанного и необычного приключения. К 1952 году она была уже не более чем бесполезной тратой героизма, страданий, стараний и человеческих жизней, в то время как коррупция, чёрный рынок и штабные офицеры только прибавляли в количестве.

Буафёрасу приходилось давать ложные обещания своим партизанам в бухте Халонг и на китайской границе. Когда он приезжал в Сайгон, чтобы попросить оружие, риса и денег, его обычно встречали отказом. Деньги были потрачены в метрополии, чтобы пополнить казну той или иной политической партии; оружие выдано каким-то вьетнамским парадным войскам, которые не знали как им пользоваться и не хотели этому учиться. Тогда, чтобы набраться смелости и продолжать обманывать своих людей, он приходил в «стойло» Флоранс в Дакао и тратил всю свою силу и ярость на её гладкое, нетерпеливое, себялюбивое тело. Временами Жюльен чувствовал желание самому изменить ход истории, быть таким же ребяческим, как Дон Кихот, который в доспехах и с копьём пытается остановить атаку танков. Героически, глупо и по-книжному.

Поскольку он считал своё сражение бессмысленным, ему понадобился пьянящий наркотик, спрятанный между бёдер его любовницы. Эротизм был ответом на отчаяние.

Когда Жюльен думал о той войне, всё, что он помнил — череду разрозненных приключений, приключений того рода, которые Эсклавье называл «сумасбродными затеями». Большая джонка кралась во мраке вдоль китайского побережья. Поднялся ветер и наполнил паруса, укреплённые бамбуковыми планками — румпель скрипел при каждом движении судна. Жюльен лежал на палубе рядом со своим ординарцем Мином. Когда Вонг, владелец джонки, затянулся кальяном, и тлеющие угли ожили рядом с ними, его лицо выплыло из мрака, как призрак. Это было морщинистое старое лицо с жестокими маленькими глазками. Вонг вполне мог их предать, но не из личных интересов или ради политики — он был выше этого. Рискованное дело — вот единственное, что могло заставить трепетать его омертвевшие нервы.

Море было спокойным, и удушливый солёный воздух, казалось, приклеился к его поверхности. Мин перевернулся, чтобы сдвинуть револьвер с бедра на живот — так он смог бы стрелять быстрее, лежа на палубе. Он верил в измену Вонга, но никогда не говорил об этом своему капитану, который уже давно знал об этом, ибо Мин двигался с бесконечной осторожностью, ощетинившись, как кошка, наблюдающая за собакой.

Голова Вонга снова выплыла из темноты. Он тихо заговорил:

— Джонка на подходе.

Звук хлопающих парусов и журчащей воды становился всё громче. Вдалеке вспыхнула и погасла крошечная точка света. Значит Вонг не предал их. Отчего же? Мин едва узнавал себя — может быть потому, что на этот раз ставки были намного выше. Он поставил на кон жизнь всей своей семьи, оставшейся в Китае.

Мин спустился в трюм, чтобы разбудить дюжину диверсантов. Они поднялись на палубу босиком и в полном вооружении. Буафёрас заставил их лечь вдоль бортика. На носу был установлен пулемёт, спрятанный за мешками с рисом.

Вонг отложил кальян и начал подавать сигналы старой лампой-молнией. Маленький корсиканский сержант, командовавший партизанами-нунгами, бочком подошёл к Буафёрасу.

— Как вы думаете, что это будет, господин капитан, опиум, девочки?..

С таким же успехом он мог бы сказать «золото», «ром», «специи» или «жемчуг». Андреани и Буафёрас смаковали глубокую, дикую радость пиратства — эта война подарила им приключение некой ушедшей эпохи: абордаж в Китайских морях.

Джонка с Хайнаня приближалась, послышались голоса. Сколько их было на борту? Вооружены ли?

Вонг завязал говорильню с хозяином другой джонки. Ветер полностью стих, и теперь два судна лежали бок о бок. Пулемёт выпустил три очереди, и дюжина диверсантов с воплями вскочила на ноги.

Китайцы не защищались, но команду судна всё равно пришлось выкинуть за борт, потому что не знали, что с ними делать. Джонка оказалась нагружена оружием и медикаментами для Вьетминя.

Нет, даже за все свои деньги тайпан Буафёрас никогда не смог бы предложить сыну ощущения такой силы и яркости.

Затем в один прекрасный день Жюльен устал от этих стереотипных романтичностей и попытался найти в этой борьбе какую-то цель. Поскольку ничего он там обнаружить не смог, то обратился к Флоранс, которая оказалась куда более мощным наркотиком, чем что-либо другое.

В Дьен-Бьен-Фу он встретил офицеров, которые утверждали, что сражаются просто потому, что им приказали это сделать. Поражение было необходимо, чтобы впоследствии заставить их искать более или менее вескую причину для борьбы и выбросить из головы миф о дисциплине, лишённый всякого содержания после поражения 1940 года, Сопротивления и «Освобождения».

Однако из-за какого-то непонятного чувства стыда эти офицеры всё ещё отказывались признавать, в отличие от него, что их война стала просто игрой отчаявшихся дилетантов.

У Буафёраса не было чувства национализма, поэтому он не мог ссылаться на защиту своей страны, «матери Франции». Ему требовалась более универсальная причина — как и многие его товарищи, он верил, что нашел её в борьбе с коммунизмом. Коммунизм, каким он узнал его в Лагере № 1, лишённый Вьетминем всякой человечности, мог привести только к созданию мира бесполых насекомых без противоречий и, следовательно, без гениальности, без какой-либо протяжённости в бесконечность, и, следовательно, без надежды.

Человек в его разнообразии и богатстве внезапно оказался под угрозой, но разве те, кто хотел встать на его защиту, не должны были запрячься в эту груду обломков — всё, что осталось от Запада, его мифов и верований?

Буафёрас считал своим долгом принять участие в этой защите личности. Но он отказывался путать этот новый крестовый поход со службой часового, поставленного на стенах заброшенной цитадели, на крыльце пустой церкви или у решёток музея и библиотеки, куда больше не ступала ничья нога.

Жюльен Буафёрас, направляясь к вокзалу Сен-Шарль в гражданском костюме, который делал его похожим на рабочего, принарядившегося в воскресенье, вспоминал орды кошек на пустыре, их жестокие привычки и их короля, такого же глупого и жестокого, как главарь американских гангстеров. Этот образ преследовал его, ибо ему казалось, что он имеет некоторое отношение к проблемам, стоящим перед ним.

Всё ещё неся потрёпанный чемодан, он сел в поезд, идущий в Канны. Кто-то оставил в купе вчерашнюю газету, и он просмотрел её. Восстание охватило весь Алжир. Были отправлены свежие войска. Генштаб объявил, что всё это закончится в течении нескольких недель.

Он подумал о Махмуди. Что бы он сделал на его месте? Лучшая роль — роль мятежника, на его стороне всегда книги, фильмы и благородные люди. Но защита развалин — дело неблагодарное и унизительное.

Что происходило в умах римских центурионов, которые остались в Африке и вместе с кучкой ветеранов и варваров-ауксилариев, всегда готовых на предательство, пытались сохранить аванпосты Империи, в то время как народ Рима погружался в христианство, а цезари — в разврат?

В Каннах Жюльен сел на автобус, который высадил его у Ла-Сербальер — поместья его отца. Оно тянулось от Грасса вверх по холму к Кабри, и было скрыто от посторонних глаз толстыми гладкими стенами, похожими на стены тюрьмы. Он позвонил в колокольчик у ворот — открылся глазок, и старый китаец коротко осведомился через решётку:

— Цто твоя хотеть?

Тут он внезапно узнал посетителя, и на угрюмом лице появилась широкая улыбка:

— Онь[87] Жюльен, моя оцень цаслив…

Китаец широко распахнул ворота, чтобы пропустить машину Жюльена, но там стоял только молодой хозяин с потрёпанным чемоданом. Китаец выхватил чемодан из его рук и пристально оглядел с головы до пят. Онь Жюльен был сумасшедшим. Возможно, в том была вина вьетнамской няньки, которая воспитывала и каждый день брала его с собой возжигать благовония в пагодах Будды. Мальчик вдохнул слишком много благовоний, и это, должно быть, повредило ему рассудок. Сам же Лун был добрым христианином, добрым протестантом, который предпочитал благовониям запах мыла. Онь Жюльен не изменился, он по-прежнему одевался как бродяга. Ни большие автомобили, ни красивая одежда, ни опиум, ни хорошая еда, ни, как старого хозяина, славненькие маленькие девочки — ничто не интересовало его, кроме войны и политики…

На веранде дома показался мужчина. У него была длинная узкая голова, которая заканчивалась ртом, больше похожим на присоску. Губы краснели так ярко, что казались накрашенными, а кожа была такой бледной, что выглядела прозрачной, обнажая голубую сеть вен и артерий. Измождённый остов был закутан в нечто вроде монашеской рясы.

Вокруг этого существа, которое только что вышло из темноты и моргало в свете поздней осени, сияли великолепные клумбы со цветами. Лёгкий ветерок принёс с собой все ароматы Прованса, солнца и жизни: благоухание тмина, тимьяна, фенхеля, сладкого майорана и резкий запах сосен. Но мужчина выглядел как труп в этом роскошном саду.

— А, наконец-то ты здесь, Жюльен!

— Да, отец.

— Я отправил тебе билет на самолёт в сайгонский банк.

— Я предпочёл вернуться на корабле с моими друзьями.

— Всё ещё не желаешь взять ни сантима из того, что считаешь моим неправедно нажитым богатством?

— Нет, всё проще: мне не по себе с деньгами, я чувствую, что они отделяют меня от чего-то, что в основном важно для меня. В любом случае, я очень рад снова тебя видеть.

— И я. Входи.

Жюльен сразу же почувствовал пьянящий, пропитывающий запах опиума, смешанный со слабым душком аптеки. Они прошли через большой холл с китайскими драпировками и лакированной мебелью, а затем очутились в маленькой тёмной комнате. На полу были расстелены две тонкие тростниковые циновки. Между ними стояли все принадлежности курильщика: маленькая масляная лампа с золотистым пламенем, бамбуковые трубки. Запах наркотика, похожий на запах плесени после дождя, узнавался безошибочно, заглушая всё остальное.

Над лампой, как японский какэмоно[88], висел свиток расписного шёлка, украденный из Летнего дворца.

— Я часто думал об этой картине, — сказал Жюльен, — особенно, когда шёл связанный по дорогам Аннама. Я представлял её гораздо больше, а это всего лишь старый кусок пожелтевшего шёлка.

Он устроился на циновке лицом к отцу и наблюдал, как тот держит над пламенем маленькую гранулу опиума, зажав её длинными серебряными спицами.

Старик всмотрелся в него слезящимися глазами:

— Ну, что ты думаешь об этой войне, которую мы… да, об этой войне, которую мы только что проиграли.

— Мы неизбежно должны были её проиграть.

— Не хватало оружия, не хватало денег?..

— У нас было слишком много оружия, слишком много денег. На эти деньги мы купили много марионеток, а Вьетминю в это время позволили взять наше оружие. У нас не было причин для борьбы, кроме той, чтобы помешать коммунистам развернуться в Юго-Восточной Азии. Для этой цели нам нужна была поддержка вьетнамского народа. Но как они могли поддержать нас, если с самого начала мы отказали им в независимости? Но только гораздо позже, в лагерях для военнопленных, мы поняли, что этот конфликт перерос сам себя.

— Ну а ты? Какую роль тебе пришлось сыграть в этом деле?

— Многоликий персонаж — по очереди руководитель партизан, политический советник по расовым меньшинствам, агент разведки, но чаще всего я выступал как наблюдатель. Очевидец.

— Хочешь выкурить трубку?

— Нет, спасибо.

— И всё же опиум — порок очевидцев.

Арман Буафёрас затянулся. Маленькая гранула забурлила, увеличилась, и старый тайпан выдохнул дым.

— Хочешь пойти и прилечь? Твоя комната готова уже больше недели.

— Нет, спасибо.

— Тогда продолжай.

— Азия потеряна. Коммунисты внедрили там чрезвычайно действенные и стоящие методы. Они превратили Китай и Северный Вьетнам в огромный, идеально организованный, совершенно бесчеловечный муравейник. Это продержится довольно долго…

Старый Буафёрас хлопнул в ладоши, и вошёл Лун с чаем.

— Это продержится до тех пор, пока продержится их полицейская система.

— Предположим, что своего рода народная приливная волна внезапно уничтожила всю китайскую коммунистическую организацию. Каков будет результат, отец?

— Анархия, чудовищная, вселенская анархия во всемирном масштабе, человеческий океан, охваченный яростью ветров и разрушающий любые волнорезы…

Жюльен вновь вспомнил орды бродячих кошек в Марселе и глупого их короля. Гоминьдановский Китай был примерно таким же, со своими военными лидерами и разбойными генералами.

— Неприятная мысль, не правда ли, отец? На нашей перенаселённой земле, где дистанция уничтожена, мы едва ли можем позволить себе анархию в шестьсот миллионов человек.

Арман Буафёрас опорожнил чашку трубки, вытряхнул нагар, который отложил в маленькую коробочку, и вытянулся навзничь, положив голову на небольшую подушечку:

— Коммунисты либо поглотили, либо ликвидировали все слои общества, которые в крайнем случае могли бы управлять этой анархией. Мир становится крайне неприятным местом, мой дорогой Жюльен, с каждым днём возникает всё больше и больше неразрешимых проблем. Скоро я достигну возраста, когда смогу расстаться с этим миром, так что для меня этих проблем не существует. А пока у меня есть это убежище: логово курильщика, куда звуки и ярость нынешнего века доносятся лишь приглушённым эхом, утратившим всю истерию и пафос. Полагаю, ты уйдёшь из армии. Я собирался передать тебе руководство нашей группой страховых компаний. Тебе абсолютно не придётся работать — это своего рода синекура, которую может предложить только капиталистический мир. Она позволит тебе жить на широкую ногу, путешествовать везде, где заблагорассудится, иметь, скажем так, общественную цель… Останься здесь ненадолго, хорошенько отдохни, уложи в постель каких-нибудь девчонок… а вечером приходи и ложись рядом со мной на коврик, как раньше в Шанхае. Мне всё приелось, но я отказываюсь жить в Париже. Большие западные города ужасают меня. Мне нужно тепло, тишина и красота цветов. Я, мой мальчик, старая акула, но ещё и художник, вдобавок смиренный — смиренный и уставший до такой степени, что больше не желает никого развращать, даже тебя. Да, мне определённо наскучил этот мир. Воспользуйся его упадком и его извращениями, Жюльен, будь ты хоть моралист, хоть художник — это почти одно и то же. У тебя может быть столько денег, сколько захочешь. Меня больше ничего не радует. То, что можно проделать с женщиной или даже очень юной девочкой, в долгосрочной перспективе довольно ограничено… Тебя это не волнует, Жюльен? Такие вещи оставляют тебя равнодушным? Ты просто одержим жаждой власти, стремлением связать своё имя с каким-нибудь историческим событием. Остерегайся соблазна коммунизма, ты уже испытал его, и он может легко вернуться. В иное время ты стал бы финансовым магнатом, но деньги потеряли свою силу, и, возможно, именно поэтому ты презираешь их. Теперь единственная сила — народные массы, и чтобы завоевать их, люди ведут ту же дикую, циничную борьбу, что и акулы Уолл-стрит или Сити в прежние времена. Только эта новая форма капитала не может быть заперта в банковских сейфах. Этот капитал живёт, ест, страдает, умирает и бунтует.

Несмотря на свою кошмарную репутацию, я считаю себя более человечным, чем все вы. Я всего лишь пытался развратить ближнего своего, а не использовать как обезличенный капитал. Думаешь, я не в своём уме, что я выкурил слишком много опиума? Нет, я просто осознал абсурдность нашего положения и безмерность нашего тщеславия… Оставь в покое человеческую расу, Жюльен, просто ешь, пей, занимайся любовью или слушай музыку, принимай наркотики, тебя это успокоит. Почему бы тебе не жениться? У тебя будут дети, ты построишь себе дом, совершишь большое дело, и однажды состаришься, и тебе не останется ничего другого, кроме как лицемерно ждать, когда небо упадёт на тебя… Выкури по крайней мере хоть трубочку…

Жюльен Буафёрас поднялся и отправился в кровать. Он знал, как глубоко страдает его отец, страдает из-за того, что ему больше нечего делать, из-за того, что гниёт в полном одиночестве под солнцем Прованса, уже неспособный заразить континенты своей личной гангреной.

* * *

На следующий день Жюльен Буафёрас отправился прогуляться по узким улочкам Грасса. Из каждого окна свисало бельё; у старого фонтана крестьянки продавали цветы и травы с гор; орды детей носились вверх и вниз по ступеням и бросали друг в друга камни; красивая темноволосая девушка с матовой кожей и безупречно-классическим профилем восседала за прилавком с инжиром и латуком.

Жюльен сел на влажный край фонтана и бесстрастно оглядел девушку, точно красивую вещь.

— Привет, капитан.

Тяжёлая рука легла ему на плечо. Он поднял глаза и узнал журналиста, который присутствовал на выгрузке бывших пленных во Вьетри и знал Маренделя.

— Привет.

— Очень красивая она девушка, правда? Могла бы родиться в каком-нибудь флорентийском дворце в эпоху Кватроченто[89]. Так и видишь, как она перебирает свои драгоценности. Входит паж и опускается на колени у её ног, возвращая кинжал, которым убил её неверного любовника. Она целует его, всю ночь держит в своей постели, а наутро приказывает повесить. Она взяла у пажа так много, что у него нет даже последнего оргазма, который, как говорят, случается со всеми повешенными мужчинами… Я просто только что читал «Хронику семьи Ченчи», и мне здесь ужасно скучно!

— Тогда почему вы не уедете из Грасса?

— Золотые слова, господин капитан. У меня месячный отпуск, ни монетки на расходы и старая тетушка, которая приютила меня в Грассе. Она чрезвычайно родовита и чрезвычайно глуха… Вы живёте в этих краях?

— Мой отец здесь.

— Не скучаете по Индокитаю?

— Я родился в Китае, так что именно по Китаю я должен скучать.

— Полагаю вы знаете моего кузена Ива Маренделя?

— Отлично знаю — мы вместе были заключёнными Лагеря номер один.

— Четыре года он ел один только рис. Теперь, вернувшись во Францию, он водит жену только во вьетнамские рестораны. Хочет научить её аннамскому языку. Не хотите вместе пообедать, капитан?

У Жюльена не было желания возвращаться к отцу, который бродил среди цветочных клумб в старом халате, оставляя за собой запах трупов и аптеки.

— Почему нет?

— Мы могли бы поехать в Кабри. У вас наверняка есть машина. «Аронд» или «Ведетт» или может быть «Фрегат»? У всех офицеров, вернувшихся из Индокитая есть машины.

— У меня нет.

— Это странно. Тогда давайте возьмём мою, если она сумеет туда вскарабкаться, старая колымага. А виллу вы себе строите? Те немногие офицеры, которые ещё не купили машины, строят виллы.

— Тоже нет.

За едой журналист не переставал пить и продолжал заказывать бутылку за бутылкой. В какой-то момент он даже так крепко сжал свой стакан, что тот лопнул в руке.

— Вас что-то тревожит? — спросил его Буафёрас. — Вам наскучил ваш долгий отпуск?

— Ваше лицо, капитан, такое же уродливое как моё — как говорят крестьяне, от такой рожи молоко скисает, а голос у вас скрипучий, как ржавая петля. Что до меня, то грации у меня не больше, чем у слона, а когда я потею, то воняю, как старый козёл. Девушка, которая в меня влюбится, должна быть либо не в своём уме, либо совершенно слепой. Вы когда-нибудь были влюблены?

— Со мной такого никогда не случалось. Я верю в плотскую страсть, а не любовь… И поскольку лицо у меня уродливое, как вы только что напомнили, я плачу за своё удовольствие, что никоим образом не умаляет плотской страсти, скорее, наоборот.

— Однажды я безумно влюбился в одну девушку. Я не знаю, любила ли она меня когда-нибудь в ответ, но, по крайней мере, привыкла ко мне. Я привёз ей её мужа из Индокитая, напичкав его гормонами, витаминами, бифштексами и икрой, а потом отправился в Грасс, чтобы прийти в себя.

— Полагаю, это жена Маренделя?

— Да, Жанин Марендель. Они пробрались в мою жизнь, как пара ленточных червей.

— Однако вы пользовались женой, пока муж был в плену.

— Я поступил как мерзавец, понимаю, но… Не хотите ли коньяку к кофе? Вы знаете Юссель — да, что в Коррезе? Вы бы видели этот город под дождём: длинная чёрная дорога, окружённая, насколько хватает глаз, ужасными домами среднего класса с пустыми белёсыми фасадами, скрывающими тайны, которые могут быть только мерзкими. Ползучее чувство отчаяния сжимает твою требуху, и хочется подсыпать немного мышьяка в бабушкину чашку просто ради смеха.

Через три месяца после свадьбы Ив Марендель улетел в Индокитай, а Жанин отправилась в Юссель, к родителям малыша Ива, в один из самых унылых домов на той дороге. Отец сколотил состояние на скобяных изделиях, оптовой торговле продуктами или чём-то в этом роде — радикал-социалист, масон, хотя посылает жену на мессу, и член Ротари-клуба. Ротари-клуб в Юсселе! Тетушки — пара уродливых старых дев. Все они ненавидели её. Жанин была молодой и хорошенькой, а когда смеялась, на щеке у неё появлялась ямочка. Она родом из семьи с приставкой «де»[90], но её родители разорились. И для этих буржуа она была авантюристкой, похитившей сердце бедного малютки Ива.

Глотните ещё коньяку, капитан Буафёрас, который родился в Индокитае и который не может понять, насколько французская провинциальная буржуазия жестока и ограничена.

Ну вот, Жанин сбежала из страха, что они могут убить её, впрыснув все свои яды в её жизнь. Я приходился ей кузеном, покупал ей сладости, когда она была маленькой девочкой, а когда выросла — граммофонные пластинки. Я оказался единственным членом её семьи, кто пришёл на свадьбу. Она выходила замуж за друга детства, с кем делила сладости, купленные мной, и кому ставила мои пластинки.

Ибо старый дом в Юсселе, дождь Юсселя, скука Юсселя необъяснимо породили чудесного парнишку по имени Ив, который так сильно походил на неё.

Жанин укрылась со мной в Париже. Она принесла с собой детство со всеми его странными и бесконечно разными обрядами, а у меня, мой капитан, никогда не было детства. Она, как проказница, распевала считалочки, эти песенки без начала и конца, что поют в хороводах. Плакала над цветком, пачкала лицо шоколадом и говорила о смерти, как будто это просто прогулка по саду.

И вот, что я твёрдо заявляю: любовь не может существовать, если она не связана с этой таинственной силой и ритуалом детства. Я безумно влюбился, бросил пить, нашёл работу в «Котидьен».

Однажды, слишком крепко держа Жанин в объятиях, я сделал её своей любовницей. Это было не очень-то удобно, но неизбежно.

После этого я пережил и рай, и ад. Чувство святотатства усиливало моё наслаждение. Я, грубый старый тупица, попал в волшебную страну детства и в то же время получил больше удовольствия, чем доступно смертному человеку. Дракон использует захваченную в плен принцессу! Вернулся принц, освободил принцессу, а дракон теперь грызёт себе печень…

К сожалению, всё было не так просто: эта сказочная принцесса держала дракона в плену… у неё обнаружился вкус к его объятиям… но однако бедный дракон уехал вызволять ей принца.

Я пьян, я вам до слёз надоел этой историей… И всё же я не могу говорить ни о чём другом. С того момента, как Жанин обрела Ива, я перестал существовать для неё. Прежде чем они встретились, она хотела уйти от него. Теперь я могу поклясться — она даже не помнит, что жила со мной целый год.

— Ив Марендель знает?

— Этот мальчик поразил меня. «Четыре года — долгий срок, — сказал он мне, — и вы вернули мне жену такой, какой она была, когда я её оставил, как будто держали её под стеклом, защищая от жары и холода. Она не постарела, она совсем не изменилась, и всё же у неё появилось много новых вкусов: музыка Стравинского и Эрика Сати, поэзия Десноса, синие джинсы и конские хвостики. Спасибо, Эрбер». Потому что вы ведь не знали, месье капитан, не так ли…

Пасфёро опустил на стол огромный кулак:

— Меня зовут Эрбер, и я более родовит, чем вся польская аристократия вместе взятая.

* * *

Жюльен Буафёрас довольно часто встречался с журналистом. Пасфёро оказался скопищем противоречий, со вкусом одновременно к странному и необычному, безумному и щедрому, циничному и нежному. Он ненавидел все формы иерархии и сваливал в одну кучу коммунистов, с которыми одно время вёл борьбу; иезуитов, у которых учился; фараонов, на которых часто имел зуб; буржуа, к которым испытывал вновь обретённое презрение аристократа; военных, которых считал недалёкими; иссохших девственниц, преподавателей, духовенство, выпускников высшей Политехнической школы, финансовых инспекторов, корсиканцев, овернцев и вундеркиндов.

Пасфёро со своей стороны уважал капитана за его презрение к элегантности, повадку чувствовать себя как дома в любом месте, а также солидное политическое и экономическое образование. Казалось, он не принадлежал ни к какой определённой стране, у него не было национальных предрассудков, он не придавал значения деньгам или наградам и оказался в армии вследствие какой-то удивительной мистификации.

Между ними возникла несколько сдержанная дружба. Когда Пасфёро назначили постоянным корреспондентом в Алжир и ему нужно было вернуться в Париж, Буафёрас решил поехать с ним. Жюльен плохо знал Францию. Они выбрали самый длинный путь, проходивший от Средиземного моря до Монпелье и пересекавший Севенны. И однажды утром оказались в маленькой лозерской деревушке в Розье на краю Тарнского ущелья.

Деревья сбросили последние листья, и зима принялась утверждать свою власть над ясным небом, среди трепещущих скелетов вязов, тополей и буков. Все ущелья накрывал голубой туман, и декабрьское солнце с трудом пробивалось сквозь него. Утес Каплюк стоял как заслон на месте слияния чёрных вод Джонта и зелёных вод Тарна. Возле полуразрушенного старого моста один крестьянин указал на козью тропку, ведущую на вершину.

Это был простой старик, одетый в чёрную тиковую куртку, вельветовые штаны, тяжёлые солдатские ботинки и кепку. Он говорил медленно, с сильным акцентом, не торопясь, довольный жизнью:

— Там, на Каплюке, — сказал он, — когда-то жили тамплиеры, как и много где на Косе. Ни одна душа не знала, чем они занимались в этих краях.

Пасфёро и Буафёрас начали подъём. При каждом шаге из-под ног у них выскальзывали рыхлые камешки-голыши. Пасфёро восхищался ловкостью капитана, который легко взбирался по самым крутым склонам, слегка переваливаясь. Журналист запыхался и, несмотря на прохладный ветерок, обильно вспотел. На ум ему пришло:

«Какую неестественную жизнь я вёл в Париже — газета, бистро, кинотеатры и театры, куда Жанин заставляла меня водить её почти каждый вечер. Казалось, она всегда стремилась оттянуть тот момент, когда останется со мной наедине. Каждый раз, когда мы ложились в кровать, была минута или две ужасного смущения. Она выключала свет и раздевалась в темноте, но как только тело красавицы и тело чудовища соприкасались, её охватывала страсть. Интересно, выключает ли она свет вместе с Ивом Маренделем?»

Пасфёро сел на валун напротив стены. Он не заметил великолепного вида — скальных уступов цвета охры, сосновых лесов, перемежающихся светлыми просторами камня, и прозрачных зелёных вод Тарна далеко внизу.

Скрипучий голос капитана ворвался в неприятные грёзы, окунув в свет и краски, и его любовь вновь обрела свои смехотворные размеры.

— Давай, журналист, последнее усилие. За этой скалой есть деревня, а над ней — командорство тамплиеров.

Пасфёро продолжал карабкаться, и вскоре среди крапивы, кустов и дрока показались развалины поселения. Некоторые дома, с их кровлями из дикого камня, толстыми, как укрепления, стенами и полукруглыми сводами, уцелели. Командорство тамплиеров возвышалось над деревней, всё, что от него осталось — огромный участок стены, который угрожал рухнуть и похоронить под собой остальные развалины.

— Это прекрасно, — сказал Буафёрас, — эта тишина и уединение, эти руины и эти ущелья, окутанные голубым туманом, как бывает кое-где на севере Китая. Первый раз я нахожу место во Франции, где не чувствую себя чужаком. Что же заставило тамплиеров, странных воинов, владевших большей частью богатств западного мира, укрыться в этой дикой местности?

— Об их истории известно не так много, — сказал ему Пасфёро. — Восток, несомненно, обеспечил тамплиеров определённым числом обрядов, которые они ввели в своё христианство, в том числе церемонии посвящения. Возможно они устроили на Косе эти командорства, чтобы подготовить слияние исламского Востока и христианского Запада, о чём мечтал их великий магистр Симон де Монферра[91], и что стало бы первым шагом на пути к объединению мира. Тамплиеры открыли силу денег в то время, когда деньги презирались, а секта ассасинов в Сирии обучила их силе кинжала, которым владеет фанатик, другими словами, терроризму. Они были готовы к завоеванию мира.

— Предки коммунистов?

— Пожалуй. Но тамплиеры сгорели на кострах Филиппа Красивого точно так же, как коммунисты получили револьверную пулю в затылок от сталинских палачей.

— Я бы предпочел восстановить прямо здесь эту деревню и командорство, — сказал Буафёрас, — привести сюда нескольких людей, которых знаю, и воссоздать новую секту, где могут быть свои ассасины. но прежде всего — миссионеры, которые будут пытаться осуществить слияние не религий Востока и Запада, а марксизма и того, что, за неимением лучшего слова, я могу назвать западничеством.

— Ты это серьёзно?

Буафёрас цинично хмыкнул.

— Конечно нет. Я в руках у своего отца, скоро стану директором страховой компании. Где мне набирать своих адептов? Среди комиссионеров, клерков и машинисток? Нужных людей можно найти только среди молодых офицеров-парашютистов с их чувством братства. Они всё ещё достаточно неиспорчены и бескорыстны, чтобы обходиться без удобств и уюта. Они готовы к любому приключению и способны отдать жизнь за любое благородное дело, при условии, что оно не противоречит определённым предрассудкам, за которые они всё ещё цепляются.

Разве ты не видишь их в этой восстановленной деревне Каплюка, добывающих камни и читающих книги, которые уже больше не могут игнорировать — Карла Маркса, Энгельса, Мао Цзэдуна, Сореля, Прудона?..

— Делай вид, что делаешь, и однажды поверишь, — сказал Паскаль. Делай вид, что ты коммунист, читай их книги — и станешь коммунистом.

— Нет. Все офицеры в моём монастыре уже были бы защищены от коммунизма лагерями Вьетминя.

Буафёрас издал ещё один циничный смешок.

— Но это всего лишь слова, которые теряются в ветрах Лозера, просто мечта, которой никогда не суждено осуществиться и в которой нет смысла, верно, журналист?

— Мне не нравятся мечты такого рода, они заканчиваются фашизмом, коммунизмом, нацизмом и развязывают эпидемии, от которых людям трудно вылечиться. Немцы не излечились от нацизма, как и французы не излечились от Петена и оккупации. Нет ни одной коммунистической страны, которой удалось бы из-бавиться от марксисткой заразы. Не играй подобными идеями, Буафёрас. Оставь спички старикам — они слишком боятся околеть, чтобы не использовать его с бесконечной осторожностью.

— То же самое думает и мой отец. Он хотел бы, чтобы я поскорее состарился и оставил мир в покое.

* * *

Когда они добрались до Парижа, над ним висел густой, пропитанный сажей туман. Было холодно, и город свирепо и радостно грохотал, давя и пожирая людскую массу. Бурлящая толпа поглотила Буафёраса и Пасфёро: первый лелеял свою «большую задумку», другой — свою любовь, этого милого стервятника, который пожирал его печень.

Глава вторая

Прекрасные здания Парижа

— Я, господин капитан, твёрдо верю, и не я один, что в этом корень всех наших бед. Де Голлю следовало прийти к соглашению с Петеном. Деку остался бы в Индокитае, и у нас никогда не было бы этой несчастной войны.

Мужчина элегантно одевался и пах лавандой — седеющие волосы подчёркивали его изысканность, а над галстуком-бабочкой в горошек подрагивал двойной подбородок; петлицу синего костюма украшала лента Ордена Почётного легиона.

«Этот на хорошем счету, — немедленно заключил Филипп Эсклавье. — Не такой человек, чтобы воевать, но у него есть определённые связи с правительством…»

Поезд «Мистраль» мчался через долину Роны, проносясь мимо станций, грохоча на «стрелках».

В Авиньоне была краткая остановка. Филипп встал и выглянул в окно вагона, как будто на платформе мог внезапно появиться его отец, со своими точёными чертами лица, длинными седыми волосами и спокойной уверенностью движений. Он был из числа тех людей, к которым билетёры едва осмеливались приближаться. С другой стороны дядюшка Поль всегда производил впечатление человека, не заплатившего за проезд.

Поезд вырвал Филиппа из воспоминаний. Его попутчик снова заговорил чуть покровительственным и слегка разочарованным тоном, свойственным пятидесятилетним мужчинам, преуспевшим в делах.

— Война в Индокитае, капитан, является результатом ряда непростительных ошибок. Один из моих кузенов во времена Дьен-Бьен-Фу был заместителем секретаря Министерства Ассоциации государств — он всегда говорил…

«Я во Франции, — продолжал повторять себе Эсклавье. — Я только что проехал через станцию Авиньон и ничего не чувствую, вообще ничего, ни малейшего желания плакать. Я просто откидываюсь на спинку сиденья лицом к этому старому зануде».

— Позвольте представиться: Жорж Персенье-Моро, директор лаборатории фармацевтической продукции «Меркюр». Мы весьма потрудились для армии во время Индокитайской войны, по большей части антибиотики…

— Так вы, выходит, фармацевт?

Персенье-Моро подскочил, как бармен в шикарном отеле, когда его окликают — «гарсон». Он не заметил озорного блеска в серых глазах капитана, и подумал: «Эти военные такие тупицы. Вне своей профессии ничего не знают».

И всё же мысль, что его примут за аптекаря претила:

— Фармацевт, капитан, не имеет годового оборота в несколько миллионов франков. Фармацевт, условно говоря — розничный торговец, а я — производитель. Я создаю, я изобретаю товары, которые он продаёт.

— Вы должны простить моё невежество. Выходит, вы одновременно исследователь и производитель.

— Пожалуй, так. Наш исследовательский отдел…

Он предпочёл уклониться от расспросов. Деятельность лабораторий «Меркюр» ограничивалась упаковкой продукции, которую изобретали и производили другие фирмы.

— Но мне не стоит утомлять вас всем этим. Вы приятный молодой человек, я вижу, — теперь тон был явно покровительственным, — не могли бы вы назвать своё имя?

— Капитан Филипп Эсклавье из Четвёртого батальона колониальных парашютистов.

— Однако это интересно. Вы случайно не родственник того самого Эсклавье, профессора?

— Я его сын.

— Никогда бы не подумал…

— Он тоже этого не сделал, и умер так и не поняв этого.

— Я также знаю господина…

— Да, некий Вайль, который называет себя Эсклавье. Мой зять. Вайль всей душой за коммунистическую революцию, чистки и расстрелы. От него у вас по спине пробегает лёгкая дрожь, отчего груша становится слаще, а кожа вашей любовницы — нежнее; он оставляет вам возможность надеяться, что если вы сделаете одну или две не слишком компрометирующие мелочи, он сможет, придя к власти, включить вас в число полезных представителей среднего класса.

— Но капитан…

— Полная чушь, мой дорогой господин. Коммунисты, а я думаю, что знаю их достаточно хорошо, отправят Вайлей всего мира в тот же концлагерь, что и… но как, вы сказали, вас зовут?

— Персенье-Моро.

— Что и других Персенье-Моро. Кстати, почему Моро?

— Это фамилия моей жены.

«Ясно как божий день, — подумал про себя Филипп, — его тесть — настоящий шеф. Персенье-Моро — паразит из класса Вайль-Эсклавье. Мой отец тоже управлял лабораторией, но для дистилляции и кондиционирования идей. Он предоставил розничным торговцам — журналистам, школьным учителям и профессорам — рекламировать и продавать его изделия. Вайль присвоил себе торговую марку и теперь живёт за счёт её репутации».

Именно Франсуаза Персенье-Моро потащила своего мужа на улицу де л’Юниверсите[92]. Там ему было до смерти скучно: выпить было нечего, кроме тепловатого разбавленного пунша с изящными маленькими сэндвичами. Отношение Вайля к «Лабораториям Меркюр» было несколько снисходительным, что задевало тщеславие генерального директора. Франсуаза тем временем с наслаждением купалась в клубящемся тумане абстрактных дискуссий и морщила лоб, говоря о рабочем классе.

Капитан закрыл глаза и положил ноги на сиденье.

«Какая бесцеремонность! — подумал Персенье. — Такого рода вещи можно ожидать в третьем классе, но едва ли в первом. Военные не платят за проезд или платят только четверть цены — путешествуют не по средствам и, следовательно, много о себе воображают».

Он развернул газету. Бои в Алжире. Что армия делала по этому поводу? Ничего, а тем временем офицеры бездельничают в роскошных поездах.

Персенье перешёл на страницу развлечений. В центре была фотография новой находки — стройной и в то же время чувственной девушки с детским, но каким-то вызывающим ртом: Брижит Бардо. Он подумал, что у неё есть сходство с Миной — юной актрисочкой у него на содержании. Мина стоила ему не так уж дорого. Удалось обеспечить её за счёт средств на рекламу. Пока казначейство ничего не сообразило. Но когда она отправлялась ужинать, то неизменно заказывала утку в апельсинах. А он мечтал о девушке, которая не торопясь изучала бы меню и утончённо надувала губки, пригубляя «Лансон» 1945 года.

Убаюканный покачиванием поезда, Филипп позволил себе увлечься воспоминаниями об отце, Этьене Эсклавье, человеке, которого он любил больше всех, которым восхищался больше всех, и которого презирал больше всех, и это воспоминание было одновременно нежным и горьким, вызывая гнев не меньше, чем слёзы.

Чья-то рука мягко трясла Филиппа:

— Капитан… капитан… мы прибыли в Париж, Город Огней, огромную оранжерею экзотических цветов. Но будьте осторожны — они плотоядны. Вас встречают? У вас есть машина? Я был бы рад подбросить вас куда угодно.

Персенье-Моро держал в руках зонтик и портфель из юфти, а его маленькая шапочка, искусно надетая чуть набекрень на седеющие волосы, придавала ему насмешливый, дерзкий вид парижского пьеро.

Серый «бентли» бесшумно скользил вверх по сверкающему потоку Елисейских полей.

— Простите, что двинулся таким кружным путём, — сказал Персенье, — но я должен заскочить кое-куда и поприветствовать одну маленькую подругу, которая ждёт меня в баре… ровно настолько, чтобы выпить виски. Вы, надеюсь, не торопитесь?

— Нет. Никто меня не ждёт.

Персенье-Моро отнюдь не был недоволен тем, что сможет показать капитану — «пятидесятилетний аптекарь» вполне способен побаловать себя кем-то вроде маленькой Мины.

Бар «Брент» находился в переулке, в нескольких ярдах от Елисейских полей. Тёмные панели, красные плюшевые сиденья и длинная барная стойка, украшенная флагами разных стран, придавали заведению атмосферу одного из тех уютных лондонских клубов, где виски подают в самом лучшем виде.

Клиенты негромко переговаривались. Все мужчины были похожи на Персенье-Моро, большинство женщин были молоды и хороши собой. Мина восседала на барном стуле возле кассы, раздражённо покусывая соломинку.

— Я могла бы пойти в кино, — говорила она кассиру, — вместо того, чтобы ждать его здесь, как маленькая шлюшка, которой нужно несколько тысяч франков, чтобы продержаться до конца месяца.

— Бросьте, мадемуазель Мина, у нас здесь нет никаких шлюх.

— Тогда как вы назовёте Соланж? Она никогда не бывает с одним и тем же парнем дольше недели.

Мина с бесконечным очарованием надула губки — у неё был жадный рот, чувственное тело с женственными изгибами и детское личико.

Персенье суетливо бросился к ней, схватил за руку и поцеловал (вернее, облизал).

— Прости, что заставил тебя ждать, дорогая. Я хотел бы познакомить тебя с моим другом, капитаном Филиппом Эсклавье, он недавно вернулся из Индокитая.

Филипп и Мина посмотрели в глаза друг другу. Они обменялись небрежным рукопожатием и притворились, что не обращают друг на друга внимания, но оба уже чувствовали, что проведут ночь вместе. Голос желания был настойчив, отчего у обоих звенело в ушах — они очень старались, чтобы их руки даже не соприкасались, пока Персенье-Моро продолжал жужжать вокруг них, как толстый старый шмель.

Он оставил их на минутку, чтобы позвонить домой. Филипп положил ладонь на руку Мины — твёрдую тяжёлую ладонь, которая могла причинить боль.

— Подождите меня здесь, я вернусь.

— А потом?

— Потом мы пойдём и выпьем где-нибудь в другом месте…

«Ничего похожего я никогда раньше не чувствовала, — подумала Мина. — Что такого в этом человеке с измождённым лицом и большими серыми глазами? Во всяком случае нечто такое, чего у Персенье никогда не было. Ах, как я могу заставить старину Персенье попотеть с моей жареной уткой! А у капитана, как у сказочного волка, голодный взгляд. Мина, славная моя, тебе лучше смотреть куда ты идёшь! Ахтунг, Мина, это уже не игрушки, обращайся с ним осторожно. Но у него должно быть узкие бёдра и твёрдый плоский живот. Не то что пузико Альбера, старательно втиснутое во фланелевый пояс!»

Альбер Персенье-Моро ковылял обратно.

— Нам лучше уйти, капитан. Дорогая, я позвоню тебе завтра утром.

Эсклавье попросил высадить его возле Люксембургского дворца, откуда он взял такси прямо до бара «Брент». Эдуар, бармен, наблюдал за его маленьким развлечением. Он был доволен шуткой, которую разыграли над «аптекарем», и внутренне радовался. Этот крупный парень, который не тратил времени на детали и уловки, который сразу шёл за тем, что хотел, понравился ему; как и Мина, которая притворялась глупой, но была хитра, как обезьяна, и полна желания и чувственности.

Эсклавье хотел рассчитаться за два виски, которые они с Миной только что выпили в тишине.

Эдуар отказался от денег.

— За счёт заведения.

— Почему?

Эдуар перегнулся через стойку и тихо ответил:

— Потому что вы оба мне нравитесь.

Внезапно Филиппа захлестнули воспоминания о Суэн, девушке из Вьетминя. Он больше не мог вспомнить черты её лица, но попытался мысленно воссоздать его вокруг раскосых глаз. Одна лишь Суэн была любовью — всё остальное просто краткие встречи, как Мина, эта волнующая маленькая шлюшка, которая цеплялась за его руку.

* * *

Филиппа Эсклавье разбудил телефонный звонок. Он перевернулся на бок, снова откинулся на спину и даже накрыл голову подушкой, чтобы спастись от преследующего его настырного шума.

В темноте Мина подняла трубку:

— Алло? А, это ты Альбер? О чём ты думал, будя меня в такое время? Уже десять часов? Но на улице довольно темно. Там ведь туман, не так ли? Нет, мне не хочется никуда идти. Нет, ты тоже не можешь прийти сюда. Здесь ужасный беспорядок, и в любом случае я изрядно устала. Что я думаю о капитане Эсклавье? О, да ничего особенного…

Она тихонько поглаживала ногу Филиппа, и тёплая ладонь её руки была нежно-настойчива.

— Нет, Альбер, мне не нравятся эти самоуверенные молодые типы, которые думают, что каждая женщина упадёт в их обятия. Что мне нужно, так это нежность и привязанность, которые можно найти только у мужчин с некоторым жизненным опытом, таких как ты, мой дорогой…

Давление её руки усилилось.

Филипп прижался к ней, отвечая на ласки в своей обычной прямолинейной манере. Голос Мины изменился, став глубоким и гортанным, на грани страстного стона, такой голос Персенье-Моро редко доводилось слышать.

— Конечно я люблю тебя, лапушка!

Она повесила трубку, издав протяжный вопль удовольствия.

В конце концов Мина встала, чтобы приготовить завтрак. Она раздёрнула шторы — через окно проникал тусклый свет, и вскоре комнату начали наполнять запахи кофе и тостов. Где-то в глубине проигрыватель играл томный блюз.

Она вернулась с большим подносом. Её каштановые волосы тяжёлыми локонами лежали поверх белого шелкового халата. Она выглядела как жадная, лицемерная девственница.

— Сколько сахара, милый? Я уже намазала тост маслом. Сигарету? Вот, хочешь посмотреть «Фигаро»? Альбер оформил мне подписку на него.

— Здесь очень удобно, — сказал Филипп. — Твой кофе превосходен, ты удовлетворяешь потребности мужчины, не слишком много говоришь и знаешь, как заниматься любовью. Идеальная наложница для толстого аптекаря, который заработал на Индокитае миллионы, пока другие умирали от голода или болезней. Знаешь ли ты, сколько получал партизан из нунгов, таев или мяо за то, что носил винтовку, сражался и частенько умирал? Двадцать пять пиастров в месяц и несколько горстей неочищенного риса.

— Ты ненавидишь моего аптекаря, правда?

— Вовсе нет. Но ты ненавидишь его, не так ли, красавица? Как насчёт того короткого телефонного разговора только что? Зачем тебе понадобилось так его обманывать?

— Я не хочу, чтобы он тревожился. Я знаю, каков старый толстый Альбер. Он бросит меня, если что-то побеспокоит его. Альбер — старый дурак, завёрнутый в вату, но если его задеть не так, как надо, он приходит в ярость. Время от времени, без его ведома, если это не слишком рискованно, я балую себя красивым молодым парнем, который мне нравится.

— И говоришь с Персенье по телефону?

— Нет, это было в первый раз.

Мина легла рядом с капитаном и положила голову ему на плечо.

— Я никогда не думала об этом раньше. Может быть, это ты подал мне такую идею. Я тебя знать не знаю, ты не забиваешь себе голову всякими изысками, швыряешь свои ботинки в один угол, а куртку — в другой. Принимаешь ванну и разбрызгиваешь повсюду воду… а я встаю и готовлю тебе завтрак. Всех остальных я обычно заставляла собирать вещички на рассвете. Когда представление заканчивалось, мы расставались добрыми приятелями. Просто потому, что если мужчина знает, что у девушки под юбкой, это не значит, что у него есть на неё какие-то права. Но за тебя я хочу держаться… может быть потому что ты такой же как и я, потому что не находишь жизнь такой уж замечательной…

— Что ты находишь в ней плохого?

— Даже у такой потаскушки, как я, есть свои мечты. Ты знаешь, какая в Париже самая красивая улица?

— Нет.

— Улица де Бюси[93]. Именно там я родилась, на рынке — среди моркови, цветной капусты и лука-порея. Моя мать была консьержкой, отец работал на почте. Она была настоящей ведьмой, моя мать. Устроила всем ад, ты бы её слышал! Я помню один тарарам из-за не совсем свежей рыбы — она забросала торговца его же собственными мерлангом и макрелью, крича, что это «оскорбление рабочего класса». Были ещё две или три такие же сквернословящие хрычовки, которые быстро поднялись на поддержку «рабочего класса». Она обожала подобную «корриду». Мать поссорилась с одной половиной соседей и была готова поссориться с другой. И вдруг после Освобождения она на всех донесла. Ей весьма нравились комитеты по Освобождению… Так что жизнь дома была вовсе не безмятежной — с утра и до вечера одни неприятности да безысходность.

— А твой отец?

— Курил трубку и читал свою газету сквозь очки, съехавшие на кончик носа. А я вот думаю обо всей той энергии, которую моя мать потратила только ради того, чтобы ввергнуть в бунт и беспорядки пятьдесят метров улицы де Бюси. Я получила аттестат и меня послали в училище Пижье изучать стенографию. Друг моего отца нашёл мне работу в «Лабораториях Меркюр», где я начинала бухгалтером. Начальник отдела кадров с самого начала ясно дал понять — либо я лягу с ним в постель, либо у меня будут неприятности. В конторе все знали, что патрон неравнодушен к маленьким дебютанткам. Я пошла и пожаловалась господину Персенье-Моро… В тот же вечер я стала его подружкой. Другого выхода не было…

— Ты уверена?

— Конечно, я могла бы вести честную жизнь: чья-то рука и сердце, горланящая мелюзга… Но мне всё равно пришлось бы лечь в постель с начальником отдела кадров. Благодаря Альберу моя фотография уже появилась в еженедельниках.

— Рекламируешь его продукцию?

— Ну так что же? У меня было несколько небольших ролей в фильмах — в один прекрасный день мне могут дать большую роль. Я прохожу курс драматургии, и преподаватель говорит, что я подаю надежды. И на фотографиях хорошо получаюсь, лицо кажется выразительным.

— Как и все прочие из вас.

— Понимаешь, чёрная полоса, когда я довольствовалась чашкой кофе и парой круассанов вместо обеда, кончилась. Я могу позволить себе распрекрасного молодого капитана да ещё на льняных простынях — у меня есть все основания питать некоторые надежды. Прекрасных принцев не найдёшь в кабинете машинистки, но все они ходят в кино.

— А твоя мать?

— Она говорит, что я предательница «рабочего класса», но всё равно требует у меня денег, чтобы купить себе холодильник. Я вижусь с ней как можно реже. Она наслаждается ролью матери, чья дочь пошла по кривой дорожке… а так как ей нужны зрители, что ж, всё это происходит прямо на улице. И всё равно мне так нравится эта улица. Вот там я снова малышка Мершю, Элизабет Мершю.

— А здесь?..

— А здесь я Мина Лекуврёр. Но хватит обо мне. Что насчёт тебя? Для того, кто только что вернулся из Индокитая, ты, похоже, не очень торопишься домой. Ты женат?

— Черт возьми, нет!

— Итак?

Филипп запустил пальцы в волосы Мины.

— Мне нужно свести счёты с маленьким грязным ублюдком.

— Ты прикончишь его?

— Всё не так просто — маленький ублюдок, возможно, не такой уж ублюдок, каким кажется…

— Он увёл твою невесту, пока ты был на войне?

— Нет.

Подперев подбородок рукой, Мина высказала свои мысли вслух:

— Ещё хуже? Он украл твою квартиру?

— И всё, что в ней есть, но я сам позволил ему это.

— Возьми пример с мамаши Мершю. Начни кричать: «Это оскорбление рабочего класса», а потом берись за дело. Мы могли бы взять её с собой, если хочешь. Она обожает влезать в чужие дела… Только вот офицер-парашютист и рабочий класс не очень подходят друг другу. Не волнуйся, всё-таки Натали Мершю всегда ставила вкус к ссорам выше политических убеждений… и у неё, как у дочери, слабость к красавцам военным…

На этот раз Филипп Эсклавье громко рассмеялся, представив, как прибывает на улицу де лʼЮниверсите в компании мамаши Мершю и её дочки, прерывает чинное собрание Вайля и его друзей-прогрессистов и кричит: «Это оскорбление рабочего класса».

«И ничто не может быть ближе к истине», — размышлял он.

— Ты не часто смеёшься, Филипп. Жаль, потому что тебе это идёт, ты больше не походишь на старую клячу. Вот, поцелуй меня. Ты знаешь кого-нибудь в мире кино?

— Ни единой души. Я просто жестокий и распущенный солдат.

— Нет в мире совершенства. Ты мне нравишься, но не знаешь никого из киномира… Ты был когда-нибудь влюблён в девушку… я имею в виду, влюблялся по-настоящему?

Эсклавье опустил голову и почувствовал, что краснеет.

— Да, я был влюблён… Я никогда не ложился с ней в постель — только поцеловал один раз, и то лишь в щёку…

— Ребячья любовь.

— Нет, это было… три месяца назад…

«Не дури, Эсклавье, — сказал ему Диа, когда они вместе напились в Марселе. — Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Малютка Суэн действовала сама по себе — ты к этому никакого отношения не имел, был просто предлогом. Лескюр, вероятно, подобрался к ней ближе всех, играя в темноте на своей маленькой флейте».

И вот сейчас он выдумал свою любовь к Суэн для этой порочной шлюшки! И всё же он не мог противиться этому. Он, безусловно, был сыном своего отца, чьи два-три внебрачных приключения дали начало книгам или, скорее, литературным дискуссиям…

Интеллектуалы не умеют любить, они всегда одержимы собственными проблемами, с восторгом прислушиваясь к биению своего сердца — всё служит для них предлогом проникнуть в собственные души, чтобы разразиться потоком слов. Он пока ещё мог искоренить этот живучий сорняк, этот приметливый и чудовищный эгоизм.

Как и крошка Мина, он был одержим киномиром, но его фильм предназначался ему одному. Он страдал, но сознательно думал о том, чтобы использовать свои страдания, он боролся с собой, размышляя о том, как он мог бы описать свою борьбу, он любил или притворялся, что любит, в надежде использовать свою любовь в форме повествования. Это было у него в крови — потребность служить посредником между публикой и тем, что он испытал и чувствовал. Эта одержимость публикой досталась ему от отца — она была похожа на чертополох, который нужно было вырвать с корнем.

Ища в кармане куртки пачку сигарет, Филипп нашёл блокнот, куда записал адреса и телефоны товарищей, с которыми расстался в Марселе.

Де Глатиньи: Инвалидов 08–22. Он позвонил ему, пока Мина лежала на толстом ковре и делала несколько упражнений на растяжку — «для фигуры».

Ему ответил гортанный голос, очень изысканный, слишком изысканный:

— Говорит графиня де Глатиньи. Вы хотите поговорить с капитаном? Как вас представить? Капитан Филипп Эсклавье. Он будет чрезвычайно рад — он постоянно говорит о вас. Надеюсь, мы с вами скоро увидимся. Минутку, вот он.

Эсклавье слегка вздрогнул:

— Брр… Держу пари, что Глатиньи не очень-то весело.

Но тёплый голос товарища уже звучал на другом конце провода:

— Итак, ты наконец-то добрался до Парижа. Как долго пробыл в Марселе?

— Четыре дня.

— Где ты? Приходи, пообедай с нами. Ты знаешь адрес: Бульвар Инвалидов, 17. У тебя нет машины… Мне забрать тебя?

Филипп не хотел принимать участие в семейной трапезе, подвергаться въедливому допросу, отвечать на вопросы, которые, якобы, не имели никакого отношения к делу, но позволили бы графине определить его социальное происхождение, и своими манерами и привычкой держать себя подтверждать то предвзятое представление, которое у неё сложилось бы о нём.

— Глатиньи, предлагаю пообедать наедине, по-холостяцки. Давай встретимся в баре «Брент» на Елисейских полях. Это в переулке по соседству с «Колизеем».

— Я посмотрю, смогу ли уйти.

Голос товарища зазвучал приглушённо:

— Клод, я не приду на обед. Что такое? Приезжает генерал де Персенай? Что ж, вы меня простите за это!

На заднем плане закричал ребёнок, потом ещё один, и голос де Глатиньи зазвучал ближе:

— Ладно, Эсклавье, увидимся в твоём баре в половине первого.

У Филиппа сложилось впечатление, что его товарищ испытал облегчение и радость от только что полученной возможности вырваться из своего маленького семейного ада.

— Запиши и мой номер, — сказала Мина. — Если тебе однажды станет плохо, просто позвони мне, а если рядом не будет Альбера, приходи. Просто пара хороших приятелей, помогающих друг другу… Я бы хотела как-нибудь сводить тебя на улицу де Бюси, хотя бы для того, чтобы показать матери и её компашке, что я не просто девка старика.

— Берегись, Мина, ты становишься сентиментальной. Очень плохо для твоей карьеры.

— Иногда, всего на пару минут, ты можешь быть таким милым, а потом — раз! — и становишься настоящим самцом, эгоистичным и грубым. Который получает своё удовольствие и быстренько надевает брюки обратно.

— Ну и ну, ты пытаешься затеять скандал!

Мина подперла подбородок рукой.

— Но ведь это правда.

Она разразилась несколько фальшивым смехом.

* * *

Откинувшись на спинку кресла графиня де Глатиньи внимательно разглядывала незнакомца в сером пуловере и старых тапочках, который сидел в её гостиной и читал газету.

Незнакомец был её мужем и отцом пятерых её детей.

— Жак.

— Да?

Он поднял глаза — даже лица она не узнала. Откуда эта худоба, подчёркивающая его черты и квадратный подбородок, довольно вульгарный подбородок боксёра или инструктора по плаванию? Почему он счёл необходимым спрыгнуть с парашютом в Дьен-Бьен-Фу? Это был великолепный, смелый жест, и в то время все, кого она встречала, превозносили Жака до небес. Позже начались определённые оговорки. Став парашютистом, он предал свой класс, ибо в армии, как и во всей остальной стране, существовали классовые различия, не имевшие ничего общего с рангом или службой. Своим поступком он публично отрёкся от Генерального штаба, к которому был причислен. Да, поступок строевого офицера… нарушение приличий с его стороны… А теперь эта его привычка прикалывать значок парашютиста к форме! Парашютисты — всего лишь авантюристы, переодетые солдатами.

Вместо того, чтобы обедать с генералом де Персенаем, он предпочёл встретиться в баре с этим Эсклавье. Генерал де Персенай был скучным старым занудой, но у него всё ещё имелись полезные связи в кавалерии и он играл двойную роль законодателя мод и председателя своего рода почётного жюри — именно он решал, что будет сделано, а что — нет. Он был из числа тех, кто осудил тот жест Жака. Этот обед мог бы всё исправить, но капитан де Глатиньи, штабной офицер, претендовавший на пост командира эскадрона, предпочёл встретиться в баре со здоровенным болваном-парашютистом.

С момента возвращения Жак без конца рассказывал об этом типе Эсклавье и обо всех его выходках, о каком-то бродяге по имени Буафёрас, о Пиньере и арабе Махмуди, и о некоем Распеги — безграмотном типе, которого назначили полковником, и который в прежние времена всю свою жизнь был бы унтер-офицером.

На следующий день после его возвращения они вместе отправились обедать с полковником Пюисанжем, который, как говорили, имел значительное влияние за кулисами армии.

Был там и генерал Мели из Министерства национальной обороны, и за вечер всплыло имя лейтенанта Маренделя.

Опустив веки, что придавало ему отдалённое сходство со сфинксом, Пюисанж заметил:

— Я получил доклад об этом офицере. Похоже, за время четырёхлетнего плена коммунисты довольно основательно его обработали, и он сам фактически стал одним из них. Родители у него состоятельные — мы собираемся попросить его уйти в отставку.

Клод де Глатиньи видела, как краска сошла с лица мужа, и он внезапно повысил голос:

— Если вы сделаете это, господин полковник, это будет довольно грязный трюк, помимо того, что станет преступлением против армии.

— Но, капитан, его можно признать инвалидом. Мы можем списать всё на малярию — это было сделано ещё до того, как вы узнали…

— Лейтенант Марендель был одним из тех немногих среди нас, кто разбирался в революционной войне. Его поведение в лагере было выше всяких похвал, я могу поручиться за это… Он исключительный человек, господин полковник…

Полковника Пюисанжа предупредили, что любой, кто побывал в лагере Вьетминя, выйдя оттуда, уже никогда не будет прежним. Но для де Глатиньи измениться до такой степени — действительно невероятно. И всё же он не мог потерпеть такого отношения от одного из своих младших офицеров, хотя ему и пришлось смягчить неизбежный выговор, сделать так, чтобы он прозвучал дружеским увещеванием, поскольку капитан принадлежал к могущественному клану.

— Я не сомневаюсь в надежности вашего мнения, мой дорогой Жак, но, возможно, атмосфера лагерей и бесконечная пропаганда, которой вы подвергались, исказили его. Армия — это одно, политика — другое, а выражение «революционная война» является абсолютным отрицанием наших традиций.

— Любая война неизбежно становится политической, господин полковник, и офицер без политической подготовки вскоре окажется неэффективным. Часто слово «традиция» служит только лишь для того, чтобы скрыть нашу лень.

Затем вмешался генерал Мели. У него был прекрасный послужной список и, по слухам, проблемы с простатой. Его снежно-белые усы шевелились с каждым произнесённым словом:

— Мы знаем, как сильно вы страдали, мой юный друг… Франция сильно вас подвела. Вам пришлось принимать решения, которые часто выходили за рамки ваших возможностей. Я думаю, что армия покончила с «операциями» такого рода. Она должна восстановить свои прежние позиции, возобновить традиции… И для этого нам придётся изгнать несколько паршивых овец…

Клод жестом велела мужу оставить этот вопрос. Но Жак настаивал:

— В таком случае, господин генерал, мы все паршивые овцы — все, кто был в маки, кто служил в Первой французской армии[94] или войске Свободной Франции, кто воевал в Индокитае, кто околевал от голода на дорогах Тонкина, все, кто верил, что армия должна быть в народе, как рыба в воде. Это писал Мао Цзэдун, и, проигнорировав его теории революционной войны, мы заслужили наше сокрушительное поражение. Если вы избавитесь от всех нас, что останется от армии?

Полковник Пюисанж вонзил нож в скатерть. Де Глатиньи оказался заражён ещё сильнее, чем он думал — цитировал Мао Цзэдуна, коммуниста, следовательно, читал коммунистические книги. О, если бы только все эти паршивые овцы не были нужны для ведения войны, как легко они вскрыли бы этот нарыв!

Он пришёл на помощь генералу:

— Это всего лишь частный случай, вопрос о лейтенанте Маренделе. Я чувствую, что простое дисциплинарное взыскание против него…

— Я чувствую, что любые дисциплинарные меры против него поставят под угрозу моральный дух армии и будут крайне нежелательны и непопулярны среди друзей лейтенанта Маренделя…

— Один из которых вы.

— Один из которых я.

Разговор за столом прекратился. С трудом хозяйка дома перевела его на театральную постановку, которая была у всех на слуху. Капитан де Глатиньи больше не раскрывал рта.

После ужина к нему подошёл какой-то лейтенант, сидевший в конце стола, и Клод поняла, что тот поздравляет капитана. Лейтенант побывал в Индокитае.

Но Пюисанж отвёл молодую женщину в угол гостиной.

— Дорогая моя Клод, вы должны обуздать язык капитана — не будь мы тут среди друзей, людей одного социального положения, этот случай мог бы оказаться чрезвычайно серьёзным и вредным для карьеры вашего мужа. Он должен избавиться от этих своих идей. Вы можете в этом помочь. Похоже, он симпатизирует коммунистам…

— Жак — и коммунист!

— Так далеко я не зайду. Прочные традиции, искренняя вера в бога и любовь к профессии помешали бы ему так опуститься, моя дорогая.

В машине, стареньком «мерседесе», который они привезли из Германии, Клод с ужасом в голосе спросила у мужа:

— Это правда, что вы коммунист?

— Полагаю, Пюисанж так и сказал. Я никогда не смогу понять, как человек такой благородной, прямой наружности может быть настолько ограниченным или как, несмотря на все награды, он никогда не нюхал пороху. Вы знаете, что такое коммунизм? Нет, конечно же нет. Даже коммунисты во Франции не знают. Коммунизм — это другая планета. Так вот, у меня нет никакой склонности к космическим путешествиям. Пожалуйста, позвоните завтра Жанин Марендель и пригласите с мужем на ужин.

— Звонить Жанин после всего, что она сделала!

— Это дело Ива Маренделя, не наше. Но я категорически настаиваю, чтобы завтра лейтенант вместе с женой сидели за нашим столом. Лучше бы вам заодно пригласить и этого болтуна майора Гарнье. Тогда об этом узнают все, и этот старый мерзавец Пюисанж — первым.

Теперь он называл старших по званию мерзавцами! Вот чем был коммунизм — снижением норм, отрицанием установленного порядка вещей, а не дурацкой историей о межпланетных путешествиях.

За ужином Клод чувствовала себя глубоко оскорблённой, во-первых, присутствием Жанин — жены-прелюбодейки, невероятно сладкой и прекрасной больше, чем когда-либо (как будто грех улучшает цвет лица) — а, во-вторых, тесной связью между мужем и Маренделем. Лейтенант фамильярно «тыкал» Жаку и разговаривал с ним как с равным, забыв о разнице в звании, возрасте и, прямо скажем, социальном происхождении. В конце концов, капитан де Глатиньи служил адъютантом у нескольких генералов.

И Жанин, очаровательная и улыбчивая — маленькая сучка с внешностью ангела, которая отдалась этому грязному рыжему чудовищу, Пасфёро!

Жак болтал и шутил с ней. Возможно, на самом деле он и сам добивался её, узнав теперь, как легко её заполучить.

Как изменился Жак! Вместо того, чтобы пойти побриться, он завалился в кресло и читает газету. После возвращения он допоздна не вставал с постели, часами играл с детьми или, оседлав стул, сидел на кухне, наблюдая, как Мари чистит овощи или готовит рагу. Иногда он даже помогал ей.

Дети слишком вольничали с отцом, а Мари стала склонна к непослушанию. Он больше не держал их на должном расстоянии, и результаты были плачевными.

В тот первый вечер постель с ней делил совершенный незнакомец. Он вёл себя отвратительно, и она чувствовала себя так, словно совершила прелюбодеяние. Он обращался с ней, как с любой случайно подцепленной девкой, охая на ней, пока она лежала, глядя на распятие на стене, на оскорблённого и укоряющего Христа. Затем её поблагодарили неуклюжим сентиментальным поцелуем.

В негодовании, которое вызвала у нее эта физическая связь, она набралась храбрости и высказала ему всё.

— Жак, я думаю, вы должны знать…

— Да?

Ему хотелось почувствовать, как голова жены прижимается к его плечу, крепко обнять её и сказать, как много он думал о ней и детях, когда был там, на «Марианне»-II, ожидая, что его убьют.

Но она отстранилась, избегая прикосновения его тела.

— Жак, я решила использовать деньги, которые вы мне прислали, совсем не так, как мы договаривались. Я переделала крышу замка Прессенж. Она почти провалилась внутрь.

Де Глатиньи приподнялся в постели.

— Полагаю, вы шутите…

— Нет, серьёзно. Это оказалось немного дороже, чем я думала: два с половиной миллиона…

— Вы настолько глупы?

— Простите?

— Я сказал: настолько идиотка, дура, сумасшедшая. Нам не нужна эта гнилая и бесполезная развалина.

— Я там родилась, и вся моя семья до меня, и двое наших сыновей — Ивон и Ксавье…

— Два месяца в году вам нравится изображать хозяйку поместья, заботливую и снисходительную к крестьянским детям, которые в десять раз богаче нас, быть королевой своей церковной скамьи… Вы тщеславны, как индюшка.

— Я никогда не думала, что вы можете быть таким вульгарным.

— Эти деньги предназначались для детей и чуточку для нас. Отдых на море, велосипеды для Ивона и Ксавье, немного карманных денег… новая машина.

— С детьми всё будет в порядке в Прессенже…

— В сыром, ледяном старом замке.

— По крайней мере он заставит их осознать своё положение в обществе.

— Бедная моя Клод, со всем этим давно покончено.

Клод хотелось плакать, когда она думала, как сильно любила Жака, пока он был в Дьен-Бьен-Фу, а потом в лагере для военнопленных — любила так сильно, что готова была умереть за него, а к ней вернулась эта подделка.

Но что стало с ним настоящим — воспитанным, вежливым и немного надменным Жаком де Глатиньи, который гордился своим именем и заставлял вышестоящих по званию чувствовать, что он делает им одолжение, подчиняясь? Раньше он побеждал в конном спорте и прекрасно играл в бридж.

И теперь ей приходилось довольствоваться этой вульгарной, огрубевшей фальшивкой в кресле. Нет, это было невозможно.

Жак поднял нос от газеты и посмотрел на жену. У неё по-прежнему была стройная фигура наездницы, которая не расплылась от родов, красивое точёное лицо и те самые глаза лани, которые когда-то очаровали его — светло-карие, с красноватым отливом.

Клод была невысокой и в ней чувствовалась порода, хорошо воспитанной, несгибаемой и непримиримой; умела принимать гостей, вести беседу, воспитывать детей, говорить со слугами; могла по памяти перечислить список офицерского состава армии и насчитывала в своей семье почти столько же генералов, сколько он в своей. Но ладить с ней было трудно, и она была не очень умна.

По случаю их свадьбы в замке Прессенж, уже тогда полуразрушенном, состоялся большой приём. Там было несколько сотен гостей, в том числе маршал Франции, архиепископ, вся местная знать и все офицеры из соседних гарнизонов, у кого было достаточно хорошее происхождение. Это показное великолепие поглотило всё, что осталось от состояния семьи Прессенж. Колокола, звонившие на их свадьбе, восемь дней спустя забили к войне. Ксавье, старшему из их детей, сейчас было пятнадцать.

До этого Жаку удавалось ладить с женой — он виделся с ней ровно так часто, чтобы зачать ей ребёнка. После отбытия в 1939 году он был ранен и попал в плен — затем, сбежав, два года провёл с маки в Савойе. Женевьева родилась в маленьком городке в Шварцвальде, где, как говорили, жил доктор Фауст. Тот год оккупации Германии, единственный год, когда чета была вместе, оказался чрезвычайно приятным: охота, балы, полковые ужины и псовая охота.

Графиня де Глатиньи, племянница главнокомандующего и верховного комиссара Франции, родственница всей знати, в том числе и немецкой, вновь поднимавшейся из руин, на сей раз богатая владелица автомобиля и слуг, воображала, что обрела должный ей ранг и положение.

В тот безумный год она была королевой и вскружила головы нескольким лейтенантам, которые женились на её кузинах. Поскольку она часто принимала генерала вермахта Генриха фон Булёкфа, двоюродного брата по материнской линии, на неё смотрели как на очень знатную даму, которая могла позволить себе не обращать внимания на предрассудки победителей и побеждённых. Но она всё равно знала, как извлечь из победы максимум пользы.

Однажды фон Булёкф сказал капитану:

— Клод, мой милый Жак, получает удовольствие, выставляя меня напоказ; я — её скандал, но скандал отменного качества: замышлял заговор против Гитлера и никогда не совершал никаких так называемых «военных преступлений». Как будто можно было вести войну, не совершая преступлений! Я прихожу сюда и за ужином разливаюсь соловьём, описывая битву во Франции — мне это скорее нравится, — и кампанию в России — которая несколько более болезненна. Раз за разом я порой задаюсь вопросом: может ваша жена — маленькое чудовище… Дайте мне ещё стакан этого чудесного коньяка… Я знаю замечательную лошадь, которая сумела уцелеть в войну — стоит в конюшне прямо за углом. Вы могли бы реквизировать её… Если она покинет Германию, то, по крайней мере, не покинет семью.

Согласно последним новостям, бывший генерал танковых войск фон Булёкф сколачивал в Германии одно из самых больших состояний за счёт сборных домов, которые продавал по всему миру.

Он пригласил Ксавье и Женевьеву провести с ним Рождество в загородном поместье под Кельном. Он сам приедет за ними и останется на денёк в Париже.

Булёкф не восстановил ни один из своих старых замков — напротив, взорвал динамитом то, что от них осталось. Потом выстроил себе виллу на берегу Боденского озера, оборудованную всеми современными удобствами. В довершение всего — недавно женился на манекенщице, которая была моложе на двадцать пять лет.

Над разрушенными стенами Прессенжа Клод настелила новую крышу! Пока он при взятии «Марианны» держал в руке гранату, пока тащился по тропам, слушая Голоса и неся Эсклавье на носилках — те небольшие деньги, которые он заработал в поте лица, были впустую потрачены на бессмысленный и анахроничный порыв.

До своего пленения де Глатиньи считал вполне естественным стремление жены восстановить замок. У него, как и у всей его семьи, было чувство собственности, которое сильно отличалось от чувства собственности среднего или торгового класса. Замок для него всё ещё оставался общим зданием. В Средние века каждый мог найти там убежище, сегодня его мог посетить каждый. Владелец на этот момент отвечал не только перед своей династией, но и перед всей нацией.

Но та эволюция, что началась в Лагере № 1, теперь заставляла его чувствовать отвращение к тому миру, где продолжала жить его жена и стоял этот замок. К отцу подошёл Ивон и сел к нему на колени. Сухой голос Клод упрекнул его:

— Послушайте, мальчики, я запретила вам входить сюда. Ивон, отправляйся в свою комнату.

— Подождите минутку, — мягко сказал отец. — Клод, посмотрите какой он бледный. Морское побережье сильно пошло бы ему на пользу.

Пришла Женевьева, а также Мюриэль и Оливье, девочка и мальчик, которые были зачаты во время отпусков в период его первого и второго пребывания в Индокитае. Дети столпились вокруг него, повисли на шее, дергали за волосы, хватали за пуловер, толкали друг друга, смеялись, кричали, дрались.

— Я сдаюсь, — сказала Клод. — С тех пор как вы вернулись, все манеры, которым я их учила, полетели за борт. Значит всё решено, не так ли, вы идёте на встречу с Эсклавье?

— Давайте не будем начинать всё снова. Более того, я надеюсь привести его сюда на ужин, а также повидаться с Маренделем, если смогу…

— Меня здесь не будет. Если так пойдёт и дальше, мы дождёмся вторжения ваших сержантов и рядовых в эту гостиную.

— Я бы совсем не возражал, если бы это случилось, дорогая, но видите ли, они все мертвы.

* * *

Жак де Глатиньи оглядел гостиную с её картинами, доспехами, штандартами и оружием, развешанным на стенах. На полках стояли ряды миниатюрных пушек — настоящий маленький музей войны.

Этот испятнанный и изодранный старый флаг был привезён из-под Ватерлоо, а тот внушительный меч, которым мог орудовать только великан, принадлежал коннетаблю. Большая хрустальная люстра была захвачена в Италии, а роскошные ковры привезены генералом Гарданном, которого Наполеон послал в Персию, чтобы убедить шаха встать вместе с ним против англичан. В стеклянной витрине висел усыпанный звёздами плащ великого магистра Мальтийских рыцарей, а на стойке стояла продырявленная кираса офицера папских зуавов[95].

Да, в самом деле, что сказали бы Башелье и Берманжю, Мустье и Дюпон, Меркилов и Жавель, если бы оказались здесь, среди этих пережитков истории? А Сергона с его радиостанцией, которая как будто пожирала ему спину? Но их тела теперь гнили в долине Дьен-Бьен-Фу.

Он оторвал от себя детей, будто те были виноградными гроздьями, и пошёл одеваться. Он почти опоздал на встречу с Эсклавье. Он чувствовал себя непередаваемо усталым. Ему хотелось жить в сельской местности, одному в деревянной хижине, бродить по лесам в грубых башмаках, питаться хлебом, вином, сырым луком, сардинами и яйцами… в одиночестве… и молитве… в поисках той таинственной нити, которая нужна ему, чтобы провести себя через это новое существование, где он обнаружил, что генералы могут быть идиотами, а собственная жена — незнакомкой.

И всё же он первым пришёл в бар «Брент» и чуть было не заказал виски, но потом передумал — от этой привычки ему придётся избавиться. С его капитанским жалованьем, женой, помешавшейся на величии, пятью пыщущими здоровьем детьми, и квартирой, похожей на Музей армии, виски было запретной роскошью.

— Бармен, портвейну, пожалуйста.

— Уж конечно ты не будешь пить эту пакость, — воскликнул Эсклавье, врываясь внутрь. — Бармен, два виски, пожалуйста.

— Доброе утро, капитан, — сказал Эдуар.

Бармен одарил Филиппа Эсклавье заговорщической улыбкой.

Впервые Филипп увидел своего друга в гражданской одежде: он был удивлён. Хотя де Глатиньи был одет с особой тщательностью, в довольно старомодном синем костюме, от которого попахивало нафталином, он выглядел каким-то сморщенным, исхудавшим и меньше, чем на самом деле. Положив рядом с собой на стойку шляпу с подвёрнутыми полями и перчатки, он сел верхом на барный стул, точно в седло. Черты лица осунулись, улыбка была печальна. Изо рта торчала дрянная погасшая носогрейка.

Эсклавье положил руку ему на плечо, как делал там, на высокогорьях мяо.

— Ну что, Жак?

— Ну что, Филипп?

— Каково оно — вернуться?

— Я обнаружил, что мои дети сильно выросли. С ними я веду себя как дряхлый старый папаша, не знающий куда девать свою любовь — дрожу за них, им придётся жить в мире термитов, который мы когда-то знали. Жена привыкла быть одна — обрела уверенность в себе, определённое чувство независимости. Великая наша трагедия в том, что в лагерях Вьетминя мы развивались сами по себе, вдали от наших семей, нашего социального класса, нашей профессии и страны. Так что вернуться не так-то просто.

— С вьетами проблема была чересчур проста. Всё сводилось к одному — выжить. Некоторые из нас пошли чуть дальше и попытались понять это.

— Я снова видел Маренделя.

— И что?

— Он счастлив, он притворяется счастливым… но…

— Да, у него есть талант к спектаклям.

— Его обвиняют в том, что он стал коммунистом.

— Маренделя?!

— Мне пришлось заступиться за него и теперь я, в свою очередь, прослыл сочувствующим.

Эсклавье снова заговорил сухим презрительным тоном:

— Армия — самое большое сборище грязных собак и дураков, с которыми я когда-либо сталкивался.

— Тогда что ты там делаешь?

— Это ещё и место, где ты встречаешь самых самоотверженных людей и самых верных друзей.

— Ты уже побывал дома?

— Нет. Понимаешь, мне это неприятно и это трудно объяснить. Пожалуйста, Эдуар, ещё два виски: сделай их двойными. Это правда, мы развивались вдали от наших домов… и впервые я чувствую, что мы, военные, впереди… впервые за столетия. Только вот мы тут по чистой случайности, которая толкнула нас вперёд — мы не были готовы к этому. Пошли поедим, мне нужна твоя помощь, чтобы прийти в надлежащее расположение духа для возвращения домой на улице де лʼЮниверсите.

К восьми часам вечера де Глатиньи и Эсклавье были пьяны. На Елисейских полях они столкнулись с Орсини, бродившим в поисках кинотеатра. Он никогда не вставал раньше двух часов дня и всю ночь проводил за игрой в покер со своими земляками-корсиканцами. До сих пор ему везло.

— Они преподносят мне всё на блюдечке, — сказал он. — Впервые вижу, как они проигрывают.

Все трое вернулись в бар «Брент», и зачарованный Эдуар слушал их, позабыв о других клиентах.

— Насколько я понимаю, — сказал де Глатиньи, макая нос в стакан, — любовь сводится к чисто социальной функции; религия — к ряду бессмысленных жестов; война — к форме технологии, более или менее подходящей для этой цели. Понимаете вы, двое, зачем я сражался при Дьен-Бьен-Фу, зачем пробирался через эти грязные траншеи со связанными за спиной руками, гния от лихорадки во время муссонов, вы понимаете, зачем вы вели ту войну в Индокитае? Просто для того, чтобы графиня де Глатиньи могла настелить новую крышу на груду старых развалин.

— Я уже сыт по горло, — сказал Орсини. — Надо бы иметь возможность проводить отпуск с парочкой друзей… у которых, как у меня, нет ни жены, ни детей… Мне никогда так не хотелось пить, как сегодня вечером. Вся жажда Лагеря номер один сохнет у меня в горле. Что скажешь насчёт звонка Маренделю?

— Марендель живёт любовью, — сказал Эсклавье. — Думаю, что теперь я наконец-то в состоянии вернуться домой.

Он ушёл, заломив на голове берет и сжав губы в тонкую угрюмую линию. Де Глатиньи и Орсини продолжали пить.

* * *

Засунув руки в карманы непромокаемого плаща, Филипп Эсклавье с лицом исхудавшим и бледным, с сигаретой, свисавшей с губы, стоял у входной двери.

Открыв, его сестра Жаклин глубоко вздохнула.

— Филипп, ты здесь. Мы думали ты умер.

— Думали или надеялись?

Её била дрожь, потому что чудилось — она смотрит на призрак, дурно одетый призрак отца. Сходство было ошеломляющим.

— Прошу тебя, Филипп. Я так рада, что ты вернулся.

Она попыталась поцеловать его. Он позволил ей сделать это, держа во рту сигарету, а руки в карманах, затем вошёл, легонько оттолкнув в сторону.

Из гостиной донесся приглушённый звук множества голосов.

— Я так понимаю, у тебя компания. Вайль как обычно разглагольствует?

— Филипп, давай не будем ссориться. Наши взгляды могут различаться…

— Это не только наши взгляды…

— Все будут рады тебе, включая Мишеля… В конце концов, вас обоих отправили в концлагерь…

— По разным причинам…

— Прошу тебя, Филипп. Я достала твою гражданскую одежду. Хочешь, я принесу её? Пойди умойся, чтобы освежиться. Потом переоденешься и… присоединишься к нам.

— Зачем переодеваться?

— Но эта форма на тебе…

— Ну да, можно было догадаться. Когда я вернулся из Маутхаузена, вы хотели, чтобы на мне была форма узника. Теперь, когда я вернулся из Индокитая офицером…

— Парашютистом… Филипп…

— Ты хочешь, чтобы я прокрался домой в темноте, переоделся в гражданское, поклонился маленькому грязному мошеннику и его друзьям, которые свинячат на моих коврах, попросил прощения за то, что не смог двадцать раз убиться и за то, что чудом не околел когда все бросили меня во вьетминьском госпитале. Знаешь, Жаклин, здесь что-то не стыкуется.

Жаклин расплакалась.

— Ты настоящий дикарь, и ты пил — от тебя разит выпивкой. Наш отец никогда не пил.

Филипп вошёл в гостиную в берете, но снял плащ, открыв значок парашютиста и награды.

Мишель Вайль-Эсклавье говорил с насмешливой отчуждённостью, той довольно изысканной настойчивостью в выборе выражений, которая позволяла ему изображать из себя чувствительную душу и писателя обширной культуры. Он стоял, прислонившись к каминной полке, под большим портретом Этьена Эсклавье, и одна рука, — а руки у него были очень красивые — свисала в позе нарочитой небрежности.

Виллель, уютно устроившись в кресле, казалось, ловил каждое его слово, но на самом деле не слушал и мыслями был далеко. Виллель ненавидел Вайля и его удачливость — он поздравил его с выходом книг, подписанных Мишель В. Эсклавье, но за спиной назвал их белибердой для негров и никогда не читал. Он сам хотел бы жить в этой квартире, где поколения профессоров, юристов, известных врачей и политиков собирали свои скромные сокровища.

Картина Фантен-Латура[96], висевшая на противоположной стене, сама по себе была целым состоянием.

Поскольку Вайль не смотрел на него, Виллель чуть повернул голову и увидел очаровательный профиль Гитте, дочки Гольдшмидта. Сам старик-профессор спал в кресле с широко открытым ртом. Она, эта маленькая шалунья, была живой и привлекательной. Как бы она вела себя в постели? Чопорно? Смело? И так и сяк? Об этом стоило поразмыслить…

Больше в этой кучке ничего интересного не было: несколько активисток с толстыми ногами и короткими волосами; две или три светские женщины, такие же безмозглые, как эта Франсуаза Персенье-Моро, которая, по слухам, была любовницей Вайля; несколько плохо одетых студенток с лоснящимися лицами… едва пригодных для валяния на сене в промежутке между двумя периодами самокритики.

Мужчины были ненамного лучше: университетский люд, проникнутый своей значимостью; художник, который появлялся на каждой встрече, потому что ему внушили мысль о возможности встретить здесь Пикассо. Но никто и понятия не имел, что этот художник носил в кармане шприц, наполненный чёрной краской, которой намеревался обрызгать «мошенника, погубившего живопись».

Виллель на самом деле знал и ждал своего часа… Однажды вечером он написал статью, очень хорошую статью, в которой, конечно, встал на сторону Пикассо, но с оговорками, чрезвычайно тонкими оговорками. Газета ещё не могла появиться — и, возможно, если бы этот инцидент действительно произошёл, исход мог получиться совершенно иным. Был ещё режиссёр-постановщик, отметившийся своими противоестественными вкусами. И, наконец, монах-доминиканец. Доминиканец есть всегда.

Ни один из тридцати собравшихся здесь людей не снискал благосклонности в глазах Виллеля, даже маленькая преподавательница философии из провинциального лицея, которая краснела от восхищения хозяином дома и восторженно опускала кончик языка в стакан с тепловатым оранжадом. Как всё это было убого — и Вайль, и его оранжад!

Он увидел вошедшего Филиппа Эсклавье и сразу узнал его. Тот самый высокий капитан, который во Вьетри отдал освобождённым пленным приказ выбросить их шлемы из пальмовых листьев и парусиновые туфли. У Виллеля была фотографическая память на лица. Он натянул на себя озадаченное выражение лица, но его захлестнула волна ликования. Коррида обещала быть отличной.

— Наши действия в пользу мира, — говорил Вайль, — привели к великолепным результатам. Мы подняли общественное мнение против войны в Индокитае, и результатом стало перемирие и победа наших друзей из Демократической Республики Вьетнам. Скоро они станут хозяевами Юга, где созданная американцами марионетка не продержится и нескольких дней.

— Всё ещё болтаешь без умолку?

Раздался голос Филиппа, сухой, как треск лесного дерева в морозный день. Он прислонился к дверному косяку, словно хотел перекрыть выход, через который его добыча могла попытаться сбежать.

— Мне интересно, что наша страна сделала тебе, что ты думаешь только о том, чтобы уничтожить её, или моя семья, которую ты заразил.

Мишель Вайль почувствовал, как кровь отхлынула от лица, груди и конечностей и укрылась в какой-то таинственной части его тела, своего рода резервуаре, где она всегда оседала, как только что-то начинало идти не так. Он ожидал этой встречи и подготовился к ней, но всё же оказался застигнут врасплох.

Доминиканец поднялся на ноги и попытался направиться в сторону двери. Голос Филиппа приковал его к месту, как булавка бабочку-капустницу.

— Место, викарий. И сиди там!

Жаклин попыталась войти в дверь с другой стороны. Она забарабанила по брату кулаками, но вскоре сдалась.

«Она пошла в свою комнату, чтобы хорошенько выплакаться, — подумал Вайль. — Это всё, на что она годна — рыдать, как её мать. Доминиканец тоже уселся обратно. А этот мерзавчик Виллель никогда ещё не получал подобной головомойки! Гольдшмидт наконец проснулся — протирает глаза. Весь сияет — распознал своего маленького Филиппа… Всё это очень интересно. В данный момент я вне драмы, как зритель, но также нахожусь в самом её центре. Эту тему стоило бы развить, но позже, позже. Мне нужно восстановить своё положение на сцене, в центре сцены. Франсуаза пытается выглядеть потрясённой. Это ни к чему хорошему не приведёт, маленькая моя Франсуаза — на сей раз всё серьёзно, и Филипп даже не заметил, как исказилось твоё лицо. Я — его “жертвенное животное”».

Мишель внезапно вспомнил то персидское выражение, которому придавал глубокое значение: «Пусть буду я твоим жертвенным животным».

Он заметил, что воцарилась полная тишина, а большая часть зрителей поднялась в ожидании чего-то. Он заговорил сдержанно и хладнокровно.

— Я рад снова видеть тебя, Филипп.

— Я не рад. Я повторю свой вопрос: что моя страна сделала тебе, чтобы ты думал только о том, как её уничтожить?

— Разве это и не моя страна?

— Нет, это не так.

— Потому что я еврей?

— Нет. Гольдшмидт тоже еврей, но это всё равно его страна.

— Потому что я прогрессист?

— Гольдшмидт тоже считает себя прогрессистом, и это всё ещё его страна.

— Тогда почему?

— Потому что ты мелкий грязный засранец. У тебя нездоровая склонность к несчастьям, разложению и поражению. Ты прирождённая сводня, раболепная и льстивая…

— Я спас тебе жизнь в Маутхаузене.

— Не ты, а твои хозяева… коммунисты. Это Фурнье вычеркнул моё имя из списка. Фурнье и я не сходимся во взглядах, но, по крайней мере, уважаем друг друга.

— К чему этот скандал?

— Мне посчастливилось найти тебя в окружении особенно отборной компании ослов, потаскух и снобов. Я не мог устоять перед таким удовольствием. Завтра мы продезинфицируем это место… с помощью ДДТ[97].

— Это возмутительно! — пронзительно выкрикнула преподавательница философии.

— Мадам, я у себя дома. Забавно, но среди всех этих друзей народа я не вижу ни одного представителя рабочего класса, а среди этих Бойцов за Мир нет ни одного, способного обращаться с винтовкой. И ни одного коммуняки. Коммунисты не такие, как мы. Они куда более нетерпимы. Они берегутся инфекции, следят за чистотой и опорожняют свои отбросы на головы других. Они заполнили ими мою гостиную.

«Не так уж всё и плохо, — сказал себе Вайль, — пока он придерживается обобщений. Возможно, он не будет говорить о Маутхаузене и причине, по которой меня отправили в лагерь… возможно… потому что Фурнье наверняка всё рассказал ему об этом. Он чувствительный человек, старина Филипп. Пусть он немного груб, но боится причинить боль сестре или опозорить имя семьи. Отправлен в лагерь за деятельность на чёрном рынке. В конце концов, нужно было жить, вернее, выживать. Филипп не может этого понять. Эсклавье веками трудились в сфере почёта и тонких чувств. Теперь, когда я твёрдо стою на ногах, то готов чувствовать так же утончённо и даже больше, чем кто-либо другой!»

— Ты пьян, Филипп?

Он не мог удержаться, чтобы не спровоцировать шурина. Возможно, Филипп сейчас ударит его, уложит на месте, как он сделал это в лагере, когда поймал его на краже чужого пайка. Тогда Вайль испытал волнующее ощущение блаженства — очень странное ощущение.

Голос Филиппа был далёким и отчуждённым.

— Я ещё недостаточно пьян. Вайль, ступай и принеси немного спиртного, потому что в моём доме пьют спиртное, а не травяной отвар. Мы с тобой вместе напьёмся в стельку. Нет, с нами все напьются в стельку, даже кюре. К делу, Мишель, мальчик мой, меня мучает жажда. Давай, ты знаешь, какие напитки выбирать, не рассказывай басни…

На этот раз намёк был направлен точно в цель. Вайль продал немцам запас контрабандного алкоголя, вот почему его отправили в Маутхаузен…

Филипп был пьян. Виллель взмок от любопытства. Он чувствовал, что вот-вот откроется какая-то по-настоящему пикантная тайна.

— Поторопись, Мишель.

Вайль медленно оторвался от каминной полки.

Капитан открыл ему дверь и вытолкнул наружу. Гитте тоже вскочила на ноги, как будто заклинание, которое приковывало их всех к месту, оказалось разрушено. Она тёрлась головой о грудь Филиппа, она кусала его, целовала, царапала, она смеялась, плакала и ласкала его лицо.

— Наконец-то ты вернулся, Филипп. Я касаюсь тебя, целую тебя. Сегодня вечером ты как всегда такой же небритый.

Тяжело дыша и отдуваясь, старый Гольдшмидт схватил капитана за руку и прижал её к своему толстому животу — он всхлипывал, отчего выглядел ещё уродливее, чем обычно.

— Почему ты не дал нам знать? Мы бы приехали и встретили тебя на станции или в Марселе…

Виллель закурил сигарету и задумался:

«Это совсем не забавно, все в слезах. Слишком банально, но всё же только что мы были очень близки к моменту истины. Интересный этот капитан, очень интересный. И он — большая любовь крошки Гитте, вы только посмотрите!»

Гости Вайля один за другим проходили мимо, не смея взглянуть на Филиппа, который всё ещё стоял возле двери. Доминиканец на ходу произнёс елейным тоном:

— Да простит вас Господь, сын мой.

— Я хотел бы снова увидеть вас, капитан, — сказал Виллель. — Помните, я был во Вьетри во время вашего освобождения… Тот великолепный жест, да, бросить ваши пальмовые шлемы в реку… Я позвоню вам… в самом ближайшем будущем.

К его удивлению, Эсклавье позволил пожать ему руку, которую не держал Гольдшмидт.

А Филипп вдруг почувствовал себя усталым, опустошённым, лишённым гнева. Ему стало стыдно за себя и свою вспышку.

Вайль вернулся с бутылкой коньяка, поставил её на стол и исчез. Внезапно у него появились лощёные манеры метрдотеля.

* * *

— Ты зашёл слишком далеко, Филипп, — мягко заметил Гольдшмидт, заставляя капитана сесть рядом. — Только ты и позволил Вайлю стать наследником твоего отца и его идей. Знаешь ли ты, что у него есть задатки великого писателя? Он эксгибиционист, который страдает, разоблачаясь на публике, но в то же время не может устоять перед искушением сделать это…

— Душевный стриптиз. Однако он очень заботится не называть причину своей отправки в лагерь!

— Однажды он сделает это… потому что не сможет остановиться. Эксгибиционисты — странные люди, а мы, евреи, все эксгибиционисты.

— Даже евреи Израиля? — поинтересовалась Гитте.

— Нет, они, похоже, избежали этого проклятия. Но в то же время они потеряют свою гениальность, которая есть смесь хитрости, неугомонности и страха. В подсознании каждого еврея глубоко укоренился страх перед погромами. Но израильтянин не знает его. Он возделывает землю, которая принадлежит ему, и на плече у него винтовка. Лишённый своих корней еврей на протяжении веков неизбежно ненавидел все формы национализма. Нации — негласные семьи, из которых он ощущает себя исключённым. Поэтому он изобрёл коммунизм, где понятие класса заменило понятие нации. Но это последнее изобретение, появившееся благодаря его гению, не решило проблему, по крайней мере, не для него, поскольку еврей, по сути, находится вне всяких социальных классов точно так же, как он находится вне каждой нации. Поэтому он остаётся на окраине коммунизма и становится так называемым прогрессистом. Израильтяне пошли противоположным путём, но почти сразу же пострадали от националистической горячки. Видишь, Филипп, я как всегда многословен. Всё это только для того, чтобы сказать тебе, что я еврей, а не израильтянин, и что Вайль такой же, как я. Это одна из причин, почему я так привязан к нему.

— Я — израильтянка, — сказала Гитте. — Я — националистка, и на мне нет проклятия. Не хочешь ли жениться на мне, Филипп? Мы вместе устроим погромы и будем с длинными ножами гоняться за Вайлем и старым Гольдшмидтом по всем коридорам дома!

— Ладно, — сказал Филипп, — я усвоил урок. Вы оба очень дороги мне, но просто оставьте меня в покое с моей бутылкой коньяка.

— Когда ты придёшь к нам обедать? — спросила Гитте. — Я приготовлю тебе самое «националистическое» блюдо — бифштекс и картошку-фри. Я научилась готовить, чтобы было легче соблазнить тебя.

— Ты знаешь, что говорил твой отец, — продолжал Гольдшмидт. — История неизбежно приведёт нас к коммунизму. Вместо того, чтобы бороться с ним, мы должны очеловечить его, чтобы сделать приемлемым для Запада.

— Я знаю, что такое коммунизм, и теперь могу сказать, что он невыносим и никогда не может быть очеловечен.

Гольдшмидт с некоторым трудом поднялся со стула. У него была астма, и он задыхался на каждом шагу. Однажды его сердце не выдержит, и это окажется последним для словоохотливого, любознательного, терпимого старика. Он всегда жил в тени других, забыл о себе, и вот смерть внезапно напомнила ему о его существовании.

…Опираясь на руку дочери, он медленно шаркал вдоль ограды Люксембургского сада. Затем остановился перевести дыхание.

— Какая необыкновенная участь у этих Эсклавье! — внезапно сказал он Гитте. — Этьен умирает вернувшись из СССР, где его принимали с триумфом. Через несколько дней за ним в могилу следует Поль после того, как он убедил проголосовать за исключение его брата из социалистической партии — в итоге и коммунисты, и социалисты хоронят каждые по своему великому человеку, развёртывая красные знамёна и оскорбляя друг друга на могилах! Тем временем Филипп лежит на пороге смерти в госпитале Ханоя, с ранением в живот, получив его во время атаки на вьетминьскую деревню, над которой реял всё тот же Красный флаг.

Оба умирающих звали Филиппа. У одного из них был только Вайль, которому можно было передать своё «политическое завещание». У изголовья Поля находился бывший председатель совета, замешанный в каком-то сомнительном деле. Но никого не было рядом с матерью Филиппа, когда она умерла через месяц после своего великого человека, никого, кроме старого Гольдшмидта. Она просила чётки. Женщина в лавке религиозных товаров спросила меня: «Это для кого-то принимающего первое причастие?» Да, действительно удивительная семья! Филипп так же красив, как его отец, даже глаза те же — серые, как море в Бретани. Но война и страдания оставили печать на его лице. Сырая глина, обожжённая в печи. Я должен как-нибудь спросить Филиппа, почему он остался в армии.

— Я знаю почему, потому что я израильтянка.

— Ты немножко влюблена в Филиппа, не так ли?

— Ты не можешь идти дальше, я вызову такси.

— Предупреждаю тебя, Эсклавье допускают в свою жизнь только покорных и скромных женщин.

* * *

Оставшись один в гостиной Филипп Эсклавье со стаканом в руке расхаживал взад и вперёд вдоль книжных полок: старые книги в кожаных или пергаментных переплетах, книги в бумажных обложках, чьи корешки пожелтели, а названия выцвели на свету.

При жизни отца комната была завалена только что вышедшими книгами.

Почти все содержали непременное посвящение:

«Мэтру Этьену Эсклавье со всем моим восхищением…», «Дань почтения ученика…», «Путеводному свету нашего поколения…».

Грубая лесть мешалась с искренностью.

Этьен Эсклавье вдыхал запах новых книг, как аромат цветов или фруктов. Он обожал запах бумаги и свежих чернил. Наугад перебирая стопки, он просматривал книгу и через несколько минут снова откладывал, но порой, когда в нём пробуждался интерес, он уносил её, прижимая к груди, как драгоценную находку.

Именно в этой комнате отец и сын давали полную волю своей исключительной страсти. Между собой они говорили на языке, ключ к которому был только у них. Великие люди Третьей Республики, писатели и художники, приезжая к Эсклавье, обнаруживали, что их окрестили дурацкими прозвищами. Иногда, на потеху сыну, профессор разносил одного из них в пух и прах, и вскоре их нелепость, тщеславие и ложь усеивали ковер. Филипп взял книгу. «О браке» Леона Блюма[98]. Шумиха, которую она вызвала при публикации, теперь казалась смехотворной. Он вспомнил Леона Блюма.

Это было в 1936 году, ему было тринадцать лет. Этьен Эсклавье с его длинными серебристыми локонами, развевающимися на каждом шагу, держа его за руку прошёл от площади Нации до Бастилии, чтобы познакомить с этим Народным фронтом, который сам частично и создал.

Прикосновения Леона Блюма были нежны, он погладил маленького Филиппа по волосам, а толстый Жуо[99] так крепко прижал его к своей «требухе», что он заплакал.

Именно в этой комнате, через эту самую дверь, появился Ойген Йохим Ратс.

Филипп отчётливо помнил это. Как и он сам сейчас, тот положил руку на спинку этого кресла и, как и он, носил капитанские знаки отличия, но в большой гостиной было очень холодно.

Поражение, как чёрная вуаль, опустилось на Париж. Пришла оккупация, и на улице де лʼЮниверсите наступили тяжёлые времена, где все, в конце концов, были слишком хорошо воспитаны, чтобы заниматься деятельностью на чёрном рынке.

Парижем правили немцы, а жителями Парижа — торговцы с чёрного рынка, кустари, молочники, бакалейщики и мясники.

Этьен Эсклавье нашёл себе укрытие в великолепной изоляции, куда взял с собой сына. Убедить его было легко, указав на действующую тогда мораль, что сейчас не время компрометировать себя. Каждый день он усыплял его тем снотворным, которое называл «отстранённостью».

Хотя в глазах оккупационных сил профессор Эсклавье вызывал подозрения, его слава была такова, что он сохранил кафедру в Сорбонне. Студенты стекались на его лекции по истории, как будто надеялись, что смогут раскрыть секретное послание, которое скажет им, что они должны сражаться и умереть.

Но профессор ничего не говорил им, и студенты пытались отыскать какой-то тайный смысл в каждом его слове.

Немецкий офицер прибыл поздно вечером. Он был высок, строен, носил Железный крест и безупречно говорил по-французски.

Этьен Эсклавье, очень бледный, встретил его стоя, и когда Филипп вложил свою руку в ладонь отца, он почувствовал, как она дрожит, точно у старика. Он понятия не имел, что его отец может так быстро постареть и до такой степени потерять самообладание.

— Не волнуйтесь, — сказал немец, — я пришёл не для того, чтобы арестовать вас. Я — Ойген Йохим Ратс, был вашим учеником в Сорбонне.

— Теперь я вспомнил, — с усилием ответил профессор. — Не угодно ли вам присесть?

— Пожалуйста, считайте этот визит совершенно личным — визит ученика к учителю, ничего более. Вы говорили нам: «Мир движется к социализму, национализм умирает, войны станут невозможными, потому что люди больше не хотят их, а марионетки, подобные Гитлеру и Муссолини, будут осмеяны…» Теперь весь немецкий народ стоит за фюрером, и я имею в виду народ, рабочий класс. Во главе своего танкового эскадрона я пересёк Францию от Туркуэна до Байонны за две недели. Демократии оказались неспособны сражаться, и Европа будет восстановлена вокруг германской нации и её легенд. Вы ошибались, профессор.

— Возможно.

— Мой ординарец ждёт меня снаружи на лестничной площадке с кой-какой провизией. Я был бы рад разделить её с вами и продолжить эту дискуссию за ужином.

Филипп выскользнул из рук отца.

— Нет. Вон отсюда! — сказал он немцу.

Отец запротестовал:

— Замолчи, Филипп!

А затем попытался объяснить:

— Я принимаю здесь своего бывшего ученика, а не врага. Пожалуйста, простите его, месье Ратс.

Немец улыбнулся.

— Молодой человек, некоторые шестнадцатилетние мальчики уже испытали горький вкус войны, а другие — умерли с винтовкой в руках. Я считаю, что будь я в вашем возрасте, будь я французом, я бы не ограничился простой невежливостью. Я пришёл сказать вашему отцу, что если большинство из нас следует за фюрером, то меня нет среди них. Я всё ещё хочу верить в его уроки, несмотря на то, что они так жестоко противоречат фактам, но я остаюсь верен своей стране. До свидания, профессор, до свидания, молодой человек.

Немец надел фуражку, отдал честь, щёлкнув каблуками, и вышел из комнаты.

— Что на тебя нашло, Филипп?

— Я думал, он собирается оскорбить тебя.

— Из-за тебя нас могли арестовать.

А потом, вскоре после этого, наступил тот вечер 17 октября 1941 года. Отец писал, запахнув плотный халат, время от времени останавливаясь, чтобы подуть на пальцы. Филипп, завернувшись в одеяло, пытался сосредоточиться на лекциях. Это был «Заговор в Амбуазе».

Антуан де Бурбон и принц де Конде ограничились тем, что тайно поощряли всех врагов Гизов… Конфликт начался бы в их пользу, будь озвучен формальный вызов: двусмысленная позиция, которая низводила оппозицию Правительству до роли заговорщиков…

Филипп захлопнул книгу Лависса и бросил её на ковёр.

— Они воюют в России, отец, тысячи молодых людей гибнут… а я тем временем читаю «Заговор в Амбуазе».

Склонившийся над лампой профессор Эсклавье поднял голову.

— Всё это нас не касается, Филипп, а вот «Заговор в Амбуазе» — часть твоей лицейской программы. За последний год ты практически не продвинулся в занятиях. Слишком прислушиваешься к отголоскам внешнего мира.

— Евреям приказали носить жёлтую звезду. Если бы наш старый друг Гольдшмидт был в оккупированной зоне, ему бы тоже пришлось носить её, как и маленькой Гитте.

— Немцы неправы, совершенно неправы, но эти волнения на улицах глупы и преступны.

— Ты слышал, что сказал мне гауптман Ойген Йохим Ратс: «Если бы я был французом, я бы не ограничивал своё сражение невежливостью».

— Разум всегда возьмёт верх над грубой силой.

— Дядя Поль…

— Поль занимается своими обычными трюками. Исключён из педагогического корпуса за отказ что-то там подписать в пользу Маршала[100].

— Он был совершенно прав.

— Его долгом было продолжать воспитывать новые поколения.

В дверь просунула голову Жаклин — она стала весьма красивой.

— Там два господина хотят тебя видеть, папа. Один из них — твой бывший ученик. Они запыхались, как будто бежали.

— Пусть войдут.

В старых солдатских ботинках и шинелях, выкрашенных в коричневый цвет, Мурлье и Бёден походили на парочку нищих. Несмотря на холод, оба взмокли от пота. Мурлье тёр свой нос, который был плоским, как у негра.

— Видите ли, — сказал он, — мы только что уложили одного типа из гестапо, француза, коллаборациониста — подстрелили прямо возле его дома одним выстрелом из револьвера.

Бёден тоже заговорил, но тяжёлое дыхание делало фразы отрывистыми и короткими:

— Мы только ранили его… я впервые пользовался револьвером… Через три часа нас выследили и опознали… мы не можем вернуться туда, где живём… Надо отправляться в Англию и присоединиться к де Голлю… Мурлье говорил: «Профессор Эсклавье — единственный, кто может вытащить нас из всего этого. Мы вполне можем ему доверять…»

Этьен Эсклавье поднялся на ноги:

— Мне очень жаль, но я ничего не могу для вас сделать.

Мурлье испуганно вздрогнул:

— Что?!

— Я не знаю де Голля и не желаю знать, а ещё я не одобряю насилие и не хочу быть замешанным в этом убийстве.

— Убийство! Но разве не вы сказали: «Те из нас, кто окажется настолько преступным, чтобы стать союзником наших врагов, должны умереть, каждый из нас имеет право быть их судьей и палачом. Фашизм — преступление против души…»

— Возможно, я и написал это… Тогда шла война. С тех пор наступило перемирие. Я никогда не просил вас убивать людей на улицах, это может спровоцировать репрессии. Более того, я никого из вас не знаю. Повторюсь, я ничего не могу для вас сделать.

— Я был одним из самых прилежных ваших учеников, профессор. Я посещал ваши лекции, я прочитал все ваши книги и статьи. Раз уж вы принадлежали к СФИО[101], я тоже вступил туда; раз уж вы сказали, что мы должны бороться с фашизмом, я вызвался добровольцем… И теперь вы даже не узнаёте меня: Мурлье, Эжена Мурлье…

Он повторил своё имя с каким-то нелепым отчаянием. Бёден вмешался:

— Вы меня, само собой, не помните. Я из Канталя, механик в деревушке недалеко от Орильяка. Мурлье нашёл у нас укрытие. Он наговорил мне кучу чепухи, я поверил ему и отправился за ним в Париж. Похоже, вся эта трескотня была вашей.

Он пожал плечами:

— Ну же, Эжен, разве ты не видишь? Твой профессор попросту сдал назад. Нам лучше уйти, пока ветер в голове не подтолкнул его звякнуть в полицию.

Филипп вскочил, пытаясь освободиться от укутавшего его одеяла. И крикнул:

— Неправда!

— Гляди-ка, теперь и парнишка встревает, — просто заметил Бёден.

— Постарайтесь понять, — сказал им профессор, — поставьте себя на моё место. Я — литератор. Мне нужно закончить книгу — не мне вмешиваться в такие вот затеи. Я слишком стар для такого рода вещей.

— Идёт война, — сказал Мурлье.

Филипп видел, как его кумир тает, точно воск. Презрение или, скорее, удивление, которое он прочел на лицах Мурлье и Бёдена, жестоко ранило его.

— Мы уходим, профессор. Всё, о чем я прошу, — чтобы вы чуточку подождали, прежде чем вызывать полицию.

— Я иду с вами, — сказал Филипп.

Он неуклюже натягивал обувь, не желая смотреть на отца. Было трудно надевать клетчатую шерстяную куртку. Они вышли втроём, и, когда Филипп захлопнул за собой дверь, он услышал душераздирающий крик отца.

Они сели в метро и вышли на станции наугад, потому что не знали, куда идти. Станция носила название «Гамбетта». Мурлье посчитал это хорошим предвестием — он верил в знамения. Гамбетта[102] сбежал из осаждённого Парижа на привязном аэростате. Они зашли в кафе с затемнёнными окнами и заказали крепкий мясной бульон. Это был один из безалкогольных дней[103].

* * *

Год спустя профессор Этьен Эсклавье услышал, что его сына схватили и пытали немцы.

Филиппа пытали шесть часов, а профессора — несколько месяцев. У него развилось отвращение ко всему, что хотя бы отдалённо было связано с насилием, жестокостью, армиями и полицаями. Он забыл о своём малодушии — он перестал быть «этим зайцем Эсклавье», как прозвали его некоторые из коллег, хорошо его знавшие.

Однажды в Сорбонне, не в силах больше сдерживаться, он посвятил теме пыток целую лекцию. Это было чрезвычайно волнующе — снова он был великим вдохновенным рупором Народного фронта, и закончил фразой, которую никто не понял:

— Я могу говорить о пытках, я знаю, на что это похоже, я страдаю от них еженощно.

Ученики поднялись на ноги и зааплодировали. На следующий день курс лекций профессора Эсклавье был приостановлен.

Гольдшмидт описал этот случай Филиппу, но только восемь лет спустя, когда капитан только-только репатриировался из Индокитая, а его отец был уже мёртв. Он добавил:

— К концу жизни Этьен Эсклавье приходил в ярость всякий раз, когда кто-нибудь упоминал войну. Он очень страдал из-за того, что ты был в Индокитае. Но что такое на тебя нашло? Почему ты остался в армии?

Филипп дал ответ, который был не совсем правдивым, но в то же время и не совсем ложным:

— Сперва я остался в армии из отвращения к тому, что увидел, вернувшись после лагеря, позже — по привычке, а сейчас — потому, что такая жизнь мне подходит.

Отвращение он, несомненно, испытал, вернувшись из Маутхаузена. Его обременял Мишель Вайль, которому, жалкому и невыносимому, как потерянная собака, некуда было идти. Профессор был ошеломлён, снова увидев своего сына. Он рыдал, обнимая его и гладя пальцами по лицу, будто слепой. Счастливые и преисполненные облегчения, они строили всевозможные планы, один из которых состоял в том, чтобы хорошенько отдохнуть в Авиньоне у дяди Поля. Жаклин и его мать уже отправились туда.

— Поль творил чудеса во время войны, — сказал профессор небрежным, брюзгливым тоном. — Но ты же знаешь, он упрям как мул. Он не хочет ничего понимать и делает всё возможное, чтобы помешать единству социалистической и коммунистической партий. Де Голль держит его в кулаке. Он был щедр с ним и сделал комиссаром Республики. Но я всё ещё не потерял окончательно надежды переубедить его… Через два месяца, Филипп, состоится специальная сессия экзаменов для тех, кто вернулся с войны или из концлагеря. Ты успеешь сдать экзамены в лицее экстерном, программу сейчас сильно упростили и тебе помогут.

Несколько дней спустя профессору позвонил секретарь организации узников концлагерей и участников Сопротивления, где он состоял и которая контролировалась коммунистами.

Филипп сидел на корточках и играл с кошкой. Оно было чудесным — это тёплое, живое существо. Когда он позволил себя покусать, когда погладил чёрную шкурку, то наконец начал понимать, что свободен, что может встать, выйти, послушать музыку, выкурить столько сигарет, сколько ему захочется, и попросить кухарку приготовить малиновый пирог. Через открытые французские окна он слышал крики детей, игравших в саду.

Повесив трубку, отец вернулся и погладил его по голове.

— Они побрили тебе голову?

— Да, как и всем.

— Как ты похудел! Не чувствуешь себя усталым?

— Нет, всё хорошо.

— Ты сильно страдал?

— Сейчас уже и не помню.

— Мне только что позвонили из Ассоциации участников Сопротивления и узников концлагерей. Они организуют большую встречу в «Саль Ваграм»[104]. Я должен открыть собрание. Там будет много твоих друзей-лагерников: Ривьер, Полен, Жюдерле, Фурнье… это Фурнье позвонил мне.

— Они все коммунисты лагеря.

Отец, казалось, не слышал.

— Они были бы рады, если бы ты пошёл со мной сегодня вечером и надел свою форму узника концлагеря.

— Я сжёг свою форму. Она пропахла газовыми камерами и человеческими испражнениями, а ещё всеми теми подлостями, которые мне приходилось делать, чтобы выжить.

— Твои друзья из Маутхаузена просили меня напомнить тебе, что если ты вернулся живым, то частично обязан в этом коммунистам.

Затем слово вставил Вайль:

— С формой нет никаких проблем. У ассоциации есть новые, которые мы можем надеть. Я попросил для тебя самый большой размер.

— Значит ты тоже участвуешь в этой игре, да?

— Но я думал…

— Теперь, когда вопрос решён, — сказал профессор, — я бы хотел зачитать вам черновик моей речи. Тема — обман. Только что завершились четыре года обмана, в котором мы жили…

— Вопрос ещё не решён, — сказал Филипп. — Я не пойду, и у меня нет желания переодеваться. Обман продолжается по-прежнему. Я помню твои выступления на радио… После того, как убили агента Гестапо. Я не хочу больше вспоминать об этом.

— Произошло некое недопонимание с твоими друзьями…

Филипп заперся в своей комнате. И всё же профессор произнёс свою речь в «Саль Ваграм». Вайль отправился вместе с ним, одетый в форму узника концлагеря. Поэтому многие из собравшихся подумали, что Вайль — его сын. На следующий день профессор зачислил его своим секретарём, а месяц спустя Филипп Эсклавье отправился в Индокитай.

Филипп знал, что не этот случай продиктовал его решение, скорее послужил предлогом. Его попытка возобновить учёбу не увенчалась большим успехом. Долгие интеллектуальные усилия всегда вызывали у него отвращение. Филипп обладал ясным умом, но ему не хватало прилежания, и было то, что де Глатиньи с лёгкой иронией называл «леностью удачно рождённого». Умственная деятельность и мечты несовместимы, зато действие подходит для большей части мечтаний.

Филипп обнаружил, что военная жизнь соответствует определённой форме лени. Бытие офицера очень неравномерно распределено между моментами трудностей, усталости и опасности и долгими периодами бездействия и отдыха. В моменты наивысшего напряжения офицер может быть вынужден, несмотря на страх, голод и усталость, совершать необычайные подвиги, которые превратят его — но только на мгновение — в кого-то более великого, более бескорыстного и более бесстрашного, чем другие люди. В периоды бездействия он движется с медлительностью сонного медведя в собственном маленьком замкнутом мирке. Все его стремления под запретом или, во всяком случае, крайне ограничены правилами, ритуалами и обычаями, его шутки традиционны и даже проступки систематизированы.

С тяжёлой головой Филипп добрался до своей комнаты. Он заметил, что простыни сменили, а кровать была неумело застелена. Он понял, что к этому приложила руку сестра — за занавеской прятались несколько чемоданов.

Шкафы и ящики были пусты — все его личные вещи и книги исчезли.

Он понял, что они не ожидали увидеть его снова, и кто-то другой некоторое время занимал эту комнату.

* * *

Де Глатиньи вернулся домой в два часа ночи мертвецки пьяным. И несколько раз споткнулся на лестнице. Он попытался вспомнить, когда в последний раз так напивался. Да, это было в 1945 году, во время освобождения Эльзаса. Крестьяне установили на улице бочки с вином — это было вино нового урожая, оно ещё бродило. Девушки обнимали и целовали его.

Он был так пьян, что больше не мог вести джип, и ему пришлось остановиться в небольшом ельнике. Он прилёг на мох и проснулся от холода. Сквозь ветви можно было видеть маленькие кусочки неба, усыпанные звездами. Он не знал откуда пришёл, куда идёт или кто он такой, и ему нравилось ощущение, что он никто, и всё же жив. Мимо пробежал кролик, за которым в лунном свете следовала его причудливая тень.

У де Глатиньи возникли некоторые трудности с тем, чтобы вставить ключ в замок — к горлу всё это время подступала надоедливая икота.

Клод ждала его в халате, её пепельно-светлые волосы были зачесаны назад, что придавало ей сходство со старухой. В руке она держала чётки. Вечно ей нужно было зайти слишком далеко!

— Вы пьяны… пьяны и жалки. Так пьяны, что даже не можете удержаться на ногах. Вы заслуживаете, чтобы я подняла детей дабы они полюбовались на всё это.

— Пьяный илот для спартанцев[105].

— Что за илот? Вы мне омерзительны. Но что, в конце концов, с вами сделали в Индокитае?

— Хватит!

— Мы разберёмся с этим немедленно. Я категорически настаиваю.

— Да что б тебя!

Он едва успел броситься в уборную, и его стошнило — он надеялся, что вместе со всем выпитым из него выйдет вся теперешняя жизнь, все финансовые и домашние заботы, маленькая графиня с её крышеманией, и вновь придёт это ощущение бытия никем.

С той ночи Клод спала в отдельной комнате, и капитан не мог нарадоваться этому. Теперь он мог спокойно читать и размышлять.

Глава третья

Мулы с перевала Юркиаг

Первый из трёх месяцев своего отпуска подполковник Распеги провёл в родной деревне Альдюд, на ферме Распеги, недалеко от перевала Юркиаг. Первые дни стали одними из лучших в его жизни.

Прогуливаясь по берегам реки Нив, карабкаясь по горам, насквозь пропитанным дождём и туманами, охотясь в лесах Иррати или у ручья Эра, он вспоминал сперва мальчонку-пастуха, которым когда-то был — нездешнего и одинокого — и паренька-подростка, ставшего опытным перевозчиком контрабанды, чья кровь бурлила в венах подобно потоку. Это было во время гражданской войны, и республиканцы платили за оружие и боеприпасы высокую цену.

Однажды ночью люди Франко схватили его вместе с отцом. Всю ночь его избивали до полусмерти и оставили умирать на склоне горы. Старика же жандармы испанской гвардии[106] оттащили на дно оврага и прикончили пулей из карабина.

Семья Распеги могла бы одинаково хорошо трудиться как на Франко, так и на Республику — они были просто контрабандистами, которые пользовались любой возможностью заработать немного денег. Но с того дня Пьер-Ноэль Распеги поклялся в непримиримой, абсолютной ненависти к галисийскому диктатору.

Через несколько дней после освобождения из лагерей Вьетминя полковник заказал себе машину. Она ждала его в Марселе. Бордовый «Реженс» с кремовой обводкой, массой ослепительного хрома и шинами, чьи боковины сверкали белой резиной. Он был оснащён радио и зеркалами заднего вида на обоих крыльях.

В целом это отдавало безвкусицей и было вполне в духе разбогатевшего лавочника, но Распеги всё устраивало. Он знал, что должно было привести его земляков в трепет.

Полковник тщательно рассчитал время прибытия, чтобы появиться перед церковью как раз в тот момент, когда прихожане собирались выходить после обедни. Мужчины с чётками на запястьях спускались с дубовой галереи по наружной лестнице, пока женщины в чёрных мантильях выходили из низкого свода, осеняя себя крестным знамением.

Он стоял в новенькой форме, увешанной всеми его наградами; с криво зажатой во рту «носогрейкой»; с бамбуковой тростью под мышкой и в берете набекрень, — стоял, расправив плечи, выкатив грудь и напружинив мышцы в позе, которую разнесла по стране каждая газета.

Лишь мгновение спустя мужчины признали в нём «великого баскского кондотьера».

Жан, самый младший из мальчиков Арреги, закричал первым:

— Это Пьер Распеги с фермы Юркиага, полковник из Индокитая, это точно он и у него американская машина!

Потом они бросились к нему. Половина деревни состояла с ним в родстве по мужской или женской линии, и все настаивали на том, чтобы обнять его, давая понять таможенникам и полиции, чьи они родичи.

Было сказано, что его мать и брат приходили на первую мессу, но после сразу же вернулись в горы, поскольку одно из их животных заболело.

Появился кюре — несмотря на возраст, он всё ещё ходил широченным шагом, будто паук-сенокосец, и носил свой берет, надвинув его на нос. Кюре схватил Распеги за плечи и сжал его мускулистые, твёрдые, как корни, руки:

— Вот значит ты где, и, конечно же, тебе удалось заявиться к концу службы, чтобы пропустить мессу. Совсем не изменился!

Распеги услышал, как какой-то мальчик говорит на своём родном языке:

— Это правда, он такой же большой и сильный, как на своих фотографиях, и совсем не старый.

Ради мальчика Распеги выпятил грудь и напряг мышцы. Это был тот сорт похвалы, который тронул его больше всего.

Мужчины потащили его в деревенскую корчму.

Пока разливали вино, Эскотеги, который вместе с ним проходил отборочную комиссию, спросил:

— Ну же, Пьер, расскажи нам об этом. Как там всё было?

Как там всё было! Объясни им это, людям, которые почти никогда не покидали свою долину; объясни китайцев и Вьетминь, высокую слоновую траву Тонкина и рисовые поля в дельтах рек, грязь и пыль, сражения, страдания, смерть и то, что он и ему подобные стремились найти за всей этой смертью!

— Не сладко, — ответил он своим скрипучим голосом, — но пробирает до печёнок.

Он всматривался в них, полуприкрыв глаза.

Кюре сел напротив, чтобы получше рассмотреть его. Это и в самом деле был Распеги, член того клана пастухов, которые занимались кражей овец и контрабандой, но никогда не избавлялись от своего груза, предпочитая биться и сбрасывать таможенников в овраги и ущелья; пастухов, которые дальше других заходили в добре или зле, которые были также и кудесниками, знававшими секреты зверей и людей, с глубоко укоренившейся, неистовой страстью к женщинам, особенно чужим женщинам. А этот был худшим и лучшим из всех — самым непонятным, самым скрытным и в то же время самым словоохотливым, более гордым и более языческим, чем кто-либо ещё.

Но однажды вечером, ближе к концу войны, когда Пьер Распеги вернулся в короткий отпуск, кюре обнаружил его, коленопреклонённым на клиросе, неподвижным и прямым, как рыцарь в день своего посвящения. Он никогда не видел человека настолько красивого и молящегося с таким жаром. Лейтенант Распеги только что узнал, что его люди сражаются без него. В остальное время он всячески давал понять, что не верит в Бога и якшается с дьяволом.

Ему придётся пустить свои корни в баскскую землю, жениться и поселиться здесь. Кюре поговорил с его матерью и теперь присматривал ему жену. Какая женщина от Байонны до Сент-Анграса, богатая или бедная, графиня или судомойка, откажется смешать свою кровь с кровью великого полковника?

Распеги откинулся на спинку стула, устремив взгляд на потолок с почерневшими от дыма деревянными балками, которые украшали гроздья красного перца, развешанные для просушки, и, казалось, рылся в памяти, пытаясь что-то им сказать.

Воспоминаний у него было предостаточно — они жужжали в голове, как туча мух над его славным и зачастую кровавым прошлым — этим страстным стремлением к медалям и галунам, этим возвышенным стремлением к жизни и смерти… и всё закончилось тем, что маленький генерал прикрепил к его груди ещё одну награду. Он дорожил медалями, ему нравились военная пышность и великолепие, но всякий раз он чувствовал при этом разочарование. Было что-то ещё, чего ему хотелось, но он не знал, что именно.

Что он должен рассказать им, этим крестьянам, что сидели здесь с узловатыми руками, расправленными на коленях чёрных воскресных брюк? Байки о девушках? Они были ханжами, тут находился кюре, и он сам находил подобные разговоры довольно скучными в нынешние дни… Про отступление через линии Вьетминя на сотни и сотни миль, а затем появление в один прекрасный день его полностью списанного в потери батальона? Даже тогда нашлись штабные крысы, которые попрекали его тем, что он бросил своих раненых, те самые крысы, которые сочли бы абсолютно нормальным, если бы он сдался или положил всех своих людей.

Он знал на что похож этот штабной сброд — лысые, пузатые, толстозадые коротышки с лицом Франко и льстивыми манерами испанских иезуитов, не способные пройти с десяток километров, не свалившись в сальном поту, похожем на помои.

Он думал обо всем этом и не нашёл ничего, что мог бы рассказать людям из Альдюда. Он был похож на тореадора, которого попросили описать бой сразу же после его окончания какие-то невежественные незнакомцы, и среди них не было ни одного афисионадо[107], в то время как сам он ещё не избавился от пережитого страха, и до сих пор чувствует себя ближе к тому животному, убитому на солнечной арене, чем к этим людям, что пристально изучают его со странным блеском в глазах, как будто он — убийца.

В любом случае нет такого понятия, как афисионадо войны — есть просто те, кто творят её и кого творит она, и все остальные.

Распеги осушил стакан вина и поднялся на ноги.

— Я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Мне нужно наверх, повидаться с матерью. Вы же знаете какая она: может я и полковник, но всё равно получу поленом по башке, если обнаружится, что я бездельничаю в бистро вместо того, чтобы сразу к ней подняться.

Все засмеялись. Они и сами знали эту старуху, испанку с другой стороны горы, вспыльчивую, властную и к тому же алчную: и она не могла не быть такой, какой была, если хотела сохранять хотя бы подобие порядка в доме Распеги.

Полковник оставил свою машину у дома кюре, зашёл в бакалейную лавку, где помимо прочего продавались эспадрильи[108], и, сев на каменную скамью, надел купленную пару в окружении всех мальчишек и подростков деревни, которые впивались в него взглядами, как слепни перед грозой.

Нет, он хотел поговорить не со стариками и сверстниками, а с этими ребятами — только они могли его понять. Завязывая шнурки на лодыжках, он наблюдал за ними и уже знал, что у троих или четверых, хотя сами они того и не знали, был вкус к войне и приключениям, и они последуют за ним.

Он уже видел, как Эсклавье приветствует их, засунув руки в карманы:

— Ну что, говнюки! Как думаете, что вы получите, присоединившись к нам? Что-то такое, что внушит благоговейный страх вашим приятелям и подружкам — красный берет, значок парашютиста и прыжковые ботинки? Знаете, во что вы на самом деле ввязываетесь? Тяжкий труд, пот, кровь, может быть, смерть. Запомните это хорошенько, безмозглые. Вы здесь, чтобы умереть. Так что если среди вас кто-то хочет передумать, сейчас самое время.

Чёртов Эсклавье, он умел пускать пыль в глаза! Никто из новичков никогда не выходил из рядов и не просил разрешения уйти.

Буден однажды попробовал ту же линию, но того, что нужно у него не было — из двенадцати остались только четверо.

Этот ублюдок Буден умудрился заболеть как раз во время Дьен-Бьен-Фу! И надо заставить его за это заплатить! Для начала не подавать никаких признаков, что жив, и не отвечать ни на одно из его писем…

Подошёл кюре:

— Пьер.

Забавно было слышать своё имя — с тех пор, когда его так называли, прошло много времени. Это заставило Распеги вспомнить, что детство он провёл вне армии.

— Да, месье декан[109]?

— Тебе следует повидаться с полковником Местревилем. Он продолжает говорить о тебе так, будто ты всё ещё при нём.

Кюре немного завидовал этому.

— Конечно, я с ним повидаюсь.

— И ещё кое-что. Вот, возьми это! Ну же, говорю тебе, возьми…

Неуклюжим жестом, полным грубой приязни, он протянул ему старую трость — свою макилу[110], с затупившимся концом и кожаной ручкой, почерневшей от пота. Рассказывали, что когда аббат Ойямбуру был помоложе, он вместе с другими баскскими кюре отправился сражаться против Франко, и что его трость была единственным оружием, которое он когда-либо носил.

— Она ведь будет всегда с тобой, Пьер Распеги? Эта трость будет напоминать тебе о родине, если ты когда-нибудь позабудешь её.

Кюре готовил почву.

Распеги надел на запястье кожаный ремешок, крепко сжал трость и крутанул ею вокруг головы, а потом широким, лёгким шагом начал карабкаться по тропинке, ведущей в горы и лес Эра.

На полпути он встретил своего брата Фернана с отарой — они обнялись или, скорее, соприкоснулись щеками, похлопав друг друга по спине и плечам, по узловатым мышцам, откуда мужчина черпает свою силу.

— Благодаря тем деньгам, которые ты прислал, — сказал Фернан, — у нас есть сотня совершенно прекрасных овечек. Хочешь сходить и пересчитать их? Мать говорит, что ты мог бы поступить куда лучше и сэкономить побольше вместо того, чтобы пьянствовать и бегать за девочками, что мужчины, которые уехали в Америку, присылают куда больше тебя, и что, дескать, нет проку быть полковником, и так далее, и тому подобное… Не слушай её, Пьер. Она ужасно гордится тобой… и я, я тоже горжусь своим большаком.

Мать, должно быть, услышала их. Слух у неё был острый, а ветер в тот день разносил звуки далеко. Они нашли её перед входной дверью: маленькую, смуглую, с чёрным платком на голове и с кулаками, упёртыми в бёдра. Говорила она только по-баскски, никогда на испанском или французском.

— А, вот и ты, дармоед, даже не генерал, несмотря на образование и здоровье, что я тебе дала.

Здоровье он определённо получил — он был полон жизни, она бурлила в теле и цеплялась за него, подобно тем зловредным глубоко укоренившимся сорнякам, которые режут как ножи.

Что касается образования, то с этим было иначе. На следующий же день после того, как он окончил семь классов, мать устроила его пастухом в чужую усадьбу. Ему повезло, что хозяином оказался полковник Местревиль.

Он наклонился, чтобы поцеловать мать, но та заёрзала в его объятиях, будто ей было неприятно — глаза её наполнились слезами.

Позади неё появились четверо его стеснительных племянников, которых подталкивала его невестка: трое мальчишек-крепышей, всегда готовых подраться, и девочка, намного младше, с большими загадочными глазами — она сосала большой палец и смотрела на него сквозь ресницы.

Именно Майте он взял на руки и поднял к небу — окаймлённому горами небу, вечно изменчивому, никогда не бывавшему ни полностью голубым, ни до конца серым, которое по своему образу и подобию было так же истерзано, как и он сам.

После еды, которую все ели молча, уткнувшись носами в тарелки, мать сказала:

— Снимай-ка свой красивый костюм, пока не угваздал.

Она взяла форму, чтобы повесить в шкаф, и он удивился, увидев, что она с восхищением перебирает его награды, одну за другой.

После полудня он вышел с братом под мелкий моросящий дождь посмотреть овец, но, к своему удивлению, не нашёл в этом никакого удовольствия. Он грезил о других стадах, единственных, которые сейчас имели для него значение: людях в камуфляжной форме, проворных и бесшумных, следующих за ним в темноте. Не важно какой они расы и какого цвета их кожа — он поведёт их, крепких, молодых и честных, подальше от этой низости, слабости, трусости, к своего рода жестокому раю, открытому только для чистых сердцем воинов, откуда будут изгнаны все трусы, чокнутые, женщины, испанские гвардии и все, кто служил этому ублюдку Франко.

Их заметил испанский пастух и спустился навстречу — он был другом Фернана, они вместе занимались контрабандой.

Тыкая пальцем, пастух спросил:

— Кто этот здоровяк?

— Это мой брат, Пьер-Ноэль Распеги, полковник из Индокитая.

Тут пастух снял свою бойну[111] и, держа её в руке, почтительно поклонился. Это было чудесно, это согревало мужское сердце даже лучше, чем глоток самогона.

Вечером Фернан вышел из дома. Он должен был подготовить «переправу» — из Испании доставили несколько мулов. Пьеру хотелось бы пойти с ним, чтобы выяснить, какие чувства он будет испытывать в этот раз.

Сидя в отцовском кресле, которое принадлежало ему с тех пор, как старик погиб в ущелье, он дремал перед огнём, держа под рукой поррон[112] с вином. Старуха и дети уже отправились спать — он был один. Длинные тени плясали по стенам общей комнаты под треск поленьев. Снаружи шёл дождь, такой же сильный, как и в Дьен-Бьен-Фу в последние дни — но здесь этот дождь был мелким и ледяным.

Одиночество становилось тяжёлым, невыносимым. Он пошуровал кочергой в очаге, и в комнату полетели искры. Когда ему хотелось приободрить себя, он часто начинал разговаривать сам с собой.

— А всё-таки долгий я прошёл путь с тех пор, как добился упоминания в приказе по армии. Не будь этой войны, кем бы я стал? Поехал бы в Америку и пас овец в Монтане, как и все прочие жители этой долины. Я даже написал туда нашему кузену, и он согласился оплатить мне дорогу. Он заработал доллары и вернулся в родные места богатым, но старым, и на душе у него не было ничего, кроме парочки воспоминаний об овечьих отарах, угодивших в бурю или снежный занос.

Война сама по себе была великим приключением — жестоким, пронзительным и трогательным, где вечная тьма неожиданно проходила мимо тебя, унося товарища.

— Да, в своё время мне приходилось совершать некоторые несусветные вещи, особенно поначалу, но это просто для того, чтобы заявить о себе. Трудно добиться признания, когда от тебя до сих пор несёт овечьими отарами…

Он отчётливо помнил тот день: 17 декабря 1939 года, когда в тылу, в маленькой деревушке, министр перед всей ротой наградил его Воинской медалью и его первой пальмовой ветвью.

Было очень холодно, и дыхание мужчин создавало перед ними лёгкий туман.

— Зачитайте объявление о награде…

Никогда ещё барабаны не звучали так чётко и бодряще — они разбивали и разрывали ледяной воздух.

— Пьер Распеги, сержант Сто пятьдесят второго пехотного полка… Унтер-офицер, о чьём мужестве уже ходят легенды. Его командир взвода был убит во время патрулирования, он принял командование, выполнил задачу в тылу врага и привёл троих пленных… От имени Президента Республики…

Барабаны гремели в честь Распеги, солдаты салютовали оружием сержанту Распеги. Тут-то он и почувствовал, как в нём ожило какое-то животное, какой-то маленький зверёк: его честолюбие, которое пока было не больше насекомого, но сразу же принялось грызть его…

И всё же он думал о том патруле! Самый ужасный кавардак за всю его карьеру! Солдаты не подогнали должным образом подсумки для гранат и фляги, и шум стоял просто адский. Лейтенант заблудился в темноте. Он даже включил электрический фонарик, чтобы свериться с картой и компасом.

Именно тогда они наткнулись на такой же заплутавший немецкий патруль, которым командовал обер-лейтенант, такой же тупоумный, как и французский лейтенант. Все палили друг в друга наугад — пули летели во все стороны. Возможно, именно французы убили собственного лейтенанта, а боши — своего обер-лейтенанта.

В конце концов шестеро уцелевших бошей подняли руки за долю секунды до того, как пятеро французов сделали то же самое.

Он, Распеги, ждал, пока всё закончится, хотел посмотреть, что, чёрт возьми, происходит — и не открывал огонь. Какой в этом смысл?

Едва все оправились от удивления, боши не захотели сдаваться, а французы не слишком стремились принудить их вести себя как подобает пленным. Вот тогда-то Распеги и дал о себе знать. Крепко ухватился за приклад своего автомата, одного из первых, поступивших в обращение, и пустил короткую очередь. Две фигуры в фельдграу[113] повалились в лужу. Остальные больше не поднимали шума. Затем они все тихонько, вереницей, вернулись к французским позициям — пленные несли тело лейтенанта. Отряд, который должен был прикрывать их отход, вместо этого каким-то образом умудрился открыть по ним огонь, в результате чего их стало меньше на двух человек — пленного и француза.

Распеги заслужил репутацию убийцы, и он ничего не отрицал — это было полезно в армии, где все, дрожа от страха, сидели за ограждением из колючей проволоки.

Нет, ему не нравилось убивать — он даже находил это наименее приятной стороной военных действий. Он хотел бы сражаться хитростью, просто маневрируя, чтобы мальчишки, попавшие в ловушку, не поднимали шума из-за капитуляции — про сто игра, похожая на то, во что они играли в школе. Но она всегда должна была закончиться именно так: убийством.

Распеги сделал большой глоток вина и подбросил в огонь ещё одно полено. На улице по-прежнему шёл дождь.

* * *

На нижнем этаже раздался стук в дверь — он открыл окно, радуясь, что его оторвали от воспоминаний.

— Кто там?

Мужчина колотил в дверь кулаками, он запыхался — это был испанский пастух, которого Распеги встретил несколько часов назад, с его берета струился дождь.

— Их загнали в угол недалеко отсюда вместе с мулами — карабинеры[114] заблокировали проход с одной стороны, а таможенники карабкаются с другой. Нам конец, me cago en Dios![115]

— И всё-таки тебе удалось пройти! Погоди минутку, я с тобой.

Распеги покачал головой: «Опять любители».

Мать и невестка поднялись, дети плакали.

— Не ходи! — закричала мать. — Я запрещаю. Это не твоё дело.

Он схватил палку кюре и спустился вниз, чтобы присоединиться к пастуху.

— Показывай, где они.

— Señor Coronel…

— Coño, maldita sea la puta que te pario! Pronto![116]

Пастух увидел палку, крутящуюся у него над головой, и оценил силу оскорбления. Он пошёл впереди.

Контрабандисты и их мулы сбились в кучу в овраге — галька скользила под копытами животных, люди хлестали их ветками.

Распеги схватил брата за плечо и развернул к себе. Фернан потерял голову, это случалось не в первый раз.

— В чём дело? — сказал Распеги.

— Что ты здесь делаешь?

— В чём дело? И быстро.

— Мы не можем пересечь границу Испании — перевал охраняет дюжина карабинеров, и нас предупредили, что таможенники в полном составе прибывают из Альдюда…

— Куда идут твои мулы?

— В Испанию.

«Забавно, — подумал полковник, — в моё время всё было наоборот — их всегда переправляли во Францию».

— Позови двух своих людей, самых молодых и ловких, у кого есть хоть крошка мужества. Давай, бегом.

Фернан бросился в темноту и вернулся в сопровождении двух юнцов, которых пока ещё не призвали на военную службу.

— Следуйте за мной и делайте то же, что и я, — коротко сказал им полковник. — Нам придётся нестись во весь дух… и слушать, как над головами свистят пули. Ничего больше. Всё ясно?

— Всё ясно!

— А ты, Фернан, когда подам сигнал, перебирайся через границу кратчайшим путём, да, по тропе — там никого не будет, чтобы её охранять.

— Пьер, если с тобой что-нибудь случится…

— За двадцать лет со мной никогда ничего не случалось.

Взяв с собой двух мальчишек, он отправился в сторону перевала: небольшие учения для командира отделения. Это заставит его вспомнить молодость.

В сотне ярдов по эту сторону от испанцев он отыскал овраг, который когда-то использовал сам. Тут стрелявшие с гребня карабинеры не могли в них попасть.

— Повторяйте за мной, — сказал он мальчишкам.

Он поднял несколько камешков, вывернул пару небольших валунов и швырнул их вниз по склону.

— Halto![117] — крикнул один из карабинеров.

Они могли слышать щелчок затвора винтовки, когда тот заряжал её.

— Пошёл! — сказал Распеги мальчишкам.

— P’aran se![118]

— Пошёл!

Раздался выстрел, и мимо просвистела пуля, высоко над головами.

— Теперь мы сделаем рывок вниз и налево. Забег на пятьдесят метров до деревьев. Опасности никакой. Давай! Как тебя звать?

— Мануэль.

— Ты испанец?

— Испанский баск.

— Давай, Мануэль!

Мануэль бросился прочь. Ещё несколько выстрелов.

— Теперь твоя очередь. Кто ты у нас?

— Жан Арреги. Я ваш кузен, полковник.

— Надо говорить «господин полковник», новобранец! Покажи им, что ты мой кузен. Как только доберётесь до места, снова начинайте скатывать камни вниз по склону. Но оставайтесь там, пока я не подойду.

Втроём они увели карабинеров в сторону Ибаньеты, которая называлась так же Ронсеваль — место, где некий граф Роланд был жестоко разбит басками, потому что пренебрёг первым правилом войны в горах, а именно: удерживать горные перевалы, когда рискуете колонной в расщелине. Распеги никак не мог понять, почему такого плохого офицера сделали легендарным героем.

Когда они немного отошли от перевала, Распеги подозвал Мануэля.

— Быстро бегаешь?

— Быстрее лани.

— Предупреди моего брата, что они могут переправить мулов прямо сейчас.

— Да, господин полковник.

Распеги легонько подтолкнул его, и мальчик умчался в темноту.

Вместе с Жаном Арреги он продолжал скатывать камни вниз по склону холма, время от времени слыша выстрелы.

— Чем бы ты хотел заниматься в жизни больше всего? — спросил он вдруг своего кузена.

— Водить машину — у меня есть права.

— Хочешь покататься на моей?

— На той прекрасной красной штучке, господин полковник?

— Да, а потом на джипе. Разве ты не хочешь пойти со мной на войну?

— А вы бы взяли меня с собой? Мануэль тоже хотел бы пойти, но он испанец.

— Такое можно устроить. Ради всех святых, продолжай катить эти камни. Давай, ещё один забег. Ты запыхался, тебе следовало бы лучше тренироваться… серьёзно, если ты хочешь быть парашютистом.

Позади них мулы неслись через перевал — битва была выиграна, но на этот раз полковник Распеги получил не медаль, а только выволочку. Этого было достаточно, чтобы ему сделалось тошно!

* * *

На следующий день в долине только и говорили, что о происшествии на перевале Юркиаг и о том, как Полковник из Индокитая выставил карабинеров на посмешище. Эта история дошла до Сент-Этьен-де-Баигорри, где жил полковник Местревиль, «который был под Верденом»[119]. Он сразу же дал понять Распеги, что непременно ожидает его на следующий день, «и не для того, чтобы распить бутылочку вина, а для того, чтобы устроить ему головомойку». Он ясно дал это понять одному из своих пастухов, которого специально послал из Лез-Альдюда на границу к Распеги.

Распеги забрался в свою машину и поехал в Сент-Этьен. Время от времени он останавливался на берегу Нив, чтобы посмотреть, как форель исчезает среди камней; не будь вода такой холодной, он бы попробовал половить рыбу руками. Он посоветует Фернану однажды ночью протянуть там сеть и несколько донных лесок.

Полковник Местревиль жил по другую сторону таможенного поста, между перевалом Испеги и старым мостом Сент-Этьен.

Отделённые от испанцев извилистой дорогой длиной более двух миль, французские таможенники бездельничали в казармах, чаще всего надев тапочки, в то время как карабинеры мерзли и томились ожиданием в горах. Когда Распеги посигналил, чтобы подняли шлагбаум, все таможенники подошли и пожали ему руку — у них были открытые весёлые лица и заговорщицкие манеры. Они уже обо всём прослышали.

Распеги почувствовал, как в нём закипает гнев. Он никогда не терпел фамильярности со стороны таможенников или жандармов.

— Я хочу видеть вашего сержанта, — потребовал он.

— Это я, господин полковник.

Сержант неуклюже отдал честь, поднеся руку к сидящему набекрень кепи — его голова напоминала тыкву.

— Прошлой ночью на перевале Юркиаг, на французской территории, совсем рядом с моим домом, несколько испанских карабинеров обстреляли меня во время прогулки.

— Но…

— Я прогуливался, я имею на это полное право, не так ли?

— Конечно, господин полковник.

— Чем вы, ребята, в это время занимались в своих тапочках в четырёх километрах от границы? Я собираюсь перенести таможенный пост на перевал.

Он резко взял с места. Таможенники больше не улыбались.

У полковника Местревиля были мощь дуба и упрямство мула, а голос гремел, как водопад. Он всегда носил кожаные краги со старыми бриджами для верховой езды и берет, который никогда не снимал с головы, строя из себя старого баска, убеждённого сторонника традиций. Но баском он был только по матери и носил имя, которое выдавало предков из Иль-де-Франса или Нормандии.

— Входи, — крикнул он Распеги.

Полковник Местревиль сидел за своим рабочим столом — маленьким узким столиком, который был меньше самого полковника.

— Садись вон там, передо мной.

Он яростно сверкнул глазами.

— Подполковник Распеги, ты, с тех пор как вернулся в отпуск, ведёшь себя, как слабоумный идиот. Нет, ни слова, сперва ты меня выслушаешь. Ты, похоже, не осознаёшь своего положения: самый молодой полковник французской армии, а вскоре и самый молодой генерал — и чем же он занимался в ту самую ночь, когда прибыл? Контрабандой. Ты помог переправить стадо мулов через границу под носом у карабинеров. Теперь эта история разошлась до Байонны. Умно, не правда ли? Во-первых, ты мог бы прийти и доложить мне об этом в мундире. В конце концов, именно мне ты обязан своим нынешним положением, а я твой старший по званию. Я ждал тебя в воскресенье — ты предпочёл напиться с бандой головорезов в деревенском кабаке. Но вернёмся к нашим мулам. Если бы эти коньос[120] карабинеры или таможенники поймали тебя, понимаешь, какой разразился бы скандал. Можешь ты представить себя в наручниках?

— Вы знаете, я никогда не позволил бы себя поймать…

— Конечно я знаю, ты, чёртов дурень. Ни одного Распеги никогда не удавалось поймать, если только он был жив. Как твой отец, как твой дядя Виктор. Гордые, горячие дураки, не уважающие ни законы, ни границы. Но так случилось, что ты французский офицер. Твоё звание, имя, которое ты носишь, легенда о твоей доблести обязывают вести себя должным образом. Тебя произвели в полковники — что ж, тогда постарайся вести себя как полковник, и прежде всего я не хочу слышать ни о каких проблемах с женщинами. Если ты когда-нибудь почувствуешь такое желание, поезжай и займись этим в Байонне. Тебе следовало бы жениться, но мы подумаем об этом позже. Конча, бестолочь, принеси нам немного испанского перно! Кстати, скажи своему брату, чтобы принёс ещё пять бутылок, у меня заканчиваются. И пусть пришлёт два окорока из Элизондо. Хорошо, а теперь, когда я с тобой разобрался, давай немного выпьем. Прежде всего, дай на себя посмотреть. Святая Дева! Стройный как су-лейтенант, а носишь звезду великого офицера Ордена Почётного Легиона. Тебе ведь всего тридцать девять, не так ли?

— Исполнилось в прошлом месяце.

— В мои дни всё это занимало больше времени, намного больше, и было куда сложнее: и если назначали кого-то из рядов, самое высокое, на что можно было надеяться — капитан или майор… Бог мой, кажется, ты вёл карабинеров за нос до самой Ибаньеты. Твой брат Фернан проиграл в этой игре — все традиции вымирают в стране Басков из-за этих паршивых туристов, даже контрабанда. Деньги разрушают всё.

Полковник Местревиль волосатой рукой медленно полил на сахар воду, которая начала капать в абсент и мутить его[121]. В тёплой комнате аромат, сперва слабый, стал затем более крепким и терпким, как июльское утро в баскских горах.

Мужчины выпили в тишине — ветеран Вердена и юнец из Дьен-Бьен-Фу.

— Как там всё было? — осведомился Местревиль. — Вы сражались как должно? Я имею в виду не тебя, а остальных, потому что, чёрт подери, получить такую взбучку от кучки аннамитов[122]!.. Я сам знавал их во время Первой мировой, они и яйца выеденного не стоили. Мы просто не решались использовать их на передовой.

— Это потому, что они сражались не на своей земле и не за себя — коммунизм тоже привнёс немало перемен, и ваш дрожащий от страха аннамит стал чертовски хорошим солдатом, одним из лучших пехотинцев в мире.

— Послушай, Пьер, я помню одну атаку на рассвете близ Дуомона — три дивизии почти плечом к плечу, чтобы выбить бошей с их линии фронта. Немногие из нас достигли своей цели. Их пулеметы косили нас, как косой, да, именно, как косой, и вырубали наши ряды один за другим… Говорят, в тот день было убито или ранено тридцать тысяч солдат. Вы в Дьен-Бьен-Фу делали то же самое?

Распеги поднялся на ноги. Такого рода разговоры приводили его в ярость.

— Сплошная бойня.

— Что ты сказал?

— Верден! Бойня… бесполезная, бессмысленная бойня. Вы должны были атаковать небольшими группами, хорошо рассредоточенными — тридцать метров между каждым человеком, — в лёгкой форме, с подсумком гранат. Как мелькающие тени, в которых нет времени прицеливаться. Те, другие, нервничают и начинают терять головы… При Дьен-Бьен-Фу мы были почти в том же положении, что и вы при Вердене, с артиллерией и траншеями. Позволили загнать себя в угол, а должны были продолжать двигаться.

Местревиль ударил кулаком по столу, опрокинув стаканы.

— Мы победили!

— Когда погибло больше миллиона человек, вы не можете назвать это победой. У этого миллиона были бы дети, и они сражались бы вместе со мной. Война уже не та, совсем не та. Солдат стал бесконечно ценным — вы не можете просто выбросить его. Для войны нашего типа нужны проницательные, хитрые люди, способные воевать вдали от основной части войск, тоже полные инициативы — этакие штатские, которые могут заниматься любым ремеслом, браконьеры да ещё и миссионеры, которые проповедуют, но держат одну руку на рукояти револьвера, на случай, если кто-то им помешает… или окажется не согласен.

— Конча, ленивая скотина, принеси ещё два стакана! Постарайся объясниться яснее, Пьер.

— Это довольно сложно, но я чувствую, что так и должно быть. И солдаты, ведущие такую войну, которая намного сложнее вашей, должны верить в нечто, за что стоит умереть, а ещё верить в тех, кто ведёт их, но не так же — они должны любить их, да, любить их глубоко, и эта любовь должна быть взаимна.

— Что ты такое имеешь в виду, мой мальчик?

— Тот, кто ведёт мужчин должен стать частичкой их — нет, я не знаю, как это объяснить, это должно быть что-то вроде тесных связей в тяготах, опасностях и смерти. Каждый раз, когда погибает самый наименьший из его солдат, предводитель должен чувствовать, что он потерял что-то от себя — это должно причинять ему боль вплоть до желания кричать. Я не верю в пушечное мясо — я даже против этого, очень против. Миллион убитых! Ублюдки! С такой массой мы могли бы завоевать весь мир. Я не знаю, каким был Верден. Но я читал книги, много книг. Я не говорю о том, что читаю — это мой секрет. Я читаю и потихоньку учусь. Человек не может познать всё сам. Но однажды парни из штаба вытаращили глаза, услышав то, что я им говорю, и поверили, что я сам всё это придумал. Но это было либо у Цезаря, либо у Клаузевица.

— Ты что, читал Клаузевица?

— Тайком, всегда тайком. И у меня есть капитан, который объяснит мне что-то, некий Эсклавье, который очень одарён в такого рода вещах. Вместе мы — единая команда. А ещё есть Буден, пузатый маленький майор, который занимается тем, что сейчас называют логистикой, он — заботливая наседка батальона. Но я не об этом хотел поговорить. Однажды я видел, как два батальона Легиона[123] атаковали позиции вьетов прямо к северу от дельты, где начинаются известняки. Я со своими парашютистами должен был поддержать их с тыла и отправился посмотреть, как они возьмутся за дело.

Распеги расположил на столе стаканы, сахарницу и ложки — стопка подшитых бумаг изображала позицию, которую нужно было занять.

— По сигналу легионеры все разом вышли из окопов. И начали продвижение, выстроившись в линию, шаг за шагом, будто барабан отбивал такт, огромный бронзовый барабан, в который била смерть под тяжёлым низким небом. Их уши не слышали этого барабана, он гремел прямо у них внутри. Они продолжали двигаться, не меняя темпа, держась во весь рост, не увеличивая и не укорачивая шаг. И даже не оборачивались, когда их приятель падал рядом, а его кишки вываливались из живота или голова превращалась в месиво. С автоматами под мышкой, останавливаясь время от времени, чтобы выпустить меткую очередь, они шли шаг за шагом с отсутствующим выражением на лицах. Среди них было довольно много немцев — именно они задавали темп. Вьеты стреляли изо всех сил, как сумасшедшие. Я пытался поставить себя на их место — чтобы вести войну, вы всегда должны ставить себя на место другого человека… есть то, что они едят, спать с их женщинами и читать их книги… Это была смерть, к ним приближалась ледяная смерть, сидящая в этих рослых отчаянных белых людях с волосами цвета соломы и высокими, сильными загорелыми телами. Медный барабан всё сильнее гремел в их кишках. Легионеры достигли позиций, бесстрастные как всегда, продолжая двигаться в том же размеренном темпе, пуская меткие очереди и с механической точностью бросая в окопы гранаты.

Вьетов охватила паника; они побросали оружие и попытались бежать, но чужаки сбивали их с ног, как кроликов — без ненависти, я уверен, но это медленное неумолимое продвижение было чем-то худшим, чем ненависть. Понадобилось немало времени, чтобы легионеры приняли человеческий вид, чтобы немного крови прилило к их щекам, чтобы этот ледяной демон покинул их. Затем некоторые начали падать — они даже не поняли, что были ранены. Это была великолепная атака, совершенно ошеломляющая, но мне она совсем не понравилась. Один батальон из двух был уничтожен. Я мог бы выполнить эту задачу с числом людей меньшим в десять раз.

Я бы ни за что на свете не стал командовать этими легионерами. Мне нужны люди, которые полны надежд, которые хотят победить, потому что они здоровее, хитрее и лучше обучены, и которые не готовы рисковать своей жизнью. Да, я хочу солдат, которые боятся и которым не всё равно — жить или умереть. Массовый психоз не мой путь. Может быть именно таким и был Верден?

Местревиль опустил глаза и из своего запаса исковерканных, приукрашенных воспоминаний бывшего бойца попытался вспомнить, каким был Верден.

Нет, всё было даже не так: тяжёлую человеческую массу, нагруженную, точно мулы, и увязающую в грязи, гнали вперёд — до того покорную, до того утомлённую и одуревшую, что никаких возражений у неё не было.

— Оставь меня сейчас, — сказал он Распеги. — Я должен закончить работу. Есть целая куча бланков, которые нужно заполнить. Быть мэром — это тебе не шутки. Мы пообедаем вместе. Возьми себе газету или книгу, или ступай на прогулку.

Распеги сел в свою машину и поехал к перевалу Испеги. Сидя на камне и жуя травинку, он наблюдал за облаками — они клубились над долиной и ветер уносил их. В нескольких ярдах позади него возвышался шлагбаум испанского таможенного поста. Он подозвал карабинеров, раздал им несколько сигарет и предложил выпить вина из бурдюка. Он не испытывал ни малейшей обиды за то, что они стреляли в него прошлой ночью. Просто слегка презирал, что они дали так легко обмануть себя. Его заинтересовало их оружие. Испанцы были вооружены винтовками, которые оказались не ахти и плохо ухожены, а снаряжение было слишком тяжёлым — он не мог представить их ползающими вокруг на четвереньках с такими увесистыми патронташами на животе. Конечно война не входила в их обязанности, они находились тут для предотвращения контрабанды, но Распеги был склонен верить — каждый трудоспособный мужчина рождён, чтобы сражаться, носить оружие и использовать его против других, таких же вооруженных мужчин.

Не слишком-то были увлечены своей работой эти карабинеры — дрожащие от холода андалузцы с оливковыми лицами. Следовало разместить здесь басков, но Франко опасался их. Мечты о нации басков промелькнули в голове полковника, но, подобно облакам в долине, вскоре рассеялись.

Напитанный дождём ветер донёс до его ушей отдалённый перезвон. Когда Пьер-Ноэль Распеги был пастухом, по звуку колокольцев он мог определить к какому хозяйству принадлежат овцы. В поместье Эскуальдарри колокольчики были самые звонкие, а в Ирригуайяне — самые пронзительные, «как стук сушёной горошины о хрустальный бокал» — говаривал делавший их старый Эншоспе. Этот секрет передал ему отец, который унаследовал его от своего отца, но старик не успел открыть его сыну, который уехал в Америку и больше не вернулся. Вместе с ним умерла одна из старейших традиций долины. Теперь у всех колокольчиков была одна и та же нота, а пастухи вместо того, чтобы карабкаться по горам, танцевать там наверху под звуки чисту и тонтона[124], всем баскам вперемешку, на границах Франции и Испании, которые они не желали признавать, затем наливаться вином, петь и драться… вместо этого пастухи отправлялись в Сент-Этьен и шли в кино. С испанцами всё было ещё хуже. Нация басков постепенно сводилась к смутному чувству ностальгии. Распеги родился на границе — от матери с испанской стороны и отца со стороны французской. Если бы не полковник Местревиль, он бы скорее дезертировал, чем пошёл на военную службу.

Каждая новая медаль, каждое повышение всё крепче и крепче привязывали его к Франции. Но в нём ещё сохранилось нечто от солдата удачи, который сражается за плату и добычу. Он стал полностью французом по собственному выбору, когда в июле 1940 года присоединился к де Голлю в Англии. Его страной была армия, а не Франция — в его сознании одно было неотличимо от другого.

И именно по этой армии он начал скучать после трёх дней отпуска. Он грезил о полке, который ему собирались дать. Конечно, он бы взял с собой Эсклавье и Будена, но ему заодно хотелось иметь рядом таких разных офицеров, как де Глатиньи и Пиньер, Марендель и Орсини, таких невероятных как Буафёрас и таких истерзанных как Махмуди.

* * *

Полковник Местревиль не работал с бумагами — он сидел, размышляя о странной судьбе Пьера Распеги. Он представлял его вожаком, дебоширом, этаким грубияном, идущим напролом и всегда удачливым. Великолепный зверь войны, которому нравилось щеголять своими медалями посреди восхищённых женщин, готовых отдать ему всё, и хвалиться перед ревнивыми мужчинами.

Полковник был активным членом ассоциации Сен-Сира[125].

Во время одной из их встреч в Париже он увидел генерала Мейнье, который только что вернулся из Индокитая, где был заместителем командующего в Тонкине. Генерала Мейнье не любили в армии, ибо он слыл интеллигентом и его поддерживали политики. Он подытожил войну в Индокитае следующим образом:

— Мы выигрываем сражения, но проигрываем войну.

Это был сухой, бесчувственный человечек с куриными ногами, тонкими губами, моноклем и презрительным голосом.

Местревиль обнаружил, что сидит рядом с ним на банкете, которым завершилась встреча. Испытывая некоторое беспокойство из-за ответа, который мог услышать, он спросил:

— Вы знаете майора Распеги, господин генерал? Он мне интересен. Он родом из деревни по соседству с моей. Одно время он, собственно, работал у меня пастухом.

Мейнье слегка отклонился назад, чтобы лучше видеть старого полковника, за чьими овцами когда-то присматривал Распеги.

— Значит этот волк начал свою карьеру с того, что возглавил отару! Я считаю Распеги лучшим командиром отряда… в бою, в тылу могли бы многое об этом рассказать. Я в долгу перед ним за самое поразительное зрелище в жизни. И более того, ему было на меня наплевать — это совершенно точно, но я смог вытерпеть этого Распеги.

Попробуйте вообразить себе тонкинскую дельту во время сезона дождей. Рисовые поля — это попросту грязь, скользкая грязь, которая пристаёт к подошвам ваших ботинок, как пиявки.

Я командовал операцией, которая много дней проходила в этой грязи. Однажды утром начальник моего третьего отдела[126] доставил сообщение напрямую от Распеги, где он, через голову своего командования, сообщил мне, что удерживает вьетминьский батальон Триста двадцатого полка в деревне Тхю-Мат. Он хотел знать, может ли артиллерия поддержать его и пошлют ли ему на помощь авиацию. Ни слова объяснения.

Распеги находился в пятнадцати километрах впереди своей предыдущей ночной позиции, которую оставил, никому не сообщив, но он прижал вьетов к земле. Я был взбешен его неподобающим поведением и отсутствием дисциплины, но в то же время рад, что эта затратная операция не закончилась полным провалом.

Я помчался в Тхю-Мат на вертолёте.

Распеги нашёлся в двух километрах от деревни, за плотиной. Он скорчился между двух раций, держа в одной руке трубку телефона, а в другой — рисовый шарик, который жевал.

Он даже не поднялся на ноги. Это не было дерзостью, он просто был всецело поглощён своим занятием — он не мог покинуть пост и потерять связь со своими людьми, которые сражались чуть дальше.

«Когда я получу артиллерийскую поддержку, господин генерал? — спросил он. — Я всю ночь заставлял вьетов двигаться, а теперь загнал их в Тхю-Мат».

Мне всё-таки хотелось дать ему понять, что ситуация, мягко говоря, необычная:

«Если бы вы были достаточно любезны, чтобы сообщить мне о своих передвижениях, я мог бы прошлой ночью послать к вам манёвренную группу[127]. Как бы то ни было, она будет здесь не раньше четырёх часов дня».

«Если бы я сообщил вам, господин генерал, вьеты узнали бы об этом и сразу же отошли. Если мы прождём до четырёх часов, вьеты продержатся до темноты и отступят. Я мог бы поиметь их в одиночку, но тогда у меня были бы большие потери, а я этого не люблю».

«Мне нужен этот батальон, Распеги».

Я остался с ним, это нормально. Я хотел получить этот батальон, а он мог мне его дать. Кроме того, с некоторых пор эта личность очаровала меня, я слышал о нём много хорошего и много плохого — мне не терпелось увидеть его в действии.

«Тогда мы войдём», — сказал Распеги.

Он указал на нечто вроде холмика посреди рисовых полей, между нами и деревней, расположенном от нас примерно в восьмистах метрах. Его венчала гробница мандарина[128].

«С этой кочки у нас будет более ясный обзор… и моя радиосвязь будет работать получше».

Мы брели по грязи, время от времени попадая под обстрел миномётов, а раз или два пулемётные очереди заставили нас укрыться за земляными плотинами полей. Я почти забыл, что такое война для пехотинца. Распеги с лихвой мне об этом напомнил. Я запыхался и спотыкался на каждом шагу, а он даже ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, иду ли я за ним.

Он установил две своих рации за гробницей, казалось, удивился, обнаружив меня там рядом с ним, и немедленно начал выдвигать людей на позиции. Он держал передатчик в руке — вся его сеть работала на одной частоте, — и через головы командиров своих рот обращался непосредственно к офицерам взвода. Его скрипучий, завораживающий, пылкий голос транслировался через все остальные передатчики и сплёл вокруг батальона нечто вроде паутины, в которую попали пятьсот человек.

Он начал с того, что осторожно «разогревал» своих парашютистов, измученных ночным маршем и боями — так держат над огнём влажный деревянный лук, чтобы не сломать его, прежде чем натянуть. Он вдохновлял их своей жестокостью и силой, наполнял их надеждой и задором перед предстоящим наступлением. В его голосе звучал рёв охотничьих рогов, суля пронзительные крики доезжачих.

«Привет, Ванье. Назови мне своё точное местоположение, я не очень хорошо тебя вижу… Так, понял, рядом с маленькой пагодой. Осторожно, там за стеной бамбука — пулемёт. Ты должен был его заметить, когда он нас обстрелял. Жюв, не высовывайся!»

Он повернулся ко мне.

«Жюв — су-лейтенант; он только что присоединился к нам: прямо весь плюмаж и белые перчатки[129]. Хочет поиграть в героя в своём первом наступлении, и только прикончит себя со всем своим взводом. Теперь я не могу лишить его этого самого — наступления. Он быстренько начнёт, но остальные тоже не будут сидеть сложа руки и не дадут ему играться в героя одному. Так что это будет настоящее состязание в скорости. Жюв подчиняется приказам Эсклавье. У них будет самая трудная работёнка. Триста метров в полный рост по открытой местности, прежде чем начать рукопашную — это будет долго. Мерса!.. Мерса — бывалый старший аджюдан, стойкий парень. Он может продержаться пятьсот метров… Не забудь, Мерса, ты отправишь свои миномётные снаряды в стену бамбука, прямо напротив взвода Жюва, затем присоединишься к нему и будешь держаться рядом. Понял? Так… Мерса знает, господин генерал, что я подвожу его замыкающим в тыл. Заткнись, Эсклавье, дай мне сказать. Что ты там сказал? Будешь ждать сигнала, как все. Ты дальше всех? И что? Будешь бежать быстрее».

С каждым из своих людей он менял тон: дружелюбный, суровый или ироничный, но с Эсклавье всё было иначе — с ним он говорил с глубокой привязанностью, похожей в чём-то на страсть или любовь.

Распеги повернулся ко мне и сказал.

«Эсклавье командует ротой, где служат Жюв и Мерса, — он безупречен».

Хотя ваш Распеги не отдал ни одного стандартного приказа, я чувствовал, что его батальон находился в абсолютной готовности, все его роты на позициях… люди, напружинив мускулы, готовы были броситься вперёд.

Он ещё раз оглядел местность прищуренными соколиными глазами, вызвал каждого из командиров рот, чтобы убедиться, что они под контролем, а потом отдал приказ атаковать — «Гоу!»[130] — как раз в тот момент, когда первая из миномётных мин Мерса разорвалась в зелёной чаще бамбука.

Распеги оставил меня и тоже направился туда в сопровождении нескольких людей из своего штаба. Я бежал за ним и, уверяю вас, что мне пришлось собрать всё своё мужество, всю свою гордость, чтобы не улечься прямо в тёплую грязь. Этот чёртов парень заставил забыть, что мне пятьдесят лет и я генерал.

За десять минут деревня была взята, а остатки вьетминьского батальона рассеялись и укрылись в подземных убежищах под крытыми соломой хижинами.

Манёвренная группа прибыла в четыре часа дня. Тогда батальон Распеги отошёл, оставив новоприбывших зачищать траншеи, словно кость, которую сытый тигр оставляет доглодать шакалу.

Полковник, командовавший манёвренной группой, ухватился за эту возможность и в рапорте пропел себе славу о захвате деревни.

Генерал осушил бокал и скривился — шампанское было сладким и тепловатым, а он любил только брют и хорошо охлаждённое:

— Я совершенно не согласен с методом командования Распеги. Такой метод слишком сильно привязывает человека. Я не чувствую, что сперва обязан пригласить своего рядового в гостиную на чашку кофе и послушать, как он рассказывает о своей матери или излагает взгляды на мир, только потому, что посылаю его на смерть. Части, подобные той, которой командует ваш Распеги, в конечном итоге могут превратиться в подобие секты, которые будут сражаться не за страну или идеал, а только за самих себя, подобно тому, как монах предаётся самоистязанию, чтобы достичь рая. Вы слышали о Священном отряде из Фив, где пары влюблённых друг в друга мужчин приковывали себя цепями друг к другу, чтобы умереть как один? Успокойтесь, между парашютистами Распеги нет ничего чувственного, напротив, есть нечто религиозное… Но эти цепи существуют и связывают вместе рядовых, сержантов и офицеров. Я уверен, что Распеги выковал эти цепи бессознательно. Они созданы из его власти над своими людьми и его любви к ним — и когда я говорю «любовь», я имею в виду самый широкий, высший, да, почти мистический смысл этого слова. Эта любовь достигает своего апогея в тот самый момент, когда он намеренно посылает своих людей на смерть. Возможно, именно поэтому он настаивает, чтобы перед началом боевых действий, его отряды были чистыми, выбритыми, в отличной форме и выглядели наилучшим образом.

Опыт подобного рода тревожен. Я много думал о Распеги, этом звере, обвешанном медалями, безупречном тактике, хитром, как обезьяна, умеющим сделать себе рекламу, точно кинозвезда, но в то же время зверем склонным к метафизике. Это чрезвычайно опасно для армии. Если хотите моего совета, я никогда бы не сделал Распеги генералом. Я бы на всю жизнь оставил его полковником, со всеми почестями, какие он бы только смог вынести. Но, возможно, стань он генералом, эта его сила могла бы внезапно исчезнуть. Такое случалось и раньше. Повышение до генерала — решающий шаг, начинаешь смотреть на игру под другим углом… Так значит, Распеги охранял ваши стада, полковник?

Старый полковник Местревиль задал тогда следующий вопрос:

— Что бы сделал с таким человеком Наполеон?

— Дал бы ему звание маршала. Он верил в неизведанные силы, в судьбу, в случай. Когда полковника собирались повысить до генерала, он всегда спрашивал: «Удачлив ли он?» Другими словами, находится ли в гармонии с собственной судьбой? Такой вещи, как удача, больше нет, есть только экономика и статистика, искусственная экономика и ложная статистика, которые устраняют Распеги и всех ему подобных. Не могу сказать, что сожалею — я как раз приближаюсь к возрасту статистики.

* * *

Когда Распеги спустился с перевала на званый обед, Местревиль уже налил ещё два абсента, чтобы прочистить мозги. Он спросил своего бывшего пастуха:

— Ты знал генерала Мейнье?

Лицо парашютиста просветлело, а в глазах заискрилось озорство:

— Помню, однажды я устроил для него представление. Он был этим здорово ошарашен, этот тип с моноклем.

— Просто представление, говоришь?

— Конечно. Люди подобного сорта больше ничего не понимают.

— Люди подобного сорта?

— Да, все те, кто сражается только на бумаге, кто составляет планы и верит, что численность батальона — восемьсот человек, тогда как в строю тебе повезёт, если будет хоть половина от этого числа; люди, которые верят, что солдаты могут идти вечно, не чувствуя усталости или отчаяния, что они всего лишь машины со сменными шестернями. Эти великие стратеги попали в плен в тысяча девятьсот сороковом, но зато закончили Академию Генштаба. Они самодовольно скажут тебе: «Браво, малыш!», в то время, как из-за глупости и лени этих набитых дураков только что полегла половина твоего батальона.

— Не слишком ли ты далеко заходишь?

— Нет. Вдобавок, как этот ваш Мейнье, они говорят тебе: «Оставьте политику генералам и министрам», тогда как у вьетов политика — забота всех чинов, вплоть до капрала, вплоть до рядового. Коммунизм существует, и от него никуда не деться. Мы больше не ведём такую войну, какую вели вы, господин полковник. В наши дни это смесь всего, обычное ведьминское варево… политики и чувств, человеческой души и задницы, религии и наилучшего способа выращивания риса, да, всего, включая даже разведение чёрных свиней. Я знал офицера в Кохинхине, который, разводя этих чёрных свиней, полностью восстановил положение, которое мы все считали потерянным. Что придаёт коммунистическим армиям их силу, так это забота каждого из них обо всём и обо всех, когда простой капрал чувствует, что он в некотором роде несёт ответственность за ход войны. Кроме того, люди относятся ко всему серьёзно, в точности выполняют приказы и экономят, не спрашивая, свои пайки и боеприпасы, потому что чувствуют — они ведут собственную войну. Если когда-нибудь мы получим войну, которую будем считать своей, мы её выиграем. Но долой привилегии, долой пышное обращение с кабинетными министрами и инспектирующими генералами на поле боя! Всех — в дерьмо, с одинаковой коробкой пайков! Отныне нам нужна по-настоящему народная армия, которой командуют выбранные ею вожаки. Пусть победителю воздадут почести, а побеждённого вышвырнут вон или расстреляют. Нам не нужны стратеги, нам нужна победа. И не называйте выпуск Сен-Сира именем поражения, сколь бы славным оно не было, даже если это имя — Дьен-Бьен-Фу.

— Ты говоришь как революционер.

— Наша единственная надежда одержать верх, будь то в Алжире или где-либо ещё, — революционная армия, которая будет вести революционную войну.

— Алжир? Но там всё решится в кратчайшие сроки.

— Нет, я так не думаю — или ничего не понял с тех пор, как начал воевать. Вы замечали, что в военной истории ни одна регулярная армия ни разу не справилась должным образом с организованными партизанскими силами? Если мы используем в Алжире регулярную армию, это может закончиться только поражением. Я бы хотел, чтобы у Франции было две армии. Одна напоказ — с красивыми пушками, танками, маленькими солдатиками, фанфарами, штабами, видными дряхлыми генералами и миленькими осторожными адъютантами, которые заняты мочой своего генерала или геморроем своего полковника. Армия, которую за скромную плату показывали бы на каждой ярмарочной площади страны.

Другая была бы настоящей, вся целиком — из молодых натренированных энтузиастов в защитной военной форме, которых не выставляли бы напоказ, но требовали бы немыслимых усилий и обучали всевозможным штукам. Вот та армия, где я хотел бы сражаться.

— Тебя ждут большие трудности.

— Может быть так и есть, но, по крайней мере, я намеренно к этому стремлюсь — более того, собираюсь начать добиваться прямо сейчас.

Вскоре крестьяне и пастухи Альдюда привыкли видеть полковника из Индокитая, бегающего в светло-голубом спортивном костюме туда и сюда по козьим тропам. Однажды рядом с ним появились Жан Арреги и маленький испанец Мануэль. С тех пор их всегда видели вместе на склонах гор в любую погоду — делающими перебежки в кустарнике или ползающими в промоинах. Оба мальчика во всём следовали примеру Распеги, подражая его жестам, походке, манере речи и повороту плеч.

Каждое утро Распеги покупал газеты и приходил в ярость, читая репортажи о боях в Оресе и Немемше. В Марокко восстали жители медин[131], а в Тунисе банды феллага[132] нападали на французские войска. Всё это предсказывали вьеты.

И никто больше не упоминал о нём. Он больше не мог этого выносить — и однажды утром уехал в Париж. Два мальчика вступили в ряды парашютистов. Для Мануэля это были изрядные хлопоты, но Распеги удалось раздобыть ему фальшивое удостоверение личности. Тогда все в долине почувствовали, что у полковника могущественные и длинные руки, и после выхода на пенсию такой мог бы стать первоклассным депутатом, согласись он ходить в церковь чуточку чаще.

* * *

Весь отпуск лейтенант Пиньер не вылезал из формы, носил красный берет и все свои награды. Вечером, когда он прибыл в Нант, двое его бывших товарищей по ФИП, Бонфис и Донадьё, зашли в лавку его матери у доков — «Галантерея и газеты». Посетители прошли в заднюю комнату — маленькую полутёмную комнатушку, где пахло стряпнёй и кошками.

— Нам бы с тобой словечком перекинуться, — сказал Бонфис.

Из них двоих говорил он, потому что Донадьё заикался. Но Донадьё был более решительным и, следовательно, более опасным. Пиньер побывал с ним в нескольких переделках — он восхищался его мужеством и был очень привязан к нему. Никто из них не пожал ему руку, но поднесли два пальца ко лбу в странном подобии военного приветствия.

— Мы пришли тебя предупредить, — сказал Бонфис. — Мы не очень-то рады наёмникам колониализма в этой части мира, но помним, кем ты был. Так что если будешь держать свою пасть на замке и перестанешь таскать эти весёленькие тряпки, тебе не причинят никакого вреда на время отпуска.

— А п-потом м-можешь отправиться к-куда-нибудь ещё и укокошить себя т-там, — с усилием добавил Донадьё.

Он тоже был привязан к Пиньеру, но «раз надо, так надо». Это было единственное выражение, которое Донадьё удавалось произнести, не заикаясь, и он часто его использовал.

Гнев заставил лейтенанта потерять голову. Он отказывался стыдиться того, что делал вместе с товарищами, которыми восхищался; он только что «отмотал срок» в плену, и теперь, когда снова был дома, маленькие дружки Вьетминя не могли помешать ему делать то, что он считал нужным. Пиньер ребром ладони ударил Донадьё в адамово яблоко. Заика рухнул на груду расколотых стульев. Затем Пиньер схватил Бонфиса за лацканы пиджака и хорошенько встряхнул:

— Теперь слушай меня, можешь вернуться и сказать тому, кто послал тебя сюда: я буду говорить, что мне нравится, я буду продолжать носить свою форму, но при себе у меня всегда будет «пушка». Возможно, в конце концов вы меня достанете, но заплатите за это — ты же знаешь, я метко стреляю. А потом придут мои маленькие приятели и рассчитаются за меня — и будет небольшая такая резня.

Бонфис и Донадьё ушли, а Пиньер так и расхаживал в форме. Но он не осмеливался задерживаться где-либо поблизости от доков, и приходилось возвращаться домой до темноты, потому что он не раз замечал позади какие-то тёмные фигуры.

Его мать начала терять клиентов и плакала каждую ночь. Пиньер скучал — не было никого, с кем можно было выпить, никого, с кем можно было поговорить о войне в Индокитае или рассказать историю про Ми-Уа и неродившегося ребёнка. Только Бонфис и Донадьё, только они могли бы его понять.

Однажды он услышал, как мать жаловалась соседке:

— В округе меня не любят из-за Сержа. Но в конце концов не я отправила его в Индокитай! Я просто бедная старая женщина, которая хочет, чтобы её оставили в покое. Мне и без того хватило проблем с мужем — он пил.

Пиньер написал Оливье Мерлю, который оставил ему адрес. В письме пришёл ответ. Товарищ приглашал провести остаток отпуска у него.

Оливье Мерль жил уже не в большом доме нотариуса, а в маленьком домике в десяти километрах от Тура. Вышедшая из берегов Луара текла у подножия сада бурлящей массой коряг и пучков травы.

— Я пишу книгу, — сказал Мерль, приветствуя Пиньера, — Да, большая вещь, индокитайская война — взгляд со стороны гражданского. Ты мне поможешь. Мне нужны тишина и покой. У меня также есть любовница, которая замужем за одним из видных граждан нашего достойного маленького городка — мне нужно было местечко, где я мог бы встречаться с ней, отсюда и это уединение. Ты увидишь — экономка отлично готовит, но добавляет чересчур много сливок и топлёного масла, что вредно для пищеварения… и моего вдохновения. Ладно, ладно, я вижу, что ты знаешь, как обстоят дела… И нет смысла пытаться пускать пыль в глаза.

— Я зашёл к твоему отцу, прежде чем приехать сюда, — сказал Пиньер. — Он выпалил мне в лицо: «Заберите Оливье с собой, увезите его из этого города, пока нам не пришлось вызывать пожарную команду или полицию!» К счастью, твоя сестра Иветт, которая привезла меня на твоей машине, объяснила, что к чему.

Иветт сказала ему:

— Я на стороне брата. Если он уйдёт, я пойду с ним — я думаю, он прав, что не позволяет запугивать себя. Он поссорился с отцом с тех пор, как вернулся. Начал с того, что отказался готовиться к экзаменам и не хотел вкладывать деньги, которые привёз из Индокитая — напротив, стал разбрасываться ими и купил себе ярко-красную спортивную машину; это меня устраивает, потому что я могу пользоваться ею всякий раз, когда её не берёт Мишлин. Потом у него завязался роман с Мишлин Безег. Они по сути всё равно, что живут вместе. Если бы только они соблюдали «приличия», как сказал бы отец! Какие приличия, лейтенант? У вас есть какие-нибудь идеи на этот счёт?

Всё это не имело бы значения, если бы не случай с генеральным секретарём Префектуры. Как и все прочие мужчины, он положил глаз на Мишлин и ревновал её к Оливье. В тот вечер у Пивердье была встреча. Вы не знаете Пивердье, не так ли? Все были там. Генеральный секретарь слишком громко повторял слова нашего отца, сказанные накануне после заседания генерального совета: «Индокитай и парашютисты превратили Оливье в негодяя». Оливье случайно услышал это и так его толкнул, что тот упал на пирожные в буфете. Из-за этого был изрядный скандал!

— Оливье извинился?

— Нет, напротив, он сам потребовал извинений, заявив, что генеральный секретарь оскорбил солдат Индокитая. Он даже сказал, что откромсает ему уши.

Генеральный секретарь направил Оливье свои письменные извинения, а наш отец направил ему свои. Это всё получилось довольно замысловато. Все извинялись перед всеми. Говорят даже, что отец заплатил за новый костюм для генерального секретаря, который несколько скуповат.

Пиньер расхохотался.

— Не над чем здесь смеяться, — сказала Иветт. — Это всё серьёзно. Теперь люди говорят, что Оливье — настоящий злодей, что когда он в гневе или пьян, то способен на убийство, что Мишлин верна ему только потому, что до смерти напугана, и что он живёт на её деньги. Мишлин, которая абсолютно ненормальная, думает, что всё это очень весело и ужасно интересно. Вчера она сказала своему мужу: «Если ты не купишь мне новую машину, я скажу Оливье, чтобы он пришёл и перерезал тебе горло».

Она заявила такое перед всеми в баре «Метрополь». Некоторые люди, которых я знаю, поверили ей или, по крайней мере, сделали вид, что поверили.

— А кого вы подразумеваете под «всеми»?

— Ну любой, кто имеет значение в Туре — все эти Пивердье, Машали, графиня де…

Иветт принялась перечислять, и когда в поле зрения показался дом, добралась до конца.

— Я думаю, что никогда не привыкну к провинциальной жизни, — сказал Оливье Пиньеру. — Что-то случилось в Дьен-Бьен-Фу, своего рода разлом. Я понял это, когда вернулся сюда. Вот почему хочу написать эту книгу, чтобы как-то изгнать это из себя, но никак не могу начать.

Иветт часто можно было увидеть с лейтенантом Пиньером — сначала они шли бок о бок, потом держась за руки и, наконец, обнимая друг друга. Подобные вещи быстро становились заметными в Туре.

Поэтому мэтр Мерль узнал по слухам, что его дочь помолвлена с неким лейтенантом-парашютистом, который до сих пор носил свой красный берет, плотно сидевший на голове.

С тех пор мэтр Мерль занялся антимилитаризмом и пацифизмом, поскольку считал армию и колониальные войны корнем всего зла.

Однажды ночью Пиньер услышал, как Мишлин и Оливье поссорились, кульминацией чего стала вспышка гнева, поток слёз и хлопнувшая дверца машины.

На следующий день Оливье выглядел как в воду опущенный. Он признался Пиньеру:

— У меня ни единого су, а отец отказывается давать какие-либо деньги. Моя любовница бросила меня, потому что я не взял её в Альпы заниматься зимними видами спорта — ради всего святого, зачем? Она выдаёт меня за убийцу, а обращается, как с домашним пуделем. Все говорят, что при Дьен-Бьен-Фу я получил удар по голове и теперь у меня припадки безумия. Ещё говорят, что я толкнул Иветт в твои объятия, чтобы отомстить семье, и что принадлежу к полувоенной организации, которая стремится свергнуть Республику, хорошая идея, во всяком случае, — это изобретение генерального секретаря Префектуры. Мне придётся убраться отсюда, пока дорога ещё свободна. Но чем, скажи на милость, мне заниматься дальше?

— Снова поступить на службу.

— Мне не нравится армия. Мы всегда могли бы поехать в Париж. Там Эсклавье, а также Глатиньи, Марендель и Буафёрас… они нас не бросят.

— Армия тебе не нравится, но когда ты попадаешь в передрягу, сразу же думаешь про своих боевых товарищей, потому что знаешь, что можешь на них положиться.

Несколько дней спустя Оливье получил телеграмму адресованную лейтенанту Мерлю и подписанную Распеги. Это было весьма короткое послание:

Жду вас в Париже вечером пятнадцатого января. По прибытии свяжитесь с Эсклавье. Улица Литтре, 28–12.

На следующий день Пиньер получил такую же телеграмму, которую переслали ему из Нанта.

* * *

Очутившись в Париже, полковник Распеги обосновался у Филиппа Эсклавье. Он прибыл ночью. Выйдя на следующее утро в гостиную, Мишель Вайль обнаружил его делающим зарядку на ковре.

— Доброе утро, — сказал Распеги, — раз-два, раз-два, вдох-выдох… очень важны дыхательные движения, они берегут дыхание, а война — это прежде всего вопрос дыхания. Вы зять Эсклавье?

— Да.

— Подполковник Распеги.

Он вскочил на ноги с поразительной ловкостью. Вайль не мог не восхищаться его стройным, мускулистым телом, на котором не было ни капли жира. Бесчисленные шрамы на торсе и конечностях отнюдь не уродовали, но напротив подчёркивали его варварскую красоту.

Распеги наклонился, снова выпрямился, подпрыгнул в воздух и ударил пятками.

— В долине я был лучшим плясуном, — сказал он. — Теперь я больше не осмеливаюсь танцевать — недостаток того, что я полковник. Филипп ещё не встал?

— Когда Филипп здесь, он спит допоздна, господин полковник.

— Человек, который срывается с места, вряд ли женится, а офицер, который женится, теряет большую часть своей ценности, особенно во время революционной войны.

— К счастью, с момента подписания перемирия в Женеве, мы живём в мире.

— А как насчёт Алжира? Та же война, что и в Индокитае. Разве вы не читали Мао Цзэдуна? Только вьеты были куда сильнее алжирцев, и нам повезло — иначе с той шайкой придурков, которые управляют нашей армией, нас бы скоро спихнули в море. Приходите завтракать, я захватил с собой ветчину и бутылку вина Ирулеги.

— Я скажу горничной, чтобы она позаботилась о вас.

— Нет, мне нравится, проснувшись, завтракать на кухне стоя — привычка с того времени, как я был пастухом — и я сам о себе забочусь. С тех пор как стал офицером, у меня никогда не было ординарца. Солдат должен умереть за своего предводителя и за то, что он представляет, тут согласен, но ему нет нужды быть слугой.

«Кто этот дикарь? — спросил Вайль сам у себя. — От него исходит какая-то магия, как от некоторых племенных вождей или негритянских колдунов, и говорит он как революционер. “Вы читали Мао Цзэдуна?” Скоро он будет расспрашивать меня о Марксе».

— Возможно, господин полковник, вы не знаете, что я один из основателей «Борцов за мир»?

— Прекрасно, мир — это всё очень хорошо, только мы его ещё не достигли. Если подумать, я, кажется, подписал одну из ваших штуковин, да, Стокгольмское воззвание против атомной бомбы. Просто вьеты в Лагере номер один мне страшно надоели! Кроме того, я и в самом деле против атомной бомбы — мы стремимся не уничтожать людей, а завоевывать их, склонять на свою сторону. Не хотите кусочек ветчины?

— Я также должен сказать, что я еврей немецкого происхождения.

Распеги посмотрел на него с изумлением.

— Ну и что? Я командовал таями, вьетнамцами, китайцами, испанскими беженцами, рабочими из Курбевуа и крестьянами из Ландов — так же легко я мог бы командовать и евреями, если бы мне их дали. Я бы вручил им жёлтую звезду в качестве нашивки — нацисты сделали её знаком позора, а я бы превратил в знамя. Мы бы покрыли её такой славой, что даже арабы, даже негры, гордились бы тем, что сражались под ней. Но прежде всего я заставил бы своих евреев каждый день два часа заниматься физкультурой — я вернул бы им гордость за свои тела и, тем самым, их мужество.

Вайль поражался всё больше и больше. Он чувствовал, что Распеги на свой лад обладает задатками революционного вождя, и почти сожалел, что тот не был на его стороне и не мог последовать за ним. Ему скрутило живот, но он разделил с Распеги хлеб, ветчину и вино.

Поселив полковника в одной из свободных спален, Филипп Эсклавье отправился повидать Мину. Персенье-Моро был в отъезде, и капитану нравилось просыпаться в её квартире с этими слишком тяжёлыми шторами и слишком мягкой кроватью — подходящей обстановкой для содержанки. В ванной комнате было слишком много хрома, а флаконы и коробочки с косметикой придавали ей вид салона красоты или клиники. Он мог валяться в постели, вдыхая липкий запах духов и занятий любовью, читать газеты для мидинеток, слушать приятную музыку и наслаждаться, наконец, тем отдыхом воина, который можно найти только в компании девушек и определённой непритязательной атмосфере.

Когда она лежала в его объятиях, он говорил с ней о Суэн, маленьком солдате Вьетминя, умершей ради любви к нему. Он говорил с ней о наслаждении и любви, о наслаждении, которое способны доставить все женщины, если они молоды, красивы и чувственны, о любви, которая неповторима и встречается не чаще одного раза в жизни. Мина плакала и умоляла его перестать. Так он мстил ей за то чувство умиротворения, которое она ему дарила. Но теперь Распеги вернулся, и он чувствовал себя, словно гончая, на которую вновь надели ошейник. С яростью в сердце он понял, что ему тоже нужны поводок и хлыст — он хорошо сражался только тогда, когда был закован в цепи, а цепь держал Распеги. Свободный от всех оков, живущий в окружении перин с момента своего возвращения из Индокитая, он боялся, что через несколько месяцев станет таким же мягкотелым, как Вайль и интеллигенты его круга. Он приветствовал и боялся возвращения Распеги, потому что чувствовал одновременно потребность повиноваться ему и желание его укусить.

* * *

Однажды вечером Филипп Эсклавье повёл Распеги в бар «Брент». Было время аперитива. Посетители разговаривали приглушёнными голосами — мягкий жужжащий звук, прерываемый более громкими: стуком игральных костей по столешнице, звоном задетого стакана, пронзительным восклицанием женщины. Всё вокруг наполняли ароматы хорошего табака, старого бренди и дорогих духов.

Эдуар сразу узнал Распеги. Во время сражения при Дьен-Бьен-Фу фотография полковника появилась на обложках самых известных еженедельных журналов. Он подошёл к нему:

— Господин полковник, если вы позволите, я был бы счастлив предложить вам и капитану Эсклавье виски или бокал шампанского, поскольку это ваш первый визит в бар «Брент».

— Мне виски, — сказал Эсклавье.

Распеги почувствовал, как внутри зашевелилось растревоженное животное. Его узнали даже в этом парижском баре. Он обернулся и внимательно оглядел слегка потускневшие зеркала, красные плюшевые сидения и тёмные панели. Его большой крючковатый нос, казалось, втягивал и смаковал разные запахи, цепляясь за одни и отвергая другие.

— Здесь хорошо, — сказал он Эдуару. — Я бы хотел выпить абсента.

— Прошу прощения?

— Абсент — испанский перно.

— Это запрещено, господин полковник.

— Он есть во всех бистро на баскском побережье. Человек просто просит «сахарку».

Эдуар слегка вздрогнул. Бар «Брент» не был бистро и не торговал контрабандой. Но Распеги приглянулся ему. Во время оккупации он укрывал людей с похожими лицами, которые произносили странные, иногда нелепые пароли, приезжали из Лондона и раздавали свои последние английские сигареты, прося добровольцев помочь им взорвать Атлантический вал[133].

— Я согласен и на виски, — сказал полковник.

Тут бармен встретился глазами с Распеги, чей взгляд пронзил его прямо между глаз, как гарпун.

— Вам нравится проводить жизнь за этой барной стойкой, разливая напитки и не рискуя ничем, даже штрафом за хранение небольшой контрабанды? Разве вам иногда не хочется закрыть лавку и отправиться на какую-нибудь войну, взобраться на гору или исследовать заводь Амазонки?

— Во время войны я был в Сопротивлении, — сказал Эдуар, — и придерживался своих привычек. Я могу найти достаточно приключений здесь. Люди частенько готовы поболтать с барменом, и можно почерпнуть довольно много информации.

— И куда же это вас заводит?

— Интересно знать, например, что режим всем надоел, все его презирают, но приспосабливаются к нему.

— А что насчёт Алжира?

— Не очень популярная война, но долго она не продлится.

— Вы ошибаетесь, это будет чрезвычайно долго и трудно. Я принесу вам вымпел — он чёрный, как пиратский флаг, а на нём серебром — кинжал и парашют. Сверху девиз: я рискую…[134] Вы можете повесить его на стену, и все мои парни, все их приятели и подружки, придут сюда выпить.

Полковник протянул руку, и у Эдуара возникло ощущение, что он тоже вступает под чёрный вымпел Распеги.

— Кстати, — сказал полковник, — пятнадцатого января мне нужна комната на вечер, где я и несколько моих офицеров могли бы побыть в тишине и покое.

— У нас внизу как раз есть то, что вам нужно. Очень скромно, с выходом во внутренний дворик.

«Заговор» — сразу же подумал Эдуар. Вокруг ходило мнение, что офицеры, вернувшиеся из Индокитая, что-то вынашивают. Его переполняла радость при мысли, что свержение Четвёртой Республики будет организованно в баре «Брент», пока он, Эдуар, с широкой улыбкой на лице будет сервировать американо для директора канцелярии министра внутренних дел.

В дни с 8 по 15 января полковник Распеги был чрезвычайно занят. Он нанёс несколько визитов в Инспекцию колониальных войск, но никогда не брал с собой Эсклавье. Его даже принял министр, но на этот раз никакого ликования он не испытывал. Иногда Эсклавье, ожидая Распеги за рулем «Реженса», видел, как тот выходил в ярости: «Эти ублюдки снова пытались меня одурачить…»

В конце концов наступило 15 января. Распеги попросил всех приглашённых офицеров прийти в форме и без жён. В семь часов вечера бар «Брент» был точно букет сияющих маков. Эдуар наклонился к директору канцелярии.

— Славная они компания, эти ребята.

— Что они здесь делают?

— Думаю, празднуют чей-то день рождения.

— Им было бы гораздо лучше в Алжире. Пожалуйста, Эдуар, американо.

Встреча проходила в комнате внизу, вокруг длинного стола, составленного из нескольких стоящих впритык столов поменьше. На одном конце сидел майор Бёден, которого обычно называли Буден[135] — перед ним лежал большой хозяйственный гроссбух. Напротив сидел Распеги, который ломал свои сигареты, чтобы набить трубку, как он всегда делал в бою. Также присутствовали де Глатиньи, Эсклавье, Буафёрас, Марендель, Орсини, Леруа, Пиньер и Мерль — все, за исключением Будена, бывшие пленные Лагеря № 1. Распеги хлопнул ладонью по столу:

— Прежде всего, Буден, ты поставишь всем нам выпить.

— Но…

— Ты слишком скуп. Единственная причина по которой ты сюда опоздал — хотел сэкономить на такси.

Буден покачнулся на сиденье и заныл:

— Послушай, господин полковник, ты преувеличиваешь!

— Пока я буду опрашивать их по очереди, ты будешь записывать военное положение всех, кто здесь находится. Начнём с тебя, так как по рангу ты выше всех. Давай, начинай писать: Бёден Ирене, выслуга лет, награды, дата повышения, ранения — не забудь тот приступ желтухи, который помешал тебе быть с нами в Дьен-Бьен-Фу — нынешняя ситуация…

— Ты прекрасно знаешь, что прежде, чем присоединиться, я ждал, пока тебе дадут командование.

Буден задыхался от негодования. Несколько месяцев он ждал ответа на все свои письма. Распеги даже не поздравил его с повышением до майора, а ведь они вместе служили унтер-офицерами в Англии. Зато будь это Эсклавье!.. И здесь он заставил его записать, что майор Бёден, не прошедший через Дьен-Бьен-Фу из-за приступа печени, — что вряд ли было его виной, — последние три месяца «ждал назначения» из преданности Распеги.

В своей круглой голове овернца, такой же аккуратной и опрятной, как кабинет инженера-консультанта, Буден ещё раз пробежался по бесконечному списку обид на Распеги. Но полковник уже продолжал:

— Капитан де Глатиньи, каково ваше военное положение?

— Я представлен к повышению. В феврале меня назначат командиром эскадрона. Я подал заявление на назначение военным атташе по другую сторону Железного занавеса.

Он чувствовал, что должен найти какое-то оправдание:

— Алжирское восстание, которое скоро будет подавлено…

— Нет, это не так, — сказал Распеги. — Помните, что говорили вьеты в лагере? Война будет продолжаться до полной победы коммунизма во всём мире. Сейчас не тот момент, чтобы офицеры, достойные этого звания — а в Дьен-Бьен-Фу я видел, что вы один из них, — тратили время в салонах посольства.

«Этот пастух, когда ему захочется, может говорить как маршал Франции», — размышлял де Глатиньи. Подать заявление его заставила Клод, но он уже пожалел об этом. Он испытывал непреодолимое желание быть со своими товарищами, сражаться на их стороне, вдали от военных и политических штабных кабинетов и гостиных, где важные приказы выигрываются нужным словом в подходящем месте, небольшой лестью и интригами. Он знал, что Распеги не без труда сумел получить командование парашютным полком — и надеялся присоединиться к нему. Он не смел признаться себе, что присутствие Клод стало для него в тягость, несмотря на её теперешние неуклюжие попытки сблизиться с ним через его друзей. Дважды она развлекала Гитте Гольдшмидт, которая, по слухам, была «маленькой невестой» Эсклавье, и снова была в хороших отношениях с Жанин Марендель. Но за всеми этими манёврами Жак обнаружил духовника жены — отца де ла Фаржьера.

— Так что, всё в порядке, Глатиньи? Хорошо. Буден, запиши: «Ждёт назначения». Впервые в жизни моим штабным офицером будет выпускник академии генштаба. А что насчёт тебя, Эсклавье?

— У меня остались ещё три недели отпуска.

— Можешь взять их позже. Буден, запиши: «Капитан Эсклавье по собственному прошению возвращается в свою часть на следующей неделе».

— Что за часть?

— Десятый парашютный полк, в настоящее время размещённый в Сосновом лагере близ города Алжир. Буафёрас?

— Вчера я планировал уволиться из армии, чтобы возглавить страховую компанию.

— Ты подал заявление об увольнении?

— Пока нет.

— Тогда держи его при себе. В Алжире мы собираемся вести ту самую революционную войну, о которой ты мне все уши прожужжал — будем использовать то, чему научились у вьетов, и то, чему тебя научили китайцы. Будешь моим офицером разведки.

Буафёрас получил письмо от Пасфёро, который приехал в Алжир три недели назад. Он помнил из него целые отрывки:

Восстание отнюдь не сдерживается; напротив, распространяется, поскольку ежедневно находит новую поддержку в нерешительности правительства и неспособности военных организоваться для эффективной борьбы с герильей. Французы отвергают все реформы, мусульмане требуют их… Но меня беспокоит реальная обстановка этой войны — удивительно похоже на Индокитай. И снова мы сталкиваемся с ключевым словом, которое будоражит массы и в конечном итоге толкает их к коммунизму — «независимость».

Эта война уже становится всё более безжалостной и дикой, благодаря жестокому, страстному, чувственному темпераменту араба, а также и черноногого[136], который похож на него хотя бы своей бравадой и отношением к женщинам… У меня нет никаких новостей от Жанин…

— Ну, Буафёрас?

— Я с вами, господин полковник.

— Запиши это, Буден. Итак, теперь Марендель. Я должен прежде всего поздравить тебя с повышением и Военным крестом[137]. Но, поверь мне, получить их для тебя было непросто. В УЛСА[138] сидит мелкий говнюк, который сделал в твоём личном деле пометку: «Подозревается в коммунизме». По этой причине я решил назначить тебя политкомиссаром полка. Конечно, мы найдём для этого другое название, поскольку уставом оно не предусмотрено, но именно это будет твоей работой. Согласен? Запиши, Буден.

— Смогут ли наши жёны приехать в Алжир, господин полковник?

— Нет.

— Устав это позволяет.

— Мы собираемся вести войну вне всяких уставов. Ты в самом деле так сильно хочешь, чтобы твоя жена приехала в Алжир?

Вопрос поразил Маренделя, как удар в лицо. Нет, он вовсе не хотел этого, не хотел продолжать этот фальшивый брак. Его любовь умерла. Но Ив не сердился ни на Пасфёро, ни на Жанин. Всё было кончено. И должно было уладиться само собой. Ему хотелось бы немедленно уйти и больше не разыгрывать эту ужасную комедию. Товарищи относились к нему с большой дружбой, любовью и пониманием. Слёзы навернулись ему на глаза, и он высморкался.

— Пиньер? — осведомился полковник.

— Абсолютно никаких проблем, но я думаю, что собираюсь жениться.

— Подождёшь! Орсини?

— Я хотел бы уехать прямо сейчас. Проиграл в покер кучу денег. Последнюю неделю живу у Леруа.

— Буден разберётся с этим. А что насчёт тебя, Леруа?

— Я бы хотел уехать с Орсини. В Париже у меня есть брат и невестка, и они надоели мне до слёз, как и кино с ночными клубами — я потерял вкус к девушкам и плохо сплю, а ещё у меня плохое пищеварение и спазмы в желудке, когда выпиваю слишком много.

— Будешь в Алжире на следующей неделе. И восстановишь свой вкус к выпивке и девушкам. А что ты, Мерль?

— Я демобилизован, господин полковник, я гражданское лицо, абсолютно гражданское. Я переоделся солдатом, потому что вы попросили, но если полицейский захочет посмотреть мои документы, он может арестовать меня за незаконное ношение формы.

— Буден, проследи, чтобы он заполнил форму повторной вербовки, прежде чем мы уйдём.

— Но…

— Но что?

— Я совсем не уверен, что хочу снова идти в армию.

— У тебя какие-то другие планы?

— Нет.

— Тогда не морочь мне голову. В качестве военврача у нас будет Диа, у меня в кармане его перевод, и я думаю, что смогу собрать около двадцати сержантов из моего старого батальона. Пока решаются несколько административных вопросов, — продолжил Распеги, — Теперь я введу вас в курс дела. Меня только что назначили командовать Десятым колониальным парашютным полком — самой бесполезной кучкой солдат во всей французской армии, отбросами всех других парашютных частей. И это ещё не все! Они только что отправили к нам триста резервистов, которые устроили бунт, чтобы не отправляться в Алжир. Излишне говорить, что никто из них не обучен прыгать с парашютом. Можете сами представить какой моральный дух царит в Сосновом лагере. В благодарность за то, что я принял этот подарочек, мне разрешии взять с собой пятерых офицеров по собственному выбору. Я беру десять, вы десять, и восемь унтер-офицеров — я взял их двадцать. Через три месяца Десятый колониальный парашютный полк станет лучшим подразделением французской армии.

— Мятежники, — сказал Буден, в унынии закатывая большие глаза.

— Мятежники не так уж плохи, как это всё.

— Как ты собираешься брать их под контроль?

— Этим.

Распеги вытащил из кармана странную каскетку из камуфляжного материала и надел её на голову. Козырёк торчал надо лбом, как птичий клюв, а сзади двумя складками, будто фалды рубашки, свисал «хвост».

— Омерзительно, — сказал Эсклавье.

— Конечно это омерзительно. Знаешь, это твой зять подал мне идею. Да, мы обсуждали евреев и «жёлтую звезду». Наши солдаты будут отличаться от всех прочих, потому что на них будут надеты эти нелепые головные уборы. Их будут высмеивать, значит, им придётся высоко держать голову — они сплотятся вокруг нас и будут сражаться ещё лучше.

— Довольно здравое рассуждение, — заметил Буафёрас.

— Я приобрёл тысячу двести таких каскеток.

— Кто будет за них платить? — Буден застонал, вскидывая руки в воздух. — Отдел снабжения такого никогда не потерпит!

— Не волнуйся, Буден, это всего лишь вопрос двадцати тысяч франков. Старый запас из Африканского корпуса. Я улетаю на следующей неделе с тобой и Эсклавье. За нами последуют Леруа и Орсини, затем все остальные. Я хочу, чтобы все были в Сосновом лагере к пятнадцатому февраля.

На пороге появился Эдуар с несколькими бутылками шампанского.

— Хотелось бы, чтобы этот полк, только что появившийся на свет в баре «Брент», был должным образом крещён, — сказал он. — Я надеялся, что здесь будет заговор, который запустил бы Республику в небеса. Что ж, нет в мире совершенства, но всему своё время.

— Вы подслушивали? — спросил его Распеги.

— Ну, мы в Сопротивлении…

— Для бармена вы очень великодушны.

— Я заодно и владелец.

— Тогда кто эта марионетка, которая расхаживает наверху, заложив руки за спину?

— Управляющий, которому я плачу.

Распеги поднял свой бокал:

— Я пью за большое приключение, которое начинается здесь и сейчас. Из него могут возникнуть новая армия и новая нация. Я пью за нашу победу, потому что на этот раз хватит — мы не можем позволить себе больше поражений.

Часть третья

УЛИЦА БОМБ

Глава первая

Мятежники Версаля

Одетые в старую грязную форму, плохо выбритые и нечёсаные, Бюселье, Бистенав и Жоффрен вгрызались в мясо на вертеле в бистро «У Манюэля», которое располагалось недалеко от лагеря.

— Розовое вино[139] довольно хорошее, — сказал Бистенав, — крепковатое немного, но всё равно неплохое. И всё-таки это недостаточно веская причина, чтобы цепляться за Алжир.

Бюселье и Жоффрен ещё не приноровились к Бистенаву. Он был грязнее любого другого резервиста, но говорил с нарочитой элегантностью и курил дорогие сигареты с пробковым наконечником[140].

— Да и к чёрту их всех, — сказал Жоффрен, чувствуя, что должен как-то перещеголять сказанное. Он был здесь единственным контрактником и очень хотел, чтобы на этот недостаток закрыли глаза. Бистенав не обратил на него ни малейшего внимания.

— Распеги всё ещё нет. О нём говорили в городе Алжир, о нём говорили в «Соснах», но до сих пор никто не видел.

— Сегодня утром, — сказал Бюселье, — возле кухонь, я слышал, как драл глотку аджюдан, который мне раньше не попадался. Он был молод, разодет как принц и медали висели аж до пупа. Должно быть это один из тех, кого Распеги привёл с собой.

— И что там говорил этот твой аджюдан?

— Что кухня грязная, мясо гнилое, а вино и овощи куплены со скидкой, что всё это воняет чёрным рынком и взятками, и если солдаты захотят поджечь казармы, он сам даст им спички. Потом опрокинул ногой котелок с подливой — тот был немытый.

Сведения о полковнике Распеги, которые Бистенаву удалось раздобыть в городе Алжир, были крайне противоречивы. Некоторые называли его балаболом, помесью убийцы и кинозвезды, который любил напоминать, что вышел из народа — это льстило солдатам, — и что в 1939 году был сержантом запаса — это нравилось унтер-офицерам. Другие, кто, казалось, знал больше, описывали его как прирождённого лидера, лишённого каких-либо угрызений совести, любящего сражения и опасность, с острым умом, способным адаптироваться к любой ситуации и любой форме ведения войны, которого поддерживала команда бывших пленных из вьетминьских лагерей.

До сих пор Бистенаву, чтобы сеять вокруг себя беспорядок и создавать то, что он с удовольствием называл «анархией и революцией на службе мира», приходилось использовать только недостатки противника. Он вспомнил прибытие резервистов в казармы Версаля. Для их приёма не сделали никаких приготовлений — в комнатах не было кроватей, только пара-тройка соломенных тюфяков, несколько заплесневелых одеял и тот прогорклый, липкий запах, который бывает от ружейного масла, шариков от моли и помойной воды. Резервисты, возмущённые тем, что их оторвали от гражданской жизни, жён и аперитивов, кипели от ярости. Старый каптенармус с толстым брюшком ограничился извинениями и сожалениями, сказанными тоном соучастника, который так легко берут на себя трусы:

— Это не моя вина, больше ничего не выдали. Лично я думаю, что положение ваше не завидное. Если бы всё зависело от меня… Нет, офицеров здесь нет — они все дома.

Бистенав подытожил:

— Да он издевается над нами! Это недопустимо!

А потом он выбросил тюфяк из окна — все его товарищи последовали его примеру, и через несколько минут одеяла, тюфяки, матрасы, спальные мешки, подушки и остовы коек были разбросаны снаружи во дворе.

Военная полиция не осмелилась вмешаться, и «мятежники» отправились спать в город.

На следующий день против них не приняли никаких мер. Дряхлый, чрезвычайно заботливый старый майор мягко пожурил их, как будто они украли варенье.

Затем им выдали старую форму с армейского склада, который не использовался с 1945 года. И высокие пилотки времён войны 1939 года. Ботинки были в дефиците, поэтому им разрешили оставить обувь, в которой они явились в казарму.

Еда, которую подавали в столовой во время обеда, была несъедобной: какая-то сероватая похлёбка с плавающими в ней кусочками протухшего мяса, вино было разбавлено водой, хлеб заплесневел, а котелков хватило не всем.

Бистенаву стоило только подать сигнал, и всё вокруг разнесли в пух и прах — в воздух полетели котелки, бутылки с водой, столы и скамейки, а резервисты начали скандировать: «Долой войну в Алжире!» Некоторые затянули «Интернационал», но их товарищи к пению не присоединились. Пение «Интернационала» в армейских казармах смутно напомнило им Коммуну[141] и расстрельные команды на рассвете во рвах Венсенского замка.

Перепуганный дежурный офицер доложил полковнику:

— Господин полковник, они собираются сжечь всё это место дотла — все взбунтовались, а теперь маршируют с красным флагом и поют «Интернационал».

Полковник был существом мрачным и радовался любым бедам, зная, что его никогда не повысят до генерала.

— А что я вам говорил? Эти юнцы — все до единого коммунисты. А всё вина того парня, де Голля, который притащил Тореза[142] обратно. Что нам теперь делать?

— Что если вам перекинуться с ними парочкой слов?

— Шутите вы что ли? Чтобы этот сброд меня оскорбил? Вызывайте РРБ и быстро, пока они не поломали всё, что попадётся на глаза. Это работёнка для них.

Днём подъехали два грузовика РРБ. Полицейские, одетые в стальные каски и с автоматами на груди, немедленно заняли склад оружия, где не было ничего, кроме старых ржавых карабинов, а затем окружили здание, которое заняли «мятежники».

Бистенав чувствовал, что его товарищи падают духом. Пошли разговоры о децимации[143], о «бириби»[144] и Татавине[145]. Никто не стал сопротивляться РРБ.

Увещевающим голосом старый майор велел зачинщикам выйти вперёд. Его появление успокоило «Версальских мятежников», как их уже окрестили газеты. Трудно было представить, что этот старый хрыч примет суровые дисциплинарные меры.

Резервистов загнали в грузовики, а затем погрузили на поезд, который задержали за городом на открытой местности.

Состоялось несколько колоритных сцен в духе «Броненосец Потёмкин», они пришлись по душе Бистенаву как приверженцу авангардных фильмов: женщины, лежащие на железнодорожных путях, сигналы тревоги, раздающиеся каждые полчаса, крики, потасовки и аресты.

Море весь рейс волновалось, и Бистенав мучился тошнотой. Алжир показался ранним утром — ослепительно белый, с домами, спускающимися амфитеатром, и высотными зданиями.

Резервисты ожидали увидеть последствия войны. Но нашли бурлящий жизнью порт и город, где царил полный покой.

Часовой, чья стальная каска и автомат бесспорно придавали ему воинственный вид, был достаточно любезен для пояснений — днём никогда не бывало каких-то беспорядков, но прошлой ночью в Кло-Саланбье[146] были ранены двенадцать человек и семеро — убиты.

— Им всем перерезали горло, — сказал он и, показывая, провёл рукой по шее.

В качестве «дисциплинарной меры» триста Версальских мятежников были отправлены в Сосновый лагерь к парашютистам 10-го колониального полка, где, как их заверили, «они осознают своё несчастье».

Бистенав быстро убедился в разгильдяйстве и низком моральном духе этой части. Он чувствовал, что ставки в игре повысились — война в Алжире всё равно, что проиграна, если лучшие солдаты французской армии похожи на этих бесхребетных крикливых оборванцев.

Это даже слегка огорчило его, но роль, которую он выбрал для себя, требовала стать самым расхлябанным из всех и делать всё возможное, чтобы ускорить процесс разложения. Однако по натуре он был склонен к аккуратности и опрятности.

Никогда не бросаясь вперёд, избегая вступать в схватку, Бистенав стал настоящим заводилой резервистов.

И теперь, потягивая розовое вино и жуя баранину на вертеле, он пытался представить, как бы взялся за дело, если бы ему, Бистенаву, поручили навести порядок в этой банде босяков. Иногда нужно поставить себя на место противника, чтобы лучше его понять.

При раздаче пищи в обед еда сделалась уже значительно съедобнее, а к вечеру стала ещё лучше. К аджюдану Венсенье присоединились два старших сержанта — они не проявляли к солдатам никакого интереса, казалось, вообще не замечали их и забрали в свои руки все работы по внутреннему распорядку.

Как-то раз на главной улице Стауэли[147] три парашютиста и два резервиста проследовали мимо капитана Эсклавье и лейтенанта Орсини, и отдали им честь.

— Вам не нужно отдавать честь, — сказал Эсклавье своим суховатым голосом. — Я привык отвечать на приветствие солдат, а не олухов. Прочь с дороги.

На следующий день появился старший аджюдан Метайе, прозванный Полифемом. Среди парашютистов он слыл легендой, подобно Распеги или Эсклавье: офицер Ордена Почётного легиона, упоминаемый в приказах по армии семнадцать раз, четырежды раненый, он отказался принять звание офицера. Его доблестные подвиги обсуждали во всех столовках и преувеличивали при этом как его дурной характер, так и любовь к потасовкам.

Метайе был невысок и коренаст, а на одном глазу носил чёрную повязку. Он вызвал резервистов на смотр, и явилось меньше половины из них, тогда он распустил их всех, вызвал снова, и явились три четверти. В рядах послышался отчётливый ропот. Метайе вызвал их на смотр в третий раз.

— Мне некуда спешить, — сказал он.

Когда резервисты собрались, он, не торопясь, осмотрел их, и все могли видеть на его лице глубокое отвращение. Затем, без дальнейших церемоний, все были распущены.

На следующий день появилась ещё одна группа сержантов и три новых офицера, а лагерь вскоре заработал вовсю. Но эта деятельность никак не повлияла на резервистов.

Бистенав ухитрился притормозить Жоффрена, когда тот, тяжело дыша, промчался мимо.

— Что тут, чёрт возьми, происходит? — спросил он.

— Дело пошло. Нам выдают новую форму, прыжковые ботинки, патогасы[148] и оружие. Похоже, что мы отправляемся в горы.

— А что насчёт нас?

— Полифем говорит, что патрон…

— Какой ещё патрон?

— Распеги в Алжире из кожи вон лезет, чтобы избавиться от всех вас, говорит, что Десятый — не карательная часть. Мне пора бежать.

— Тебе что, зад поджаривают?

— Я целый год ждал новую форму.

— Что за холуи эти контрактники! — сказал Бюселье.

Три дня спустя парашютисты были заново экипированы, а их форма была подогнана по фигуре; исчезли усы и бороды; волосы стали длиной не больше двух сантиметров; и все носили странные каскетки, которые делали лица более худыми, придавая им вид молодых волков.

Теперь парашютисты ходили, расправив плечи и выпятив грудь, а сходства с резервистами становилось всё меньше и меньше.

* * *

— Ну, как всё идёт? — спросил Распеги у Эсклавье.

Полковник перебрался в маленькую виллу на берегу моря. Он не покидал её, но с помощью Будена просматривал личные дела каждого солдата в своём новом полку.

Эсклавье сел в плетёное кресло. Вид у него был безутешный.

— Эти восемьсот человек из Десятого — набраны с миру по нитке, скверно обучены, больше года скверно управлялись, последние три месяца предоставлены сами себе, бесхребетные, в плохой форме, реакций — нет; парашютисты они только с точки зрения наглости и бахвальства. Ввязываются в потасовки в кафе и чаще всего получают там больше всех. Вчера вечером четверых из них, решивших покрасоваться перед товарищами, вышвырнули из «Манюэля» хорошим пинком под зад — причём артиллеристы!

— У тебя есть их имена?

— Да. Прива, Сапински, Мюнье, Вертенёв…

— А резервисты?

— Смотрят как носятся наши солдаты — в уголке рта сигарета, руки в карманах, — но как ни крути, встревожены.

— Знаете кто там зачинщики?

— Пока знаем только двух: Бистенав и Бюселье. Бюселье, вероятно, коммуняка. Насчёт Бистенава мы не так уверены. Но, по словам Полифема, именно он ведёт в танце.

— Профессия?

— Кюре, — грустно ответил Буден.

— Что?!

— Да, кюре, то есть семинарист. Обучение он ещё не закончил — имею в виду, ещё не рукоположен. Хорошая семья, отец был полковником-интендантом — да, он сын того самого «Безштанов», которого де Латтр выкинул из Индокитая, едва сойдя на землю с трапа.

— Представление к завтрашнему дню готово?

— Мы установили три громкоговорителя. Первый сход состоится на пляже в восемь часов. Буафёрасу удалось раздобыть нужные пластинки.

* * *

В шесть часов утра Бистенава разбудила «Песня партизан», гремящая из громкоговорителей:

Мой Друг, слышишь ты как летят чёрные стаи над нами?

Мой Друг, слышишь ты стоны нашей страны что страдает?..

Он растолкал Бюселье.

— Слушай, скажи мне, что это неправда… «Песня партизан»… здесь…

— По-моему, это она и есть, — сказал Бюселье. — А им не откажешь в нахальстве, этим фашистам.

— Говорят, во время войны Распеги командовал какими-то партизанами, — сказал Мужен, — а немцы пытали капитана Эсклавье. Так что они имеют полное право использовать «Песню партизан».

— Но не в этой войне, — сухо заметил Бистенав.

Лагерь за одну ночь преобразился. Посередине установили флагшток, на котором развевался трёхцветный флаг, а под ним длинный чёрный вымпел с девизом «Я рискую».

— И не поспоришь, — сказал Бистенав, — он и вправду рискнул.

— Подъём, ребята! — проревел громкоговоритель. — Через десять минут всем парашютистам построиться на пляже в спортивных костюмах…

— А мы? — спросил Мужен.

— Им нет дела до таких прокажённых как мы, — кипятился Эстревиль, — мы просто останемся гнить в наших грязных палатках, в нашей изодранной форме…

Принесли «пойло» с ломтиками хлеба, намазанного маслом и джемом. Пойло пахло кофе, хлеб был свежим — ещё одно новшество.

— С тех пор как сюда приехал Распеги, дела пошли на лад, — заметил Торлаз. — Хотя бы есть что пожевать.

Из динамиков играли местные мелодии и «На набережной старого Парижа».

В восемь часов полк построился на пляже в каре. Небо было кристально чистым, а с моря, которое накатывалось на берег мягкими серо-зелёными волнами, веяло запахом йода и соли.

Резервисты образовали четвёртую сторону каре. Полифем просто сказал им:

— Постройтесь там — в шеренгу, если сумеете.

Унтер-офицеры рявкали, чтобы расставить своих людей по местам, и продолжали равнять и переравнивать ряды. Вскоре парашютисты выстроились в идеальную шеренгу, пока резервисты напоминали стадо коз, случайно забредших туда.

— Так больше не может продолжаться, — сказал Бюселье.

— Тебе достанется, знаешь ли, — мягко заметил Бистенав.

— Мне всё равно. На кого мы похожи? Не слушайте его, ребята.

Он вышел из строя и попытался выстроить своих товарищей в шеренгу.

— Ну же, выпрямитесь. Подберите животы. Ты там, подвинься немного вперёд, а ты, сдвинься…

Позади Бюселье появился Полифем:

— Скажи: «Равняйсь». Это обычное слово для команды.

И Бюселье обнаружил, что кричит:

— Равняйсь!

«В каждом коммунисте подсознательно сидит военный», — подумал про себя Бистенав.

Распеги вошёл в каре, за ним последовали Буден и Эсклавье. У всех троих на груди висели награды. Позади себя Бистенав услышал слова солдат:

— Посмотри на эту штуку, которую Распеги носит чуть ниже всех других. Это звезда великого офицера Ордена Почётного легиона. Он единственный подполковник, которому её дали.

— Все трое получили медаль Сопротивления[149], — сухо заметил Бюселье, как бы извиняясь.

«Со своей широченной грудью и жилистым задом, в камуфляжной форме и смешной маленькой каскетке полковник похож на тигра, — думал семинарист. — Жестокий зверь войны, овладевающий своей стаей».

Майор Буден пронзительно закричал с явным овернским акцентом:

— Десятый колониальный парашютный полк… Смир… но!

Ряды стояли неподвижно. Резервисты застыли более-менее в позиции «смирно», но один позади другого, как заменяемые кегли. Они были растеряны и сконфужены и всё время поглядывали друг на друга.

Распеги сделал три шага вперёд, отдал честь, а затем зычно позвал:

— Прива, Сапински, Мюнье, Вертенёв!

Четверо парашютистов вышли из рядов и остановились перед полковником в шести шагах.

Распеги повысил свой скрипучий голос, который, казалось, обвивался вокруг солдат, приковывая их к месту.

— Мне не нравится, когда мои люди создают проблемы, устраивают драки в барах, а потом их избивают артиллеристы. Я изгоняю вас из полка — подите и сдайте свою форму.

Побледнев, четверо парашютистов развернулись кругом и удалились.

Затем полковник медленно двинулся вдоль рядов, время от времени останавливаясь, чтобы задать человеку, которого узнал, несколько вопросов.

— Имя?

Солдат называл его.

— Это ведь ты был в Нашане?

— Да, господин полковник.

— И ты испугался и сказался больным. Но у тебя ничего не было. Ступай и сдай свою форму. А ты там, как тебя зовут? У тебя плохой послужной список. Залез в полковую казну. Убирайся.

Он остановился перед аджюданом.

— Распен, ещё только восемь часов утра, а ты уже пьян. Я изгоняю тебя из полка и немедленно — с парашютистами у тебя покончено.

— Я брошу пить, господин полковник.

— Я тебе не верю: ты уже клялся в этом в Индокитае. Мне жаль, Распен, потому что ты хороший солдат и умеешь сражаться.

— Пожалуйста, господин полковник, оставьте меня.

Распеги медленно покачал головой и дружески положил руку на плечо аджюдана.

— Нет.

Всякий раз, обнаруживая человека с изъяном, полковник избавлялся от него. Но это означало бы избавиться от половины полка. К тому времени, когда он добрался до резервистов, двадцать человек уже отправились сдавать форму.

«Прямо как де Латтр, такой же говнюк», — сказал себе Бистенав.

Он ненавидел Распеги и весь этот мрачный спектакль, который тот устроил, чтобы «взять полк в руки». Отец Бистенава часто описывал происшествие, которое называл своей «казнью».

Самолёт только что приземлился на сайгонском аэродроме. Чтобы поприветствовать нового главнокомандующего собрали войска со всего Тонкина. Они были одеты не лучше и не хуже остальных: патогасы, панамы, матерчатые ремни.

Де Латтр вышел из самолёта, тщательно позаботившись о том, чтобы показать операторам свой профиль с наиболее выгодной позиции. Он осмотрел солдат. Ему требовалась жертва, какой-то показательный пример. Вдруг он остановился и закричал:

— Разве можно позволять героям быть настолько неряшливо одетыми?! Пошлите за интендантом. Как его зовут? Безштанов[150]?! Вот ещё имя!

Интенданта Бистенава отправили обратно во Францию на том же самолёте, и его карьера рухнула. Он пробыл в Индокитае не больше двух недель — принял назначение всего три дня назад.

Именно так генерал де Латтр, благодаря своей любви к показухе и театральности, своей несправедливости и военной демагогии, позволил войне в Индокитае затянуться ещё на четыре года.

В глазах резервиста Поля Бистенава Распеги был сделан из того же теста и принадлежал к той же породе людей, что и маршал. И пастух, и дворянин одинаково жаждали власти, одинаково обожали роскошь и пышность и одинаково презирали справедливость.

Он был уверен, что Распеги из тех, кто продлит эту грязную войну в Алжире. А Бистенав ненавидел войну — его Христос был богом мира.

Теперь полковник шёл вдоль ряда резервистов и смеялся, поворачиваясь то к Эсклавье, то к Будену:

— Разве они не очаровательны в этих милых торчащих пилотках? Честное слово, настоящая армия Бурбаки[151]!

Он подошёл к Мужену, потому что тот был высок, силён и обладал решительным лицом.

— Тебе нравится, когда тебя так наряжают?

— Нет, господин полковник.

— Что ж, тогда подстригись коротко, как я, побрейся и умойся, брось свою пилотку в море, ступай к Полифему и скажи ему: «Я больше не резервист, а доброволец, которые присоединяется к Десятому парашютному полку на время своего призыва». Тогда ты будешь экипирован как и другие, но, как и другие, ты будешь маршировать, страдать и, может быть, умрёшь. Сделай свой выбор — ты и другие твои приятели… Бистенав и Бюселье, после смотра явитесь в мой кабинет.

В то утро две трети резервистов выбросили свои пилотки в море.

Первым с полковником имел дело Бюселье.

— Садись, — сказал ему Распеги. — Мне сказали, что ты коммунист, у меня даже есть официальный доклад о тебе. Погляди, что они говорят — опасный заводила. Поэтому я произвожу тебя в сержанты, поскольку ты знаешь, как руководить людьми.

— Я не вхожу в Коммунистическую партию, господин полковник, но симпатизирую им и выступаю против войны в Алжире.

— Какое, чёрт возьми, мне дело? Ты здесь находишься уже не знаю сколько месяцев. Ты можешь либо остаться здесь, где у тебя будет мужская жизнь и обязанности, настоящая солдатская работа, а можешь уйти и сгнить в каком-нибудь базовом лагере, куда, вероятно, придут феллага и отрежут тебе яйца, а защититься ты не сумеешь. Всё в твоих руках.

— Я останусь, господин полковник.

— Ступай — переодень форму и доложи своему новому капитану. Его зовут Эсклавье и он в соседнем кабинете.

Затем вошёл Бистенав.

— Если я верно понимаю, — сказал Распеги, — ты семинарист и пацифист, но также у тебя есть лидерские задатки, поскольку тебе удалось создать такой хаос среди своей группы резервистов. Я прав?

— Да, господин полковник.

— Я назначаю тебя сержантом.

— Я отказываюсь, господин полковник.

— Решать тебе, но я больше не собираюсь мириться с твоей тайной пропагандой и священническим лицемерием. Если будешь упорствовать, я тресну тебя по голове этой палкой — а это макила, которую мне дал мой собственный кюре. Итак?

Распеги чувствовал в Бистенаве решимость столь же твёрдую, как и его собственная.

— Что же мне делать, Безштанов? Я отправлю тебя в тюрьму в сопровождении двух жандармов. У кюре и сыновей полковников-интендантов есть полезные связи. Тебя скоро выпустят, но твои друзья, которых ты посадил в дерьмо, останутся в нём навсегда.

— Я хотел бы остаться со своими друзьями, господин полковник. Я даю слово оставаться абсолютно нейтральным и подчиняться приказам, но я отказываюсь от всякой ответственности или соучастия с вами. Я беру это на себя во имя Христа.

— Назови мне имена двух резервистов, которых я мог бы назначить сержантами.

— Мужен и Эстревиль.

— Хорошо. Иди и доложись капитану Эсклавье. Он обожает совестливых отказников. Ты сказал — Мужен и Эстревиль?

— Да, господин полковник.

«Я связал себя обязательствами даже сильнее, чем если бы меня назначили сержантом, — подумал семинарист. — Но, во всяком случае, я смогу избавиться от этих тряпок и стать, наконец, снова чистым».

Через несколько дней прибыли остальные офицеры.

Из резервистов полковник Распеги сформировал небольшой батальон из двух рот и передал командование Эсклавье. Мерль получил первую роту, а Пиньер — вторую. Де Глатиньи стал помощником Распеги по оперативной работе. Буафёрас отвечал за разведку, а Марендель был назначен ответственным за пропаганду и психологическую войну.

С виду 10-й колониальный парашютный полк ничем не отличался от любого другого полка парашютистов. Но его полковник и все его офицеры решили создать подразделение совершенно иного типа, которое позволило бы им вести войну так, как она должна была вестись в этом 1956 году.

Два месяца сержантский состав и рядовые 10-го полка проходили напряжённую подготовку.

Периоды физподготовки сменялись форсированными маршами. Прямо в центре лагеря была проложена особенно суровая и опасная штурмовая полоса. Распеги торжественно открыл её, пройдя в рекордно короткий срок. За ним последовали офицеры. Буден упал, но, хромая, дошёл до конца.

В паре-тройке бараков, служивших учебными аудиториями, висело несколько любимых лозунгов Распеги:

«Кто умирает, тот проигрывает», «Для победы — научись сражаться», «В бою смерть карает за каждую ошибку».

Резервисты-добровольцы подпадали под те же правила и ту же подготовку, что и парашютисты. В конце месяца их было трудно отличить друг от друга. В дневнике семинариста Бистенава за май 1957 года были следующие записи:

Я начинаю лучше понимать игру полковника Распеги.

Нам постоянно говорят о смерти, но смерти не как конечного результата человеческой жизни, великого шага, который совершается для перехода в следующий мир, но как своего рода технического несчастного случая из-за неловкости или отсутствия подготовки…

Во время учений с боевыми патронами были убиты двое парашютистов из третьей роты. Это была их собственная вина — они не следовали полученным инструкциям.

Распеги собрал солдат этой роты и произнёс похоронную речь над двумя телами, накрытыми квадратом ткани от палатки. «Они умерли за Францию, — сказал он, — и умерли как пара ослов. Я запрещаю вам поступать так же». Затем он зашагал прочь, посасывая свою трубку.

Бюселье, будучи коммунистом, счёл эту жестокость вполне нормальной. Я бы даже сказал — был заворожён ею.

Мы маршируем день и ночь до упаду — безмолвные, согбенные, обливающиеся потом, и когда думаем, что уже достигли предела, за которым уже невозможно сделать что-то ещё, Распеги и его волки гонят нас дальше. Я никогда не думал, что офицеры могут требовать от своих солдат так много, особенно от нас, резервистов, которые меньше двух месяцев назад кричали в Версале: «Долой войну в Алжире».

Но эти офицеры живут вместе с нами, трудятся вместе с нами, спят и едят вместе с нами. Достаточно старшему аджюдану Полифему заявить: «Я пью воду, потому что вино ударяет мне в ноги» — и уже через неделю ни у кого во фляге не будет вина. Мы все становимся трезвенниками.

В камуфляже и в этих наших странных каскетках мы все начинаем походить друг на друга: у нас одинаковые реакции, мы используем одни и те же словечки, одни и те же выражения, взятые в основном из радиокода. Для «да» говорим «так точно!», для «нет» — «никак нет!», для «всё в порядке» — «пять-пять», поднимая вверх большой палец. Мы описываем такого-то как «отличного», а другого — как «дрянного». Полковник делает всё возможное, чтобы пресечь любые связи между нами и внешним миром, дабы держать нас здесь взаперти — в этом странном монастыре на лесистом пляже у кромки воды. Он ограничивает наш отпуск, и мы знаем, что сам он никогда никуда не выезжает.

Сейчас создаются самые разные обычаи или, может быть, мне лучше сказать — обряды. На пьяниц и на завсегдатаев борделей смотрят косо — разговоров о девушках и предложений уйти в загул всё меньше и меньше. Что побуждает нас к целомудрию — усталость или эта атмосфера спортивной площадки, сельской ярмарки и церкви?

С невероятным мастерством и не покидая лагеря, «волки» незаметно подталкивают нас принять участие в этой войне в Алжире, против которой многие всё ещё выступают — я говорю от имени резервистов, — потому что считают её несправедливой. За пропаганду отвечает молодой капитан, тощий светловолосый паренёк, у которого всегда такой вид, словно он готовит розыгрыш или каверзу. Его зовут Марендель.

Громкоговорители беспрестанно выкрикивают песни, новостные заголовки, сведения и лозунги, и эти лозунги порой имеют самое диковинное звучание:

«МЫ ПРИШЛИ СЮДА НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЗАЩИЩАТЬ КОЛОНИАЛИЗМ — У НАС НЕТ НИЧЕГО ОБЩЕГО С ТЕМИ БОГАТЫМИ ПОСЕЛЕНЦАМИ, КОТОРЫЕ ЭКСПЛУАТИРУЮТ МУСУЛЬМАН. МЫ ЗАЩИТНИКИ СВОБОД И НОВОГО ПОРЯДКА».

«Радио Распеги» уделяет особое внимание всему, что может вызвать у солдата отвращение к гражданской жизни. Внешний мир представлен как гнусный, продажный и упадочный, а власть — принадлежащей банде мелких мошенников.

Мои товарищи уже говорят «мы», отличая себя от всех, кто не носит нашу каскетку и камуфляжную униформу. Они чисты, опрятны и становятся проворнее; они непорочны, тогда как во Франции нет ничего, кроме продажности, трусости и подлости — «грешный мир» для наших монастырей.

Марендель очень умело воспользовался бесконечным расследованием информационных утечек, чтобы дискредитировать правительство, руководящую администрацию и конкретные воинские части.

В промежутке между вальсом и военным маршем громкоговоритель ревёт:

«ПОКА МЫ СРАЖАЛИСЬ В ИНДОКИТАЕ ИЛИ ТОМИЛИСЬ В ЗАСТЕНКАХ ВЬЕТМИНЯ, НЕКОТОРЫМ ЛЮДЯМ ПЛАТИЛИ СОЛИДНЫЕ ДЕНЬГИ ЗА ПРЕДАТЕЛЬСТВО НАС В ПОЛЬЗУ ВРАГА — ЭТОМУ СБОРИЩУ ЖУРНАЛИСТОВ И ГОМИКОВ-ПОЛИЦЕЙСКИХ, ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫХ ЧИНОВНИКОВ, НЕДОСТОЙНЫХ ГЕНЕРАЛОВ И ПРОДАЖНЫХ ПОЛИТИКОВ.

ИЗ ЭТОГО РАССЛЕДОВАНИЯ НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ, НИКОГО НИ В ЧЁМ НЕ ОБВИНЯТ. ВСЕ ОНИ ПРИНАДЛЕЖАТ К ЭТОЙ БАНДЕ МОШЕННИКОВ. ТОВАРИЩ, — он действительно употребил слово “товарищ”, — НЕ ЛУЧШЕ ЛИ ТЕБЕ ОСТАВАТЬСЯ ЗДЕСЬ, С НАМИ? ЗДЕСЬ НИКТО НЕ ПРЕДАСТ ТЕБЯ И НЕ БУДЕТ ТЕБЕ ЛГАТЬ».

Я проверил новостные сводки, передаваемые «Радио Распеги». Они точны и взяты из разных источников. «Либерасьон» и «Монд» цитируются так же часто, как «Насьон франсез» и «Орор», а иногда даже наша старая добрая «Темуаньяж кретьян»[152].

Мы живём в одной куче: офицеры, унтер-офицеры и солдаты — все вместе, но тон задают «волки» Распеги. Похоже, что они пытаются узнать наше мнение, как будто ждут, что мы проголосуем за них в тех рангах и должностях, которые они уже занимают. Как только мы их изберём, никто не сможет подвергнуть сомнению их приказ — каков бы он ни был.

Но это неравная игра. Эти офицеры не похожи на других — у них есть зрелость и «диалектическое» понимание человеческого общества, приобретённое в лагерях Вьетминя.

В программе, под которую нас подгоняют, нет ничего военного. После каждых манёвров взводы и отделения собираются вместе, чтобы раскритиковать их, и если бы не смех и шутки, легко можно было бы представить себя на сеансе коммунистической самокритики.

В июне месяце Бистенав писал:

«Волки» победили — они выиграли наши голоса, и если бы для каждого из наших предводителей провели выборы, не думаю, что заменили бы хоть кого-то из офицеров или сержантов. Вот почему связи между солдатами и теми, кто ими командует, здесь бесконечно сильнее, чем где-либо ещё.

Я был достаточно смел, чтобы вступить в дискуссию с капитаном Маренделем, и обнаружил, что имею дело с умом, открытым для любой формы доводов; он считает, что эффективны только марксисткие методы ведения войны. Но говорит мне, что верит в Бога.

Все они одержимы этим словом: эффективность.

Также я спросил его:

«Это общение, которое вы поддерживаете со своими солдатами, имеет какую-либо другую причину, кроме эффективности и только одной конечной цели — войны?» — «Нет, это потому, что они нам нужны. В Индокитае мы сами испытали одиночество наёмников — ощущали себя изгоями нации. Мы больше не хотим такой ситуации. Нужно создать народную армию, благодаря которой мы окажемся сопричастны с этим народом. Вот почему те, кто был призван, такие же контрактники как вы, гораздо важнее для нас, чем добровольцы, которые уже по факту вербовки более или менее выполнили обязанности наёмника».

Любой солдат может подойти к капитану Маренделю и поговорить с ним. В этом полку без священника он играет роль гражданского исповедника в политике. Но мне вдруг пришла в голову мысль — конечно же он политкомиссар!

Этот революционный эксперимент завораживает и пугает меня. Мои восемнадцать месяцев военной службы в казармах на окраине Парижа не подготовили меня к подобным стычкам.

Капитан Эсклавье, командующий двумя ротами резервистов, взял меня к себе в качестве посыльного, секретаря и четвёртого игрока в бридж. Прошлой ночью я спал возле него. Он поделился со мной одеялом и пайками. Я рискнул и проиграл.

Когда мы выходим на манёвры, мы никогда не знаем как долго продлится тренировка: несколько часов, один день или два, или три дня — так что стандартное учение состоит в том, чтобы взять с собой полотнище для палатки, спальный мешок и паёк на два дня. Я думал, что мы вернёмся в тот же вечер, и не хотел утяжелять себя. Была прекрасная, ясная ночь, и часовой, стоявший в нескольких метрах от нас, выделялся на фоне неба тёмным пятном.

Я спросил этого капитана, который уже много лет сражается на стороне Распеги, верит ли полковник в Бога. Он расхохотался — а для этого офицера, который редко теряет серьёзность, это редкость — смеяться. Капитан Эсклавье презирает мягкосердечных людей, пустомелей, а также всех, кто даёт слабину и изливает свою душу, но возможно, темнота делает его более человечным. Ответил он вот что:

«Однажды я тоже спросил майора Распеги, верит ли он в Бога, и он, казалось, удивился. “Когда у меня будет свободная минутка, — ответил он, — я непременно разберусь в этом вопросе”. Но можете быть уверены — у полковника Распеги никогда не будет времени разобраться в этом вопросе, как и у генерала Распеги…» — «А вы, господин капитан?» — «Я не верю в Бога, но чувствую, что связан с христианской цивилизацией».

Когда мы наедине, капитан обращается ко мне на «вы», но использует фамильярное «ты» в присутствии моих товарищей.

Эсклавье снова рассмеялся:

«Спроси вы меня, с чем я пришёл бороться сюда, я бы ответил: в первую очередь, с излишеством. Софокл говорит: “Излишество — величайшее преступление против богов”. Я борюсь против неистового и анархического национализма арабов, потому что он — излишество, точно так же, как я боролся против коммунизма, потому что это тоже — излишество».

Мне захотелось спросить его: «Что вы здесь практикуете, если не военный коммунизм? Но коммунисты, по крайней мере, могут оправдать свои методы, прагматизм и презрение к отдельному человеку, грандиозной целью: содрать с человечества его старую кожу; в то время как ваша конечная цель — просто выиграть эту войну, ничего, кроме этой войны, и, как бы вы ни отрицали, спасти привилегированные классы и поддержать экономическое, политическое и расовое неравенство. По сути, господин капитан, вы на самом деле не знаете, почему сражаетесь — по привычке, возможно, а ещё из варварской преданности главе вашего клана, которым и является Распеги».

Но капитан перевернулся на другой бок: он спал или дремал.

На следующее утро мы пересекли что-то вроде прерии, покрытой дикими цветами, и капитан указал, что там было очень мало пчёл и улей едва виднелся.

«Для меня, — сказал он, — как и для людей древнего мира, пчёлы — символ мира, процветания и организованности. Эта алжирская земля никогда не знала ничего, кроме войн и анархии, вот почему пчёлы не прилетают сюда».

У солдат странное отношение к капитану Эсклавье. Они проявляют к нему своего рода ревнивую, жестокую привязанность. Они горды его силой, его привлекательной внешностью, его мужеством и медалями (он офицер Почётного Легиона и соратник Освобождения[153] — и даже я неравнодушен к демонстрации такой славы), им нравится видеть его безупречно одетым и всегда деятельным, но их пугают его внезапные смены настроений и презрение к любой слабости. Он безукоризненный образчик парашютиста и любимый офицер Распеги.

На контрасте с этим, все резервисты первой роты чувствуют себя личными друзьями лейтенанта Мерля. Они всегда рады его видеть, боятся, когда он прыгает в свой джип, который водит как безумный, и предостерегли бы его, если бы посмели.

Этот лейтенант — брат, о котором все мы тайно мечтали. Он так же нахален и забавен, как и птица, чьё имя он носит[154], и при каждом удобном случае заявляет, что армия ему совсем не нравится. У него начисто отсутствует чувство собственности — он теряет всё своё снаряжение, и у него никогда не бывает ни сигарет, ни спичек, ни воды во фляге. Поэтому он одалживается у всех с притворно сокрушённым видом. Похоже, у него нет и чувства иерархии. Возможно, он единственный, кто не воспринимает Распеги всерьёз, к большому тайному удовольствию полковника.

Мерль очень дружен с лейтенантом Пиньером, этаким рыжим колоссом, который убеждён, что в мире нет ничего лучше, чем быть офицером-парашютистом в самом замечательном парашютном полку, которым, естественно, является тот, где ему довелось служить. Для Мерля суровый Эсклавье — как старший брат.

Есть у Мерля один порок: азартные игры, и он, едва только получив своё жалование, «спускает» его в казино «Алетти». В остальное время он живёт, занимая у Эсклавье в долг.

Майор Бёден или как его обычно называют — Буден, родом из Оверни и не любит, когда деньги тратятся впустую, поэтому в этом месяце он решил выдать Мерлю жалованье несколькими частями по 10 000 франков. В кабинете капитана Эсклавье я смог лицезреть сцену высокой комедии между Мерлем и майором. Всё это напоминало торговую сделку на ярмарочной площади.

Посреди этого цирка Буден единственный, кто сохраняет хладнокровие и чувство реальности — он страдает от всех этих нарушений рабочего процесса, но втайне очарован тем, что он единственный, способный справиться с ними. К Распеги он привязан, как верный пес, и каждый пинок от него получает с чем-то похожим на удовольствие. Говорят, что Буден чрезвычайно храбр в бою, но неспособен командовать ротой.

Майор де Глатиньи всё ещё сохраняет некоторую надменность кавалерийского офицера — в какой-то степени он более сложный человек, чем другие, всё ещё верит, что офицер волею божественного провидения. Он ходит к мессе, выполняет все свои религиозные обязанности, но тоже начинает погружаться в эту сумасшедшую атмосферу.

Распеги польщён, что командует этим потомком великой военной династии, и с напускной иронией обращается к нему «господин граф» или «господин коннетабль».

Майор де Глатиньи — единственный настоящий «традиционный» офицер во всём полку. Несмотря ни на что, он сохранил представление о том, что может и чего не может делать солдат, в то время как все его коллеги живут в бреду. Он чрезвычайно культурен и использует своё влияние, чтобы умерить эпатажность полковника.

Всякий раз, когда встречаю таинственного капитана Буафёраса, чувствую себя немного не в своей тарелке.

Он безобразен, у него скрипучий голос и невероятная выносливость. Он идёт, не издавая ни звука, и, как некоторые старые школьные надзиратели, настигает тебя раньше, чем успеваешь услышать его приближение. Он единственный офицер, который плохо одет — шакал среди волков. Я спросил о нём лейтенанта Мерля.

«Знаешь, старина, — ответил он (он всех называет «старина»), — я обязан жизнью капитану Буафёрасу, и это при том, что между нами не было заметно особой любви».

Капитан Буафёрас часто ездит в город Алжир и порой на несколько дней. Он «политический» офицер нашего полка, и его власть, очевидно, больше, чем у простого капитана.

В качестве шофера, метрдотеля, ординарца и телохранителя он держит какого-то китайца, который всегда маячит у него за спиной с револьвером на бедре. Непостижимая загадка Буафёраса всем будоражит воображение. Одни говорят, что он — тайный агент, другие — политик, залегший на дно, третьи — всё ещё специальный представитель правительства, и его репутация возрастает пропорционально окружающей его таинственности.

Наш военврач — великолепный негр, капитан Диа. Он обращается ко всем на «ты», от полковника до рядового. Его голос звучит точно медный барабан, он ест как великан-людоед, а пьёт как бурдюк с вином, но у него чуткие и нежные руки, которые приносят облегчение его пациентам. Он переполнен человечностью и любовью к жизни.

Диа ходит купаться по ночам. Однажды вечером я заметил его на кромке берега у моря — он играл на странной маленькой флейте. С ним были Эсклавье, Буафёрас и Марендель, и мне показалось, что у капитана Эсклавье — поскольку его лицо было видно в лунном свете, — на глазах стояли слёзы. Но человек такого склада не может так уж часто плакать, а лунный свет порой бывает обманчив.

Мне почудилось, я стал свидетелем богослужения в честь какого-то странного африканского или азиатского божества. Тоскливая нота флейты тонула в глухом рёве моря. Мне там не было места — тому, кто скоро станет священником Римской католической церкви.

Какие странные нравы у этих «волков»! Они знакомы с Софоклом, Марксом и Мао Цзэдуном, но я полагаю, что их обременяют тягостные тайны, и я знаю, что подчас они одержимы некими неведомыми тёмными силами.

Только что я посмотрел на себя в зеркало, и было одновременно приятно и страшно видеть, что я тоже начинаю походить на «волка».

Завтра мы покидаем Сосновый лагерь, завтра мы вступаем в эту отвратительную войну в Алжире, и от этой перспективы я почти чувствую облегчение.

Боже Милостивый, помоги мне против меня самого, против других и против искушений «волков»!

Глава вторая

Чёрная пантера

П. был похож на любой другой алжирский городок из окультуренной зоны: длинная улица с тремя кафе, мусульманской ассоциацией ветеранов, несколькими французскими магазинчиками и множеством мозабитских[155] лавок. Французы тут звались Пересами или Эрнандесами, а мозабиты, которые никогда не выходили дальше порога своих домов, были толстыми и вялыми, как личинки хруща.

В конце этой улицы, где асфальт был весь в выбоинах, возвышалась жандармерия — большое новое здание с красивыми жёлтыми полурешётками и белыми прутьями на окнах.

Ворота были укреплены мешками с песком, веранды кафе защищены от гранат железными сетками, а въезд и выезд из города перекрывали зигзагообразные заграждения из рогаток и колючей проволоки.

Колючая проволока повсюду: вокруг общественных парков и эстрады, где уже много лет не играл ни один военный оркестр; вдоль церкви, мэрии и пустой школы; перед маленькими бетонными блокгаузами под охраной часовых в стальных шлемах, державших палец на спуске.

Мусульмане жались к стенам и старались не сталкиваться с христианами — ненависть стала чем-то живым, осязаемым, у неё был свой запах и свои привычки, по ночам она выла на пустых улицах, как голодная собака.

За два месяца вся местность вокруг П. перешла к повстанцам. Фермы колонов горели, освещая ночь пожарами до самых городских ворот, стада резали, мужчин, женщин и детей пытали и убивали самым жутким образом. Машины на дорогах обстреливали, автобусы сжигали, и единственным средством связи между П. и остальным миром служил один конвой через каждые два дня. Части передвигались только в полном составе, но даже тогда, стоило им появиться, как начиналась стрельба.

Командующий сектором, полковник Картероль, попал в плен в 1940 году. Он не участвовал в Индокитайской войне и считал, что знает Алжир как свои пять пальцев, поскольку пятнадцать лет командовал тунисскими и марокканскими стрелками. Прежде всего он не хотел признавать, что две тысячи его солдат потерпели поражение от «банды головорезов и убийц, вооружённых букалами[156]». Но когда один из его взводов отправился в патрулирование в сторону фермы, расположенной в шести километрах от города, и был уничтожен, полковнику всё-таки пришлось запросить поддержку оперативного подразделения.

Вот так в один прекрасный день цирк Распеги появился в П. со своими грузовиками, громкоговорителями и парашютистами в нелепых головных уборах. Полковник Картероль подумал, что эти раскованные двадцатилетние парни в хорошо пригнанной форме, припудренные дорожной пылью, как маленькие маркизы, не внушают никакого почтения. Паяцы! Ему нравились здоровенные воины в касках, нагруженные рюкзаками и флягами — люди в стиле пуалю[157], которые пьют красное вино.

Картеролю удалось добиться обещания от штаба Десятой алжирской зоны, что посланные к нему парашютисты будут подчиняться его приказам, и что он будет командовать всеми операциями «персонально». Чтобы спровадить его, начальник штаба пообещал абсолютно всё.

Главнокомандующий подумывал отстранить Картероля от командования и отправить его обратно во Францию, но опасался, что может разразиться скандал. Просто чудо, что его до сих пор удалось избежать.

В Лилле партия СФИО только что приняла предложение по Алжиру, где просила правительство сосредоточить усилия на достижении перемирия и прекращения огня. Если бы газеты крупным шрифтом написали статью: «Взвод из двадцати восьми резервистов был уничтожен под П. бандой мятежников; потеряно три пулемёта, один миномёт 60-мм с минами и двадцать три карабина или автомата», то конгресс мог бы не просто попросить, но потребовать перемирия, а также дисциплинарных мер в отношении командиров, которые позволяли вырезать своих солдат.

Единственным подразделением в резерве был 10-й колониальный парашютный полк — по слухам, недостаточно обученный и лишённый командного духа. Генерал послал за Распеги, который явился с докладом в сопровождении Эсклавье. Их заставили ждать в маленькой комнатке, где взад и вперёд сновали деловитые молодые офицеры, тараторившие без передышки, точно старухи.

За ними пришёл капитан, под чьим мундиром красовался алый жилет с медными пуговицами — будто у распроклятого лакея, как заметил Распеги.

Генерал сидел за письменным столом, склонившись над большим листом стекла, под которым расстилалась карта Алжира. Лицо генерала было безжизненным, голос — бесцветным:

— Распеги, по вашей просьбе, я дал вам два месяца, чтобы обучить полк. Эти два месяца истекли — вы готовы?

— Да, господин генерал.

— У меня для вас грязная работа. Вы всё ещё хотите сохранить своих резервистов?

— Очень даже.

— Тогда это зависит от вас. Вы слышали, что случилось в П. Я хочу, чтобы оружие, которое мы там потеряли, было возвращено назад. Я хочу Си Лахсена — живого или мёртвого… Это — свободная охота, Распеги! В этом деле вы будете отвечать только передо мной. Я хочу результатов, и мне наплевать, какие методы вы используете.

Распеги спросил:

— Какова моя позиция по отношению к полковнику, который командует сектором?

— Любая, какая вам понравится. Если он вздумает встать на пути…

Генерал сделал жест, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Его красивое лицо с правильными римскими чертами осталось непроницаемым, но Эсклавье заметил в глазах жестокий блеск — точно у мандарина из старого Китая, чей покой и медитацию нарушил назойливый незваный гость.

Незваный гость был командующим сектора.

Распеги представился полковнику Картеролю в предписанной военной манере — лихо вытянулся по стойке «смирно» и ловко отдал честь, не отрывая взгляда от некой точки перед собой. Но ни знаков различия, ни наград, ни оружия на нём не было, а расстёгнутая полевая форма обнажала загорелый торс.

«Надо сразу зажать его в кулак, — сказал себе Картероль. — Эти бывшие унтер-офицеры всегда стараются закусить удила».

— Послушайте, полковник, я заметил, что ваши люди не носят касок. Устав…

— Все уставы очень хороши, полковник, но упускают из виду кое-что важное.

— Что же?

— Что прежде всего мы должны победить. Сегодня уже никто не может сражаться как следует и побеждать, карабкаясь по горам в июле месяце с тяжёлой каской на голове. Я отдал своим людям приказ оставить свои каски в Сосновом лагере, но взять по две фляги с водой на каждого.

— Ваше дело. Завтра проводим операцию по занятию нескольких ферм, которые пришлось оставить из-за нехватки личного состава. Я сегодня договорился о размещении вашего подразделения в городе. Штаб можете устроить в школе.

— Нет.

— А?

— Нет. Сегодня вечером полк в полном составе разобьёт лагерь в горах и разожжёт несколько больших костров, чтобы феллага знали, что мы там. Мне не нравится идея с колючей проволокой, полковник — я навидался такого в Индокитае.

— Я запрещаю вам…

Распеги пожал широкими плечами и улыбнулся.

— Будет вам, полковник, нам лучше поладить. Кроме того у вас же будут неприятности, если мы не вернём оружие, которое вы позволили у себя стащить… а я чую, что это будет не так-то легко.

— Это происшествие изрядно преувеличено.

— То есть его замяли.

— Но если вам и вашим штабным не подойдёт школа…

— Я живу со своими людьми, иду вместе с ними, ем вместе с ними, страдаю от жары и жажды вместе с ними. И штабные тоже. Моё почтение, полковник.

Распеги отдал честь. Грузовики исчезли в огромном облаке пыли, направляясь к оголённым горам, что отливали голубым и лиловым в ясном свете позднего дня.

В последнем грузовике трое парашютистов пели протяжную и грустную ковбойскую песню.

«Ещё один фокус, из тех, что они привезли из Индокитая, — сказал себе полковник Картероль, — с их наплевательским отношением ко всему, отсутствием дисциплины, презрением к правилам и надлежащим инстанциям, их хвастовством и развалистой походкой… Посмотрим, на что они похожи за работой, эти фигляры».

К полковнику заглянул мэр города Весселье. У него был явно выраженный акцент черноногих и привычка размахивать руками во время разговора:

— Ай-яй, господин полковник! Куда они уехали, эти-то? Вперёд, не зная, где их враги. Стоило бы разместить их на фермах, чтобы хоть собрать урожай, который ещё не спалили…

— А он даже не представил меня своим офицерам, — пожаловался полковник. — Посмотрим на них завтра… У вас есть какие-то новые сведения об этой банде, мэр?

— Банда, банда… Предоставили бы всё нам, господин полковник, и дело пошло бы на лад уже давно. Как мы с вами знаем, эти арабы понимают только одно — дубинку в крепкой руке.

К девяти часам вечера главная улица П. опустела, все лавочки закрылись, но снаружи на балконах сидели хозяева домов, вдыхая свежий воздух и глядя в сторону гор, где ярко горели огни лагеря парашютистов.

* * *

На следующий день с докладом к полковнику Картеролю явились майор де Глатиньи и капитан Буафёрас. Полковник знал имя де Глатиньи. И был чрезвычайно любезен.

— Мы хотели бы связаться с вашим офицером разведки, — сказал майор.

— Я пошлю за ним.

Вскоре, жеманно семеня, появился толстый капитан, чьи маленькие глазки-пуговки утопали в жире. Он выглядел тупым, ограниченным и упрямым как мул.

Вновь прибывший плюхнулся в кресло и вытер пот со лба.

— Муан, расскажите этим господам, что вы знаете о банде Си Лахсена.

— По нашим оценкам их около ста тридцати человек, разбросанных по всему хребту. Днём они спят в мештах, а ночью — рыщут по округе. Автоматического оружия у них нет…

— А что насчёт ваших автоматов, которые они захватили? — спросил Буафёрас.

— У них нет патронов.

Лгал капитан Муан с полным убеждением, уверенный, что его прикроют и он ничем не рискует.

— Значит, когда мятежники уничтожили ваш взвод, — упорствовал де Глатиньи, — у них не было автоматического оружия? Тридцать человек с тремя пулемётами и несколькими автоматами позволили застать себя врасплох феллага, у которых не было ничего, кроме допотопных винтовок. Так получается?

— Я был на побывке в городе Алжир.

— Но вернувшись вы создали следственную комиссию.

— Я здесь уже три года. У меня есть свои источники информации. Один из них был свидетелем боя. Феллага всего лишь бросили в грузовики несколько гранат. Наши люди потеряли голову.

— Кто были эти солдаты?

— Призывники из пехотного полка с севера Франции.

— Кто ими командовал?

— Аспирант из резерва, который только закончил училище.

— И вы ни разу не пытались познакомить их с обстановкой или подготовить к такого рода войне?

— С ними провели два или три занятия после высадки в Алжире, во всяком случае, так они сказали.

— Всё это неважно, — сказал Картероль, — мы не можем вернуть этих парней к жизни. Я удивлён, что с вами нет вашего полковника — нам нужно договориться, чтобы занять определённое число ферм. Я обсудил это с мэром — инженерно-саперные части должны мне прислать колючую проволоку и несколько мин.

Глатиньи ответил тем вежливым, слегка надменным тоном, которому научился, пока служил в штабе.

— Весь полк сегодня был на выполнении боевых операций с четырёх часов утра, и я не думаю, что полковник Распеги хоть на минуту задумывался о занятии каких-то ферм.

— Чего же он тогда хочет?

— Банду и, особенно, оружие. Для этого нам нужны сведения, потому что на войне такого рода без информации ничего не сделать. Кто такой Си Лахсен?

— Бандит с большой дороги, — сказал капитан Муан, ковыряя в зубах.

— Есть ли у него какая-то семья, друзья или родные, которые могут дать о нём какие-то сведения?

— Мы арестовали его брата, но он сбежал в тот же вечер.

— Значит у Си Лахсена должны быть сообщники в городе — этого следовало ожидать. Кто его сообщники?

— Это дело жандармов, а не армии.

Тут Буафёрас достал из кармана лист бумаги.

— Поскольку вы, похоже, ничего о нём не знаете, капитан, я скажу вам, кто такой Си Лахсен: бывший аджюдан из стрелков, имеет Воинскую медаль, в Индокитае четырежды упоминается в наградных донесениях. Отмечен своим руководством как замечательный унтер-офицер. Вернувшись сюда, он вложил все сбережения в транспортное дело и купил автобус. Но гражданский администратор[158] подпольно владел автобусным парком. Он всячески усложнял Си Лахсену жизнь, не переставал налагать штрафы и однажды предложил выкупить автобус за мизерную цену. Подстрекаемый своими старыми друзьями, которые подняли мятеж, не в силах отыскать ни единой души, которая могла бы защитить его от того администратора, разорённый Си Лахсен отправился в горы и начал жечь автобусы своего соперника. Однажды ночью он спустился сюда собственной персоной и перерезал администратору горло. Тут нет ошибки, верно?

В залитой светом комнате жужжали мухи. Полковник достал из кармана носовой платок и вытер лоб. С того самого случая он занял дом администратора и не любил, когда ему напоминали о произошедшем.

— Я хочу немедленно видеть полковника Распеги. Он находится здесь, чтобы проводить операции по моему приказу. То, что происходит в секторе — моё и только моё дело. Я бы предпочёл не знать источник вашей недостоверной информации. Однако хотел бы заметить, что вы оскорбляете память высокопоставленного должностного лица, глубоко уважаемого в округе. Жду вашего шефа. Это всё, господа.

Они покинули комнату. За ними на улицу проследовал Муан. Буафёрас попросил капитан раздобыть ему переводчика.

— Я вам найду его, — ответил Муан, — зайдите после полудня или завтра.

Муан хорошо знал администратора Бернье — маленького, брюхастого, с коротенькими ножками, — знал и о его политических и финансовых махинациях с местными влиятельными каидами[159] и крупными строительными организациями. Он достроил себе виллу на Лазурном берегу — собирался уйти на пенсию с небольшим состоянием (упомянутая сумма составляла сто миллионов, что для администратора было не так уж плохо), и даже был награждён Орденом Почётного легиона за добросовестную и преданную службу. Примерно в это же время, звеня медалями, явился из Индокитая Си Лахсен и решил вложить сбережения в автобусный парк.

«Он радетель, этот администратор, — думал Муан. — В его время о мятежниках не было и речи — и он обращался с этими чурбанами на свой собственный лад, одновременно отечески и решительно, но больше, скорее, решительно, чем отечески. Он не был гордецом, и его дом был открыт для других. Он крал сколько мог, но позволял подчинённым делать то же самое. С ним не нужно было рисковать; его защищали все: социалисты, кюре, франкмасоны и колоны». Это он, Муан, обнаружил его тело с перерезанным от уха до уха горлом. Как парашютисты узнали обо всём этом? Он даст им в переводчики Ахмета, хитрого парня, которого он крепко держал в своих руках и который мог дать сведения о том, что крутится в их мозгах. Некоторые горячие головы утверждали, что у Ахмета были связи среди мятежников, но то же самое говорили обо всех арабах».

Едва очутившись на улице, де Глатиньи повернулся к Буафёрасу и спросил:

— Где ты достал информацию о Си Лахсене?

— Я наткнулся на Махмуди в городе Алжир. Си Лахсен служил под его началом. Когда Махмуди услышал, что мы собираемся в П., то рассказал мне всю эту историю. Ему сейчас несладко приходится.

— Махмуди — французский офицер.

— Но он служит как мусульманин, обладая особым статусом[160], и никто не упускает случая напомнить ему об этом. Я потянул за кое-какие ниточки, чтобы его перевели в Германию.

— Что ему делать в Германии?

— Будет ждать, пока мы не избавим Алжир от всех его феллага, мошенников, гражданских администраторов, и армию — от старых маразматиков вроде Картероля или ленивых ублюдков вроде капитана Муана.

— Это обширная программа, мой дорогой Буафёрас. Не скоро Махмуди вернётся из Германии.

Два офицера уселись в джип и с облегчением покинули П., отправляясь к полковому лагерю в горах.

Трясясь на выбоинах, с карабином зажатым между колен, Буафёрас пытался сосредоточиться на задаче: как захватить банду Си Лахсена, без какой-либо информации, кроме нескольких донесений от жандармов и стариковских россказней. Отряд численностью в сто тридцать человек при движении по голой, засушливой местности обязательно заметят; ему нужны запасы продовольствия, воды и боеприпасов. Люди не могут оставаться в горах до бесконечности. Он толкнул де Глатиньи локтем:

— Глатиньи, что бы ты сделал на месте Си Лахсена? Не забывай, что Си Лахсен служил в Индокитае.

— На месте Си Лахсена?

— Да. Стал бы ты на такой жаре играть под открытым небом в скаутов, когда мог бы просто оставаться в мештах вокруг П., пить прохладную воду, слушать радио и забавляться с девочками?

— Продолжай, — сказал де Глатиньи.

— Предположим Си Лахсен, который видел, как работают вьеты, создал в городе разведывательную сеть и хорошую военно-политическую организацию. Он знал бы всё: любое передвижение наших войск, время отправки конвоев. Пока полковник Картероль вынужден защищаться со всех сторон, он мог бы нанести удар где хочет и когда хочет. Группа или подразделение, устроившие засаду, выполняли бы свою задачу и сразу же рассеивались по горам. На следующее утро они возвращались бы, смешиваясь с крестьянами, идущими на рынок — у них были бы свои тайники с оружием. Всё, что для этого требуется — хорошо контролировать население. А мы тем временем носимся по голым горам, изматывая наших людей — так мы никогда ничего не найдём.

— Итак, по твоему мнению нам надо обосноваться в П.?

— Да, и удерживать все окрестные деревни, собирать сведения любой ценой и любыми способами, заставить Си Лахсена и его людей действительно уйти в горы и отрезать их от населения, которое снабжает их новостями и кормит. Только тогда мы сможем сражаться с ними на равных.

Полковник Распеги вернулся в лагерь вместе со своими людьми, измученными жарой и тяжёлым маршем по засушливым ущельям, по острым как бритва камням и пересохшим руслам рек.

Они не нашли ничего: ни следа банды Си Лахсена, ни даже одну из тех небольших стен, которые называют шуфами — сложенные вместе несколько валунов, служившие укрытиями для дозорных. Но в десяти километрах отсюда, на равнине у подножия горы, нескольких батраков с семьями, которые решили остаться на брошенной ферме колона, нашли с перерезанным горлом.

Прислонившись спиной к белой стене маленького марабута[161] и покуривая трубку, Распеги наблюдал, как тени проносятся по равнине чередой волн, которые вскоре набегали и разбивались о его скалу.

Ребёнком он ненавидел спускаться с гор. Город — с его хитрыми корыстными лавочниками, толпами в базарный день, громкими голосами, кафе и музыкой приводил его в замешательство.

Внизу замерцали огни П., и прожектора начали прочёсывать заграждения из колючей проволоки. Рация затрещала. Распеги устроил засаду на каждой тропе, на каждом подступе, который могли использовать феллага, и принял меры, чтобы ему тут же докладывали о всяком происшествии, дабы в любой миг оказаться на месте.

Рядом опустился Эсклавье, и Распеги протянул ему пачку сигарет и фляжку с кофе. Затем к ним присоединились де Глатиньи, Марендель и Буафёрас. И тоже, в свою очередь, уселись.

Слышно было, как часовой взводит автомат, а подальше кто-то поёт песню. Малейший шум доносился до них, лишаясь в чистом воздухе своей сути, приобретая торжественность молитвы, кристальную прозрачность.

— Славно здесь, — сказал Распеги, — чисто и никого, кроме нас.

— Но всё происходит внизу, — возразил Буафёрас своим скрипучим голосом.

— Объяснись, — устало ответил Распеги.

* * *

На следующий день парашютисты вернулись в П.

В час полуденного отдыха, когда весь город спал, они маршировали, как на параде, по шестеро в ряд, бесшумно ступая на своих каучуковых подошвах, с отсутствующим выражением глядя прямо перед собой и распевая ту протяжную печальную песню из Индокитая, которую так же пели американские морпехи в Тихом океане.

Мусульмане выползали из своих лачуг и молча наблюдали за этими солдатами, которые не походили ни на кого другого, которые, казалось, не замечали их, проходя мимо неторопливым, размеренным шагом. И они чувствовали как их охватывает страх, потому что, как и все люди, боялись необычного и неизвестного.

В мозабитской лавчонке сквозь щели в ставне Си Лахсен тоже наблюдал за этим странным шествием вдоль улицы.

Он повернулся к Ахмету:

— Я бы предпочел, чтобы они оставались в горах, но, как видишь, они вернулись. Собираются устроиться среди нас и ворошить муравейник, пока что-нибудь не покажется…

— Можно сделать их жизнь в П. невыносимой. Этим вечером два человека бросят гранаты в окна двух кафе на улице Мажино.

— Ты их не знаешь, Ахмет. Сразу видно, что не прошёл Индокитай вместе с «ящерицами». Если они поймают твоего метателя гранат, они не передадут его жандармам, а сцапают сами, и этот человек заговорит — ты ничего не будешь знать об этом, пока они не придут и не уволокут тебя — тебя, официального переводчика разведки, — прямиком к командующему сектором.

Ахмет пожал плечами. Кабил[162] Си Лахсен был ему малосимпатичен, как и его повадки бывалого унтер-офицера, медлительность и осторожность. Отряд, которым он командовал, всё больше и больше походил на обычную роту, и если дать ему волю — он раздавал бы нашивки, знаки различия и отличия, запретил бы изнасилования и грабежи, по сути всё, что придавало этой войне мощную привлекательность для примитивных существ под его началом.

В душе Си Лахсен глубоко уважал французскую армию, и ему не нравилось, когда его считали бандитом. Это был тощий, неказистый, но крепкий и жилистый, как виноградная лоза, человечек; Ахмет же выделялся ленивой красотой араба пустыни.

В тех местах Ахмет был политическим руководителем зоны, а Си Лахсен — военным. Командование мятежников ещё не решило у какой ветви власти, политической или военной, будет преимущество перед другой, так что два этих человека часто не находили общего языка.

Си Лахсен насвистывал сквозь зубы песню парашютистов. Он часто слышал её в Индокитае, когда батальоны отправлялись на очередную самоубийственную операцию, откуда мало кто возвращался.

Однажды, во время службы на краю Дельты, он собственными глазами видел, как вернулись парашютисты, про которых больше месяца сообщалось, будто они погибли или попали в плен. Люди прошли сотни миль через джунгли, окружённые вьетами. Свои карабины они приспособили под костыли — многие были босиком, лица у них распухли от укусов москитов, а кожу в подмышках и между бёдер разъел пот. Они жутко воняли и едва держались на ногах, но продолжали петь эту песню, потому что знали — если остановятся, больше не сделают ни шага.

В тот день аджюдан Си Лахсен гордился, что служит в той же армии, что и они.

Теперь он вспомнил, что тем батальоном командовал тот самый Распеги, который только что прошёл через П. без всяких знаков различия во главе своих людей.

— Ну, и что же нам теперь делать? — спросил Ахмет, на этот раз по-французски. — Мы что, просто будем ждать, пока нас возьмут?

— Лучше бы на время затаиться, — задумчиво ответил Си Лахсен. — Оставайтесь в горах, пока они в городе, возвращайтесь сюда, если они снова пойдут в горы, и не лезьте в стычки с ними…

— Нет. Местные всё ещё не определились, несмотря на те примеры, которые я им устроил. Они перейдут на более сильную сторону, то есть к тем, кто запугает их больше всего. Конкретно сейчас — это мы, но завтра, если станем сидеть сложа руки и ничего не делать, это будут уже парашютисты.

— Опять ты о гранатах.

— Думаю, что смогу устроить кое-что получше и заставлю твоих «ящериц» раз и навсегда потерять лицо.

На следующий день Ахмет стал официальным переводчиком парашютистов на время операции и был приставлен к капитану Буафёрасу. Ему выдали каскетку, форму и пистолет. Он сам превратился в «ящерицу».

Вскоре Ахмет заметил, что азиат, который всегда находился при капитане, ни на мгновение не сводит с него глаз. Дважды он видел, как тот демонстративно тянулся к своему карабину, явно желая, чтобы жест заметили. Это было неприкрытое предупреждение.

Цены начали расти, парашютисты заполонили кафе и магазины — с местными солдатами у них случилась одна или две драки.

Распеги, заняв здание школы, приказал полностью убрать колючую проволоку вокруг него. «Всё на что она годна — впиваться человеку в зад, когда он возвращается вечером впотьмах», — пояснил он.

В классной комнате, где до сих пор стояли парты и висела школьная доска, он собрал всех руководящих членов местного общества: каида Джемаля и его брата, мэра Весселье, представителя мозабитских торговцев, председателя ассоциации ветеранов и капитана Муана. Буафёрас, Глатиньи, Эсклавье и Мерль, чья рота резервистов окружила школу, смешались с ними. Ахмет находился на встрече как официальный переводчик, и брат каида Джемаля, знавший, какую роль Ахмет сыграл в мятеже, то и дело бросал на него восхищённые взгляды.

Распеги стоял на трибуне с куском мела в руке. Офицеры и влиятельные гражданские сидели за партами и невольно копировали школьников, опираясь на локти, шаркая ногами и почёсывая носы.

Мерль затаился за спиной Эсклавье и снова перечитывал письмо Мишлин.

Оливье, любимый мой,

С тех пор, как ты уехал в Алжир, я всё обдумала и теперь знаю, что люблю тебя как глупенькая стенографисточка и, точно в песне, «пока не настанет свету конец».

В юности мы играли в эту жестокую и коварную игру: ненавидели друг друга, любили, рвали друг друга в клочья, заставляли ревновать. Когда ты вернулся из Индокитая, я не могла не играть дальше, и, кроме того, ты знаешь, как я люблю шокировать людей. Я хорошо провела время, делая из моего малыша Оливье пугало для всех туренцев.

Я рада, что ты покинул наш город, хлопнув всеми дверями, рада, что ты в Алжире, зарабатываешь не больше 80 000 франков в месяц и рискуешь быть убитым, пока мой верный супруг, «малыш Безег», получает в десять раз больше за то, что бродит по барам и смотрит украдкой на маленьких мальчиков.

Но мне хочется кричать, когда я остаюсь одна в комнате. Я капитулирую, Оливье. Я попрошу развод и приеду к тебе. Жена или любовница, я буду жить с тобой, и на этот раз буду знать своё место, которое принадлежит каждой женщине — не рядом с любимым мужчиной, но чуть позади.

Я люблю тебя и всегда к твоим услугам.

МИШЛИН

Мерлю очень хотелось зачитать это письмо своим товарищам, но Пиньер носился где-то по горам, а что до остальных — на днях вечером он слышал, как Буафёрас сказал Эсклавье:

— Нет для женщин более чуждого мира, чем мир солдат, священников и коммунистов, под кем я понимаю сражающихся солдат, воинствующих коммунистов и священников, проповедующих Евангелие…

Эсклавье, который гонялся за девушками, как за дичью, но никогда не бывал в них влюблён, склонен был согласиться.

Они дразнили его и называли неоперившимся юнцом. Они отказывались понимать его, наверняка, потому, что никогда не знали радости просыпаться утром рядом с красивой молодой девушкой, которую ты любил всю ночь.

Распеги, писавший что-то на доске, сделал ему выговор, точно школьный учитель.

— Раз уж ты здесь, Мерль, то можешь быть и повнимательней.

Оливье быстро сунул письмо обратно в карман, как будто боялся, что его могут отобрать. Он увидел, как Ахмет улыбнулся ему, и улыбнулся в ответ.

— Всё сводится к следующему, — сказал Распеги. — Если мы не сможем получить хоть какие-то сведения, мы никогда не доберёмся до этой шайки — фермы и посевы всё так же будут сжигать дотла, террор всё так же будет делать жизнь невыносимой… Нам нужна нить — нить, которая приведёт нас к банде. Эту нить можно найти в городе. Дайте мне один лишь кончик, и я скоро прослежу путь до Си Лахсена. Вы что-нибудь знаете, мэр? А вы, каид Джемаль, или кто-нибудь ещё? Вы напуганы? Привыкать к страху так же плохо, как привыкать к болезни.

Капитан Муан довольно попыхивал окурком сигареты. Что ж, пускай парашютисты поводили плечами и зажигали в горах костры — ничего лучше тех, кто застрял здесь на месяцы, они сделать не смогли. И приползли обратно в П., повесив головы. Тот же корабль, что и Муана, доставит их обратно во Францию, и они навлекут на себя те же упрёки — всё прочее было всего лишь спектаклем.

Конечно, ниточка, которая могла бы привести их к этой банде, в городке была, но каждый раз, когда кто-то думал, что крепко ухватился за неё, она обрывалась. И на этом всё заканчивалось. А между тем делать было решительно нечего, кроме как пить анисовую водку и два или три раза в неделю вызывать из борделя шлюху.

Когда встреча закончилась и все вышли из классной комнаты, Мерль оказался рядом с Ахметом. Он пригласил переводчика выпить. Мусульманин был изящным образованным симпатичным человеком — он смотрел прямо в глаза и смеялся искренним смехом. Форма парашютиста сидела на нём безупречно.

— Самое сложное в этой войне, — сказал Ахмед, допивая пиво, — найти ту самую путеводную нить. Однако я слышал кое-какие разговоры… Но ведь всегда о чём-то да болтают, мы, арабы, неисправимые сплетники!

Мерль, который замечтался о Мишлин, навострил ухо.

— Да, господин лейтенант, говорят, что в отряде Си Лахсена есть определённые разногласия. Это только слухи. Си Лахсен — из кабилов, а его люди — нет, он жесток с ними… он авторитарен… и его ненависть к французам свела его с ума. Говорят, он сам режет глотки своим пленникам… и не только глотки. По слухам десяток человек из его банды, захватив своё оружие, укрылись в мештах, желая сдаться.

— Одурачим его, Ахмет?

— Я не знаю, насколько правдивы эти сведения. Война разрывает меня надвое, и мне не трудно признаться в этом. Я никогда не смогу стрелять в своих единоверцев, несмотря на все их зверства, но я бы очень хотел привлечь их на нашу сторону — если бы удалось пообещать, что их оставят в живых и не будут преследовать.

— Полковник Распеги пообещает и сдержит слово.

Ахмет пожал плечами и рассмеялся.

— Вы очень славный, но очень неосторожный человек. Что если я пытался заманить вас в ловушку? На мой взгляд, эти сведения не слишком достоверны.

— Откуда вы всё узнали?

— У торговца-мозабита.

— Можно мне повидать его?

— Ну если вам правда хочется… Этот человек показался мне настолько сомнительным, что я даже не сказал об этом капитану Буафёрасу.

— А могу я увидеть его сегодня вечером?

— Можно навестить его вместе, но всё-таки лучше поберечься — возьмите с собой охрану, чтобы вас подождали снаружи.

— Это далеко?

— Прямо в городе, всего в нескольких шагах отсюда. Не забывайте, что ночь на стороне мятежников, а Си Лахсен оказал мне большую честь, назначив цену за мою голову. Я уже дважды спасся от покушений на себя.

— Отлично. Заберите меня из столовой.

— Я бы хотел, чтобы вы не говорили об этом капитану Буафёрасу. Я с ним работаю, и это может его рассердить. Кроме того, всё это так тривиально! И только для того, чтобы потешить ваше любопытство. Вы найдёте меня возле школы.

* * *

Ахмет несколько раз постучал в дверь, и мозабит отворил им, часто моргая. С виду он был жестоко напуган:

— Я ничего не сделал, господа, я большой друг Франции.

— Но платит при этом ФНО, — сказал Ахмет, пожимая плечами, — поставьте себя на его место… Мы не собираемся причинять вам вред, просто хотим, чтобы вы повторили лейтенанту то, что уже рассказали мне.

Ахмет оттёр его в сторону, и они вошли внутрь.

Бюселье и Бистенав встали на страже снаружи лавки. В городке царила тишина, в тёмном-претёмном небе ярко сияли звёзды. С другой стороны двери донёсся шёпот.

— Мне это совершенно не нравится, Бюселье, — вдруг резко произнёс Бистенав.

— Струхнул?

— Нет, но мне не нравится эта война, не нравится это внезапное возвращение в П., не нравится Мерль, который нюхается вокруг, словно пудель в поисках кости, и Ахмет с его красивым, вероломным лицом тоже не нравится.

— По-твоему, здесь предательство, в пятидесяти метрах от штаб-квартиры? Да ты, должно быть, с ума спятил!

Десять минут спустя вслед за Ахметом вышел Мерль:

— Похоже, дело серьёзное, — сказал он, — и срочное.

— Я не доверяю этому мозабиту, господин лейтенант. Он с этого не получит ничего, кроме больших неприятностей. Подумайте хорошенько.

— Но ведь он совершенно уверен, что сегодня ночью к нам готовятся перейти одиннадцать человек с автоматом. Они будут защищаться, если увидят, что появились значительные силы, они нам не доверяют, но сдадутся одному офицеру с парой человек, не больше. Мозабит подтверждает то, что вы рассказали мне о расколе в банде Си Лахсена. И зачем ему заманивать меня в ловушку? Если он солгал, то дорого за это заплатит — его лавка будет сожжена дотла…

— Это верно. Но я всё-таки опасаюсь. Кроме того, у этой группы мятежников наверняка есть наблюдатели, и если они услышат шум грузовиков, у них будет время сбежать. Такого рода обещания часто давали, а потом не выполняли. В сводке «тридцать погибших» звучит лучше, чем «тридцать сдавшихся». Эту попытку нужно предпринимать в одиночку или не предпринимать вообще. Я — за то, чтобы отказаться от этой идеи. Однако же, пойду и поставлю в известность капитана Буафёраса.

Мерль жестом велел Бистенаву и сержанту Бюселье подойти ближе.

— Вот что, ребята. В пяти километрах отсюда есть кучка домишек. Мы уже проходили через те мешты раньше — прямо сейчас там прячутся одиннадцать феллага из отряда Си Лахсена. Они хотят сдаться, но только одному офицеру в сопровождении пары человек. Уже завтра их там не будет, они боятся, что их уничтожат, и выставили наблюдателей. Если мы подъедем на грузовиках, они удерут. Мой друг Ахмет не очень высокого мнения об этих сведениях и считает, что мы ничего там не найдём.

— Десять против одного, — сказал Ахмет, — что рисковать ради этого не стоит.

— Вы только представьте, как мы трое возвращаемся с нашими одиннадцатью мятежниками — резервисты, обучающие профессиональных парашютистов, как вести войну!

— Это, — сказал Бюселье, — было бы очень здорово.

Волнуясь, Мерль схватил Бистенава за плечи и встряхнул:

— И без единого выстрела, кюре. Мы прыгаем в джип, и если там ничего не будет, вернёмся через час. Ахмет, подождите немного, пока мы уйдём, а потом поставьте в известность капитана Буафёраса.

— Разве вы не собираетесь доложить капитану Эсклавье? — спросил Бистенав, у которого пересохло во рту от дурных предчувствий.

Он не решался открыто протестовать. Бюселье только твердил, что он трус. Мерль приплясывал от нетерпения:

— Эсклавье вместе с Распеги ужинает у полковника Картероля. Когда они выйдут на крыльцо, мы вручим им оружие вместе с нашими одиннадцатью мятежниками, и у Картероля случится удар.

— Поступайте, как хотите, — сказал Ахмет. — Я доложу капитану Буафёрасу через пару часов. Если будете осторожны, ничего опасного не случится, но я почти уверен, что в мештах вы не найдёте ни души.

Ахмет неторопливо зашагал прочь, но по дороге домой, под жёлтым светом уличного фонаря, столкнулся с капитаном Буафёрасом и его китайцем. Капитан дружески помахал ему рукой, а Мин положил руку на револьвер и оставил там.

Китаец произнёс несколько слов на резком наречии, но капитан пожал плечами.

Джип умчался. Иншаллах[163]! Кости брошены, и одному Всевышнему известно какой стороной они выпадут.

На выезде из города лейтенанту Мерлю пришлось вести переговоры с часовым, который не хотел его пропускать, и Бистенав несколько мгновений надеялся, что их безумная экспедиция закончится на этом сторожевом посту перед заграждениями из колючей проволоки.

Мерль объяснил, что у него есть приказ от полковника Распеги связаться с патрулём, который должен прибыть с пленными и что дело чрезвычайно срочное.

На сцене появился сержант.

— Взяли парочку пленных, да?

— Да, одиннадцать.

— Надо признать, господин лейтенант, у вас всё идёт куда лучше, чем у нас.

Он помог часовому убрать заграждение.

Взошла луна, и джип, светя одними подфарниками, начал медленно подниматься по тропе.

— Я собираюсь жениться, — сказал Мерль, ведя машину. — Да-да, на невероятной девушке. Есть сигарета, Бистенав? Зажги её. Спасибо.

— Мы совсем потеряли разум, господин лейтенант.

— Конечно, это ведь так забавно. Послушай, а что насчёт сигареты?

— Надо было нам доложить капитану Эсклавье, — задумчиво сказал Бюселье.

— Послушай, старина, Эсклавье проделывал такое десятки раз, и можешь быть уверен — он никогда никому не докладывал. Ты вправду становишься каким-то служакой. Всё очень просто: есть кучка людей, которые хотят сдаться, а мы собираемся их забрать.

— Ночь на их стороне, господин лейтенант.

— Ночь на стороне того, кто в ней находится, а я в жизни не видел такой ночи, как сегодня. Лунный свет как будто заморозил всё вокруг, точно снег…

— Мешты, господин лейтенант…

Мерль заглушил двигатель.

— Бистенав, ты пойдёшь со мной. Бюселье, ты стой у джипа. Я не думаю, что это ловушка, но если что-нибудь случится, возвращайся и доложи капитану Эсклавье. Если я позову тебя, но только если позову, присоединяйся к нам. Однако всё будет хорошо, я знаю — у меня в кармане есть талисман на удачу. Идём, Бистенав. Мозабит сказал: первая мешта слева и постучать три раза. Странно, что не слышно лая собак.

Час назад собакам перерезали глотки, а трупы бросили в канаву.

Бюселье смотрел, как лейтенант в сопровождении семинариста карабкается на небольшой гребень. Он услышал, как тот постучал в дверь мешты рукояткой револьвера — дверь открылась.

Вдруг темноту разорвала автоматная очередь, близко, всего в нескольких метрах. Бюселье ощутил толчок в плечо и внезапную острую боль. Джип катился вниз по склону, должно быть, он отпустил тормоз — уже не помнил. Он завёл двигатель. Над головой прошли очереди — две, три. Он включил фары. Горячая кровь капала на ладонь, и Бюселье чувствовал, как немеет левая рука. Переключая передачу, он развернул машину.

Всё, что он знал — нужно как можно скорее добраться до лагеря Первой Роты, предупредить капитана Эсклавье и поднять всех на ноги. Если действовать достаточно быстро, лейтенанта и Бистенава ещё можно будет спасти.

Когда он проезжал мимо поста охраны, по нему чуть было не открыли огонь.

— Что случилось? — спросил сержант.

— Быстрее, тут беда… Быстрее, ради Бога… Уберите заграждение. Капитан Эсклавье…

В эту минуту Бюселье потерял сознание. В чувство его привёл стакан воды, выплеснутый в лицо. Он был в лазарете, лежал на носилках. Над ним стоял капитан Эсклавье вместе с Диа, военврачом-негром. Букелье заметил, что руку ему перевязали.

— Быстрее, быстрее…

Он услышал снаружи шум двигателей фургонов джи-эм-си и беготню.

— Рассказывай, — сказал Эсклавье.

Он рассказал.

— Дурни! — с болью воскликнул капитан.

Эсклавье открыл окно и оглушительно заревел:

— Первая рота! Готовьтесь выступать!

— Я хочу с вами, — сказал Бюселье.

— Он может идти, — подтвердил Диа. — Всего лишь мякоть задело. И я тоже иду, потому что мне очень нравился Мерль.

Бюселье внезапно осознал, что все говорят о лейтенанте Мерле так, будто тот уже мёртв. Он хотел закричать, что это неправда, что это не может быть правдой, потому что никто не имел права убивать лейтенанта Мерля.

На гребне холма перед мештами они нашли два распростёртых тела — с перерезанными глотками, вспоротыми животами и засунутыми в рот половыми органами. Фары грузовиков осветили это ужасное зрелище.

Су-лейтенант Азманян отметил, что тела были повёрнуты в сторону Мекки, словно животные, принесённые в жертву. Он слышал, что когда-то турки делали то же самое в Армении. Су-лейтенант отвернулся и его вытошнило.

Резервисты медленно вышли вперёд с оружием в руках и образовали безмолвный круг. Они стояли не шевелясь, прикованные к этому зрелищу.

Бюселье дрожал с головы до ног — он перестал замечать боль в плече.

— Дай мне автомат, — сказал он Мужену, — я иду в мешты.

Послышался ропот солдат:

— Мы все идём.

Капитан Эсклавье появился в центре круга, и никогда прежде его не видели таким высоким и грозным. Не говоря ни слова, он расстегнул пояс и снял снаряжение и револьвер, оставив только кинжал в руке.

— Только мужчин, — сказал он сухо. — Не трогайте женщин и детей, только мужчин, и только кинжалами — чтобы те, у кого хватит мужества, могли хотя бы защититься.

— Феллага, сделавшие эту работу, ушли, — мягко заметил Диа. — Те ребятки ничего не стоят.

Следуя примеру Эсклавье, солдаты снимали снаряжение, бросали винтовки, автоматы и гранаты, оставляя только кинжалы.

Их ярость, жажда крови и мести были настолько сильны, что они казались почти спокойными и равнодушными.

Они медленно двинулись к безмолвным мештам — и не ощущали ничего, кроме лёгкой усталости, своего рода странной жажды, что гнала их вперёд.

Эсклавье снёс дверь ударом плеча. Никто из арабов не сопротивлялся.

* * *

Уже поднималось солнце, когда появился Распеги, задумчиво посасывая трубку — ему доложил обо всём Диа. Двадцать семь мёртвых мусульман лежали в ряд — их глотки были перерезаны, а головы повёрнуты на Запад, в сторону Рима. Вокруг тел уже жужжали и пили кровь мухи.

— Ну и наворотил ты дел! — сказал Распеги.

Эсклавье сидел по оливой, прислонившись спиной к стволу. Он был очень бледен, черты лица заострились, а под глазами залегли тёмные круги, будто после недавней изнурительной болезни — он слегка дрожал, замёрзнув.

Распеги осторожно приблизился, словно боялся напугать его:

— Филипп… Филипп…

— Да, господин полковник.

— То, что ты сделал, не очень-то красиво.

— Не сделай я этого, они бы вырезали всех, включая женщин и детей… И я бы не смог их удержать.

— Я бы предпочёл, чтобы ты использовал гранаты и автоматы и всё уничтожил. Ножи превращают войну в убийство. И вот мы творим то же самое, что и они, так же пачкая руки. Но, может быть, так было надо, и нам стоило с чего-то начать, раз уж пришлось спуститься с высот на равнину и уродование Мерля и Безштанов оскорбило нашу мужскую гордость. Это первобытный человек, а не солдат, дал отпор, устроив эту резню. Собери людей, Филипп, мне нужно с ними поговорить.

Распеги взобрался на большой камень над телами. Первая рота стояла перед ним — сто пятьдесят человек, раздавленных отвращением, страхом и ненавистью к войне, на грани бунта, готовые на всё, чтобы забыть только что содеянное, и в то же время, связанные вместе кровью и ужасом, чувствуя себя как никогда близкими друг другу.

Распеги негромко заговорил, уставившись на свои ботинки.

— Господа…

Обращаясь к ним таким образом, он немного возвращал им утраченное достоинство.

— Господа, вы действовали в порыве гнева, но сегодня утром я бы должен был хладнокровно и обдуманно отдать приказ расстрелять каждого взрослого мужчину в этом дуаре[164], и вы отвечали бы за их казнь. В этом отношении инцидент исчерпан.

Он наклонил голову вперёд, как сокол, готовый взлететь, и медленно оглядел ряды перед собой.

— Поскольку вы любили лейтенанта Мерля и малыша Бистенава, именно вам я поручаю отомстить за них, потому что это, — он указал на тела, — не возмездие, это всего лишь расправа. Я дарю вам банду Си Лахсена. Он ваш со всеми своими винтовками и автоматами; но в следующий раз вам понадобится что-нибудь посущественнее кинжалов. Это всё.

Солдаты ощутили как с них словно бы сняли тяжёлую ношу. Они испытывали к полковнику новое чувство, в котором восхищение смешалось с благодарностью и смущением.

— Что делать с телами? — спросил аджюдан Мурлье.

— Оставьте их там до вечера, — ответил Распеги. — Они ещё могут пригодиться.

Так родилась жестокая легенда о «ящерицах в каскетках», о воинах с кинжалами, ещё более грозных, чем ударные части ФНО. За стенами дуаров их стали считать демонами, неуязвимыми для пуль, сыновьями Малика и Азраила — ангелов смерти.

* * *

— Быстрее, капитан, — сказал Мин Буафёрасу.

— Что ты выяснил?

— Ахмет побывал на почте и снял всё свои сбережения. Вчера вечером у него был долгий разговор с лейтенантом Мерлем.

Ахмет жил один в домишке на окраине города: две голых комнаты. В одной стояла походная кровать с армейскими простынями и шерстяными одеялами, в другой — стол, а рядом с раковиной — спиртовка.

Машаллах[165]! Кости выпали неудачно.

Переводчик начал запихивать в рюкзак консервы и пачки сигарет. Несмотря на все принятые меры предосторожности — до него быстро доберутся. Он сменил форму парашютиста на холщовые брюки, свободную рубашку и полосатую джеллабу.

Он наклонился, поднял плитку в полу и вытащил документы и деньги — двести тысяч франков большими синими банкнотами.

Когда он снова поднял голову, перед ним стоял Мин — его револьвер был направлен прямо на Ахмета. Концом ствола азиат сделал знак встать и поднять руки. Вошёл Буафёрас — он взял деньги, документы и бумаги, а затем уселся на стул верхом.

— А теперь послушай, — сказал он Ахмету, — или ты расскажешь мне всё, что случилось, или с тобой разберётся Мин.

— Я не понимаю. Я сделал всё, что мог, чтобы помешать лейтенанту Мерлю пойти туда посреди ночи. Я пытался уведомить вас.

— Эти деньги с твоего сберегательного счета в почтовом отделении… рюкзак… Мы теряем время, Ахмет. Ещё и документы!

Буафёрас восхищённо присвистнул — он только что просмотрел отпечатанный на машинке документ на французском и арабском языках, со всевозможными красными и синими печатями, который был выдан в Каире и подтверждал, что Ахмед был политическим руководителем зоны.

— Я тебя недооценил.

Ахмет ринулся вперёд, чтобы схватить револьвер Мина, но на голову ему обрушился стул.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что сидит на кровати, а его запястья привязаны телефонным проводом к металлическим прутьям спинки.

— Пошёл ты, — невозмутимо сказал он Буафёрасу, — ты и твой китаец. Я ничего не скажу.

— У тебя свои причины, у меня — свои, я мог бы оказаться на твоём месте, ты мог бы очутиться на моём. Это судьба.

«Игральные кости», — подумал Ахмет.

— Я не сентиментален, но в Индокитае спас жизнь юному Мерлю и был очень привязан к нему. Но забыть его я могу. Просто, перерезав ему глотку, как собаке, ты оскорбил всех нас. Такое не прощают. Теперь нам всем нужен Си Лахсен и его банда. Это стало личным делом.

— Если вам нужен Си Лахсен, ступайте и поищите его в горах. Еще раз, капитан Буафёрас, пошёл ты. Я ничего не скажу. Но однажды мы вышвырнем вас отсюда и отправим туда, откуда вы пришли. И вместе с вами мы выгоним всех ваших жён и дочерей.

— Думаешь мне не насрать? — совершенно спокойно ответил Буафёрас. — Я хочу знать, как работает ваша городская организация, мне нужны имена, расположение укрытий и твои контакты с Си Лахсеном.

— Нет.

— Более того, я очень спешу. Когда Мин тебе надоест — дай мне знать.

Мин вышел, затем вернулся, покачивая носком, полным мелкого песка. Этим носком он начал колотить Ахмета по голове, не слишком сильно и, как его учили вьеты, всегда в одно и то же место — но в те дни удары наносил Вьетминь, а Мин их принимал!

Ахмет терпел четыре часа — на три часа меньше, чем сам Мин. В тот же вечер у Буафёраса был полный список членов политической организации П. Они были немедленно арестованы. Что касается Си Лахсена, тот давным-давно ушёл в горы.

Когда полковник Картероль зашёл к Распеги, он просто кипел от ярости.

— Что происходит? — спросил он. — Мне ни о чём не докладывают. Похоже, что один из ваших подчинённых был убит, а в отместку вы зачистили двадцать семь феллага. Вы арестовали переводчика Ахмета, каида и его брата… а во всех лавках — обыски. Что всё это значит?

— Держу пари, полковник, что отряд Си Лахсена прекратит своё существование через неделю. Мы оба сможем вернуться в город Алжир.

— Почему оба?

— Потому что ни у кого больше не будет причин удерживать вас здесь на месте командующего. Весь город, вся администрация прогнили насквозь, а в подвале ратуши мы нашли три ящика боеприпасов — как раз для мятежников. И ещё кое-что, что вы, наверное, хотели бы услышать… Си Лахсен жил здесь, в П., всё это время; Ахмет, ваша правая рука, был политическим предводителем восстания, а мэр — этот достойный месье Весселье, он платил феллага за свою спокойную жизнь Но мы — другие. Нам пришлось грестись через эти помои, а маленькому лейтенанту Мерлю отрезали яйца. Это я привёл Мерля сюда, он принадлежал мне, был частью меня. Вы убили его своей тупостью и бездарностью. Завтра мы хороним его, но я запрещаю вам приходить на похороны. Если вы это сделаете, я прямо у всех на глазах вас изобью.

* * *

— Ну что? — спросил Диа у Эсклавье.

Капитан обхватил голову руками — он был небрит, и вместе с военврачом только что прикончил полбутылки коньяка.

— Ну, ничего.

— А ты разве не знаешь? Я получил письмо от Лескюра. Угадай, чем он занимается. Днём слушает лекции по этнологии в Сорбонне, а по ночам играет на пианино в ночном клубе. Говорит, что очень счастлив.

— А что насчёт вчерашнего, Диа?

— Я думаю, ты снизил ущерб.

— Диа!

— Ты стыдишься того, что позволил чёрной пантере вырваться на свободу. Она мирно спала глубоко внутри тебя, а те, другие, разбудили её, потом она вернулась и снова улеглась, а её морда и когти были в крови. У меня тоже есть своя пантера, и она очень громко зарычала, когда я увидел тело Мерля, но не сбежала. Ты знаешь Маренделя, он никогда не бывает таким, как все — он никогда не поверит, что глубоко внутри каждого из нас спит пантера. Он сказал мне: «Объективно говоря, репрессии не такое уж и гиблое дело. Страх переменил сторону, языки развязались, а наши солдаты теперь хотят сражаться. За один день мы получили больше, чем за шесть месяцев боёв, и к тому же всего из-за двадцати семи убитых, вместо нескольких сотен».

— Я не понимаю слова «объективно».

Эсклавье вытащил из кармана экземпляр «Слепящей тьмы».

— Смотри, что Буафёрас дал мне почитать.

Он открыл книгу на загнутой странице: цитата из немецкого епископа Дитриха фон Нихайма, жившего в четырнадцатом веке.

«Когда Церкви угрожают враги её, она освобождается от велений морали. Великая цель будущего единения освящает любые средства, которые применяет она в борьбе с врагами своими, вплоть до коварства, предательства, подкупа, насилия и убийства. И отдельного человека приносит она в жертву всеобщему благу людскому».[166]

— Буафёрас только что приказал застрелить Ахмета, поужинав и напившись с ним вместе. Он даже пообещал позаботиться о его жене.

— Что ж, — сказал Диа, — мы собираемся продолжать напиваться, и я очень рад, что убивать тебя заставила твоя чёрная пантера, а не бредни этого старого епископа. Я пью за твою чёрную пантеру, Эсклавье, и за свою тоже.

— Что делает Глатиньи? — внезапно спросил Эсклавье.

— Он в церкви, читает свои молитвы.

Глава третья

Прыжок с Левкадийской скалы

Через неделю после ареста Ахмета Си Лахсена и его банду согнали с равнины и вынудили укрыться в горах. Мятежникам пришлось покинуть тайники и укрытия — те больше уже не были безопасны. Сведений стало мало, а провизия из П., где была обезглавлена вся политическая и административная организация восстания, больше не поступала.

К пещере, в которой обосновался Си Лахсен, один за другим подходили старосты дуаров, чтобы увидеть его. Все они хотели сказать только одно:

— Си Лахсен, мы знаем о твоём мужестве и силе, но уведи своих моджахедов подальше от нашего дуара, потому что рано или поздно французы обязательно прознают об этом, и тогда они сожгут наши мешты, перережут нам глотки и расстреляют твоих людей.

Си Лахсен изо всех сил пытался сдержать их панику. Он приказал устроить несколько показательных казней, но даже около сотни мужчин и женщин, которых он приказал застрелить или зарезать, не смогли стереть память о мештах Рахлема. Он действовал без ненависти, ибо на кону была его жизнь и жизнь его отряда. Только один-единственный раз он ощутил сожаление, когда понял, что эта бойня оказалась совершенно бесполезной.

Сидя возле своей пещеры с накинутым на плечи одеялом, для защиты от утренней росы, он позволил себе погрузиться в воспоминания.

В Индокитае его лучшим другом был сержант Пирá, живой тощий паренёк, который брался за любое дело и читал всё подряд. Он обычно подмигивал, сворачивая себе сигарету, а табак хранил в какой-то круглой металлической жестянке.

Каждый раз, когда они натыкались друг на друга во время операции, Пира подмигивал и спрашивал:

— Ну что, Лахсен, как судьбишка?

Если бы Пира не погиб во время операции «Атланта»[167], он, возможно, сейчас сражался бы против него, переодевшись «ящерицей». Си Лахсен представил, как держит его на прицеле своей винтовки, пока тот, стоя на скале, точно горный козёл, достаёт табачную жестянку и нетерпеливо сворачивает сигарету.

Он бы выстрелил, но в сторону, чтобы напугать его: Пира был его другом. Он внезапно понял, что все его друзья были в той армии, против которой он сейчас сражался, а его собственный народ, напротив, был чужд ему — некоторые же, такие как Ахмет, и вовсе вызывали отвращение. Ахмет умер так же, как жил — не как солдат, а как стукач. Попав в плен, он выдал всё, что знал.

Пришёл часовой и доложил, что из П. только что прибыл связной, некий Ибрагим.

Ибрагиму могло быть лет пятьдесят, а может и шестьдесят: окладистую бороду тронула седина; одевался он в европейское платье, через жилет тянулась цепочка от часов, но на голове был полотняный тюрбан сомнительной чистоты, а ноги — босы. Это был рассудительный, жестокий и невозмутимый человек. Долгое время он командовал небольшой группой убийц, которые по ночам контролировали П. и окрестные дуары: просто чудо, что его ещё не поймали, когда все его люди уже пали от пуль французов.

Ибрагим приблизился, присел на корточки рядом с Си Лахсеном и предложил ему сигарету.

— В чём дело? — спросил главарь мятежников. — Я сказал тебе оставаться в П. и заново набрать свою группу.

— Си Лахсен, ни одной «ящерицы» не осталось в городе. Все они исчезли этой ночью. Они охотятся за тобой в горах и знают, где ты.

— Кто меня выдал?

— Вчера вечером они поймали трёх твоих моджахедов, когда те уходили из мешты, чтобы присоединиться к тебе. Один из них предпочёл умереть, но двое других заговорили.

— Дозорные не заметили на дороге ни одного грузовика.

— «Ящерицы» воюют как мы — они шли пешком всю ночь и сейчас меньше чем в двух километрах от твоей пещеры. Они идут вперёд и заглядывают под каждый камень и за каждый куст, чтобы убедиться, что там нет укрытия.

— Как думаешь, я ещё могу пробраться через Уэд-Шахир?

— Этим путём шёл я. И они уже там. Я чуть не столкнулся с их патрулём, который устроил засаду и двигался на рассвете вверх по сухому руслу. Я спрятался под ветками и подождал пока они пройдут, а потом снял обувь и поднялся сюда, очень стараясь не сдвинуть ни камешка.

Си Лахсен поднялся и, вместе с Ибрагимом, по-прежнему босым, осмотрел свои позиции. Он не смог бы выбрать ничего лучше. Вместе со своим отрядом он разбил лагерь на чём-то вроде пика, который возвышался над небольшой галечной равниной, ровной, как гласис[168] — открытый участок земли, ограниченный горами, где придётся наступать его противникам.

Позади возвышался отвесный утёс, слева была расселина, по которой взобрался Ибрагим и которую легко было защитить парой ящиков гранат. Уязвимым оставался только правый фланг: он образовывал довольно пологий склон, что щетинился естественными препятствиями и вёл к Уэду. Но путь это был узок — с его пулемётом, тремя автоматическими винтовками и миномётом ничего не стоит сорвать атаку врага, который не сможет развернуться и вынужден будет идти в лоб.

— Мы подождём их здесь, — решил Си Лахсен. — Если они хотят сражение, они его получат.

Взошло солнце. Оно светило Ибрагиму прямо в глаза, заставляя его щуриться, и это придавало ему довольно хитрое выражение старого крестьянина из Берри. Он погладил бороду:

— Аллах-и-шуф[169]. Дай мне винтовку.

В распоряжении Си Лахсена находилось около сотни человек, остальная часть отряда не смогла присоединиться к нему. Он заставил каждого из них — и это было трудной задачей — окопаться на подготовленной позиции и соорудить из камней небольшой бруствер для защиты. Он дал приказ стрелять только наверняка, и экономить боеприпасы, поскольку им придётся продержаться до темноты, прежде чем удастся отойти к высотам. Он сам разместил автоматическое оружие, поставил каждому чёткую задачу, установил миномёт, а затем удалился к себе в пещеру. У входа он заметил необычное пятнышко солнечного света, которое то появлялось, то исчезало.

Си Лахсен порылся в своём вещмешке, ища плитку шоколада. Вытащил маленький кожаный футляр с Воинской медалью. И несколько минут рассматривал его. Ленточка была того же тёплого оттенка, что и пятно солнечного света.

Да, он безусловно заслужил свою медаль в Индокитае! Его опорный пункт занимал выгодную позицию над Красной рекой. Стены были из брёвен, а сторожевая башня, высоко поднятая на сваях, походила на одну из тех присад для хищных птиц[170], которые ставят посреди виноградников, когда виноград созревает.

Командовал опорным пунктом очкастый лейтенант с длинной шеей и выступающим кадыком — каждое утро он тоскливо спрашивал:

— Но почему, чёрт возьми, вьеты не атакуют? Они могут выгнать нас, когда захотят.

По сути, опорный пункт был полностью отрезан — он полагался на одну лишь только выброску грузов с неба, но часть контейнеров чаще всего падала в реку.

Лейтенант Барбье и старший сержант Лахсен командовали сотней туземных ополченцев и дюжиной европейцев. Ополченцы, подстрекаемые пропагандой Вьетминя, только и ждали удобного момента, чтобы предать. Истощённые лихорадкой, ослабленные влажным климатом, французы казались неспособными отразить новую атаку. Лейтенант Барбье уже слегка повредился умом — ему без конца мерещилось, что кто-то хочет его убить; при малейшем шорохе он выхватывал револьвер и палил из него. Ещё он убил всех живших в доме агам[171], которые приносят удачу, и размазал их по стенам своей комнаты, используя ботинок, как молоток — дурной знак.

Однажды ночью Вьетминь высадился на берег реки ниже опорного пункта. Другая группа заняла деревню. В четыре часа утра они атаковали с обеих сторон, а ополченцы взбунтовались.

Лейтенанта Барбье убили в собственной постели. Обычно он просыпался при малейшем звуке, но на этот раз не слышал приближения своего убийцы. Лахсен и уцелевшие белые укрылись в центральном блокгаузе — они продержались шесть часов против целого батальона Вьетминя.

Когда у них не осталось гранат, на помощь пришли динасо[172], идущие вверх по реке на своих бронированных баржах. Лахсен получил пулю в лёгкое, и всё ещё помнил розоватую пену, которая засохла у него на губах, как зубная паста; у этой пены был тошнотворный солёный вкус — вкус его собственной крови.

Его эвакуировали в Ханой на вертолёте. Там его сразу же прооперировали, а три дня спустя к постели с белоснежными простынями пришёл генерал, чтобы вручить ему Воинскую медаль и объявить, что его повысили до аджюдана. На столе стояли цветы, и всякий раз, когда становилось слишком жарко, медсёстры вытирали ему лицо. Пира пришёл навестить его с бутылкой коньяка, спрятанной под курткой. Правила госпиталя, как и Коран, запрещали любое спиртное.

Лахсен был счастлив — о нём должным образом заботились, он был на равных с французами: те же права, те же друзья. Он смеялся над теми же шутками, что и его боевые товарищи. В первом же увольнении такие же аджюданы, как он, только звали их Лё Гуан, Порталь и Дюваль, напоили его в бистро до беспамятства, а затем потащили в бордель.

Теперь, окажись он ранен, ему не положен ни вертолёт, ни госпиталь, а попади он в плен — получил бы пулю в голову от Лё Гуана, Порталя или Дюваля, если бы кто-то из них оказался поблизости.

Для них он был попросту отступником, хуже вьета. Если бы администратор П. не напомнил ему так жестоко, что он всего лишь чурбан, если бы не обокрал его, он остался бы на стороне французов… остался бы?

Нет, он всё равно перешёл бы на другую сторону, чтобы отомстить за целый ряд других несправедливостей — напомнить французам, что алжирец тоже имеет право на уважительное отношение.

Две очереди из автомата, три взрыва гранат. Си Лахсен сунул Воинскую медаль в карман и выбежал из пещеры. Взвод французов, что приближался к расщелине, был яростно атакован.

Командир отделения, Махмуд, жестом пригласил Си Лахсена выйти вперёд и показал ему тела двух парашютистов — жалкие кучки камуфляжной ткани в сотне метров отсюда, — и немного подальше, раненого радиста с рацией на спине — тот подавал сигналы товарищам, что укрылись за несколькими валунами.

— Просто наблюдай, Си Лахсен, — сказал Махмуд, — как на охоте за дичью…

Парашютист бросился вперёд и попытался оттащить радиста, пока товарищи открыли огонь из всего, что было, чтобы прикрыть его. Командир отделения спокойно прицелился. С пулей в голове «ящерица» упал на своего товарища.

— Может хотите следующего? — спросил Махмуд.

Си Лахсен взял винтовку и прикончил радиста. Затем вернулся обратно к пещере. Только что поступила информация, что парашютисты начали продвижение вперёд на правом фланге и теперь удерживали гребень, выходящий на открытую местность.

Ибрагим присоединился к нему в пещере. Усевшись на землю и скрестив ноги, он закурил сигарету, затем достал из жилетного кармана часы — это были большие серебряные часы-луковица, их подарил ему его хозяин — колон из окрестностей П. Ибрагим был очень привязан к нему, но судьба распорядилась так, что этот руми[173], когда подожгли его фермерский дом, находился там со своей женой и детьми. Ибрагим осторожно положил часы обратно в карман.

— Десять часов утра, Си Лахсен, а стемнеет только в десять часов вечера — ждать придётся долго. У них будет всё время мира, чтобы послать за своей авиацией и, может быть, за артиллерией.

— Мы могли бы пойти к высотам, а потом рассеяться, но только на рассвете, а ты пришёл слишком поздно.

Си Лахсен послал за пятью командирами отделений и рассказал им свой план:

— Мы продержимся до темноты, затем попытаемся прорваться в самом слабом месте позиции противника и двинемся к сухому руслу.

Технические слова и выражения Си Лахсен неизменно произносил на французском, и ему доставляло определённое удовольствие демонстрировать перед подчинёнными свои военные познания.

— Мы отрезаны от гор… Любой, кто попытается сдаться, будет расстрелян на месте — раненых придётся бросить. Нас могут атаковать с воздуха, так что окапывайтесь лучше и делайте это быстро…

Командиры отделений завели один из тех бесконечных разговоров, во время которых никогда не решается ни одна проблема, но появляется повод убить время, а заодно обменяться сигаретами, прекрасными мыслями и, порой, оскорблениями.

Три миномётных мины упали перед пещерой, положив конец шикае[174]. Закричал раненый. Командиры отделений бросились обратно к своим людям, которые палили как безумные по утёсам — пули визжали и рикошетили от голых камней. Ничего не было видно, но моджахеды были уверены, что одна рота добралась до разлома и копает окопы. Они прислушались и, действительно, стало слышно, как скрежетали камни.

Другая рота бегом пересекала открытую местность под беспорядочным, а значит почти бесполезным автоматным огнём мятежников. Си Лахсен приказал открыть огонь из миномёта, но мины упали слишком далеко.

С вершины пика длинные шеренги солдат выглядели колоннами неуклюжих упрямых муравьёв, которые спотыкались о препятствия, либо исчезали за ними и появлялись снова. Из-за «тирольского» рюкзака, который парашютисты носили на спине, казалось, что у них широченная грудь и тонкие ноги.

Си Лахсен наблюдал за ними, лежа на животе перед пещерой. Передовые части вскоре достигли подножия пика и скрылись из виду.

В небе появился самолёт-разведчик — размером чуть больше мухи, он настырно, по-мушиному, жужжал. Потом развернулся и, увеличиваясь в размерах, превратился в хищную птицу, чья свирепая тень пронеслась по скалам. Несмотря на приказы, моджахеды открыли по нему огонь, выдав свои позиции. Самолёт, казалось, был подбит — он накренился на крыло и устремился вниз к равнине медленным, грациозным движением раненой морской птицы.

Несколько минут спустя над хребтом с рёвом пронеслись два истребителя. При первом заходе они сбросили несколько бомб, которые разорвались с оглушительным грохотом, вызвав град камней, но не причинив урона. При втором заходе — выпустили ракеты, и четверо, что скорчились в окопе, были убиты. Было видно, как один подскочил в воздух со сломанной спиной, точно дикий кролик, получивший полный заряд дроби.

Лахсен знал, что они налетят снова и будут стрелять из пулемёта на малой высоте. Только тогда самолёт будет уязвим для огня из автоматов и винтовок.

Один из самолётов с рёвом пронёсся над пещерой, стреляя из всех бортовых пулемётов. Обжигающе горячие гильзы дождём посыпались на Си Лахсена, который всё ещё лежал ничком у входа.

Затем наступила тишина. Си Лахсен прополз вперёд под прикрытием скал и осмотрел свои позиции. От пулемётной стрельбы погибли двое его людей, а ещё двое оказались серьёзно ранены. С раной в животе у них не было ни малейшего шанса выжить. Во всяком случае таково было мнение Мокри, врача отряда, который два года учился на медицинском факультете в городе Алжир.

Весь день раненые не переставали стонать и просить воды — морфия, чтобы дать его им, не было. Они подрывали моральный дух отряда и бессмысленно страдали, поскольку их в любом случае пришлось бы оставить.

Си Лахсен вытащил револьвер, «люгер», тот самый, который администратор П. обычно держал на прикроватном столике, и не спеша, совершенно спокойно, прикончил двух мужчин. Один из них успел проклясть Си Лахсена перед тем, как ему вдребезги разнесло череп.

Затишье длилось час, затем по ним начали бить из 81-мм миномётов. После пары выстрелов «вилкой»[175] они начали находить цель. Были уничтожены один пулемёт и его расчёт из трёх человек.

Ибрагим вытащил из кармана часы. Всего лишь час пополудни.

* * *

Распеги сидел, скрестив ноги, возле своего передатчика и ел чёрствый хлеб, намазанный армейским мясным паштетом, по вкусу напоминавшим опилки и стружки. Перед ним лежала крупномасштабная карта в пластиковом чехле, где он делал несколько красных и синих карандашных пометок, по мере того, как каждая рота сообщала ему о своей позиции.

Майор де Глатиньи, который только что вернулся от миномётчиков, подошёл и сел рядом с ним.

— Выглядит не так уж плохо, — сказал Распеги. — Мы приближаемся к ним, и парни держатся стойко. Потери?

— Четверо убитых и семеро раненых. Все погибшие — люди Эсклавье.

— Что они затеяли на этот раз?

— Группа Бюселье продвигалась по ущелью почти вплотную к позициям мятежников. Они думали, что одолеют врага одной левой и шли вперёд вопреки приказам. Пиньер, который пришёл к ним на помощь, получил в руку осколок, но отказывается эвакуироваться.

— Командовать сможет?

— Да.

— Значит сам разберётся.

— Смерть Мерля стала для него большим ударом. Он был помолвлен с его сестрой, и, думаю, эта смерть положила конец всему.

Распеги жестом показал, что ничего из этого не имеет значения и принадлежит прошлому. Сейчас его занимала только банда мятежников, которая попала в сети, но собиралась сделать всё возможное, чтобы спастись.

Полковник снова склонился над картой. Тень от каскетки скрывала верхнюю часть его лица.

— Глатиньи!

— Да, господин полковник.

— Вы — Си Лахсен, вы окружены на высоте и с вами сотня человек или около того, у вас почти нет запаса еды, воды или боеприпасов. Что станете делать?

— Мне не стоило позволять загонять себя в угол на этой высоте. По моему мнению, Си Лахсен дождётся темноты, а затем попытается прорваться к сухому руслу реки и в долину.

— Верно, именно так он и сделал бы. Но в какую сторону?

— На своём левом фланге. Там ему проще всего.

— Нет, вдоль хребта справа от него, чтобы его людям не пришлось преодолевать чересчур большое расстояние до столкновения с нашими силами и попытки потеснить их. Его последний шанс — быстрая, яростная рукопашная.

Распеги снял трубку и отправил вызов:

— Командиру Синих от Пасавана.

— Командир Синих слушает.

— Ну что, Эсклавье?

— Я кое-как увёл Бюселье. Они были под огнём, но отказались отступать и бросить тела четырёх товарищей.

— Банда — ваша, вы поимеете их этой ночью, приготовься.

Прибежал радист.

— Вызов из П., господин полковник, от полковника Картероля, это срочно.

— У него всё срочно. Принеси сюда рацию.

Радист подтащил к Распеги свой «300», и тот взял наушники, но держал их на вытянутой руке — Картероль на другом конце провода орал, будто с него живьём сдирали кожу:

— Немедленно пришлите вертолёт, чтобы я мог добраться до вашей позиции!!!

— Вертолёт используется исключительно для транспортировки раненых, господин полковник, а у нас уже довольно много раненых.

— Это приказ!

— Если желаете, идите пешком. Это всё. Отбой.

И Распеги оборвал разговор, приказав радисту прекратить всякую связь с П. Затем повернулся к де Глатиньи.

— Из-за этого Картероля убили людей и будет убито ещё больше, а теперь он хочет прилететь сюда на вертолёте, похлопать по спине наших ребят, которые часами жарятся на солнце, у которых не было времени поесть, у которых больше нет воды во флягах, и по-отечески спросить их: «Как делишки, старина?» — а сам только что из-за стола и упился пивом.

— Он всё ещё командующий сектором, господин полковник. Ставить под сомнение иерархию в армии — это не шутка. В данном конкретном случае, вы, вероятно, правы! Но в другое время, чаще всего…

— Жак, — это был первый раз, когда Распеги назвал его по имени, принимая в свою военную семью, как Эсклавье и Будена, — ты думаешь, я не осознаю опасности? Но если мы хотим выиграть эту войну, нужно отбросить все условности. Все мы ответственные люди и держимся вместе. То, что сделали Эсклавье и Буафёрас, что осуждается каждым армейским уставом, позволило нам сегодня заполучить этот отряд в свои руки. Мне не нравится ни резня, ни пытки, но я чувствую, что это ты, я, мы все, перерезали глотки тем людям в Рахлеме и заставили Ахмета и его маленьких дружков из П. говорить.

— А Бог, господин полковник?

— Сегодня вечером Эсклавье и его резервисты сразятся на равных с феллага Си Лахсена. В этом сражении они сведут счёты с Богом или со своей совестью. Сегодня вечером они будут исповедоваться смерти. И мы вмешаемся только в том случае, если они не сумеют справиться сами, но я знаю, что они выстоят.

Распеги прислонился спиной к скале, и у де Глатиньи создалось впечатление, что он уходит в себя, ища в кровавых, тягостных и славных воспоминаниях силы продолжать свою войну.

Но на самом деле Распеги грезил о тёмном стоячем озере, что щетинилось сухими ветками и тростником, кишело медлительной рыбой и источало вязкие миазмы. Он осторожно опустился в эти воды, напрягая живот, раздувая ноздри, борясь со страхом и отвращением.

Рация начала потрескивать:

— Амарант вызывает Фиалку. Пришлите нам ещё чуток гранат, у нас не хватает.

Охота вновь началась, и взрывы бомб и ракет эхом отдавались в глубине долин.

Де Глатиньи сидел, обхватив голову руками, и вспоминал высокогорье мяо.

* * *

Ночь опустилась беззвучно — стрельба затихла. Казалось, мужчины позабыли о своей распре и воспользовались миром и покоем, чтобы собраться вместе, вокруг костра, где, сбросив бремя гнева, мужества и преступлений, они могли довериться друг другу и поговорить о своих домах, об изобильных, приветливых телах своих жён, о своих полных урожая амбарах, об овцах, что жарятся на раскалённых вертелах, и крике детей.

Но вокруг вершины повсюду, не обращая внимания на волшебство ночи, трещали громче сверчков беспроводные рации со своими маленькими оранжевыми лампочками.

— Пасавану от Синего — они наступают.

Это был голос Эсклавье. Де Глатиньи и Распеги тут же приклеились к рации.

Эсклавье разместил людей на полпути вверх по ущелью, в том месте, где оно начало расширяться. Они не стояли сплошной линией, а были разбросаны по двое и по трое, прячась в расселинах или за камнями. В шахматном порядке они уходили вглубь на примерно двести метров. Внизу, в сухом русле, ждала в резерве рота Пиньера.

Стояла непроглядная тьма, луна должна была взойти только через час.

Зашуршали, сдвигаясь, камешки, передовые посты насторожились — и феллага с воплями набросились на них. Теснина вспыхнула от края до края — автоматы выпускали длинные опустошительные очереди, глухо бухали гранаты. В то же время миномёты посылали осветительные снаряды, которые плавно кружили над ущельями и хребтами, превращая их в папье-маше.

Бюселье оказался возле пулемёта. Его заклинило, и наводчик никак не мог вставить новый магазин. Бюселье отпихнул его, чтобы занять место, и неожиданно на него свалилось тело, огромное тело, закутанное в шершавую джеллабу. Всем существом он ощутил свирепый удар — и тут же вспышка света пронзила и разрушила темноту вокруг.

«Они поимели меня, как Бистенава», — подумал Бюселье.

Но он ничего не чувствовал, а его голову по-прежнему окутывала воняющая шерстью джеллаба.

Потом он услышал какие-то крики, какие-то слова команды, громоподобный голос лейтенанта Пиньера. Несколько автоматов стреляли короткими, резкими, злыми очередями. Послышался крик Сантуччи:

— Но где же Бюселье?

Он внезапно был тронут до слёз, потому что они говорили о нём, точно он был ещё жив. Мелькнула глупая мысль: «Хорошо иметь друзей и не погибнуть в окружении незнакомцев, как в какой-нибудь автомобильной аварии».

Тело на нём всё ещё оставалось мягким и тёплым, но не двигалось и пахло рвотой и мочой. Он окликнул их и поразился, услышав странный голос, который оказался его собственным:

— Друзья, сюда! Это я, Бюселье.

Тело феллага стащили с него, и сержант поднял глаза, увидя над собой несколько звёзд, равнодушно мерцающих в небе, а затем лица товарищей. Руки ощупывали его тело, но не причиняли боли, расстегивая камуфляжную куртку и ослабляя ремень.

— Но с тобой всё в порядке, — сказал ему Эсклавье.

Капитан помог ему выбраться из ямы. Бюселье был весь в крови, но не ранен. После этого он разразился громким хохотом, нервическим взрывом смеха, который закончился чем-то вроде икоты. Эсклавье обхватил его за плечи и прижал к себе, как потерянного ребёнка, который наконец нашёлся.

— Знаешь, тебе повезло, Бюселье. Феллага, что набросился на тебя, превратило в кашу гранатой, которую бросил один из его же дружков. Тебе лучше спуститься к сухому руслу — санитар даст тебе чего-нибудь выпить, а если считаешь, что справишься, можешь потом вернуться. Это ещё не конец.

— Они прорвались, господин капитан?

— Нет, но точно попробуют ещё раз. Однако по ходу дела они потеряли тридцать человек.

— А мы?

— Парочку.

Бюселье навсегда запомнил это проявление привязанности, когда Эсклавье обнял его.

Четверть часа спустя феллага снова попытались прорваться. На сей раз основная тяжесть легла на плечи роты Пиньера. Но людям Си Лахсена не удалось подойти вплотную — взошедшая луна осветила ущелье и беспорядочную схватку, которая последовала дальше.

Когда феллага внезапно обратились в бегство, лейтенант заметил позади них невысокого человека, чей силуэт вырисовывался на фоне неба — человек стрелял по беглецам из автомата, пытаясь вновь собрать их вместе.

Пиньер поднял карабин, расставил ноги, тщательно прицелился и выстрелил — раз, другой, третий.

Си Лахсен упал на колени и выронил оружие, потом прокатился по склону несколько ярдов, и его стиснутые ладони медленно разжались. Пиньер обыскал мертвеца и вытащил из кармана Воинскую медаль. В бумажнике также нашлось пенсионное удостоверение и последний приказ по армии, в котором он упоминался — в Индокитае.

— Что-то не так с этой войной, — сказал Пиньер Эсклавье.

Несколько хорошо окопавшихся феллага всё ещё понемногу сопротивлялись, но на рассвете их выбили с позиций. Пятеро или шестеро из них сдались — остальные предпочли умереть.

Полк отошёл в сторону П., забрав своих убитых. Известия о смерти Си Лахсена и гибели его банды уже достигли города — население знало, что это была жестокая безжалостная борьба и что все сражались доблестно.

Когда парашютисты проходили мимо, несколько старых чибани[176], чьих сыновей, вероятно, убили там, в горах, помахали им — на их серых джеллабах висели медали — все до единой. Это приветствовали не врага, а просто тех, на чьей стороне в тот день был Всевышний.

На следующее утро в честь двенадцати солдат 10-го колониального парашютного полка, погибших в недавнем сражении, провели религиозную и военную церемонию. Семеро из них были резервистами.

На грузовики погрузили гробы — гробы сколоченные из простых деревянных досок, толщина которых, как и диаметр гвоздей, была установлена интендантством.

Именно тогда Распеги заговорил, обращаясь исключительно к резервистам.

— Вы отменно сражались. И заплатили высокую цену за право быть вместе с нами — поэтому, когда мы вернёмся в город Алжир, любой из вас, кто пожелает, сможет пройти курс подготовки парашютистов. Господа, я горжусь вами и отдаю вам честь.

И Распеги, выпрямив спину и расправив плечи по стойке «смирно», отдал честь отъезжающему с интендантскими гробами грузовику и паре сотен лиц, смотрящих на него — мятежникам Версаля, чьи черты искажала усталость, но на душе было счастье — бой освободил их от кровавой памяти Рахлема.

Затем, в компании майора де Глатиньи и капитана Буафёраса, Распеги пошёл проститься с полковником Картеролем.

— Господин полковник, — сказал он, — у меня для вас подарок.

Он достал Воинскую медаль Си Лахсена и положил её на стол, вместе с листом бумаги, сложенным вчетверо и покрытым пятнами дождя и пота.

— Это цитата из приказа по армии, господин полковник, но она принесла аджюдану Си Лахсену Военную медаль.

Распеги резко встал по стойке «смирно» и зачитал благодарность мятежнику:

— «Аджюдан Си Лахсен из Третьего полка алжирских стрелков, великолепный руководитель и стойкий боец, окружённый в опорном пункте неисчислимо превосходящими силами противника, принял командование после гибели своего офицера, и, хотя был тяжело ранен, отказался сдаваться, сдерживая атаку в течении шести часов до прибытия подкрепления». Это тот самый Си Лахсен, господин полковник, который умер от руки Пиньера, пытаясь остановить бегство своих людей. Было бы проще держать его на нашей стороне. Ах да, чуть не забыл — господин мэр, думаю, у капитана Буафёраса тоже есть для вас кое-что.

— Это расписка о пожертвовании для ФНО, — усмехнулся Буафёрас.

— Это фальшивка, — сказал Весселье.

— Расписка, которая выписана не на ваше имя, а на имя Педро Артаса — управляющего вашим поместьем Бугенвиллеи. Не могу понять, как Педро Артас, который имеет жену и троих детей и зарабатывает в месяц сорок тысяч франков, умудряется при этом каждый квартал выплачивать из собственного кармана четыреста тысяч франков.

— У меня тоже есть подарок, — сказал де Глатиньи. — Это для капитана Муана. Письмо Ахмета Си Лахсену, которое я нашёл среди его бумаг.

Попыхивая окурком старой сигареты, Муан слегка приподнял голову, и его маленькие глазки выдали звериную ненависть к элегантному стройному майору, что зачитывал письмо Ахмета, поставив ногу на стул:

Брат Лахсен,

Что до капитана Муана, тебе не о чём беспокоиться. Он напивается каждую ночь и должен 300 000 франков мозабиту Мешайену. Если с ним начнутся хлопоты, мы сможем пригрозить ему. Но он слишком глуп, ленив и труслив…

— Вот, возьмите письмо, капитан.

Не двигаясь с места, Муан протянул за ним руку.

Полковник Картероль попытался сменить тему:

— Я набросал несколько благодарностей, поскольку должен признать, что ваши люди действовали превосходно…

Распеги отозвался с подчёркнутой учтивостью:

— Господин полковник, у меня есть привычка лично награждать своих людей, как живых, так и мёртвых, и я не поручаю эту задачу никому другому.

Он отдал честь и удалился вместе со своими офицерами.

Муан разорвал письмо на мелкие клочки, затем растёр их каблуком и внезапно поднял голову.

— Я надеюсь, господин полковник, вы собираетесь подать рапорт о поведении офицеров Распеги в П. Они пытали, а затем ликвидировали Ахмета вместо того, чтобы передать его соответствующим властям.

— Но, Муан, вы сами проделывали такое бесчисленное множество раз…

— Да, но я всегда составлял отчёт, который подписывала жандармерия — у меня был полный порядок.

* * *

Полк не сразу вернулся в Сосновый лагерь, а скитался по всей Кабилии, поддерживая войска сектора всякий раз, когда проводилась важная операция…

Колонна «ящериц» шагала через пробковые леса сквозь древесные тени цвета индиго. Папоротники гнулись и похрустывали под их прыжковыми ботинками, а мухи, напившиеся живицы и растительных соков, налетали и садились на них, после неуклюжего, неровного полёта, точно мертвецки пьяные.

Они истекали потом над раскалёнными камнями Орес-Неметша и с пересохшими глотками мечтали о свежих источниках Франции, наполовину заросших жерушником и диким щавелем.

Они слизывали солёный пот, что капал им на губы. Они совершали переходы, устраивали засады и убивали мятежников, вооружённых охотничьими ружьями или автоматами.

27 июля выяснилось, что египтяне национализировали Суэцкий канал. Но им было ни холодно, ни жарко, поскольку среди них не было акционеров Компании.

Они продолжали шагать или глотать дорожную пыль в открытых грузовиках. Однажды их послали занять несколько маленьких оазисов у подножия Сахарского Атласа, сменив подразделение Иностранного легиона.

Эсклавье со своими двумя ротами резервистов разместился в В., на месте старого римского лагеря Корнелия Бальба. Немного позади оазиса простирались дюны Сахары.

В пальмовой роще, орошаемой сегуйями[177], стояла прохлада и пахло абрикосами. Роща была разделена на бесчисленные маленькие садики, где мерно и спокойно постукивали нории[178]. Женщины с открытыми и татуированными лицами, с тяжёлыми серебряными украшениями, улыбались солдатам, а дети, бывшие настырнее мух, бегали за ними, выпрашивая шоколад или предлагая удовольствия, которые женщины оазиса не могли предоставить без некоторой опасности.

Восстание ещё не добралось до этих мест — полк прохлаждался, и офицеры убивали время, навещая друг друга и показывая свои пальмовые рощицы с гордостью и радостью владельцев. Будена Распеги оставил в Лагуате, чтобы тот занимался административными вопросами и снабжением.

Однажды вечером почти все офицеры заглянули к Эсклавье, который заграбастал себе мебель легионеров и устроил чрезвычайно уютный клуб-столовую. Тот мог похвастаться холодильником, парочкой вентиляторов и примитивной фреской на побеленной стене, изображавшей бой при Камероне[179].

Де Глатиньи привёз газель, которую подстрелил из своего джипа, Буафёрас — ящик виски, заказанный им в Алжире, а Буден прислал маленький бочонок красного Маскара. Они решили кутить всю ночь и принялись методично пить, желая опьянеть как можно скорее — с помощью выпивки они пытались справиться с тягостными, непрошеными воспоминаниями, что преследовали их по пятам, пытались бороться с ними и выматывали себя в этих попытках, чтобы наутро проснуться с трещащей от боли головой и покоем в сердце.

Они выпили прежде всего за Мерля и всех остальных, кто умер, затем за себя, с кем то же самое могло случиться в любой день, за Си Лахсена, которого им пришлось убить, и за полковника Картероля, Муана и Весселье, которых им очень хотелось расстрелять. Однако, напиваясь всё больше и больше, они начали постепенно забывать Алжир и Францию, и немного погодя — все говорили или грезили об Индокитае.

В то же самое время все офицеры и унтер-офицеры французской армии, все, кто знавал Тонкин или Кохинхину, Верхний регион, Камбоджу или Лаос, сидели ли они в столовой, лежали в засаде или спали в палатке, точно так же растравляли свою жёлтую заразу, ковыряя покрывавшие её тонкие струпья.

* * *

Эсклавье никогда не мог выносить пьяные разговоры слишком долго и вышел в прохладную синюю ночь пустыни. Он бродил по развалинам римского лагеря, пока не вышел на край плато. Присев на основание сломанной колонны, он внимательно глядел на бесконечное пространство неба и дюн — и ощутил как по спине пробежала дрожь, но, возможно, это был всего лишь холодный ночной воздух. Чтобы успокоиться, Эсклавье провёл пальцами по колонне и коснулся надписи, которую разобрал утром в день прибытия: Тит Гай Германик центурион III Августова легиона.

Двадцатью веками ранее римский центурион грезил у этой колонны и вглядывался в простор пустыни, ожидая прихода нумидийцев. Он оставался здесь, чтобы охранять границы Империи, пока Рим приходил в упадок, варвары стояли лагерем у его ворот, а жёны и дочери сенаторов с наступлением темноты выходили за стены, чтобы прелюбодействовать с ними.

Обычно африканские центурионы жгли костры на склонах Сахарского Атласа, чтобы нумидийцы думали, будто легионы по-прежнему стоят на страже. Но однажды нумидийцы узнали, что их осталось всего горстка, и перерезали им горло, в то время как их товарищи бежали в Рим, где, чтобы заставить забыть о своей подлости, избрали нового цезаря.

Центурион Филипп Эсклавье из 10-го парашютного полка пытался понять, почему он тоже разжёг костры, чтобы сдержать варваров и спасти Запад. «Мы, центурионы, — размышлял он, — последние защитники человеческой невинности от желающих поработить её во имя первородного греха, против коммунистов, которые отказываются крестить своих детей, никогда не принимают обращение взрослого и всегда готовы усомниться в нём, но мы против и некоторых христиан, которые думают лишь о грехах и забывают об искуплении».

Издалека Филипп услышал тявканье шакала и совсем близко — песню, которую орали его товарищи, стуча по тарелкам ножами и вилками…

Он подумал о коммунистах — в какой-то степени он уважал их, как уважал центурион Тит Гай Германик тех кочевников, что рыскали вокруг его лагеря в пустыне. Коммунисты были достаточно откровенны, чтобы сказать, чего хотели — весь мир. Они сражались честно, не ожидая ни пощады, ни жалости. Знал ли Тит Гай, что ему перережут глотку?

Но Филипп чувствовал, как в нём поднимается ненависть и отвращение к людям в Париже, которые заранее радовались своему поражению, ко всем этим сынам Мазоха, что уже получали от этого наслаждение.

Тит Гай, должно быть, думал то же самое о римских прогрессистах. Варварам, как и коммунистам двадцатого века, нужны были эти предатели, которые откроют им ворота города. Но их презирали, и в день своей победы решили немедленно истребить.

Странная мысль пришла в голову капитану: «Возможно, мы могли бы предотвратить крах империи, превратившись в варваров и коммунистов, став самцами, которые испытывают отвращение ко всем этим самкам».

Порывшись в кармане в поисках сигареты, Эсклавье наткнулся на письмо от кровосмесительной Гитте, которая отказалась оставаться его приёмной сестрой. Он давал ей денег и дарил одежду, как настоящей сестре — даже оплатил её маленькую машину. Гитте распустила слух, что для него совершенно нормально содержать её, поскольку она его любовница и живёт с ним.

Старый Гольдшмидт, до которого дошли эти слухи, строго выговорил дочери в присутствии капитана. Она просто пожала плечами и сказала:

— Это только для того, чтобы помочь Филиппу. Он боится создать мне плохую репутацию — теперь, когда она у меня есть, чего же он ждёт?

Гитте помедлила пару минут, но Эсклавье не шевельнулся, и она вышла из комнаты — больше он не видел её до самого отъезда. Но только что она написала — у неё появился любовник и подходил ей во всех отношениях.

Мина продолжала посылать ему открытки с Лазурного берега, куда ездила отдыхать. Это были фотографии роскошных отелей, обнажённых девушек на пляже, зонтиков от солнца, водных велосипедов, регат и чемпионов по водным лыжам. Филипп расклеил их в столовой — су-лейтенанты и аспиранты-резервисты приходили и часами предавались тоскливым раздумьям над этими праздничными снимками.

Каким ничтожным показалось вдруг всё посреди этой африканской ночи!

Он услышал страшный грохот — там, в столовой, рухнул стол.

Вышел Марендель и присоединился к Эсклавье.

— Они мертвецки пьяны, — сказал он. — Диа поспорил, что сможет перепрыгнуть через стол и приземлился прямо на него. Пиньер вырубился в углу комнаты, раздетый по пояс и весь в бинтах. Глатиньи сидит, откинувшись на спинку стула, и преспокойненько курит трубку, а Буафёрас упражняется в метании кинжала у двери.

— А Распеги?

— Он молчит, ест, пьёт и режет хлеб своим ножом. Он не очень-то любит эти регулярные попойки. Думает, что это пустая трата времени, сил и слов.

— А ты, Ив?

— Я уже сыт по горло.

— Своей женой?

— Я больше не люблю её, но должен выкинуть из головы — на это уйдёт некоторое время. Поговаривают о вмешательстве французов и британцев в дела Египта. Ты знаешь, у нас довольно хорошие отношения со штабом города Алжир после того случая в П.

— Я не особо горжусь этим… Мы говорим, что пришли защитить алжирцев от варварства ФНО, а потом я и мои люди вдруг ведём себя как головорезы Ахмета или Си Лахсена.

— Мы, знаешь ли, пришли сюда, чтобы победить и больше ничего. Именно благодаря примеру, который вы подали в Рахлеме, мы уничтожили лучшую организованную банду алжирцев и тем самым спасли жизни сотням, может быть, тысячам мужчин, женщин и детей.

— Когда я вошёл в мешты с кинжалом в руке, я не думал об этом. Я хотел бы участвовать в войне, которая не была бы гражданской, в хорошей чистой войне, где есть только друзья и враги, и нет предателей, шпионов или перебежчиков, в войне, где кровь не мешается с дерьмом…

Сзади к ним подошёл Распеги.

— Неплохо здесь, — сказал он. — Можно было бы остаться ещё немного, но через неделю мы возвращаемся в город Алжир. Нас только что вывели в резерв.

— Что это значит, господин полковник? — спросил Эсклавье.

Распеги положил руки на плечи капитанов, тяжело опираясь на них.

— Это значит, что мы отправимся в Каир.

* * *

Две недели спустя 10-й колониальный парашютный полк вернулся на свои позиции в Сосновом лагере.

Перед демобилизацией резервистов, которые только что отслужили шесть месяцев, Распеги настоял, чтобы все желающие прошли курс парашютистов. Резервисты, принимавшие участие в деле Рахлема, все до одного вызвались добровольцами.

— Я не вижу, как мы можем сделать что-то ещё, — сказал Бюселье.

Он не мог точно объяснить почему, но чувствовал, что это необходимо. Пятеро или шестеро солдат, которых отпугнули суровость тренировок или страх сломать ногу как раз перед отъездом домой, попытались отвертеться. Но товарищи не давали им покоя, пока те не решились прыгнуть вместе со всеми.

Однажды вечером в восемнадцать ноль-ноль, во время ежедневной пресс-конференции в Доме правительства, начальник информационного отдела по работе с прессой в Десятой зоне, объявил, что «мятежники Версаля» за несколько дней до мобилизации собираются прыгать с парашютом в Сосновом лагере и что все они вызвались добровольцами. Журналистов пригласил подполковник Распеги, командовавший подразделением, к которому они приписаны. Пресс-секретарь, который присутствовал на конференции, тут же вцепился в Виллеля — любимого своего «мальчика для битья».

— Вы напишете об этом в своей газетёнке, не так ли, месье Виллель — что некоторые резервисты, коммунисты, попросили разрешения прыгнуть с парашютом перед отправкой в Алжир?

— Я посмотрю, — сказал Виллель. — Я отправлюсь туда, и если это правда, обязательно напишу об этом.

Он повернулся к Пасфёро:

— Идём?

Они спустились по широкой лестнице форума до памятника павшим и зашли в кафе, где заказали себе анисовой водки.

— Ты слышал об этой истории? — спросил Виллель. — Ты ведь хорошо знаешь всю эту компашку Распеги, не так ли?

Он слегка усмехнулся.

— Особенно этого парня Маренделя.

— Когда-нибудь, мой милый друг, я набью тебе морду, если ты не бросишь эту тему. Нет, не слышал.

— Может нам стоит пойти и посмотреть?

— Ты сказал, что всё равно пойдёшь, я тебе тоже нужен?

— Нет… но я нахожу этот сюжет занимательным. Ты мог бы меня подвезти… Давай встретимся возле «Алетти».

— Почему бы тебе не взять тачку на прокат, как все остальные?

— Я никогда не бываю в городе Алжир дольше пары дней за раз. Пожалуйста, разреши заплатить за твою выпивку.

Виллель не мог не задаться вопросом, как бы отреагировал Пасфёро, если бы узнал, что он включил расходы на автомобиль в свои издержки, хотя машину всегда одалживал у друга. Ему даже удалось разжиться парочкой пустых квитанций прокатной фирмы «ЕропКар».

* * *

На глазах двух или трёх генералов, горстки полковников и дюжины журналистов двести резервистов во главе с капитаном Эсклавье в седьмой раз бросились в синеву. Несколько мгновений их парашюты парили в воздухе. Натянув стропы, они благополучно приземлились и получили свой новенький значок парашютиста из рук полковника Распеги. Затем прошли парадным строем, вернулись в свои казармы и приготовились к отбытию. Бюселье, который снова подписал контракт, потому что боялся теперь возвращаться во Францию, наблюдал за ними с комком в горле.

Остальные покидали армию, они взяли препятствие, а он ещё нет, по крайней мере ему так думалось.

Полковник Распеги, Эсклавье и Пиньер спустились в доки, проводить резервистов, которые погрузились на «Сиди Брахим», и остались с ними до самого отплытия корабля.

Ожидая их в баре «Алетти», Пасфёро, Виллель, Марендель и Буафёрас продолжили пьянствовать. Именно после пятой порции виски Буафёрас упомянул о Левкадийской скале.

— Я когда-то знавал в Бирме одного англичанина, — сказал он, — чокнутого типа, который однажды утром парашютировался к нам с парой ёмкостей бензина, которые направили другому подразделению — у них, в отличие от нас, было по крайней мере то, на чём можно было ездить. Англичанин оказался настоящим профи, но по Древней Греции. О Дальнем Востоке он не имел ни малейшего понятия, но многое знал о Греции и её эзотерических обычаях. Всё, что он умел — это говорить, и я частенько слушал его. Однажды вечером, когда комары занимались тем, что поедали нас заживо, а мы пытались запихнуть себе в глотку рагу из мартышки, он спросил меня: «Знаете ли вы о происхождении парашюта? Я думаю, нет. И полагаю, что вы не слышал и о греческом острове Левкадия, не так ли?» — Он оказался чуток занудой, когда взялся за свой профессиональный тон, проныв до этого весь день. — «Что ж, лейтенант, именно на Левкадии был рождён парашют. На Левкадии есть белая скала, посвящённая Аполлону (Левкадия от левкас, то есть, белый, вы знаете греческий, лейтенант?), высотой в сорок четыре метра, с вершины которой в очень отдалённую эпоху, вероятно, праисторическую, — то есть в некоторый промежуток между предысторией и историей, — бросали людей в море в качестве жертвы богу Солнца. Это были юноши или девушки, на которых возлагались все преступления общины, подобно козлу отпущения в Книге Левит. Позднее жрецы Аполлона искали добровольцев среди неизлечимо больных, преступников или жертв неразделённой любви, которые в глазах древних были почти одним и тем же. Нелюбимый — значит виновен, не забывайте».

Марендель чуть не опрокинул свой стакан. «Нелюбимый — значит виновен!»

Но Буафёрас, перемежая свой рассказ тихими смешками, пародируя голос археолога-парашютиста, продолжал:

— Говорят, что Сапфо в минуту отчаяния бросилась с Левкадийской скалы. Но какая Сапфо? Их было две, одна была куртизанкой, другая — поэтессой. Женщина, которая пишет, вряд ли сможет полюбить, так что, должно быть, прыгала куртизанка. Тот, кому удавалось пережить прыжок с Левкадийской скалы, очищался от грехов и был уверен, что непременно исполнит желание своего сердца. Жрецы смягчили и облагородили этот прыжок, разместив внизу лодки, чтобы подбирать тех, кто прыгнул со скалы. Но пришло время, когда никто уже не был готов идти на такой риск — в ходе своего развития цивилизация изничтожает героизм. Те, кому не везло в любви, стали сдержанней или же выставляли себя на посмешище. Так что вместо желающих искупить свои грехи, жрецы сами вызвались прыгать за определённую плату. Они старательно тренировались, занимались гимнастикой, укрепляли мышцы, упражняли реакции и учились падать. Чтобы задержать падение, они прикрепляли к себе перья, живых птиц и не знаю, что ещё… другими словами, парашют. Я знал всё это когда прыгал с парашютом и, наверное, поэтому вывихнул лодыжку. В Оксфорде я всегда был козлом отпущения — теперь наконец обрёл покой.

Буафёрас осушил свой стакан, заказал ещё по одному и предложил довольно странный тост:

— Я пью за прыжок с Левкадийской скалы, который совершили сегодня двести резервистов Эсклавье, чтобы очистить себя от греха, который, как они думали, совершили.

— Какого греха? — спросил Пасфёро.

— Разве ты ничего не слышал о мештах Рахлема?

— Нет, — ответил Виллель.

Он чуть было не спросил о новых подробностях, но чутьё предостерегло его — этим вечером его едва терпели.

— К слову, — продолжал Буафёрас, — я забыл рассказать вам, что стало с тем англичанином. Боги посчитали, что он недостаточно очистился от своих грехов, или же грехи Оксфордского университета были слишком тяжелы. Во время второго прыжка у него скрутило парашют и он разбился.

Глава четвёртая

Страсти Алжира

Опершись на балюстраду, увитую сиреневыми бугенвиллеями, де Глатиньи и Эсклавье смотрели на город Алжир. Они только что проснулись и, босиком, в халатах, ждали, когда Махмуд принесёт им завтрак на террасу. Старый друг де Глатиньи, Этьен Венсан, предложил им, пока они остаются в городе Алжире, пожить на его вилле с террасы Сен-Рафаэль[180].

Де Глатиньи любовался белым городом, который правильными ярусами поднимался над заливом, где два грузовых судна, отсюда совсем крошечные, выписывали в утреннем море, гладком и сером, как шёлк, две длинные параллельные линии. Не оборачиваясь, он тихо произнёс:

— Мой друг-моряк однажды сказал, что ранним утром на высотах города Алжир у воздуха есть особое свойство не похожее ни на что в мире, — смесь запахов солёной воды, дёгтя, сосны, оливкового масла и цветов. Мне нравится город Алжир, но он вызывает лёгкое беспокойство. Этот город сбивает с толку, и он всегда удивлял меня своей реакцией. Жители города Алжир… ну, достаточно взглянуть на Венсанов… У них две тысячи гектаров виноградников, а их семья относится к числу самых богатых колонов в Митидже[181]. Само собой, Этьен склонен судить о людях, скорее, по количеству виноградных лоз или апельсиновых деревьев, которыми те владеют, а снобизм Жюльетты — то, что в целом присуще богатой провинциальной буржуазии…

— Я никогда раньше не видел тебя таким лиричным, Жак. Это всё воздух города Алжир?…

Эсклавье вдохнул морской бриз, чтобы ощутить запах соли, дёгтя, сосны и оливкового масла, о которых упоминал де Глатиньи, но воздух города казался каким угодно, только не пьянящим. Он нашёл его довольно пресным и грязным.

— Этьен Венсан был со мной в Италии, — продолжал майор. — Его ранило на берегах Гарильяно[182], и он просто чудом остался жив. Он принадлежал к тому выпуску Шершеля[183], все аспиранты которого были убиты или ранены, выпуску черноногих или беглецов из Франции. Этьен обожает свою землю со свирепостью севенского крестьянина[184], свой городок — точно средневековый буржуа, готовый в любой момент взять пику и шлем и встать на городских валах, а Францию — с простодушием санкюлота[185]… Филипп, не противься, позволь себе упасть в объятия этого города.

— Нет, — сказал Эсклавье. — Я дитя Средиземноморья. Я обожаю солнце, праздность, пустую болтовню и девушек с хорошей фигурой. У меня есть некоторое пристрастие к юриспруденции и риторике, оживлённым кафе и Республике, к светскому образованию и великим принципам. Я, конечно, потомок многословных и демагогичных греков и высоких чинуш Рима, но мне не нравится город Алжир.

— Здесь у тебя есть море и солнце. Люди красивы, молоды и хорошо сложены: девушки — длинноногие и загорелые, юноши — мужественные и мускулистые.

— Да, но они разговаривают… и с таким акцентом — я вульгарнее в жизни не слышал.

— Как и на юге Франции у тебя также есть уличные кафе с игроками в белот и франкмасоны, которые бесконечно готовятся к избранию… но также есть и яуледы[186] — продавцы сигарет и чистильщики обуви… эти вороватые воробьи алжирских тротуаров. Тут запах Средиземноморья посильнее, чем по другую сторону океана. Это запах Берберийского побережья, который ощущается уже в Испании: смесь амбры и козлиной вони.

Эсклавье покачал головой.

— Тебе никогда не соблазнить меня городом Алжир. Это пуританский город, пуританский на манер Испании. Девушки тут прелестны, но очень уж старательно берегут свою девственность, потому что это валюта, которая до сих пор в ходу среди берберов. Похоже, что для этих новоиспечённых парвеню деньги — единственное мерило ценностей. Я нахожу самодовольство и показуху этих выскочек ещё невыносимее, чем отношение арабов. Их разговоры, которые вертятся вокруг интимных сравнений, их понятия о чести, которые ограничиваются чреслами, беспрестанное подтверждение мужественности… всё в них отталкивает меня.

— Филипп, ты всего лишь самозваный парижский латинянин и страшный буржуазный пурист. Ты просто не способен увидеть забавную сторону невзгод семьи Баб-эль-Уэда, которая в воскресенье отправляется на пляжный пикник с плитой, кастрюлями и провизией, в компании всех детей, бабушек и дедушек, двоюродных братьев и незамужних тёток. Это настоящий цирк. Светская их беседа комична и почти всегда изрядно скабрезна. Наши патауэты[187] переходят от гнева к смеху, от оскорблений — и Господь свидетель, они довольно свободны в этом отношении, — к объятиям и поцелуям, от слёз к шуткам, и всегда с глубочайшей искренностью. Мы все ощутили, вернувшись из Индокитая, что Франция превращается в огромное кладбище, где бродят чрезвычайно выдающиеся покойники. В городе Алжир люди хотя бы живут со вкусом. Иногда я жалею, что не родился на маленькой улочке в Баб-эль-Уэде. У меня было бы великолепно шумное и растрёпанное детство, пускай даже я оказался бы слегка вульгарным и ограниченным для тебя в последующие годы.

— Тебе не хватало солнца и грязи?

— Совершенно нет — мои родители были хорошо воспитаны, ужасно хорошо воспитаны и донельзя скучны.

Шаркая кожаными шлёпанцами, появился Махмуд. Он нёс большой медный поднос, полный тяжёлых гроздей чёрного винограда Митиджи, и апельсинов с грейпфрутами из долины реки Шелифф[188], груш, жёлтых как домашнее масло, и румяных, как детские щёки, яблок, только что собранных в саду виллы.

Свет солнца стал теперь немного резче, но воздух всё ещё хранил прозрачность раннего утра. На крышах хлопало бельё; мимо неторопливо проезжал на осле арабский торговец, расхваливая свои овощи.

— Мне нравится город Алжир, — ещё раз сказал де Глатиньи. — Я чувствую себя как дома в этом городе, в абсолютной гармонии с ним — и никогда не смогу согласиться на то, чтобы мы его оставили.

— Я тоже не смогу… потому что мы больше не имеем права ничего отдавать, но я ощущаю это из принципа, а не влечения. Город Алжир мне не нравится.

Через несколько минут появился Этьен Венсан и присоединился к ним. Он хромал, и, несмотря на загорелое лицо, широкие плечи и волевое выражение, которое он пытался напустить, можно было понять, что внутри него сломалась какая-то таинственная пружина. Последние три месяца он усиленно пил, и его глаза были налиты кровью.

Колон был напуган, и страх, который он больше не мог изгнать, сражаясь, не оставлял его ни на миг.

Он откинулся в плетёном кресле.

— Вчера вечером в Кло-Саланбье взорвалась бомба — там большие разрушения. На бульваре Телемли[189] бросили несколько гранат, стреляли из револьвера на спуске с бульвара Бюжо, сожгли ферму в Майо… Феллага увели с собой всех европейцев, что там были: женщин, детей, всех. Их нашли неподалёку, со всеми обошлись одинаково.

Эту череду катастроф и ужасов он описывал бесцветным, монотонным голосом, и его руки на подлокотниках кресла — красивые, нервные, крепкие руки — слегка дрожали.

— Быть солдатом просто, — внезапно воскликнул он, — очень просто, и я хотел бы снова подписать контракт.

Он отказался от чашки кофе и ушёл. Де Глатиньи понял, что колон отправился в свою спальню, чтобы выпить.

— Знаешь, Филипп, Этьен был одним из самых храбрых солдат, которых я когда-либо знал… Какие у тебя планы на сегодня?

— Я должен вернуться в лагерь — подписать бумажки… Потом пойду купаться в Сосновый клуб.

— Ты знаешь, что тамошний частный пляж — самое престижное место в городе Алжир? Не так-то просто было убедить его пользователей разрешить простым офицерам-парашютистам приходить туда и лежать на их песке.

— Неужели эти господа в самом деле так волнуются за своих жён — боятся, что им наставят рога?

Де Глатиньи неторопливо набил трубку, раскурил её и пару раз выдохнул дым. Тщательность, с которой он выполнял каждое действие с неизменной серьёзностью и полным отсутствием спешки, действовала Филиппу на нервы. Когда капитан покидал террасу, насмешливый голос де Глатиньи заставил его обернуться:

— Местные жители рогаты не больше, чем все прочие, Филипп, просто кричат и протестуют громче. Не забудь прийти на ужин сегодня вечером — там будет весь город.

* * *

Филипп Эсклавье, лежа с закрытыми глазами под солнцем пляжа Соснового клуба, обнаружил, что находится где-то между сном и явью. Шум прибоя, крики играющих детей, шелест ветра в сосновом лесу смешивались с бессвязными образами его снов и служили им звуковой дорожкой, наделяя каждое видение собственной реальностью.

Вот Этьен Венсан, в вечернем костюме, с винтовкой в руке, командует патрулём в пробковом лесу Великой Кабилии. Он достал из кармана огромную бутылку коньяка, и сказал, что Алжир надо пить, пока тот ещё свежий. Глатиньи отказался от бутылки, предложенной Венсаном, но Эсклавье из вежливости и потому, что ему не нравился город Алжир, счёл своим долгом её принять. Коньяк был липким и вязким, как кровь…

Женский голос совсем рядом развеял этот бессвязный образ.

— Он спит, как убитый.

Это был приятный нежный голос, который, казалось, опустился на него, точно бабочка. Опасливо зазвучал другой голос:

— Кто он? Я никогда не видела его здесь.

— Он — франгауи[190]. Смотри сама — белый, как таблетка аспирина. А ещё у него шрам на животе, на груди ещё один… Какой он худой… Это офицер…

— Ты жульничаешь, ты увидела армейский жетон на его серебряном браслете.

— Я ничего не видела, но я психолог.

Эсклавье приоткрыл глаза и увидел двух молодых женщин, сидящих на пляжных полотенцах и втирающих в кожу масло для загара.

Одна была брюнеткой, высокой и стройной, с немного мальчишескими ухватками. На вид ей было лет двадцать восемь, самое большее — тридцать. Другая оказалась пепельной блондинкой, и когда она села, Филипп сравнил её пышущее жизнью тело с луком, гибким и в то же время крепким. Это она назвала его таблеткой аспирина. Её подругу звали Изабель. Они продолжили разговор:

— Изабель, ты придёшь сегодня вечером? Там будет Берт…

— Берт — зануда. Он вечно киснет и всегда выглядит так, будто собирается попросить у моего мужа разрешения строить мне куры. Временами мне хочется его ударить… Нет, я ужинаю с Венсанами на террасе Сен-Рафаэль. Разве тебя не приглашали?

— Я не принадлежу, как ты, к дворянству винных пробок…

— Жюльетта Венсан сказала мне, что там будет граф, самый настоящий, крестоносец и всё в таком духе… Он майор-парашютист… Знаешь, те парашютисты в смешных кепи…

Позабавленный, Эсклавье приблизился к двум молодым женщинам и опустился на колени рядом с ними. Вид у них был возмущённый.

— Майор де Глатиньи, — сказал он, — отец пятерых детей, добрый христианин и верный муж. Позвольте представиться: Филипп Эсклавье, капитан Десятого парашютного полка, из тех, что в смешных кепи. Я тоже остановился у Венсанов. Если я выгляжу как таблетка аспирина, то это потому, что у нас в горах было не так много времени для принятия солнечных ванн. Я холостяк и без всяких моральных принципов…

— Капитан, — возразила Изабель, стараясь, чтобы голос звучал как можно более сухо, поскольку она находила рослого парашютиста малопривлекательным, — капитан, здесь, в Алжире, мы не привыкли, чтобы к нам на пляже приставали незнакомцы. Так просто не принято.

— Знаю, я просто паршивый франгауи…

— Но раз уж вы друг Венсанов, не надо стоять тут на коленях, будто собираетесь бежать стометровку. Проходите и садитесь.

Темноволосая Элизабет прикурила сигарету золотой зажигалкой, которую достала из сумочки. «У мужчин совсем нет здравого смысла, — думала она. — Они влюбляются в Изабель, которая превращает любовь в бесплодную, обидную игру — она лишена чувств и потому соблазнительна». Элизабет могла быть сердечной, нежной и матерински заботливой с этими суровыми и чувствительными, угрюмыми и невинными детьми-мужчинами, которые только что вернулись с войны и вскоре должны были снова уехать.

Ей хотелось бы развлечь капитана в запасной спальне, которую она приберегала для гостей и любовников, в своём старом мавританском доме с видом на ущелье Фам-Соваж.

* * *

Оставшись не у дел, де Глатиньи отправился на улицу Мишле, чтобы пропустить стаканчик в университетском баре. Ему хотелось побыть себялюбивым старым холостяком и хоть разок забыть о жене и детях. Потом он собирался пообедать в «Ля Пешри» красной кефалью на гриле и жареными кальмарами.

Спускаясь по узким улочкам и лестницам, он ощущал счастье и смутное беспокойство, будто бы прогуливал занятия в школе — и чуть было не купил немного цветов у старого араба, что сидел скорчившись у своей корзины, — но кому их дарить? Одна его подруга однажды рассказывала, что Сент-Экзюпери, когда был пьян, обычно скупал охапки цветов по вечерам на Центральном рынке и торжественно украшал ими мусорные баки. Но у Сент-Экзюпери не было детей, и он не был женат на Клод.

Де Глатиньи сел на террасе университетского бара и заказал анисовой водки, которую подавали с чёрными маслянистыми оливками и маленькими кусочками сыра. Какой-то молодой человек толкнул симпатичную юную брюнетку с тёмными глазами и бархатистой кожей, присущей некоторым андалузкам, которая несла в руке пляжную сумку. Сумка упала на землю. Вместо того, чтобы поднять её и извиниться, молодой человек фыркнул, как рассерженный кот:

— Убирайся назад в Касбу, мавританская шлюха!

Затем он поспешил к тощей, высохшей европейской девице чьи соломенного цвета волосы были собраны сзади в хвост.

Глатиньи встал, поднял сумку и вернул её юной владелице. Она смотрела на него горящими ненавистью глазами.

— Разве вы не слышали, господин майор? Я всего лишь мавританка, мавританская шлюха.

Слова буквально кипели у неё на губах.

— Я приношу извинения за этого никчёмного идиота. Пожалуйста, не принимайте это близко к сердцу. Вот, идите и посидите со мной.

Девушка крепко прижала к себе сумку, как будто боялась, что её отнимут.

— Вы, майор парашютистов, просите никчёмную мавританскую шлюшку сесть за ваш столик?

— Пожалуйста.

Девушка посмотрела на него, поколебалась, затем села рядом, но демонстративно отодвинула свой стул. Заказав апельсиновый сок, она, по-видимому немного взяла себя в руки.

— Тот студент, что толкнул меня, — сказала она, — дважды провалил свои медицинские экзамены на первом курсе. Он — дурак. Я начала учиться в одно и то же время вместе с ним, но сейчас я на третьем курсе…

— Меня зовут Жак де Глатиньи, — мягко сказал ей майор.

— А я — Айша…

Она чуть было не назвала свою фамилию, но вдруг остановилась.

— И я тоже из больших шатров[191].

Это выражение вызвало на губах майора улыбку, но понравилось ему. В его глазах расизм и раздутый национализм были принадлежностью среднего класса и парвеню, и он чувствовал близость с людьми больших шатров, независимо от их страны, религии или цвета кожи, потому что находил в них тот же отклик, что и в самом себе. Айша вертела ножку своего бокала между пальцами, задумчиво разглядывая его.

— Говорят, — сказала она, — что «ящерицы» пролили в горах много крови.

— Это тягостная, несчастная война…

— Обычные репрессии, вот и всё, с пушками, танками и самолётами против обнажённой груди. Революционеры 1789 года вами не очень-то гордились бы.

— Знаете, Айша, ваши революционеры 1789 года были немало заняты моей семьёй… в основном, отрубая головы. Не хотите ли сигарету?

Она взяла одну, но он видел, что девушка не привыкла курить. Губы намочили бумагу, табак рассыпался между зубами, и она постоянно кашляла.

Айша была прекрасна, как те фрукты, которые они ели утром на завтрак на террасе Сен-Рафаэль — яркая и сочная, с упругой молодой грудью и от природы алыми губами. Он представил её крепкие загорелые бёдра под лёгким платьем и устыдился этой мысли.

— Мне пора, — вдруг сказала она.

И напустила на себя нахальный вид, который ей совсем не подходил.

— Вы бы зашли так далеко, чтобы проводить меня домой?

— Конечно.

— Я живу в Касбе.

Де Глатиньи оплатил счёт и взял её за руку — кожа была мягкой, с нежным пушком. Он поймал такси.

— Улица Баб-Азун, — сказала она водителю, — да, всё верно, у входа в Касбу.

Водитель-европеец поморщился.

Незадолго до нужного места такси остановил патруль. Айша крепко прижала к себе свою сумку. Увидев де Глатиньи, сержант отдал честь и махнул рукой, чтобы они проезжали.

Вход в Касбу перекрывало сетчатое заграждение из колючей проволоки, и его охраняли зуавы в стальных касках, державшие пальцы на спусках своих автоматов. У них были напряжённые вытянутые лица напуганных людей.

Де Глатиньи шагнул через брешь в заграждении, по-прежнему держа Айшу за руку.

— Мадемуазель с вами, господин майор? — спросил толстый капитан в тесноватой форме, но с живыми глазами и дружелюбным голосом.

— Да, капитан.

Капитан махнул девушке рукой, чтобы та проходила, но остановил де Глатиньи.

— Простите, господин майор, но вы не можете идти дальше. Вы не вооружены, мне следовало бы выделить патруль, чтобы сопровождать вас.

Айша обернулась со злорадной усмешкой.

— Я хотел бы увидеть вас снова, — сказал де Глатиньи.

— Завтра в то же время, на том же месте, господин майор Жак де Глатиньи… И спасибо вам за мою сумку.

Она начала подниматься по лестнице, её юбка развевалась вокруг ног.

Скучающий капитан зуавов попытался завязать разговор. Он сказал де Глатиньи:

— В Касбе до сих пор живёт парочка-другая европейцев и довольно много евреев. Интересно, как долго это продлится…

Итак, капитан подумал, что Айша была еврейкой или европейской девушкой. Де Глатиньи не видел причин разочаровывать его. Он спросил:

— Неужели всё так плохо?

Капитан всплеснул руками:

— Ещё хуже. Мы абсолютно не контролируем сотню тысяч арабов в Касбе. Чтобы пройти несколько метров нам нужен взвод сопровождения… Так что мы обнесли их заграждением, точно кроликов в клетке. Это глупо. Мы просто ставим заграждение перед бастионом ФНО. Да, господин майор, вот до чего дошло.

Ни красная кефаль, ни кальмары не доставили де Глатиньи радости, а розовое вино, казалось, отдавало уксусом.

* * *

Айша бегом взбежала по лестнице, распугав кошек, которые тут и там поедали отбросы возле тяжёлых обитых шипами дверей с бронзовыми молотками. Иногда на каменных оконных перемычках были написаны молитвы. Над улицей нависали обломки старой машрабии[192] — в маленьком окошке с железными решётками поднялась, а затем снова опустилась занавеска. Но Айша знала, что теперь опасность ей не грозит. С марта французские законы больше не действуют в Касбе. Фронт полностью контролировал происходящее. Все «подсадные утки» были уничтожены или работали на ФНО: последнего диссидента из АНД[193] убили накануне, и у полицейских инспекторов за мешками с песком больше не было своих осведомителей. Полиция с ужасом ожидала появления убийц, чьи шайки однажды придут и перережут им глотки.

Айша гордилась тем, что принадлежит к этой организации, что она боец, трудящийся на благо Дела, вместо того, чтобы тратить время на бессмысленную учёбу. Позже, когда над городом Алжиром будет реять зелёно-белый флаг, она снова за неё возьмётся.

На углу улицы Де-ля-Бомб и улицы Мармоль она наткнулась на проститутку Фатиму, прислонившуюся к стене. На Фатиме были тяжёлые племенные серьги из серебра, жёлтый платок и пушистый белый пуловер — у неё было привлекательное беспокойное лицо девушки, много повидавшей в жизни.

Фатима дружески подмигнула ей и прощебетала:

— Да пребудет с тобой Всевышний, сестрица Айша.

Фатима знала о её роли и опасной работе — сама она тоже принадлежала Фронту, как и все они, как и весь город Алжир. Его участники называли друг друга братьями и сёстрами. И сердце Айши наполнялось гордостью, она чувствовала, что делает нечто в самом деле стоящее. Девушка приостановилась, чтобы погладить какого-то ребёнка, и тот удивлённо уставился на неё — вся его голова была покрыта стригущим лишаём.

На улице Де-ля-Бомб, дом 22, она постучала три раза, сделала паузу, а затем постучала ещё дважды. Ей стало интересно — что бы сказал майор-парашютист, заяви она ему:

«У меня в сумке есть всё необходимое, чтобы взорвать город Алжир и все его красивые кварталы, а я направляюсь на улицу Де-ля-Бомб-двадцать-два, где есть люди, которые знают, как это использовать».

Дверь открыла пожилая женщина, чьи ладони были окрашены хной. Она с презрением посмотрела на молодую девушку. Старая Зулейка до сих пор соблюдала законы ислама и считала Айшу бесстыжей девкой за то, что та не носила вуаль и одевалась по-европейски. Но Айша знала, что Фронт, когда он победит колонизаторов, запретит многоженство, сорвёт вуаль со всех женщин, и сделает их, как на Западе, равными мужчинам.

А майор обращался с ней как с мадемуазель, поднял для неё сумку с детонаторами, — которую только что передала ей коммунистка, — открыл перед ней дверцу такси и поклонился, прощаясь. У майора была стройная, ладная фигура, а глаза — ласковыми и полными нежности…

— Ну, не стой там, разинув рот, — крикнула Зулейка на своём пронзительном арабском, — входи.

Она спустилась по нескольким коридорам, поднялась по нескольким лестницам и пересекла открытую террасу, затем снова поднималась по лестницам и спускалась по коридорам, где мужчины и женщины тихо свистели или сигналили друг другу, пока она проходила мимо. Вся охрана Амара была на месте. Значит, это он ждал её.

Старуха так и шла впереди. Несмотря на преклонный возраст, она была необычайно легка на ногу. Говорили, что Юсеф Нож доводился ей сыном. Как будто у этого грязного пса могла быть мать!

Зулейка открыла дверь, украшенную чёрной полустёртой «рукой Фатимы»[194]. В маленькой комнате за дверью стояли Юсеф Нож и один из его приспешников — оба были вооружены пистолетами-пулемётами МАТ, которые когда-то принадлежали убитым французским солдатам.

— Входи, сестричка, — сказал Юсеф.

Он поманил её рукой, унизанной тяжёлыми кольцами. Пытаясь напустить на себя вид человека из высшего общества, Юсеф попыхивал длинной сигаретой в мундштуке, но всё равно походил на сутенёра, которым и был.

— У тебя есть то, что нужно?

— Да, — сказала она, — у меня в сумке. Европейская женщина дала его мне.

Маленькие холодные и жестокие глазки Юсефа оглядели её с головы до ног, задержавшись на пуговицах и «молниях» платья, задержавшись на груди и между бёдер. Он провёл кончиком длинного похабного языка по губам, заставив своего помощника глупо захихикать при этом.

Айша передала сумку Юсефу — тот поставил её на стол и схватил девушку за руку, совсем как майор, но, в отличие от прикосновения офицера, против которого она ничуть не возражала, — это было ей неприятно.

— Оставь меня в покое, — сказала она. — Где брат Амар?

Она сама слышала как неуверенно звучит её голос.

— Скоро увидишь. Неужто ты такая чувствительная, маленькая моя газель? Дочь каида Абд эль-Кадера бен-Махмуди не любит, когда её трогают, во всяком случае, не любит, когда её трогает Юсеф, потому что Юсеф родился в канаве. Так ведь?

Он встряхнул её, а его помощник ухмыльнулся ещё глупее. Айша внезапно почувствовала себя слабой, беззащитной и бесконечно уязвимой, а Юсеф схватил её крепче. Губы сутенёра коснулись волос девушки.

Айша содрогнулась от омерзения и попыталась вырвать руку. Тут в комнату вошёл Амар — щуплый, опрятно одетый человечек. Он носил очки в золотой оправе, а его руки были маленькими, как у ребёнка. С виду он был хрупким и безвредным. А его голос — мягким и кротким.

— Отпусти её, Юсеф.

— Это просто шутка, брат Амар.

— Отпусти её и никогда больше так не делай, иначе Фронту придётся избавиться от тебя.

Юсеф сделал шаг назад: его власть и мужская сила были бесполезны против этого маленького человечка, который, по слухам, никогда не прикасался к женщине и за которым более десяти лет охотилась полиция. Юсеф знал, что если его исключат из Фронта, он умрёт… возможно, даже до того как узнает, что его исключили… наподобие Бада Эббота, бандита, надзирающего за всеми девушками Касбы, всеми игроками в чик-чик и торговцами кифом[195]. Все знали его как Эббота, потому что он был таким же толстым, как американский комик[196], но по-настоящему его звали Рафаи, и он был убийцей, которого боялись все. Пулемётная очередь, пробившая его тело, дала понять, что больше он тут не хозяин.

В то время Юсеф находился во Франции из-за кое-каких проблем с женщиной. По возвращении его вызвали в эту самую комнату. Ему приказали поднять руки и заставили проглотить большую чашку соли, «чтобы очиститься». Затем Амар рассказал Юсефу о смерти Эббота и потребовал работать на Фронт вместе с остальными членами его шайки.

Амар говорил с ним своим обычным мягким голосом, пока один из его приспешников, стоя сзади, держал наготове удавку, чтобы задушить сутенера, если тот решит отказаться.

Эта маленькая шлюшка Айша горячила Юсефу кровь — разжигала её, приходя к нему в горячечных снах, но он всё же хотел спасти свою шкуру.

— Пойдём, сестра Айша, — сказал Амар.

Именно он потребовал, чтобы они называли друг друга братьями и сёстрами. Юсеф считал всё это глупостями, но смеяться никогда не осмеливался.

Амар провёл Айшу по коридору в более чистую, только что побеленную, комнату. Из мебели там были только деревянный стол, походная кровать и два соломенных стула. На столе стояла портативная пишущая машинка, на стене висел флаг ФНО.

Амар усадил Айшу на кровать, и молодая девушка начала докладывать, пока он расхаживал взад и вперёд с поразительной грацией, бесшумный, как кошка: эту привычку он приобрёл в камере, где провёл пять лет.

Когда Айша заговорила о ячейке Коммунистической партии Алжира, с которой вошла в контакт, Амар попросил её предоставить подробную информацию и заставил описать каждого из членов ячейки. Он относился к ним с опаской, потому что в массе своей это были европейцы или евреи, которые уже доказали свою работоспособность, а также имели доктрину и методы, проверенные в остальном мире. Амар был националистом, «националистом типа Морраса[197]», как однажды сказал ему сокамерник в Ламбезе, бывший лейтенант ЛФД[198]. Как мусульманин, Амар испытывал глубокое отвращение к ренегатам и сутенёрам, но он уже пользовался услугами алжирского преступного мира и был вполне готов сотрудничать даже с коммунистами. Ему нужны были бомбы, и только коммунисты знали, как их делать… пока. Когда они выполнят свою задачу, он избавится от них так же, как избавился от присоединившихся к партизанскому отряду Тлемсена: Гераля, Лабана, Майо, Боналана…

— Давай разберёмся с ними по очереди, Айша, — сказал он. — Что за человек этот Персевьель? Не знаешь, может он курит, пьёт или питает слабость к женщинам? Говоришь, они готовы взять двух наших людей в свои мастерские и научить их делать взрывчатку? Чего они хотят взамен? Принадлежать к Фронту? Мы могли бы принять их только в частном порядке, при условии, что они готовы выйти из КПА. Посмотрим… Скажи, ты видишься иногда со своим братом, капитаном Махмуди? Он сейчас служит в Германии? Дай мне его адрес, будь добра. Нет, не бойся, мы не причиним ему вреда… Совсем никакого… На самом деле, скорее наоборот. Мы считаем его одним из нас. Не всё, что Франция устроила здесь, оказалось совсем уж бесполезным — она предоставила нам пару-тройку очень хороших солдат… Таких как твой брат…

* * *

Венсаны пригласили на ужин около двадцати гостей — все были знатные и уважаемые люди, во всяком случае, они так считали.

Жюльетта Венсан, хмурясь, пересчитывала их на пальцах, в то время как непокорная прядь развевалась над её лбом. Четверо военных: генерал, командующий районом военного округа, и его начальник штаба, — генерал оказывал ей знаки внимания чуть больше, чем того требовала простая вежливость, — Жак де Глатиньи, к которому она питала слабость с 1945 года, и его друг, капитан Эсклавье, ещё профессор геологии из Университета, только что возвратившийся из Сахары, где, по словам всех, сделал несколько замечательных открытий… — во всяком случае, в тот месяц он был в моде, — а также его жена, которую она никогда не видела и никто не видел. Есть такие женщины, которых никто никогда и нигде не видит. В общей сложности шесть гостей — так сказать, иностранцев.

Затем пошли жители города Алжир, те, кто был родом исключительно отсюда и не имел за его пределами земель, доставшихся им от предков. Прежде всего, доктор Ив Мерсье со своей женой и невесткой Женевьевой, которая считалась его любовницей — эту троицу всегда приглашали вместе. После были Бонфис и Маладьё — два крупных строительных подрядчика, что устроились по обе стороны Средиземного моря и ворочали миллионами. У них имелись важные политические связи, и они щедро делились своими секретными сведениями. Бонфис женился на девушке из алжирских верхов — её первого мужа убили в Италии. Милая крошка Ивонн по-прежнему великолепно изображала из себя солдатскую вдову. Кроме того, в число её достоинств входило шесть или семь гектаров прекраснейшей земли. С Маладьё была молоденькая актриса, что играла главную роль в труппе, представлявшей «Бал воров» в Алжирском оперном театре («Боже мой, куда я подевала билеты?» — подумала вдруг Жюльетта). Ещё мэтр Бюффье и две его дочери. Поговаривали, что, овдовев, адвокат искал утешения у своих юных секретарш, а его дочери, Монетт и Лулу, были нарасхват — их можно было увидеть на каждом балу, на каждой вечеринке-сюрпризе. Обе они искали мужей, предпочтительно из метрополии. Жюльетта уже знала, что обе сестры Бюффье накинутся на де Глатиньи и Эсклавье. Когда они узнают, что майор женат, то устроят ссору из-за капитана. По обыкновению им завладеет Лулу, а Монетт придёт плакать у неё на плече. Жюльетта питала определённую привязанность к бедняжке Монетт. Когда-то, чтобы удержать возможного нареченного, она полностью ему отдалась, что было и неразумно, и бесполезно. К счастью, об этом знали только несколько близких друзей.

Затем Изабель Пелисье, её муж, а также их поклонник. Именно так Жюльетта называла Берта — «поклонник». Венсаны, Пелисье, Бардены и Кельберы принадлежали к одному клану — крупным колонам Митиджи и реки Шелифф. Изабель была Кельбер, а Жюльетта — Барден.

Между Полем и Изабель не всё шло гладко, но они были друзьями детства. «Какая же она своеобразная девушка, эта Изабель», — подумала Жюльетта. Изабель считали легкомысленной и кокетливой, и всякий раз, когда она исчезала из города Алжир на несколько месяцев, все думали, что у неё роман. Но на самом деле она ездила к старому дедушке Пелисье на его ферму, которую тот поклялся больше не покидать.

До всей этой смуты старик обычно проводил во Франции шесть месяцев в году — в город Алжир его нога не ступала с ноября 1954 года.

«Что бы ни случилось, — сказал он, — я оставлю ферму только трупом: или померев от старости (ему было восемьдесят), или потому что меня прирезали феллага, или потому, что мы потеряли Алжир, и я пустил себе пулю в висок».

Говорили, что он по-прежнему выпивает за завтраком литр розового вина.

Из Дома правительства на ужине не будет никого. Венсаны рассорились с министром-резидентом.

Первой появилась Изабель в очень простом сером платье.

— Оно чудесно тебе идёт, — сказала Жюльетта, целуя её в щёку. Изабель знала, что комплимент был искренним, потому что в нём звучал лёгкий оттенок зависти.

— Я пришла помочь тебе принять гостей, — сказала она. — Давай посмотрим твой план стола. Ты посадила меня рядом со старым полковником Пюисанжем. У меня от него мурашки по коже, он блудлив, как старый кюре. Нет, посади меня сюда, вот-вот, рядом с этим капитаном Эсклавье.

— А как же Монетт?

— Отдай ей Берта.

— Капитан Эсклавье лысый, жирный и жутко воняет, когда потеет.

— Лгунья. Он высокий и стройный, с чудесными серыми глазами. А ещё дерзок и очень самоуверен.

В саду, на закате солнца, арабские слуги подавали шампанское со льдом. Они были одеты в традиционную униформу: красные кожаные туфли без задников, мешковатые брюки и короткие блузы с позолоченными пуговицами.

Делая Жюльетте свои обычные лейтенантские комплименты, генерал машинально следил за Монетт и Лулу Бюффье, которые при каждом движении крутили юбками, демонстрируя золотистые ноги.

Генералу было не по себе. Он совсем недавно узнал, что 10 августа в долине реки Суммам состоялась большая встреча главарей мятежников, что она проходила совершенно открыто, и что кабилы и упрямцы из Алжира взяли верх над арабами и беглыми политиками. Теперь надо было ждать войну не на жизнь, а на смерть, теперь герилью и засады будут устраивать самые образованные из алжирцев. Кроме того, они могли бы финансово и политически полагаться на 200 000 кабилов, работавших во Франции.

Генерал попросил ещё шампанского. Оно было сухим и охлаждённым — именно таким, как он любил. Безусловно Венсаны были внимательны к своим гостям — их стол считался лучшим в городе Алжир. Генерал решил позабыть о всех тревогах.

Полковник Пюисанж присоединился к де Глатиньи и Эсклавье, которые беседовали с Изабель и её мужем. Он дружески завладел рукой майора.

— Рад снова видеть вас, мой дорогой Глатиньи. Что слышно о Клод? Как поживают пятеро детишек?

Этим он предостерегал Изабель, если та ещё не знала, что де Глатиньи был отцом большого семейства. «Любая женщина, — подумал Пюисанж, — испытывает ужас перед такими мужчинами-кроликами».

С самого приезда в город Алжир он положил на Изабель глаз и продолжал плести вокруг неё хитроумные сети.

Де Глатиньи представил ему Эсклавье.

— Рад знакомству, капитан. Ваше имя мне, конечно же, известно. Прославленное имя нашей Республики…

Изабель взглянула на капитана с новым интересом. Пюисанж был невыносим. Он повернулся к Изабель, прекрасно осознавая её горячий национализм и привязанность к земле Алжира:

— Это имя может ничего вам не говорить, мадам: дело Дрейфуса, Народный фронт 1936 года, Борцы за мир, Стокгольмское воззвание. Конечно, раз уж капитан здесь, с нами, он совершенно на другой стороне.

Лицо Эсклавье побелело.

— Вы, кажется, забыли о деятельности моей семьи во время Сопротивления, господин полковник, не говоря уже о той роли, которую сыграл мой дядя Поль — представитель генерала де Голля. Наш министр-резидент был одним из его ближайших друзей. Я едва осмеливаюсь его навещать, потому что ему не терпится взять меня на службу в своё военное ведомство, тогда как по складу характера я предпочитаю действовать… в горах.

Де Глатиньи по достоинству оценил эту стычку. Эсклавье только что нанёс удар точно в цель. Пюисанж из кожи вон лез, чтобы поступить на службу в военное ведомство министра, а его ужас перед сражениями и кампаниями стал в армии легендарным.

К ним подошёл профессор геологии. Линзы его очков напоминали увеличительные стёкла, за которыми его глаза, казалось, плавали, как пара рыб в аквариуме. Он был страшно худ, с медно-красным загаром, характерным для Сахары, и носил плотную зимнюю одежду — с развязанным шнурком на одном ботинке. Профессор спросил капитана:

— Вы сын профессора Этьена Эсклавье, не так ли? Я восхищён!

Он схватил Филиппа за руку и начал энергично её трясти — очень неожиданно от такого скелета.

Видя, что всё идёт совсем не так, как ожидалось, Пюисанж заковылял обратно к своему генералу. Но невинное удовольствие, которое этот почтенный человек получал от хорошего обеда, что вот-вот должны были подать в прекраснейшей обстановке города Алжир, распалило его ещё сильнее. Он решил испортить генералу вечер и наклонился к нему.

— Я чуть не забыл, господин генерал. Главнокомандующий хочет получить подробный отчёт для Министерства обороны о ситуации в Алжире. Он хотел бы увидеть его к утру понедельника.

— Проклятье! — сказал генерал. — Вот и плакало моё воскресенье… Ситуация… ну… вы знаете её так же хорошо, как и я, Пюисанж…

— Отчёт нужен министру, чтобы поставить вопрос перед Ассамблеей… И он должен внушать бодрость, не скрывая, при этом, известных фактов…

Подали консоме с мадерой.

Поль Пелисье наблюдал за своей женой, другой Изабель, женщиной, которой она внезапно становилась, когда хотела понравиться незнакомцу: её глаза искрились, кожа сияла, голос звучал теплее. Сам он имел право только на замкнутое выражение лица, на безвольное и безответное тело. Последние шесть месяцев они спали в разных комнатах.

Он заметил Берта, который тоже смотрел на неё и тоже, как он, страдал, но ему не посчастливилось хотя бы раз или два подержать Изабель в своих объятиях — то ли удача, то ли разочарование.

Изабель пыталась соблазнить капитана, сидевшего рядом — она демонстрировала всё своё очарование, но, конечно, избавится от него раньше, чем он сделается её любовником. Бывали моменты, когда Поль радовался, что его жена фригидна.

Его собственной соседкой была Монетт. Он знал, что маленькая дурочка легла в постель с Тремажье, надеясь женить его на себе. Он почувствовал желание сделать гадость:

— Ну, Монетт, ты что-нибудь слышала об Альбере последнее время?

Молодая девушка покраснела и опустила голову.

По другую сторону от неё Бонфис и Маладьё, прямо через голову сидевшей между ними маленькой актрисы, обсуждали свои рабочие дела. Он прислушался. Маладьё говорил о планах по строительству нового жилого комплекса в Эль-Биаре. Поль был прямо заинтересован в этом — если проект осуществится, стоимость принадлежащей ему земли увеличится втрое.

Недвижимость и сделки на фондовой бирже увлекали его так же сильно, как и азартные игры, зато никогда не интересовали виноградники и цитрусовые деревья. Дни колонов были сочтены. Изабель всё ещё ощущала сильную привязанность к этой земле, но была попросту сентиментальной. Поль считал себя кем-то более современным, человеком времени, с интернациональным кругозором, не уступающим нью-йоркскому брокеру с его привычками к роскошным отелям. Лето на Лазурном берегу или Балеарских островах, зима в Швейцарии. У него было определённое пристрастие к этой стране с её стабильными финансами, и он был далеко не равнодушен к уважению, которое её жители проявляли к деньгам… Он провёл три месяца в тамошнем санатории и сохранил приятные воспоминания об этом времени стерильного полубессознательного состояния.

Когда он уезжал в санаторий, старик Пелисье сказал отцу Поля:

— Ты смог подарить мне только одного внука, и тот оказался слабаком.

Поль не мог понять, почему его дед так горячо обожал Изабель. В моменты сомнений и противоречий, когда он слишком много пил, а его жена отказывала ему в супружеских правах, он воображал, что против него готовится громадный заговор, и делал вид, что принюхивается к еде, как будто она отравлена.

Де Глатиньи вёл светскую беседу с Лулу Бюффье. Молодая девушка находила майора изысканным и умным и сожалела, что он женат. «Ещё один бесполезный ужин», — подумала она. Лулу обратила внимание на капитана Эсклавье, но им полностью завладела Изабель. У этой сучки был удивительный талант держать мужчину, который её интересовал, отдельно от всех остальных. Поль лопался от ревности, а Берту кусок в горло не лез — это было очень забавно, и поделом им! Эй, а там Монетт, вытирающая глаза носовым платком. Всё ещё думает о Тремажье, дурочка! Под большим секретом она сказала ему, что не ощутила никакого удовольствия — и это в самом деле стало последней каплей! Профессор геологии шумно поглощал свой консоме. Временами он останавливался, держа ложку в воздухе, и заявлял, что в Сахаре есть нефть.

Де Глатиньи думал об Айше. Он попытался представить её на этом ужине, яростную и непокорную, напоминающую им всем о трагедии, что разыгралась в Алжире — из всех присутствующих женщин она была бы самой красивой, не считая этой странной Изабель, которая склонилась к Эсклавье и спорила с ним, её щёки пылали.

— Нет, — говорил Эсклавье Изабель. — Единственная причина, по которой я здесь, — мой долг офицера, и я стараюсь исполнить его как можно лучше. Я продал душу в Индокитае: здесь же просто делаю свою работу.

— Здесь вы находитесь во Франции, господин капитан. Мой дедушка был родом из Эльзаса. В 1870 году немцы выгнали его из дома, и он получил участок для поселения. Моя фамилия — Кельбер, а наша деревня в Эльзасе называется Винценгейм. Там тоже делают вино. Уезжая, дедушка привёз с собой несколько виноградных лоз и пятьсот золотых франков — всё своё имущество. Нет, не смотрите на моего мужа, он не один из нас — он из города Алжир. Его дедушка и мой были близкими друзьями. Он приехал из Турени со своими виноградными лозами. Я так хотела бы, чтобы вы поняли… Не хотите ли поехать завтра со мной в наше поместье в Митидже? Мы навестим старого Пелисье — мой дедушка умер, но Жюльен Пелисье так на него похож… что я чувствую себя его внучкой. Мы отправимся на рассвете, как только дорога будет открыта.

Для Эсклавье Изабель вдруг перестала быть той кокетливой обольстительной девицей с великолепным телом, которую он хотел бы заключить в долгие объятия — она начала обретать свою надлежащую форму и существовать в этом окружении, которое его не привлекало.

Идея смотреть на виноградники в компании нимфы из Французского Алжира ни капли ему не понравилась. И всё же он принял предложение в надежде, что поездка сблизит их и предоставит определённые возможности, которыми он сможет воспользоваться.

— Я заеду за вами в семь часов, — продолжала Изабель. — Возьмите с собой оружие.

«Трагический взгляд на жизнь, присущий средиземноморским расам», — подумал Эсклавье.

Венсан, который много выпил, поднялся из-за стола раньше своих гостей. Все притворились, что ничего не заметили. Маладьё с бесчеловечным лиризмом рассуждал о городе Алжир, где здания росли как грибы. Пожалуй для этого конкретного дельца развитие алжирской столицы было не только разумной спекуляцией, но и приключением, которое подходило его жизнелюбивой натуре.

Маленькая актрисочка была очаровательна и глуповата — она прочитала несколько стихотворений, и все захлопали. Генерал удалился — он выглядел очень обеспокоенным. Пюисанж пригласил Эсклавье и де Глатиньи пообедать с ним на следующий день в «Сен-Жорж». Оба были рады возможности отказаться, Эсклавье сославшись на обязательство перед Изабель Пелисье, а де Глатиньи — из-за неотложных дел, требующих его внимания.

Геолог по-прежнему болтал о нефти, антиклиналях и графолитическом песчанике. Все с умными видом кивали.

* * *

Лейтенант Пиньер в одиночестве пил в пивном ресторанчике «Лотарингия». Он пытался написать сестре Мерля письмо, но один за другим порвал уже несколько черновиков. Всё было кончено. Что можно было ответить на это заявление молодой девушки:

«Я так сильно любила Оливье, что мне невыносима мысль видеть рядом с собой его лучшего друга…»

Пиньер повертел в уме несколько стандартных фраз, типа: «Жизнь продолжается» и «Ничто не вечно», но на бумаге они выглядели бессмысленно и мерзко.

Пиньер больше не мог выносить своё ужасное одиночество. Он заказал двойной коньяк и решил наведаться в подпольный бордель, где, как ему сказали, можно найти вьетнамскую девушку… Завтра он будет искать спасения у Диа, который возьмёт его порыбачить со спиннингом, что сделалось последней страстью доктора. Потом они приготовили бы себе рыбный суп и напились так, что валялись бы на сером песке пляжа.

* * *

— Разве вы не знаете, как есть палочками для еды? — спросил Марендель у Кристины. — Это не так уж сложно — вы держите одну палочку неподвижно, а другую используете как рычаг. Нет, поднимите их немного повыше… Попробуйте ещё раз.

Они были в маленьком вьетнамском ресторанчике, который совсем недавно открылся в начале бульвара Сен-Санс. Кроме них в помещении были только с полдюжины нунгов в чёрных беретах, принадлежащих к личной охране главнокомандующего, два аджюдана колониальной пехоты и какой-то полукровка.

Кристина Белленже отложила свои палочки для еды и ела рис ложкой. Она была удивлена и втайне восхищалась своим приключением: этим импровизированным ужином с молодым капитаном парашютистов.

Поскольку он был на пять лет моложе, то показался ей грустным и неприкаянным юным парнишкой с большой пытливостью и живым умом. Она удивилась, когда он признался, что кадровый офицер и служит в армии с девятнадцати лет.

В музее Прадо[199], в маленьком закутке рядом с залом, посвящённому искусству Сахары, она занималась снятием гипсового слепка с неолитического черепа, который сама и нашла в Гардайе. Как раз, когда она вытирала руки испачканные гипсом, зашёл робеющий капитан, держа в руке красный берет.

— Прошу вас, мадам, не могли бы вы сказать мне, куда подевался гид? Я никого не могу найти в музее даже чтобы заплатить за билет.

Она рассмеялась:

— Вам так не терпится заплатить за свой билет?

— Нет, но я ищу каталог с какой-нибудь информацией о тех первобытных рисунках, найденных в Сахаре…

— Это всего лишь копии, оригиналы находятся в Тассилин-Адджер.

— Я даже не знаю, где находится Тассилин-Адджер. Видите, как сильно мне нужен каталог или гид!

Таким образом, Кристина Белленже, преподаватель этнологии в университете города Алжир, вымыв руки и сняв халат, весь день играла роль гида для молоденького капитана.

Никогда ещё у неё не было такого внимательного и страстно заинтересованного ученика — в результате добросовестная и непритязательная Кристина просто блистала. Она пустилась в самые смелые сравнения, рисуя в воображении историю тёмных веков Магриба с такой же лихостью как и достойный мэтр Э.‑Ф. Готье[200]. Капитан пригласил её на ужин. Теперь уже он вёл беседу, посвящая её в тайны вьетнамской кухни, рассказывая ей о Дальнем Востоке, о войне в Индокитае, чью сложность и запутанность она никогда не осознавала, о вьетминьцах, к которым он явно проявлял определённую симпатию.

Когда позже он провожал её домой, Кристина пригласила его выпить. Только открыв тяжёлую, обитую гвоздями дверь своего старого арабского дома, она вспомнила, что мужчины для неё ничего не значат, что она решила обойтись без них и обустроить всю свою жизнь вокруг работы. Но капитан был скорее дитя, чем мужчина, со своим забавным хохолком светлых волос на макушке.

* * *

«Я не пойду», — сказал себе Распеги.

Буден, развалившись в старом расшатанном кресле с детективным романом в руке, с довольным видом курил трубку.

— Что ты думаешь о женщинах? — внезапно спросил его полковник.

Буден с удивлением выглянул из-за своей книги:

— На самом деле я не слишком много о них думал…

И вернулся к чтению. Распеги посмотрел в окно на море и толпу купальщиков на пляже. Мимо прошёл араб, неся что-то вроде канистры с мороженым.

— Мороженое… Мороженое… Холодное как снег… Пятьдесят франков…

«Ладно, я пойду, но в штатском, — решил полковник. — И скажу ей, что если она не собирается спать со мной сегодня вечером, то может проваливать в любое другое место: разбитная смуглянка с Менорки, которая начинает бить крупом, завидев пару кальсон… Узнай об этом Эсклавье или Глатиньи, я бы выставил себя на посмешище. С Буденом никакой опасности нет — у него соображения не хватит».

Полковник ушёл переодеться в свою комнату — когда он вернулся, Буден по-прежнему читал.

— Куда-то идёшь? — спросил майор.

— Да, подумал, что съезжу в город, посмотрю, что показывают в кино, может быть, переночую в отеле.

— Тогда увидимся завтра.

— Увидимся.

Буден бросился в комнату, чтобы надеть выходную форму. Он был уверен, что полковник отправился повидать свою шлюшку с Менорки. Этим вечером Буден собирался поужинать в «Посольстве провинции Овернь», плотно поесть сосисок с капустой, пока все его соотечественники благоговейно слушают его рассказы и пересчитывают его медали. Они упрашивали взять с собой полковника, но тогда ужин потерял бы всю свою пикантность, поскольку центром притяжения стал бы Распеги.

* * *

Конче было семнадцать, у неё были тёмные кудри и выпуклый лоб юной козочки. Красная юбка подчёркивала тонкую талию, а блузка — упругую молодую грудь. Едва заметные усики оттеняли её полные губы, густо намазанные тёмно-красной помадой.

Весь Баб-эль-Уэд высовывался из окон, ожидая обещанного появления полковника, с которым она выходила в свет. Полетт, её подруга и заклятый враг, стояла рядом с ней у дома Мартинесов, чтобы узнать — «настоящий ли это полковник». Конча топнула ногой.

— Мira[201], я ведь уже говорила тебе. Он полковник — я даже видела его нашивки, по пять полосок на каждом плече.

— Ты их видела?

— Ну, почти. Ты — чудовище! Приходил парашютист, заговорил с ним о его джипе и назвал полковником.

— Хорошенькая шутка! Наверное, твой полковник всего лишь водитель.

— Полковник, говорю тебе, хоть и зовут его Распеги, — и он прибудет в полной форме.

— Распеги не французская фамилия!

— Не французская фамилия? Зато Лопес очень французская, правда?

Фамилия Полетт была Лопес, но имя делало её непреклонной в вопросах происхождения.

Большая чёрная машина плавно поднялась вверх по спуску и остановилась перед двумя девушками. Взбешенный тем, что девчонка смогла до такой степени вскружить ему голову, Распеги ударил по тормозам. Открыв дверцу, он высунулся наружу:

— Ты идёшь?

— Почему ты не надел свою форму?

— Menéate un poco![202] — рявкнул он по-испански.

Уперев руки в бока, Полетт торжествующе фыркнула.

— Вот видишь, он всего лишь водитель… Какой-то испанец из Орана, который хочет, чтобы люди думали, будто он родом из Франции.

— Ну и ладно, ты никогда не ездила на такой машине!

Конча забралась в машину, разъярённая, что потеряла лицо, пока кумушки, высунувшиеся изо всех окон, визжали от смеха и хлопали себя по бедрам.

— Куда поедем? — спросил Распеги.

— Мне всё равно. Я должна вернуться пораньше.

— Разве ты не сказала мне, что свободна сегодня вечером?

— Для полковника — да, но не для водителя.

Полковник заглушил двигатель и достал из кармана удостоверение офицера.

— Умеешь читать? Нет! Однако можешь посмотреть фотографию. Теперь ты либо немедленно убираешься, либо остаёшься со мной. Pronto, puta de chica[203]… решай.

— Как ты со мной разговариваешь!

Она искоса посмотрела на него и откинулась на спинку сиденья.

— Я останусь.

Вскоре, когда машина мчалась по прибрежной дороге, Конча, надувшись, заговорила снова:

— Какая мне польза от того, что ты полковник, если другие этого не знают. Не гони так быстро, а то убьёшь меня, грубиянище.

И всё же она была горда, что полковник пренебрегает правилами дорожного движения, и всякий раз, когда он проезжал мимо чьей-то машины, яростно сигналя, она дерзко махала ручкой — а раз или два даже показала язык, но только потому, что ей почудилось будто она узнала некоторых торговцев из своего района.

Присутствие молоденькой девушки горячило Распеги кровь, и по спине у него бежали мурашки. Он тщательно расставил свою ловушку, сняв номер в небольшом приморском отеле. Мальтиец-хозяин, к которому он пришёл в форме, чтобы произвести впечатление, оказался в высшей степени понимающим.

По дороге он поглаживал грудь Кончи. Несколько минут она позволяла это, а затем внезапно расцарапала ему руку.

«Сегодня вечером ты за это ответишь, девочка моя, — сказал он себе, — или я позабуду всю свою латынь».

Потом он понял, что не сможет так уж накрепко забыть свою латынь, поскольку вообще никогда её не учил, и нажал на акселератор.

Первым делом они отправились купаться, и Конча восхитилась мощным телосложением полковника, его мускулами без единой капли жира.

«Он красивый мужчина, — подумала она, — но у него на теле совсем нет волос».

Волосатость была очень популярна в семье Мартинес, которые считали её признаком мужественности.

«Франгауи, — говорила ей Одетт, — не такие шустрые, как наши мужчины… но они гораздо хитрее».

Конча решила быть предельно осторожной. Беда уже не раз была близко от неё. Желание мужчин больше всего беспокоило девушку ночами, когда «кровь вскипала» при мысли об их ласках.

Распеги заплыл далеко в море, пока его голова не превратилась в чёрную точку, а когда вернулся, она увидела как вздымается и опадает его грудь от тяжёлого дыхания.

— Надо же! — сказала она. — А я думала, ты собрался утопиться.

— И что бы ты сделала?

— Пошла бы ловить машину, чтобы вернуться назад.

К аперитиву они съели немного мяса, жареного на шампурах. Остыв после долгого заплыва, Распеги наблюдал за послеполуденной воскресной толпой жителей города Алжир. Ему понравилась её жизнерадостность, смесь детской невинности и вульгарности, но он подумал, что мужчины здесь слишком размахивают руками во время разговоров и в этом отношении похожи на арабов. Несколько крепких и красивых парней прошли мимо их столика, глазея на Кончу, но вряд ли кто-то из них годился в парашютный полк, и Распеги почти хотелось сказать им об этом.

— Слушай, — сказала Конча, — давай после ужина сходим куда-нибудь потанцевать или в кино. Я должна вернуться к полуночи из-за комендантского часа.

— У меня есть пропуск.

— А у меня нет.

Кланяясь, управляющий провёл их в ресторан.

— У нас не осталось свободных столиков, господин полковник, — сказал он, — они все заказаны, но вы можете подняться наверх, если хотите, и поужинать в одной из маленьких комнат с балконом, выходящим на море. В будние дни они используются как спальни, но по субботам и воскресеньями мы подаём туда еду.

— Давай пойдём куда-нибудь ещё, — сказала Конча.

— Нет.

Она исподлобья посмотрела на полковника, но женская интуиция, заменявшая в её случае разум, подсказала, что он не уступит ни на йоту и скорее бросит её одну на дороге.

На балконе был накрыт небольшой столик. Конча заметила в углу комнаты кровать с белым покрывалом и полотенца, висящие возле умывальника.

Пока они ели, Распеги не делал никаких попыток поцеловать её или приласкать. Он осыпал девушку маленькими знаками внимания, но его жестокие глаза не отрывались от неё и следили за каждым жестом, за малейшим движением — они были такими же холодными и завораживающими, как глаза рептилии.

Кончу разморило.

В конце ужина полковник заказал шампанское. Она первый раз пила шампанское. Оно щекотало в носу, и Конча рассмеялась бы, не чувствуй она себя такой испуганной и не получай в то же время такого удовольствия от этого страха. Она одновременно надеялась и боялась, что может что-нибудь случиться.

Полковник встал и запер дверь — он двигался с опасной медлительностью, не издавая ни звука.

— Нет, — сказала она, — комендантский час…

Он до сих пор не прикасался к ней, и всё же её тело предчувствовало эти ласки и готово было сдаться.

Он поднял девушку на руки, и, когда опустил на кровать, она собрала всю свою силу и нацелилась ударить его ногой в пах. Она мужественно боролась несколько минут, вспоминая историю о козочке господина Сегена[204], которую им рассказывали в школе, но быстро поняла, что та козочка всегда хотела, чтобы волк съел её, и поэтому, подобно ей, она сдалась со вздохом облегчения.

Распеги привёз Кончу домой только на следующий вечер. Вся округа поняла, что произошло. Из бравады, уходя, она наклонилась и поцеловала своего любовника. Увидев знакомые лица, высунувшиеся из окон, она пожала плечами.

— Этим парням, которые там ухмыляются, и невдомёк, что никто из них не силён так, как мой полковник, несмотря на все волосы у них на груди!

Вот уже несколько лет Конча обладала детальными познаниями о постельных способностях мужчин. В Баб-эль-Уэд женщины обсуждали это с той же страстью, с какой их мужья обсуждали футбольные матчи.

Чтобы отомстить за честь Мартинесов, мать хорошенько отколотила её метлой, и, хотя не причинила ей никакого вреда, но Конча, которая знала, чего от неё ждут, сразу же подняла крик: «Убивают!», давая всем соседям повод столпиться на лестнице.

Когда они начали протестовать слишком громко, Анджелина Мартинес вышла и дала им понять, что её дочь была маленькой потаскушкой, и что если она хочет её убить, то имеет на это полное право.

Затем она набросилась на Монсеррат Лопес, и поскольку обе они были достаточно красноречивы, произошла шумная перебранка, которая эхом и подголосками разнеслась по гулкому тупику Баб-эль-Уэда.

— И если на то пошло, моей дочери нечего стыдиться, — сказала Анджелина, — потому что, если она и распутничает, то по крайней мере с полковником, да, настоящим полковником. Мой сын Люсьен ходил это выяснять. Полковник Распеги, так его зовут, командует теми — в забавных кепи; а ваша дочь каждую ночь шастает из дома и кувыркается с солдатами на посту охраны, которые даже не сержанты!

— Моя дочь! Лейтенант попросил её выйти за него замуж, но она не захотела…

Тем временем старый Мартинес даже не пошевелился в своём кресле — как добрый испанец, он считал, что мужчине, достойному этого звания, не пристало вмешиваться в дела женщин.

Он просто сказал дочери:

— Теперь, когда уже ничего не воротишь, делай всё, чего пожелает твой полковник, всё, что угодно, понимаешь, как puta[205], чтобы удержать его. Так твоя мать меня на себе женила.

Затем он снова погрузился в молчание и, казалось, больше не проявлял интереса к этому вопросу.

* * *

— Сколько нам ещё? — спросил Эсклавье.

Они проехали пятнадцать миль по плоской однообразной сельской местности, между лозами, отягощёнными виноградом, готовым к сбору урожая. Солнце жарко сияло. Мимо изредка попадались обширные сараи из рифлёного железа и огромные фермерские дома, крытые красной черепицей и похожие на фабрики.

Несколько раз приходилось съезжать на обочину, чтобы освободить место для колонн бронированных автомобилей.

— Вот мы и прибыли, — сказала Изабель.

Она свернула налево и проехала через большую деревянную арку, на которой красовалась свеженанесённая надпись «Винодельческое хозяйство Пелисье».

Машина миновала несколько сараев и надворных построек, за которыми расположилась лагерем рота пехоты со своими палатками и полевой кухней, пересекла благоухающую апельсиновую рощу и остановилась перед длинным, низким свежеокрашенным домом с верандой по всему периметру.

Появился невероятно высокий старик, опирающийся на две палки. У него было румяное лицо с кустиками белых волос, растущих на подбородке, из ноздрей и ушей.

Он, казалось, был в ярости и рявкнул:

— Где Поль? Его с тобой нет? Поди сюда и поцелуй меня.

Эсклавье заметил, что когда старик обнял молодую женщину, его глаза заблестели, словно от слёз.

— Кто этот парень?

Он указал на капитана своей палкой.

— Я привела его сюда, дедушка, чтобы ты мог рассказать ему, отчего мы хотим остаться в Алжире, потому что он не понимает. Он грязный франгауи, который много сражался… за китайцев… Но его совершенно не заботит наша война.

— Иди сюда, — сказал старик. — Пойдём, я не собираюсь тебя есть. Ты похож на другого моего внука, настоящего, которого убили в Италии — высокий и худощавый, сплошь кости и мышцы. Я вижу, у тебя есть Орден Почётного легиона, а это что такое, да, зелёное?

— Крест Освобождения.

— Значит ты был с де Голлем? Я сам был целиком и полностью за Петена и Жиро, потому что они, по крайней мере, приличные люди, а ваш де Голль — просто политикан, вернувший коммунистов. Но ты сражался, и это правильно.

В гостиной с высокими жалюзи, сквозь которые просачивались, поблёскивая пылью, солнечные лучи, им подали розовое вино со льдом, чья терпкость скрывала его крепость.

— Я сам делал это вино, — сказал старик, — лучшее розовое в Митидже. Я продаю его в бутылках собственной марки и не экспортирую во Францию для укрепления наших худосочных вин. Значит желаете знать, почему я хочу остаться здесь, в Алжире? Ради этого вина и ряда других вещей. Когда я привёз сюда первые ростки, это был слабенький кларет из Анжу. Посмотрите, что сделала с ним земля Алжира — отдала немного собственного огня.

— Это правда, — сказал Эсклавье, — но, возможно, вашему вину не хватает утончённости и деликатности…

— Хватит с нас утончённости и деликатности — что нам нужно, так это сила и справедливость. Он твой любовник? — внезапно спросил старик Изабель. — Нет? И всё же я ведь сказал тебе обзавестись одним. Поль, эта тряпка, не может удовлетворить такую красотку, как ты. Наши женщины должны выбирать себе мужей или любовников из числа мужчин, которые способны защитить нас.

— Я говорила тебе, дедушка, этот человек не хочет нас защищать.

— Я никогда не говорил ничего подобного, — запротестовал Эсклавье.

Ему начинал нравится этот старик — за своё неистовство, прямоту и абсолютное презрение к условностям.

— Ну тогда что ты сказал? — рявкнул старик. — Женщины всегда понимают мужчин, в которых влюблены, либо слишком хорошо, либо недостаточно хорошо.

Изабель попыталась дать отпор.

— Я ни в кого не влюблена.

— И всё же это первый офицер, которого ты ко мне привела. И должен сказать, сделала неплохой выбор. Когда война закончится, он может уволиться из армии и переехать сюда, к тебе.

— А как же Поль?

— Поль получит то, что заслуживает: пинок под зад.

Когда они отправились обедать, Изабель взяла Эсклавье за руку и на мгновение задержала его.

— Вы должны простить его, Филипп… Неприятности немного ударили ему в голову.

Капитан отметил, что она назвала его по имени. После долгой поездки на солнце в открытой машине вино слегка одурманило его, и рефлексы притупились — «весь размяк», как говаривала его мать. Не часто он думал о ней.

На обед были жареные кабачки и кускус с острыми специями, которые запивались всё тем же розовым вином — оно ударило в голову и вызвало приятную вялость в конечностях.

Выплеснув свой гнев на город Алжир, Париж, Республику, других колонов и этих безмозглых мохаммедов, которые собрались всё потерять в своём восстании, старик крепко заснул за столом.

Подошли двое слуг-арабов, помогли ему подняться на ноги и осторожно повели наверх, в спальню.

— Они обожают его, — сказала Изабель. — Он проклинает их, говорит им убираться к феллага и оставить его в покое, но все они знают, как сильно он их любит. Он построил для них дома и лазарет, выделил им участки земли — он платит им гораздо больше, чем другие колоны, что доставило довольно много хлопот. В какой-то момент даже распространяли слух, что он помогает националистам.

— Как по-арабски будет «Независимость»?

— Истикляль.

— Это очень крепкое слово, как вино вашего дедушки — оно сильнее благодарности… Ну и ну, я засыпаю в кресле…

— Там для вас приготовлена постель.

— А как же вы?

— Я собираюсь объехать ферму на джипе. Ребёнком я часто играла в апельсиновых рощах… с мальчиком, которого убили в Италии. Поль обычно прятался за деревом и наблюдал за нами.

Не снимая одежды, Филипп лёг на свою кровать в комнате полной книг, спортивных трофеев и клубных вымпелов.

На противоположной стене в рамке из лимонного дерева висела фотография аспиранта в форме. Аспиранту было лет двадцать, на левой щеке — ямочка, и казалось, что он разглядывает гостя с заговорщической улыбкой. Филипп погрузился в сон, и улыбка юного покойника была с ним.

Когда он проснулся, Изабель сидела рядом. Она протянула капитану стакан воды со льдом.

— Вы спали два часа, — сказала она.

Он заметил, что она переоделась — вместо лёгкого набивного платья, в котором она выехала из города Алжир, на ней была грубая льняная рубашка, пара старых джинсов и полотняные ботинки, а на кожаном поясе висел револьвер в отполированной до блеска кожаной кобуре.

— Мне не нравится, когда женщины играют в солдатиков, — сказал он.

— Я не хочу, чтобы меня изнасиловали и перерезали горло в нескольких ярдах от дома, потому что мне нечем было защитить себя. Мой дедушка был слишком расстроен, чтобы сказать это — мы хотим удержать эту землю, потому что здесь родились и сделали её такой, какая она есть. Мы имеем на неё такое же право, как поселенцы Дальнего Запада, которые остановились в своих крытых фургонах на берегу реки, где не было ничего, кроме горсточки индейцев. Они построили свои хижины и стали возделывать землю. Только американские поселенцы убивали индейцев, тогда как мы — заботились об арабах. Было бы безумно, несправедливо, немыслимо изгнать нас с этой земли, которую мы первыми начали обрабатывать со времён римлян, из этих домов, которые мы построили… Что, ради всего святого, мы сделали вам, вам, людям из Франции? В 1943 и 1944 годах мы пошли сражаться за вас. В то время мы любили Францию больше, чем вы можете себе представить, а наши братья и женихи погибали в грязи Италии, на пляжах Прованса и в лесах Вогезов. Почему вы хотите бросить нас?

Изабель была очень взволнована, заламывая руки перед капитаном, по её щекам текли слёзы, которые она даже не вытирала.

Эсклавье взял её за руку и нежно привлёк к себе. Он был тронут, видя как элегантная куколка, кокетка из Соснового клуба, превратилась в «пассионарию» Алжирской земли.

Изабель легла рядом с ним. Он расстегнул на ней пояс и отбросил в угол комнаты вместе с оружием.

Позже, когда Изабель пыталась вспомнить, как всё произошло, вспомнить она ничего не могла — только волну, которая накатывала издалека, вздымалась над ней, разбивалась о неё и захлёстывала её, увлекая за собой в круговерти песка и золота.

В другой миг она думала, что стала землёй Алжира. Воин, склонившийся над этой землёй, оплодотворял её своей силой, и благодаря их союзу она навсегда сделалась частью него.

Впервые она познала наслаждение, и когда волна отступила, оставив её на берегу, когда она увидела Филиппа, лежащего рядом с ней, обнажённого, но ни в коем случае не бесстыдного и отталкивающего, каким до сих пор казалось ей тело любого мужчины, она ощутила, что никакая беда больше не постигнет её, что Алжир спасён и все опасности рассеялись.

Она погладила его шрамы, сначала робко, кончиками пальцев, потом поцеловала их.

Вечером они гуляли рука об руку по апельсиновым рощам. С ними был и старый Пелисье в своём инвалидном кресле.

— Я объяснила Филиппу, — сказала ему Изабель.

Старик провёл рукой по своим бакенбардам.

— Должно быть это было непросто, раз вы подняли столько шуму по этому поводу. Ты действительно думаешь, что он понял только потому, что ты потёрлась об него, как влюблённая кошка?.. Ну, как бы то ни было, теперь у него в городе Алжир есть кое-что достойное защиты.

— Что?

— Ты.

Ночь Изабель и Эсклавье провели у Пелисье. Волна накатила и снова захлестнула Изабель, а Филипп больше не пытался бороться с охватившей его страстью.

Посреди ночи пришёл слуга и разбудил их. Они вышли из дома — в небе стояло красное зарево, подожгли соседнюю ферму.

Ферма Мюрсье была одной из старейших в округе — её основал один из офицеров Бюжо через несколько лет после завоевания, ушедший из армии, чтобы осесть в Алжире.

Опираясь на свои палки и принюхиваясь к воздуху, старый Пелисье продолжал без умолку ругаться. В конце концов, он потерял сознание, и его пришлось уложить в постель. Изабель решила остаться на ферме, и Филипп возвращался обратно в город Алжир один, на машине молодой женщины. Прежде чем оставить её, он сказал:

— Я бы хотел познакомить тебя с Диа.

— Кто это — Диа?

— Негр, наш полковой врач. Для некоторых из нас, особенно для меня, он играет чрезвычайно важную роль. Если бы у меня, как у доброго христианина, однажды возникло бы желание пойти на исповедь, в качестве отца-исповедника я выбрал бы Диа.

— Что это значит?

— Что может быть я влюблён в тебя, может быть, по-настоящему влюблён, но я бы очень хотел, чтобы Диа сказал мне это.

* * *

Капитан Буафёрас договорился встретиться со старшим инспектором Пуастоном в баре по соседству с «Мавританией». Он знал инспектора ещё в Сайгоне, когда тот работал с китайской общиной.

— Они немного опасаются меня, — сказал инспектор, — потому что я родом из Индокитая, но, по крайней мере, я знаю свою работу и не обманываю себя… Город Алжир находится в руках мятежников. У нас есть имена всех лидеров ФНО. Мы знаем, где они скрываются, но не можем их тронуть. В Алжире действуют те же законы, что и во Франции — они не позволяют нам предпринимать какие-либо действия. Полиция и жандармерия заняты тем, что следят друг за другом, и каждый готов донести на своего соперника, если тот допустит малейшее нарушение. Сделать тут можно только одно… на мой взгляд. Пускай парашютисты займут Касбу — целой дивизией. Мы бы держали их в курсе дела, а они смогли бы исполнять работу, которая нам запрещена. Но это нужно сделать прямо сейчас.

— Мы должны отправляться на Кипр.

— Вряд ли это подходящий момент!

— Министр-резидент говорит, что французская дивизия в Египте стоила бы четырёх в Северной Африке.

— Но когда вы вернётесь, флаг феллага будет развеваться над Домом правительства, а резидента повесят на фонарном столбе, если он не сумеет сбежать. События развиваются быстро. Вы слышали об автономной зоне города Алжир?

— Нет.

— Представьте, что Сайгон полностью в руках Вьетминя, не считая нескольких жилых кварталов. Хо Ши Мин, Зяп, Та Куанг Быу и другие уже захватили город. Потому что, если вы не знаете, главари мятежа уже в городе Алжир. Они только что вернулись из Кабилии.

— Засадите их в тюрьму.

— Алжир может катиться ко всем чертям, пока продолжается наше соперничество. Мне лучше уйти, капитан — не очень-то приветствуется, когда тебя видят разговаривающим с армией… Но поторопитесь и возвращайтесь из Египта, пока всё не утонуло в крови.

Глава пятая

Месье Арсинад выходит из тени

В сентябре и начале октября случилось несколько событий, захвативших всё внимание французов города Алжир. Для членов Яхт-клуба устроили вечеринку-сюрприз, которую Изабель Пелисье провела в честь капитана Эсклавье, чтобы все до единого могли знать — он был её любовником. Баб-эль-Уэд, с типичными для этого квартала бестактностью, непредвзятостью и отменным чувством юмора, внимательно следил за связью Кончи Мартинес и её полковником-парашютистом. Единственное, что временно взяло верх над этим — матч между «РЮА» и «Сент-Эженом»; но с той поры Баб-эль-Уэд глубоко привязался к полковнику, сделал его своим героем, а заодно приёмным сыном и забил его имя в глотку неприступных богатых кварталов города.

Там же, в тех кругах, которые сейчас принято называть «модными», появился таинственный месье Арсинад. Он был красноречив и улыбчив, любил сладкие пирожные, знал все тонкости алжирского вопроса и располагал внутренней информацией о секретах парижской политики. Буафёрас, встретившись с ним несколько раз, никак не мог решить, был ли тот двойным агентом, полицейским осведомителем или искренним патриотом, чей разум несколько помрачило слишком усердное чтение множества триллеров и шпионских историй.

Зато «Соединение А», которое должно было высадиться в Египте и стояло наготове с 22 сентября, чьё существование сделалось теперь секретом Полишинеля, вскоре перестало представлять для местного общества какой-либо интерес.

Каждое утро жители города Алжир открывали ставни, высовывали наружу носы, чтобы вдохнуть морской воздух и замечали, что пятнадцать торговых судов, реквизированных для перевозки войск, по-прежнему стоят в гавани. После чего, пожав плечами, все расходились по своим делам.

Таксист Жюль Падра, который держал свой автомобиль на стоянке у подножия спуска Бюжо и был завсегдатаем в «Баре дез ами», дважды в день подводил итоги ситуации возможно довольно грубовато, но в то время в городе Алжир не было человека, который не разделял бы его точку зрения:

— Египетская экспедиция? Да херня это всё!

Фраза сопровождалась великолепным насмешливым жестом. Очень скоро все называли «Соединение А» не иначе как «Херовая экспедиция».

Только после появления в отеле «Сен-Жорж» двух сотен гражданских пилотов, которые должны были доставить парашютистов в Каир, жители города Алжир начали относиться ко всему этому немного серьёзнее.

С другой стороны, за исключением нескольких немногочисленных инициаторов мятежа, никто не знал, что некий Кхаддер, до этого выполнявший весьма незначительную роль санитара в горах, только что был направлен в автономную зону города Алжир. Благодаря правительственной стипендии ранее он получил хорошее образование на факультете естественных наук. У него были сутулые плечи и плаксивый голос, и он бесконечно и непрестанно жаловался на боль в одном из позвонков, который сместился после падения — он твердил об этом как старый ипохондрик о своём здоровье или генерал про единственную свою победу, и среди сокурсников заслужил тем самым прозвище «Кхаддер-Позвонок».

Мысли Кхаддера порой блуждали, он забывал, где находится, какой эксперимент проводится и кто из его друзей находился рядом. Тогда Миро, бывший его соседом по лаборатории, давал ему хорошего тычка ногой под зад.

— Тычок под зад для бедолаги как лечение током, — едко замечал он.

Миро грыз гранит науки в колледже и, по слухам, когда-то проявлял склонность к Алжирской коммунистической партии.

Пасфёро отозвали в Париж «для консультаций». Директор его газеты, человек солидный и увешанный наградами, любил придавать передвижениям своих корреспондентов важность дипломатической миссии. Когда министр иностранных дел отправил за своими послами и экспертами, дабы расспросить о возможных последствиях Суэцкой экспедиции на Ближнем Востоке и во всём остальном мире, директор незамедлительно последовал его примеру, вызвав всех своих постоянных представителей в главный офис «Котидьен».

Большую часть сведений послы получали от корреспондентов «Котидьен», а те, в свою очередь, доставали эти сведения от поддельных военных и коммерческих атташе, фальшивых консулов и барбузов[206], которые были чрезвычайно хорошо информированы, но их превосходительства никогда не стали бы общаться с ними.

Две встречи состоялись в один и тот же день, в одно и то же время, одна на левом берегу реки, другая — на правом. У директора «Котидьен» и министра иностранных дел были «связи» в конкурирующем учреждении. Оба ждали: министр — принятия решения, директор — определения политики своей газеты и отбора сенсационных новостей, которые не могли не появиться на этих встречах.

У Виллеля была большая свобода передвижения — управление его газеты раз и навсегда решило поддерживать оппозицию до той поры, пока им не предложат принять бразды правления. Для этих беспардонных типов Париж был самой Францией, а еврейские банки, Нормальная школа[207], Политех и 16-й округ[208] были Парижем, кафе Сен-Жермен-де-Пре — школой для мыслителей, а прогрессизм — политическим кредо. Молодые, блестящие и хорошо одетые, они обладали нужным количеством наглости, хамства и цинизма, чтобы поддерживать эту иллюзию.

Поэтому находившийся в городе Алжир Виллель смог понаблюдать за тем, что позже назвали «Скандалом в Эль-Биаре». Именно он рассказал обо всём Пасфёро, рассказал достаточно точно, хотя и с некоторой издёвкой.

Пасфёро встретился с Жанин в Париже и возобновил с ней связь. А директор поздравил его с «прекрасной работой в Алжире». И он тут же забыл попросить о давно обещанной прибавке к жалованью.

Уже опускалась ночь, и он, полулежа в шезлонге в саду отеля «Сен-Жорж», сонный и зевающий от счастья, вполуха слушал рассказ своего спутника. Имя Маренделя вывело его из оцепенения.

— Представь, — говорил Виллель, — одну из этих роскошных квартир на последнем этаже здания, с террасой вокруг, уставленной цветочными горшками, сочными растениями, карликовыми пальмами и олеандрами; большие французские окна выходят на Алжирский залив со всеми его мерцающими огнями; толстые ковры, мягкие диваны, первоклассные напитки. Этот сутенёр Эсклавье определённо умеет выбирать себе любовниц. Кроме профессионального интереса, который он у меня вызывает, я уже начинаю испытывать к нему некоторые тёплые чувства.

Я встретил его накануне вечером в баре «Алетти», и он попросил меня прийти… Что за прелестная индокитайская рекомендация для всех этих армейцев! Что бы ты про них ни написал, стоит единожды ступить на землю Вьетнама и ты оправдан, ты — член семьи.

Официальной причиной вечеринки стало, конечно, не то, что капитан Филипп Эсклавье доставил радость Изабель Пелисье, хотя та всегда считала себя фригидной. Нет, вечеринка была в честь офицеров Десятого парашютного полка, которые совсем скоро отправлялись захватывать Каир. Там был её муж: маленький узкогрудый хлюпик, но не лишённый ума. Будь я капитаном или его возлюбленной, я был бы несколько осторожнее…

В кои-то веки общепризнанная иерархия города Алжир оказалась перевёрнута с ног на голову. Например твой кузен, Марендель, притащил…

— Что-что?

— А, так и думал, что тебя это растормошит! Марендель пришёл с довольно зрелой женщиной, преподавателем сахарской этнографии в университете. Ни он, ни она не давали ни малейшего повода усомниться в их отношениях. В их связи было нечто кровосмесительное — просто Эдип и его мать… Подходит это для твоей книги?

— Ну и сволочь же ты!

— А ты знаешь, что в нашем скучном, лицемерном, терпимом мире играть роль отъявленной сволочи всё труднее и труднее?

Парашютисты явились в полевой форме, с закатанными рукавами и голой грудью под полотном куртки. Все жители города Алжир были в чёрных галстуках, шёлковых рубашках и белых чесучовых костюмах, а женщины, по большей части, в коктейльных платьях от ведущих парижских дизайнеров.

Местные сановники подняли большой шум из-за наёмников, в которых так остро нуждались, чтобы подчинить Лигу арабских государств, угрожавшую их привилегиям. Вспомни «Саламбо»[209], ужин в Мегаре в саду у Гамилькара. Я всё время думал об этом… «По мере того как солдаты пьянели, они всё больше думали о несправедливости к ним Карфагена. Под влиянием винных паров их заслуги стали казаться им безмерными и недостаточно вознаграждёнными. Они показывали друг другу свои раны, рассказывали о сражениях… Они почувствовали себя одинокими, несмотря на то, что их было много. Большой город, спавший внизу в тени, стал пугать их своими громоздившимися лестницами, высокими чёрными домами и неясными очертаниями богов, ещё более жестоких, чем народ…»[210]

— Ты знаешь Флобера наизусть?

— Да, в пятнадцать лет я мог цитировать целые главы. Я украл из киоска книгу, и это оказалась «Саламбо» — только представь, если бы вместо этого я взял «Парижские тайны»[211] — и вдруг я вынужден пойти работать в «Котидьен»… Полковник Распеги явился с маленькой шлюшкой из Баб-эль-Уэда, очень аппетитной, ладно скроенной, вульгарной и воняющей жареным мясом и гвоздичным перцем. Да уж, комплексов у него нет. Он сразу заметил, что светские дамы города довольно неброско накрашены, поэтому повернулся к своей мартышке, размалёванной в красное, синее и чёрное, взял её за шиворот, запер в ванной и хорошенько отмыл. Когда она вернулась, то была ярко-красной, как будто её только что чистили наждачной бумагой. Она кипела от злости и до конца вечера не открывала рта, разве что шипела: «чёрт!» — всякий раз, когда какой-нибудь достойный господин предлагал ей бокал шампанского и пирожные…

Сначала разные компании держались порознь. Парашютисты обсуждали войну, колоны — вино и цитрусовые, дельцы — деньги, женщины — тряпки и сплетни — и все, потягивая виски или шампанское, шептались об Изабель и её парашютисте и бросали косые взгляды на Поля Пелисье, чтобы понять, как им стоит относиться к жене-прелюбодейке и её любовнику. Ибо редко я видел, чтобы два человека так открыто демонстрировали, что влюблены и спали вместе. Они оставляли за собой, как кильватер, горячий и дерзкий запах постели.

Чуть позже появился негр Диа со своим мелким приятелем Буафёрасом — мутным типом со скрипучим голосом. Оба выглядели так, словно уже выпили по стаканчику-другому. За ними шёл рыжий верзила-лейтенат с застывшим лицом, который начал с того, что запнулся за ковёр. Он растянулся во весь рост на полу и вызвал едкий комментарий Распеги:

«Пиньер, если не можешь вместить больше литра, не стоит пить бочку».

Диа залпом осушил стакан неразбавленного виски, рыгнул от удовольствия и избытка чувств, затем обнял Изабель и Эсклавье и прижал их к груди. У Диа голос как у Поля Робсона — богатый, глубокий и мелодичный, голос созданный для искушения женщин, детей и рабов… пробирает до сердца и печёнок. Все гости, которые были на террасе, снова зашли внутрь — этот голос привлёк их, как горшочек мёда приманивает ос.

«Филипп, — сказал он капитану, — я рад, что ты влюбился в женщину, которая так похожа на тебя, которая в твоём вкусе, настоящая живая женщина… на этот раз. Как твоё имя?» — «Изабель». — «Сегодня вечером, Изабель, мы должны кое-что сделать — должны убить твою маленькую соперницу, хотя она уже однажды умерла, знаешь ли. Не пугайся её так уж сильно: это была девушка с косами и в шлеме из пальмовых листьев. Мы все любили маленькую Суэн, она была нашей войной в Индокитае, она была той, кого мы пришли защищать, хотя и не знали этого, защищать от тех самых людей, вместе с которыми она сражалась. Мы любили её, как маленькое существо, находящееся вне времени и пространства. Суэн не была такой живой как Изабель. Индокитай не был таким настоящим как Алжир… Это было особое место, где мы жили сами по себе, на войне, которую придумали сами для себя, куда мы ползли умирать, как те больные или раненые слоны, которые на собственных ногах добираются до своих тайных кладбищ. С тобой, Изабель, всё гораздо проще. Ты стала девушкой Филиппа, чтобы он мог прийти со своими друзьями и защитить твой дом…» — «Черномазый мертвецки пьян! — пронзительно закричал Поль Пелисье. — Как он смеет обращаться на “ты” к моей жене! Пусть катится к чертям! Он сошёл с ума…»

Тогда Распеги схватил муженька за руку.

«Если хотите, мы все можем уйти с ним. Мы уйдём вместе с нашим черномазым и оставим Эль-Биар, город Алжир, сам Алжир, Сахару — оставим вас разбираться с вашими арабами, которых вы, по вашим же словам, так хорошо знаете. Но если бы не мы, они бы давно утопили всех вас в море».

В тот момент, можешь мне поверить, все сочли вполне естественным, что Изабель должна быть любовницей Эсклавье, и даже, что ей нужно объявить об этом факте перед всеми, даже собственным мужем… Бедного маленького Поля Пелисье на самом деле потрясло лишь то, что Диа фамильярно «тыкал» его жене и обнял её. Вечер понемногу подходил к концу, бокалы были опорожнены и наполнены вновь, а наёмники завели разговоры о войне, Сопротивлении, Индокитае и лагерях военнопленных. В тот вечер я многое узнал о них.

Теперь я понимаю их, наивных и жалких, желающих быть любимыми и наслаждающихся презрением своей страны, способных на энергию, упорство и мужество, но также готовых отказаться от всего ради девичьей улыбки или возможности хорошего приключения. Они предстали передо мной в истинном свете: тщеславные и бескорыстные, жаждущие знаний, но не терпящие наставлений, горюющие, что не могут следовать за большим, несправедливым и щедрым вожаком и вынужденные искать среди экономических и политических теорий причину сражаться, что заменит им вожака, которого они так и не смогли найти.

Те «отверженные», которые отдавали Изабель дань уважения своими сказками о кровопролитиях, дикими или ностальгическими песнями, обожанием на расстоянии и безумными мечтами о завоеваниях, которые срывали с себя медали и разукрашенные доспехи, чтобы бросить их к её ногам — они были трогательными и в то же время возмутительными. Они повзрослели в Индокитае, но благодаря предстоящему выступлению против Египта в старой доброй завоевательной войне, внезапно снова превратились в прежних напыщенных невыносимых вояк.

Это был абсурдный, героический кошмар: Убю превратился в героя[212]. Я представлял себе, как эта дурочка Изабель облизывает губы с видом довольной сытой кошки, пока они поджигают мечети и дворцы Каира.

Знаешь, о чем я подумал, Пасфёро? Ради Бога, послушай, потому что это серьёзно… куда серьёзнее твоих сентиментальных проблем. Все эти парашютисты свободны и не связаны никакими узами, они высматривают хозяина. И единственные, кто способен создать такого хозяина, который бы знал, как сломить их и в то же время покрыть славой, навязать им дисциплину, к которой они стремятся, и вернуть им восхищение народа, в котором, как они чувствуют, им отказывают, — это коммунисты. В тот вечер они проходили фазу инфантилизма, возможно последнюю в их жизни. Пока они ласкали девушек, ломали мебель и осушали бутылки, а негр, стуча по найденному на кухне медному тазу, продолжал подстрекать их на глазах у перепуганных мужчин, «ответственных» за этих дам, которые теперь стояли как вкопанные, превратившись в простых зрителей, я думал о той истории из «Саламбо» и о приказе, который Карфагенский сенат отдал Гамилькару — загнать наёмников в глубокое ущелье и там истребить. Потому что однажды эти ваши когорты должны быть уничтожены, и буржуазному правительству придётся взять за это ответственность. Пасфёро, не нальёшь ли мне двойного виски? Я только что рассказал тебе чрезвычайно интересную историю.

— Ты рассказал её мне, поскольку это невозможно использовать как материал, потому что никто бы его не понял… Ты случайно не знаешь, как зовут ту девушку, которая была с Ивом Маренделем?

* * *

На следующий день после «скандала» Поль Пелисье встретился с Арсинадом в доме нескольких общих друзей. Его голова была ещё тяжела после возлияний, а разбитое сердце и уязвлённое тщеславие заставляли его ощущать себя так, словно с него живьём сдирали кожу.

Месье Арсинад знал как залечивать раны подобного рода. Его пухлое тельце старательно умостилось в глубине большого кресла, а в руке он согревал стакан коньяка.

— Мой дорогой друг, — сказал он Полю, — я много слышал о вас, о вашей прославленной семье, которая обосновалась здесь со времён завоевания алжирской земли, с которой нас хотят изгнать, и о том влиянии, которым вы пользуетесь в определённых кругах — вот почему я хотел встретиться с вами. Вы, без сомнения, осведомлены об огромном заговоре, который угрожает городу Алжир… заговоре с бесчисленными последствиями… Я знаю, вы сразу подумали о левом крыле, о коммунистах… Нет, этот аспект заговора несерьёзен. У него есть и другая, бесконечно более пагубная сторона, которая завоевала доверие среднего класса, деловых кругов и даже части армии…

— В самом деле?

— Знаете полковника Пюисанжа? Недавно на днях он рассказывал мне, как ему было не по себе из-за этого. Несколько офицеров, в том числе некоторые из лучших, подхватили эту заразу в Индокитае. А некоторые даже не стали дожидаться Индокитая. Полагаю, вы знакомы с капитаном Эсклавье?

На щеках Поля вспыхнул жаркий румянец, но Арсинад, казалось, не заметил этого.

— Несомненно, блестящий послужной список… но с де Голлем и в Сопротивлении, что придаёт ему определённый… политический характер… Прежде всего, это его семья, которая издавна связана с международным коммунизмом. Похоже, что капитан Марендель и майор де Глатиньи, как и он, принадлежат к организации, которая, скажем так, — он презрительно надул губы, — либеральная. Полковник Распеги особенно гордится своим происхождением из народа. Это не те защитники, в которых нуждается Алжир. Нам нужны сильные люди с убеждениями, настоящие солдаты Христа и Франции, которые днём будут колонами, коммерсантами, рабочими или офицерами… однако по ночам сумеют управиться с ножом или автоматом… Этих людей должны организовать специалисты, обеспеченные оружием, новейшей техникой и надлежащей поддержкой, как в Париже, так и в городе Алжир, как в армии, так и среди гражданского населения… Но поскольку эти люди честны и искренни, им никогда не хватает денег…

Поль слегка вздрогнул. Несмотря на огромное состояние, у него была репутация «скареды». Арсинад ногтем нарисовал на столешнице сердце, увенчанное крестом.

— Это знак Шарля де Фуко[213], — сказал он, — но также и знак шуанов[214].

И удивительный месье Арсинад пронзительным голосом, напоминавшим кваканье лягушек иными летними вечерами, внезапно принялся с жаром петь шуанскую песню.

В море бросим останки ваши,

И навек опозорим вас,

В том лишь и есть честь наша —

Следом идти за Богом.

С нами «Синие» ронду танцуют,

Кровь пьют из наших сердец,

Там лишь наши сердца существуют —

В сердце нашего Бога.

— Я надеюсь, мы встретимся снова, мой дорогой Пелисье, и очень скоро. Конечно, я должен попросить вас держать всё сказанное при себе. Кстати, вы знали, что капитан Эсклавье был масоном? Довольно высокопоставленным, к тому же… как наш главнокомандующий или министр-резидент.

По дороге домой, Поль решил больше не встречаться с этим приторно-сладким безумцем. Здравый крестьянский смысл, унаследованный им от предков, заставлял его оставаться настороже, но нельзя было не признать, что сказанное Арсинадом — чрезвычайно тревожно, а он сам казался хорошо осведомлённым.

Садясь в машину, Поль насвистывал сквозь зубы песню шуанов:

С нами «Синие» ронду танцуют,

Кровь пьют из наших сердец

«Синие» — означало Эсклавье… И с его губ срывался весь подавленный романтизм хилого ребёнка.

* * *

20 октября парашютисты 10-го полка получили приказ грузиться на самолёты, которые должны были доставить их на Кипр.

Полковник Распеги подъехал на своём джипе, чтобы попрощаться с Кончей — он был в полной форме, со знаками отличия на плечах и двумя вооружёнными охранниками, сидящими позади.

Весь Баб-эль-Уэд высунулся из окон. Бельё развевалось под палящим средиземноморским солнцем.

Полковник поцеловал молодую девушку, похлопал её по заду и отправился захватывать Каир под бешеные аплодисменты толпы, где испанцы, мальтийцы, арабы и маонцы стояли плечом к плечу с горсткой «коренных французов».

5 ноября, в шесть часов утра, парашютисты 10-го полка высадились к югу от Порт-Саида, чтобы захватить мост, по которому шли в Каир автомобильная дорога и железнодорожная ветка. Этот мост пролегал через вспомогательный канал, соединяющий Суэцкий канал с озером Манзала, и зоной высадки была узкая полоса между двумя участками воды.

Их сбросили с высоты 150 метров, при том, что минимальная безопасная высота составляла 180 метров. Пришлось снизить скорость до 200 километров в час, сделавшись при этом прекрасной мишенью для египетской ПВО.

Едва в небе появился первый самолёт, как зенитные батареи, сосредоточенные вокруг моста, открыли огонь, обнаружив тем самым расположение своих скорострельных пушек, спаренных пулемётов и «оргáнов Сталина»[215]. С самолёта сбросили только технику: пару джипов и безоткатную 106-мм пушку, которые приземлились в канал. В неподвижной воде белые парашюты походили на гигантские, только что распустившиеся кувшинки. Парашютисты спрыгнули под прикрытием дымовой завесы, и большинству из них удалось опуститься на песчаную полосу. Потери оказались не такими тяжёлыми, как ожидалось.

Эсклавье со своими людьми достиг отстойников Городского Водоканала чтобы захватить мост с тыла. Для этой цели им пришлось пересечь заросли, которые удерживали федаины — отряды смертников Насера. Каждый из этих федаинов укрывался за деревом и был вооружён обычным мини-арсеналом: автоматом, винтовками и базуками. Они открыли по французам огонь из всего, что у них было, но не причинили особого ущерба, поскольку их огонь был безнадёжно неточен, а парашютисты знали, как наилучшим образом использовать малейшие складки местности. Видя, что парашютисты отнюдь не отступают, а продолжают наступать, федаины внезапно прекратили сражение, бросив свою позицию, с которой их было бы нелегко выбить, вместе с оружием, формой и боеприпасами. Преследуя их, парашютисты пересекли мост и практически вышли за него на 200 метров. Дорога на Каир была открыта. Но другим ротам, которым пришлось тяжелее под сильным артиллерийским огнем, потребовалось несколько часов, чтобы догнать их.

Де Глатиньи, согнувшись вдвое, пересёк пролёт моста, который в очередной раз обстреливали из пулемёта, и бросился в окоп Эсклавье, как раз в тот момент, когда позади него разорвалась миномётная мина.

— Прежде всего, — сказал де Глатиньи, — прими мои поздравления. Распеги просил передать, чтобы вы не дали себя обойти. Мы находимся на острие всех союзных сил… на этот раз у нас наконец-то есть союзник, чего не случалось с 1945 года. Это настоящая война, Филипп, и она приносит пользу.

— Да, настоящая война, конечная цель которой — Каир.

— Знаешь, что означает Каир на арабском? Эль-Кахира — «Победоносная».

— Мы будем вести себя как Наполеон, — ухмыльнулся Эсклавье. — Разграбим музей. Мой отец однажды сказал, что это один из самых богатых и хуже всего обустроенных музеев: настоящая пещера Али-Бабы… Золото Тутанхамона!

— Мы туда ещё не добрались.

— Что нас остановит? Несколько банд бедных феллахов[216], которые не знают, что им защищать, и парочка киношных фанфаронов, увешанных пулемётными лентами, что при первом же выстреле бросаются наутёк — иными словами, ничего. Каир наш. Мы будем жить в садах Семирамиды, на берегах Нила, поднимемся на пирамиды и посетим Долину Царей. Мы наконец-то сбежали из этой тюрьмы под названием Алжир…

Ещё одна миномётная мина разорвалась рядом с их окопом, подняв облако пыли. Но единственной реакцией был смех, потому что они захватили Каир.

Пиньер и пятьдесят его парашютистов взяли штурмом казармы федаинов в Порт-Фуаде. Они убили или взяли в плен сто пятьдесят человек и собрали достаточно оружия и боеприпасов, чтобы снарядить целый полк.

— Замечательная война, — сказал он, вытирая лоб.

Капитан Марендель и лейтенант Орсини с грузовиком, набитым парашютистами, без приказа двинулись вперёд по дороге Эль-Кантара и оказались в нескольких километрах от города. Там их довольно вяло обстреляли несколько регулярных полков, которые быстро отступали, полагая, что израильтяне уже в египетской столице. Пленных взяли так много, что приходилось отпускать их на свободу, ограничившись лишь тем, что оставили им одну только рубашку.

Распеги наладил связь с одноглазым генералом, который кружил над ними в своей «Дакоте» — летающем штабе.

— Суэцкая дорога свободна, — доложил полковник. — Одно из моих подразделений находится недалеко от Эль-Кантары. Чего мы ждём? Следует ли мне наступать?

— Мы ожидаем приказов с минуты на минуту.

«Дакота» продолжала кружить над водоочистными сооружениями, затем внезапно взяла курс на север, в сторону моря и Кипра.

— Что, чёрт возьми, происходит? — спросил Распеги, ощущая внезапную тревогу.

Ответил ему лётчик:

— Ничего. Мы собираемся заправиться.

Теперь в эфире прозвучал краткий сигнал: «Франко-британские войска наступают на Суэц». Все стратеги делали расчёты на своих картах: танки двигались со скоростью 25 км в час, но французские лёгкие танки АМХ могли достичь скорости 100 км в час. Исмаилия будет взята в течение ночи, а она находилась в 156 километрах от Каира. Разгром египетской армии набирал обороты. Распеги был вне себя от нетерпения. Он боялся, что другой отряд может обойти его.

На следующее утро военно-морские силы приступили к разгрузке грузовиков, джипов и тяжёлой техники в Порт-Саиде и Порт-Фуаде. Кипя от ярости, Распеги смотрел, как сначала были сняты машины полков Фоссе-Франсуа и Конана, а затем и Бижара, и только к вечеру он наконец получил на руки свой «подвижной состав».

В десять вечера генерал, командовавший парашютной дивизией, прислал ему срочное приказание явиться.

— Все готовы отправиться в Каир через час, — гаркнул он. — Ни грузов, ни припасов, только оружие и боезапас. Всё, что нам нужно, возьмём по дороге.

Генерал был груб, если не сказать неотёсан, но Распеги, которому он совсем не нравился, — а нравился ли ему когда-нибудь хоть кто-то, кто им командовал? — был готов признать, что тот «не робкого десятка».

— Садитесь, — сказал ему генерал.

И протянул стакан с бутылкой виски.

— Выпей-ка. Нет, побольше, ради всего святого!

Он внезапно обратился к Распеги на «ты», что заставило полковника понять — дела плохи.

— А теперь слушай и не бушуй… потому что мне самому охота всё бросить. Я только что получил приказ прекратить огонь. Мы отходим.

— Но ведь мы уже победили!

— Идену пришлось уступить, Ги Молле попытался спасти ситуацию, но не особо успешно. Мы не выиграли, а проиграли. Ультиматум от русских, угрозы от американцев. Я не знаю, что там у русни, но венгры, похоже, взбунтовались.

— Плевать я хотел на венгров. Если бы не этот приказ, мы наступали бы сейчас на Каир…

— Думаешь, я про это не думал? Но французское командование в любом случае должно было бы озаботиться нашим прикрытием.

— Это возможно.

— Боюсь, что нет. В отличие от тебя или меня, наш главнокомандующий — выпускник Академии Генштаба. Он воюет с помощью карт, статистики и макетов местности. Он никогда не поверит, что четыре парашютных полка сами по себе могут гнать взашей целую армию этих ничтожных дешёвок. Так что вбей себе в голову, Распеги: я запрещаю тебе двигаться вперёд. Но если хочешь напиться со своими офицерами… Я могу прислать целый грузовик виски. Недостатка в нём нет.

— Что ждёт нас потом?

— Снова город Алжир, хотя решение его проблемы, вероятно, можно найти и здесь…

— Город Алжир! Дерьмовый гадюшник!

— Да, снова нас обрекают на этот дерьмовый гадюшник. Ты знаешь, что гарнизон Порт-Саида только что капитулировал?

— Плохое это дело, господин генерал, сдаваться вот так, когда победа была почти в кармане… а нам очень нужна победа. Особенно это вредно для наших людей. Они думали, что сбежали из тюрьмы. Теперь их отведут назад в камеры под конвоем жандармов…

Парашютисты 10-го полка погрузились на корабль 14 ноября, за несколько часов до прибытия полиции ООН — девяноста пяти датских солдат в голубых касках. У них были волосы и кожа светлые, как сливочное масло, оружие, которое они использовали только на учениях, и совершенно спокойные лица и совесть.

20 ноября в ночной темноте полк высадился в городе Алжир. Полковник Распеги распорядился, чтобы их без промедления отправили в горы, поскольку чувствовал, что должен снова прибрать своих людей к рукам. Совсем недавно поступило сообщение о группе феллага в Атласских горах близ Блиды. Уже на следующий день «ящерицы» отправились за ней в погоню.

* * *

В субботу, 30 сентября, в пять часов пополудни, когда улицы были запружены людьми, в «Милк-бар» на углу улицы д'Исли и площади Бюжо взорвалась бомба, как раз напротив квартиры, которую занимал главнокомандующий в здании штаба Десятой зоны.

В то же время в «Кафетерии» на улице Мишле взорвалась вторая бомба. Она была сделана из того же примитивного взрывчатого вещества, что и первая: шнейдерита[217], изготовленного из хлорида калия. Два этих взрыва убили трёх человек и ранили сорок шесть. Среди жертв было несколько детей, которым оторвало ноги.

В кафетерии несколько санитаров как раз уложили кричащего от боли ребёнка на носилки — они собирались закрыть двери машины скорой помощи, когда один из них заметил, что оставил детскую ногу и ботиночек на тротуаре. Он бросил и то и другое в низ носилок и, прислонившись к дереву, тут же сблевал. Его звали Малеский. Он регулярно, раз в неделю приглашал медсестру поужинать в швейцарском ресторане, иногда проводил с ней ночь. Он был счастливым человеком, и до этого дня никакие политические, моральные или сентиментальные вопросы никогда его не преследовали.

Взрыватель третьей бомбы, заложенной в главном зале аэровокзала, не сработал. Она состояла из будильника, подключенного к электрической батарее, и содержала то же взрывчатое вещество, что и бомбы в «Кафетерии» и «Милк-баре»: шнейдерит.

5 октября в автобусе город Алжир-Табла взорвалась ещё одна бомба, из-за чего погибли девять пассажиров-мусульман…

Ужас воцарился в городе Алжир под завывания сирен скорой помощи, среди разбитых витрин магазинов и луж крови, наспех присыпанных опилками.

Натянутые до предела нервы жителей города трепетали при каждом слухе, при самой невероятной вести. Но порой эти же самые люди, казалось, не обращали никакого внимания даже на самые ужасные зрелища и, попивая анисовку, поднимали бокалы за следующую гранату, жертвой которой могли стать они сами. Потом доводили себя до исступления разговором о футболе или регби.

Ужас сменился страхом и ненавистью. Мусульман начали избивать без всякой причины, просто потому, что в руках у них был свёрток или из-за «гнусной рожи». Европейцы избавлялись от старых арабских слуг и фатм[218], которые двадцать лет были частью их семьи.

«Нельзя доверять никому из них, — говорили они. — В один прекрасный день мы проснёмся и обнаружим, что нам перерезали горло, а наших детей отравили».

Затем цитировалась история о пекаре, который был убит своим помощником. Эти двое мужчин больше десяти лет работали вместе каждую ночь — они стали близкими друзьями, и каждое утро их видели выходящими из пекарни в муке с головы до ног. Они ходили обедать в бистро на другой стороне улицы, прихватив с собой свежеиспеченного хлеба и заказывая к нему немного ветчины.

За пару-тройку дней Баб-эль-Уэд стал свидетелем явного раскола между мусульманами с одной стороны, и евреями и европейцами — с другой. Именно этого хотел ФНО — разделить этот неопределённый район и расколоть её обитателей, которые всё больше и больше походили друг на друга, потому что у них было так много общего: некая беспечность, любовь к сплетням, презрение к женщинам, ревность, безответственность и склонность грезить наяву.

Виллель и Пасфёро каждую ночь проводили в офисе «Эко д'Альже», где была радиостанция, настроенная на волну полицейского передатчика. Они прослушивали вызовы и таким образом могли установить количество нарушений и места, где те произошли. В ноябре их оказалось в среднем более пяти в день, и на их долю приходилось две сотни смертей.

В первые дни журналисты сразу же мчались на место происшествия на машине, мотоцикле или такси. Там они видели несколько тел, лежащих на тротуаре и накрытых старым одеялом; видели раненых, которых увозили в больницу Майо; или бессильную ярость мужчины, чьё лицо искажали страдание и ненависть; там они слышали крики женщины, которая бежала за полицией или работниками скорой помощи и цеплялась за них. Самыми неуправляемыми были испанки и еврейки.

Очень скоро журналистам стало невыносимо фотографировать эти ужасы и слышать эти крики, а им ещё и выговаривали так, будто это они вооружали террористов.

Пасфёро и Виллель снова присутствовали на пресс-конференции в Доме правительства. Пресс-секретарь дал искажённую версию расправ и преуменьшил число жертв — чаще всего беспорядки скромно именовались «инцидентами». Он объявил об аресте нескольких террористов, «личности которых не удалось установить», пообещал, что против них будут приняты меры, и сообщил об уничтожении значительной банды феллага на полуострове Колло, откуда было изъято немалое количество оружия.

Виллель понимающе улыбнулся, а Пасфёро с огорчённым видом пожал плечами, что вызвало гнев пресс-секретаря:

— Вы снова сомневаетесь в точности моей информации?

— Естественно, — спокойно ответил Виллель, поднимаясь на ноги.

— Приходите ко мне в кабинет вместе с Пасфёро. Мы должны вместе разобраться с этим раз и навсегда.

Коллеги из местной прессы с удовольствием безупречных паинек наблюдали за тем, как два плохиша отправились в кабинет директора.

Едва оставшись наедине с двумя специальными корреспондентами, пресс-секретарь сменил тон. Он откинулся в кресле, голова безвольно запрокинулась на подголовник.

— Выкладывайте, — устало сказал пресс-секретарь.

— Начнём с того, — сказал Виллель, — что в результате беспорядков погибло семнадцать человек, а не шесть, не было произведено ни одного ареста, а правительство не планирует никаких дисциплинарных мер…

— Во-вторых, — вмешался Пасфёро, — в перестрелке в Колло нам досталось больше всего: пятнадцать убитых и двадцать два раненых. Изъятое оружие представляло собой два охотничьих ружья. Но как же оружие, которое было потеряно? Оно не упоминалось ни в одном отчёте.

Пресс-секретарь поднялся и начал расхаживать взад-вперёд по толстому офисному ковру, разглядывая двух подручных из-под ресниц, изогнутых и длинных как у женщины — он так часто запутывал и обманывал их, что теперь был вынужден отнестись к ним с определённой долей откровенности и честности.

Су-префект, сделавший карьеру в кильватере министра-резидента, пресс-секретарь позволил себе увлечься алжирской трагедией и, со всеми ресурсами живого ума, со всей беспринципностью ученика Макиавелли, посвятившего себя какому-то делу, он шаг за шагом приступил к защите Алжира.

— Хорошо, — сказал он, — нет смысла вас обманывать, ваша информация совершенно верна. Но что хорошего в том, чтобы обнародовать её на данном этапе? Это только усилит общую тревогу. Мы находимся на грани катастрофы — в ближайшие несколько дней может произойти всё, что угодно. Толпа может стать полностью неуправляемой, европейцы и мусульмане могут начать убивать друг друга. Но мы ничего не можем поделать, наши руки связаны твоими друзьями, Виллель: им нужна потеря Алжира, чтобы захватить власть… и не страшно, если весь город Алжир сгорит в огне.

— Господин пресс-секретарь, вы преувеличиваете, мы только хотим спасти то, что ещё можно спасти, договорившись с некоторыми действующими бойцами ФНО.

Зазвонил телефон.

— Какого чёрта, интересно, надо этому ублюдку?

Живя теперь в компании военных, пресс-секретарь перенял грубую манеру речи, которая, по его мнению, от него требовалась.

Однако трубку снял.

— Алло? А, это ты Вивье?… Что такое? Фроже только что убили? Где? На ступеньках главного почтамта… Серьёзно? Мне, чёрт возьми, следовало бы так думать. Теперь мы влипли, Вивье. Нет, уведомить шефа — ваше дело. В конце концов, вы глава службы безопасности…

Не медля больше ни минуты, оба журналиста выскочили из комнаты и помчались вниз по мраморной лестнице Дома правительства.

Амеде Фроже, президент Федерации мэров Алжира, в силу своих достоинств и недостатков стал знаменосцем всех колонов. ФНО ударило европейцев прямо между глаз. Последствия этого обещали быть ужасающими.

В одиннадцать часов вечера Пасфёро, который только что передал свой материал по телетайпу, присоединился к Виллелю в пресс-клубе, единственном месте, которое оставалось открытым после комендантского часа. Этот коридор, который заволакивал сигаретным дым, представлял собой бурлящую массу журналистов, представителей полиции, сутенёров и осведомителей, торговцев наркотиками, агентов секретной службы, профессиональных проституток и шлюх-любительниц, причём последние, как и первые, высматривали новичка, который был достаточно пьян, чтобы пойти к ним домой.

— Ну, — поинтересовался Виллель, — что новенького?

— Похороны назначены на завтра, двадцать восьмого декабря. Отличное начало Нового года!

— Этот год ещё увидит независимость Алжира, это неизбежно. История, подобно реке, всегда течёт в одном и том же направлении.

— Чушь! — сказал Пасфёро. — Эта необратимость истории — полная чушь… Твои маленькие коммуняцкие дружки очень умно выбрали себе судьбу. Какую силу она им даёт!

— Думаешь, Алжир можно спасти? Разве ты не видишь — он прогнил насквозь. Он кажется вполне цельным, но это всего лишь фасад, который будет разрушен в результате всеобщей стачки, которой Каир и Тунис угрожают перед дебатами в ООН. У нас в Доме правительства столько же чиновников, даже больше, чем в прошлом году, и все они продолжают посылать друг другу меморандумы и публиковать отчёты, но машина работает вхолостую, никто их не читает, никто не действует в соответствии с ними. Тем временем четыреста тысяч солдат стоят наготове, ожидая возможности вернуться домой.

— Ты преувеличиваешь, армия удерживает сельскую местность.

— Возможно, но она не контролирует ни одного города — сфера её полномочий заканчивается у ворот. А что ты найдёшь в городах? Парочку-другую старых фликов, которые запутались в своих нормативах мирного времени, у которых нет информации и которые слишком озабочены спасением своих шкур. Восстание, словно червь, проникло в этот беззащитный плод и пожрало его изнутри. ФНО владеет городами, начиная с самого города Алжир: следовательно он победил. Вспомни Марокко — восстание там началось в мединах, а затем их примеру последовали внутренние районы.

— Почему бы не ввести армию в города?

— Об этом не может быть и речи, это незаконно.

— Но сейчас законность служит для прикрытия банды террористов и убийц. Ты и сам прекрасно знаешь, что несколько сотен убийц контролируют весь город Алжир.

— Те, кто выступает за вывод войск из Алжира, очень заинтересованы в юридическом аспекте. Законность интересна только тогда, когда она полезна для нас и на нашей стороне.

— Ты говоришь как Луи Вейо[219], дорогой мой Виллель: «В свободе, которую вы требуете от нас во имя ваших принципов, мы отказываем вам во имя наших».

Подошла девица и села за их столик — светлые волосы упали ей на лицо, груди обвисли, и от неё разило выпивкой.

Виллель шлёпнул её ладонью по заду:

— Знаешь, Пасфёро, я собираюсь с ней переспать. Чаще всего человек спит с тем, кто попадётся под руку.

Он поднялся на ноги и обеими кулаками упёрся в залитую вином скатерть:

— И, возможно, по этой же самой причине я плыву по течению истории.

* * *

Похороны Амеде Фроже вызвали несколько вспышек насилия, во время которых сколько-то мусульман, не имевших никакого отношения ни к убийству, ни к ФНО, были забиты до смерти дубинками, зарезаны ножом или застрелены разъярённой толпой. Такого рода погромы обычно назывались «охотой на крыс».

В семь часов вечера Пасфёро вместе с Парстоном, одним из своих американских коллег, стоял возле «Алетти», когда с улицы Де-ля-Либерте и улицы Колонна д'Орнано вышла толпа и устремилась по узким переулкам и лестницам к улице д'Исли.

У табачного киоска на другой стороне улицы стоял пожилой араб, с изумлением наблюдая за этой толпой и гадая, какая таинственная причина может скрываться за этим. Пасфёро ясно увидел, как какой-то мужчина подбежал к арабу и ударил его тяжёлым железным прутом по голове.

Пасфёро бросился через улицу, прокладывая локтями путь сквозь толпу, и начал поднимать старика. Тот был уже мёртв, ему проломили череп, и журналист убрал руки, которые уже испачкались в крови. Но он видел, как полицейский, который стал свидетелем убийства, бросился наутёк.

Пасфёро медленно выпрямился — его гнев был так силён, что его трясло с головы до ног.

— Когда-нибудь я заставлю одного из этих ублюдков заплатить за всё, — сказал он американцу, который подошёл к нему.

Парстон был человеком опытным, побывавшим на каждой войне и в каждой революции. Он взял Пасфёро за руку.

— Араба убил не человек, — сказал он, — это была толпа. Толпа — странный вид зверя, который набрасывается наугад, а потом ничего не помнит, а ещё она склонна к убийствам, поджогам и грабежу. Человек, который ударил его, вероятно, был милым парнем, который любит мать и заботится о своих кошках. Я долго изучал толпу… Оставь всё это… и пойди вымой руки.

— Я ненавижу этого зверя и хотел бы пристрелить его насмерть…

— Все ненавидят толпу, но все к ней принадлежат.

Они пошли назад, в «Цинтру», и остаток ночи провели за выпивкой. Чтобы успокоить Пасфёро, Парстон угостил его описанием всех ужасов, свидетелем которых был за последние двадцать лет. Теперь он говорил о толпе, как о какой-то чудовищной, мифической гидре, вроде той, которой Геркулес отрубил голову и лапы, однако она тут же отрастила их заново.

Затем Пасфёро вспомнил полицейского, который, как он видел, пустился бежать — закон и порядок исчезли, гидра разгуливала по городу Алжир и сдержать её было некому. Вскоре ФНО сможет вывести своих людей на улицы и бросить Касбу против европейских кварталов. День за днём вооружённые диверсанты, прибывавшие из Вилайи IV[220], небольшими группами проникали в Касбу или таились в пригородах Алжира.

Со своей стороны, европейцы покупали оружие и гранаты не взирая на стоимость. Месье Арсинад внезапно приобрёл большую важность — однажды все стены в городе оказались испещрены его эмблемой: красным сердцем, увенчанным крестом.

Первое собрание созданного им антитеррористического диверсионного отряда состоялось в тот самый вечер, когда случились кровавые похороны Амеде Фроже, и проходило в Телемми, на съёмной квартире, которую занимал Пюидебуа — маленький колон из Блиды. Пюидебуа, вспыльчивый, жесткий откровенный мужчина с коренастым, мощным телосложением, коротко стриженными волосами и синим подбородком, который ему приходилось брить по нескольку раз в день, повторял снова и снова:

— Нам приходится выбирать между чемоданом и гробом. Мой выбор — гроб, но лучше бы ему быть побольше, потому что я собираюсь прихватить за компанию немало людей.

Поль Пелисье пришёл в компании Берта. К действию его побудили самые разные чувства. Горячее желание удивить жену и забрать её у Эсклавье смешивалось с потребностью «что-то сделать» и не чувствовать себя таким отъединённым от всех и, следовательно, таким несчастным посреди этого города, который рушился в анархии и кровопролитии. Теперь, когда у него было оружие, он чувствовал, что наконец-то стал особенным человеком, не таким как все — порождением революции и заговора.

Берт, как и всегда, следовал за Полем. Это был благодушный, красивый, богатый молодой человек, но в его 80 килограммах здоровой плоти не было жизни, а на лице, красивом, как у греческой статуи, не было ни желания, ни даже самой банальной зависти, ничего, кроме Поля, которому он принадлежал с детства.

Санитара Малеского привёл Малавьель, служащий Дома правительства, завербованный Арсинадом.

Во всём мире Малавьеля пугало только одно: не оказаться «в гуще событий». Он обожал таинственность, как другие мужчины обожают спорт, азартные игры или женщин, и страдал именно по той причине, что в той жизни, которую он вёл, таинственности не было вовсе — просто жизнь образцового мелкого чиновника, который ютится в дешёвой квартирке со своей непритязательной маленькой женой и тремя чрезмерно воспитанными детишками.

Малеский не мог выбросить из головы видение «Кафетерия», машины скорой помощи и раненого ребёнка. Его преследовали кошмары и галлюцинации — женщины внушали ему страх, в горло не лезло ни кусочка мяса, ни капли вина. Его ненависть к «чурбанам» была сродни ненависти трезвенника, который стремится сохранить свою безгрешность — она была холодной и неумолимой, не проявлялась ни словом, ни жестом и граничила с безумием.

Студент Адрюгес не совсем понимал, как он тут очутился. Однажды вечером ты заводишь в кафе разговор с незнакомцем, выпиваешь пару стаканчиков анисовки, принимаешь приглашение на ужин и оказываешься вовлечён в заговор. Поскольку подобное случалось с ним уже не в первый раз, это не произвело на него особого впечатления.

Арсинад занял свою позицию во главе стола, на котором лежали Библия и револьвер. Он был без пиджака, с расстёгнутым воротом, пухлый и блестящий от добротного пота.

— Господа, — сказал он, — мы находимся на грани поражения. Завтра Алжир перестанет быть французским… если мы не будем действовать быстро и решительно! Наша организация уже насчитывает сотни приверженцев, нет недостатка в добровольцах для печатания брошюр, расклеивания листовок и сбора информации, но этого недостаточно — теперь нам нужны люди для убийства.

«Как всегда, — сказал себе Адрюгес, — мы должны убить, но кого? Похоже, никто не пришёл к единому мнению на этот счет… одна только уйма разговоров об охоте на крыс и автоматах. Но если не будешь в гуще событий, нет ни малейшего шанса заполучить девушку. В наши дни нужно запастись пистолетом, прежде чем получишь право хлопнуть их по заду».

— На террор, — продолжал Арсинад, — нужно отвечать террором, на бесчинство — бесчинством. Вы все так думаете, не так ли, Пюидебуа, не так ли, Малеский?

Он повысил голос и ударил кулаком по столу.

— Но это не выход! Прежде всего, мы должны быть результативными. Недостаточно бросить в ответ несколько собственных бомб, мы должны выяснить, кто их бросает в нас. Мы должны выполнять работу, которую полиция выполнить не в состоянии, а для армии она не дозволена: бороться с терроризмом. Этим вечером вам, кого я выбрал за преданность стране, за высокие моральные качества, за мужество и самоотречение…

Он снова стукнул по столу.

— …я приношу поддержку от нескольких важных руководителей нашей армии. Мы действуем по согласованию с Секретным Генштабом.

Адрюгес навострил уши. На этот раз всё выглядело куда серьёзнее, чем обычно.

Арсинад безоговорочно верил в этот Секретный штаб, миф, который нежно лелеял с той поры, как завязал контакты с одной из бесчисленных подпольных организаций, процветавших при Виши во время оккупации, ибо этот обманщик других преуспел и в обмане самого себя.

Он трижды встречался с полковником Пюисанжем и в осторожных выражениях говорил с ним об «определённых шагах, которые планировал предпринять». Самое меньшее, что мог сделать полковник это «заручиться поддержкой Генштаба».

Арсинаду, который всегда был склонен читать между строк, ничего больше не требовалось, чтобы представить себе некий обширный сговор между его собственной организацией и этим великим Генеральным Штабом, представителем которого в городе Алжир мог быть никто иной, как Пюисанж.

— Прежде чем продолжать, друзья мои, попрошу вас принести клятву на этой Библии, что я сейчас и сделаю перед вами.

Арсинад расправил плечи и, проявляя большое волнение и искренность, поклялся в следующем:

— Во имя Христа, во имя Франции, во имя того, чтобы Алжир остался Французским, я клянусь сражаться до смерти, держать свою деятельность в тайне и выполнять любой приказ, который мне отдадут, каким бы он ни был. Если я нарушу клятву, меня ждёт казнь, как предателя.

Новые единомышленники повторяли клятву один за другим: Пюидебуа, дрожа от волнения, Берт, не понимая ни слова, Малавьель с восторгом, Малеский с угрюмой убеждённостью одержимого, произносящего формулу изгнания нечистой силы, а Поль Пелисье с таким глубоким беспокойством, что заикался от усилий. Эжен Адрюгес говорил сильным, чистым голосом, который на всех произвёл впечатление — и ни на миг не поверил в клятву.

— Теперь, что касается действий, — сказал Арсинад, — наш друг Малавьель должен сделать наиважнейшее объявление.

— Дело вот в чём, — сказал Малавьель. — Я наблюдал за ним последние три недели, и теперь знаю, что он один из главных лидеров восстания.

— Кто? — спросил Пюидебуа.

— Бен Шихани, торговец тканями с бульвара Лаферьер.

— Давайте будем серьёзны, — сказал двадцатилетний Адрюгес. — Всё, о чем думает Шихани — это деньги, он без сомнения вносит небольшой вклад в восстание, как и любой другой мусульманский торговец, но…

— Я уверен в том, что говорю, — сказал Малавьель. — У меня есть информация и доказательства.

Он вообще ни в чём не был уверен, но, поскольку каждый день проходил мимо магазина Шихани, в голову ему пришла мысль заподозрить этого самодовольного коротышку, который хорошо вёл дела и стоял в дверях, потирая руки от удовольствия.

— В таком случае, отправляемся, — сказал Пюидебуа. — Мы отведём его в какое-нибудь тихое местечко, хорошенько дадим по шее и заставим говорить. Этот мелкий ублюдок все свои деньги зарабатывает на европейских клиентах.

Арсинад вмешался.

— Эта первая операция должна быть организована с большой тщательностью, и я должен прежде всего передать её… вы знаете кому. Есть добровольцы?

— Я, — сказал Пюидебуа, — и кроме того, у меня есть машина.

— Я тоже, — сказал Малеский.

Малавьель не мог поступить иначе, как тоже стать добровольцем.

Адрюгес, который ни на секунду не воспринял эту экспедицию всерьёз, даже не счёл нужным предупредить торговца тканями.

Студент был перед ним в долгу. Когда мать Адрюгеса овдовела, Шихани одолжил ей немного денег.

Четыре дня спустя, когда Адрюгес проходил мимо магазина Шихани, в дверях он никого не увидел. Студент зашёл внутрь — сын торговца, Люсьен, стоял за кассой и выглядел довольно странно.

— Где ваш отец? — спросил Адрюгес. — Я хочу его кое-о-чём спросить.

Молодой человек подошёл к студенту и, оглядев магазин, прошептал ему на ухо.

— Он исчез, его не видели последние два дня. Мы знаем, что это не ФНО и не французская полиция.

— Тогда кто же?

— Ему позвонили по какому-то делу. Это было позавчера, в десять часов утра — это последнее, что мы о нём слышали. Если бы вы могли узнать…

— Но откуда ты знаешь, что это не ФНО?

Вид у Люсьена Шихани вдруг сделался крайне смущённым.

— Потому что… потому что у них нет ничего такого, что они могли бы нам предъявить.

Адрюгес узнал правду только вечером, когда ему удалось связаться с Арсинадом. Маленький человечек был совершенно не в себе. Судьбе было угодно, чтобы Шихани стал казначеем всей автономной зоны города Алжир, которому повстанцы доверили распоряжаться средствами, превышающими сто пятьдесят миллионов франков. Шихани знал большинство лидеров ФНО и даже места некоторых укрытий, не говоря уже обо всей политико-административной организации.

После того, как Пюидебуа окунул его головой в бак с водой, он во всём признался.

— Мы должны немедленно передать его полиции! — воскликнул Адрюгес.

Арсинад всплеснул маленькими ручками:

— Слишком поздно. У него было слабое сердце. Возможно, мы перестарались, и ночью у него не выдержало сердце. Малеский сделал всё что мог, чтобы оживить его.

— Разве эту информацию не мог выдумать кто-то другой?

— Нет, Шихани рассказал нам о временном складе оружия на своей вилле в парке де Галан. Мы нашли там двенадцать автоматов и двадцать миллионов франков.

— Двадцать миллионов!

— Да, — Арсинад скромно опустил глаза. — Пюидебуа отвёз тело на своей машине и сбросил в сухой колодец возле своей фермы.

«Я схожу с ума, — сказал себе Адрюгес, — живу в абсолютном сумасшедшем доме…»

— Что вы теперь собираетесь делать, месье Арсинад?

— Я видел полковника Пюисанжа. Парашютисты прибудут в город Алжир через два дня. Он посоветовал мне переговорить с офицером разведки одного из полков, неким капитаном Буафёрасом. Я договорился встретиться с ним сегодня вечером.

* * *

Решение перебросить в город Алжир парашютную дивизию из четырёх полков, которые по факту были усиленными батальонами — пять тысяч человек максимум — обсуждалось 15 января на драматическом совещании, которое состоялось в большой палате заседаний Дома правительства, где присутствовали члены гражданского и военного кабинетов, начальники полиции, а также представители главнокомандующего и префекта города Алжир.

Министр-резидент находился в это время в Париже. Его уведомили по телефону об итогах встречи, и в тот же вечер он получил разрешение президента принять эти меры «со всеми рисками, которые они могут повлечь». Генерал, командовавший дивизией, был немедленно наделён всеми гражданскими и военными полномочиями «на время чрезвычайного положения».

Режим разыгрывал в этой афере свою последнюю карту. Он бросил её на стол, потому что был доведён до крайности, но с неохотой, через силу, как будто уже осознавал, что, принимая такое решение, обрекает себя на смерть.

Виллель, в свою очередь, был вызван в Париж. Там его «патрон» поинтересовался, что он думает о парашютистах.

— В них много хорошего и много плохого, — ответил он. — Они опасны, потому что идут на всё, и ничто их не остановит. Они усвоили марксистскую концепцию привлечения масс и, подобно коммунистам, находятся за гранью общепринятых представлений о добре и зле.

Затем его попросили высказать мнение о 10-м Колониальном парашютном полке, его командире и офицерах. Он ответил:

— Это тот самый полк, который лучше всех справится с нынешней формой боевых действий. Почти можно сказать, что для этой цели он и был создан.

Патрон достал папку, посвящённую резне в мештах Рахлема.

— Мы собираем материал о пытках и мерах подавления.

— А как насчёт ФНО?

— Они нам не интересны. Что следует сделать с этой папкой?

— Ждать.

— Как думаете, сможете остаться в городе Алжир, не подвергая себя слишком большому риску?

— Да. Парашютисты будут присматривать за мной, потому что у них есть потребность убедить меня, перетянуть на свою сторону. Они как коммунисты, ещё не считают меня «неисправимым».

— Какие у них шансы на успех?

— Почти никаких. Парашютисты ничего не знают ни о восстании, ни о его организации, ни о менталитете жителей города. Полиция и гражданская администрация сделают всё, что сумеют, чтобы вставлять им палки в колёса — из зависти, потому что не могут позволить другим преуспеть там, где сами они потерпели неудачу. Остальная армия завидует воздушно-десантным подразделениям, и все они делятся на враждующие лагеря, смотря по тому, носят ли они красные, зелёные или синие береты или кепи.

— Сможете встретиться с кем-нибудь из «политических руководителей» восстания?

— Нет. Вы иногда забываете, что я родом из города Алжир, и что бомба в любой день может взорвать мою мать, брата и сестёр.

— Когда вмешиваешься в политику, лучше быть выше такого рода непредвиденных обстоятельств.

— Это легко, если вся твоя семья живёт на проспекте Фош[221].

— Разве вы не рассорились со своими?

— В такое время как сейчас, нельзя всё продолжать в том же духе.

— Господин Мишель Эсклавье хочет увидеться с вами.

— Он может катиться куда подальше!

— Он близкий друг дома и впервые попал к нам в когти. Он не хочет, чтобы из-за шурина его имя было скомпрометировано в этой истории о рахлемских мештах.

— Это не его имя!

— Точно так же, как Виллель — не ваше. Ему не терпится отмазать капитана Эсклавье. Вы выглядите довольно нервным и агрессивным… Или это всё воздух города Алжир? Когда возвращаетесь?

— Завтра.

— Ступайте отдохните, а потом приходите поужинать с нами сегодня вечером. Вечеринка обещает быть довольно интересной…

— Я уже знаю, кто там будет: академик, три посла, пара-тройка бывших, настоящих и будущих министров, финансисты и маркиза, американский коммунист, чиновник из стран народной демократии, который только что выбрал свободу, доминиканец, несколько отказников по соображениям совести, профсоюзный деятель и кинозвезда… Интересная вечеринка! Я лучше составлю компанию этому идиоту Пасфёро.

— Каково мнение Пасфёро о ситуации?

— У него нет мнения. Он всего лишь журналист, который реагирует на каждое событие и передаёт свою реакцию пятистам тысячам читателей. Идиотская, преданная своему делу рабочая кляча.

— Думаете нас покинуть?

— Нет, потому что вы на стороне победителей.

— Вы иногда забываете, что это я вас создал.

— Я хорошо вам служил.

— Если бы в городе Алжир начались бои, вы бы вышли на улицы?

— Я бы бросился наутёк, надеясь, что всё превратится в дым, а от города ничего не останется… потому что, господин мой, я люблю город Алжир. Вы однажды сказали мне, что у человека, который привязан к чему-то, неважно к чему, к городу, женщине, стране или идее, никогда не может быть великой судьбы.

— Я люблю свою страну, свою жену и детей.

— Страну, которая является всего лишь вашим отражением, жену, потому что она ничто иное, как ваша тень, а детей, потому что вы не можете себе представить, чтобы они когда-нибудь будут отличаться от вас.

— Вы мне тоже нравитесь, Виллель.

— Противоречивая эмоция, но вполне объяснимая. В этой газете вам нужен человек, который будет противостоять вам, но только до известного предела, просто как стимулятор, чашка кофе.

— Я сделаю вас начальником канцелярии.

— Очень на это надеюсь.

— Приходите поужинать сегодня вечером.

— Как зовут эту вашу актрису?

— Эвелин Форен. Она свободна и одинока.

— Закатывается?

— Напротив — восходящая звезда.

— Хорошо, тогда я приду.

Патрон подписал расходный чек для Виллеля. Сумма была в два раза больше обычного.

Виллель ухмыльнулся:

— Четыреста тысяч франков для Иуды.

* * *

20 января начальник штаба дивизии вызвал офицеров разведки всех полков в город Алжир.

Буафёрас и Марендель приняли участие в этом странном совещании, на котором дюжина офицеров получила приказ как можно быстрее очистить город Алжир, сорвать стачку, раскрыть террористические сети, взять всю организацию города в свои руки и сделать это таким образом, «чтобы избежать слишком большого количества жертв».

— Как работает город с населением в семьсот тысяч человек? — наивно поинтересовался Марендель.

— Понятия не имею, — ответил полковник, пожимая плечами. — В Академии Генштаба нас такому не учили.

— Есть ли у нас какая-нибудь информация о восстании, о том, как оно организовано, об именах их руководителей? — поинтересовался капитан в красном берете.

— Очень мало. В городе Алжир создана автономная зона с гражданским и военным руководителями, чьих имён мы не знаем, трибуналами, бомбовой сетью, комитетами и даже, по слухам, больницами. Вам выдадут небольшую брошюру о восстании, которую я переписал специально для вас, ту же самую брошюру, которую раздают иностранным журналистам, приезжающим в Алжир. Это всё, что полиция готова нам предоставить.

— Как город будет поделен? — спросил Буафёрас.

— На четыре сектора, по одному на каждый полк. Десятый, например, будет иметь в своём секторе западную часть Касбы и приморский бульвар, включая, конечно, Баб-эль-Уэд.

Раздался взрыв смеха, потому что вся дивизия знала об интрижке Распеги.

— А что насчёт приказов? — поинтересовался пожилой капитан.

— Никаких письменных распоряжений. Поступайте так, как считаете нужным. Генерал прикроет вас, можете положиться на его слово.

— В деле такой важности слова бригадного генерала как-то маловато, — заметил молоденький майор. — Как насчёт правительства?

— Это правительство отдало вам приказ оккупировать город Алжир и действовать таким образом, чтобы…

— Письменный приказ?

— Мы здесь для того, чтобы сражаться, а не обсуждать порядок действий. Мы должны выполнять эту работу независимо от всякой законности и общепринятых методов. Стачку необходимо предотвратить, иначе ФНО сможет показать ООН, что они контролируют город Алжир. Если мы не добьёмся каких-то быстрых результатов в борьбе с терроризмом, европейцы выйдут на улицы, начнутся массовые убийства, и все снова скажут, что Франция не в состоянии поддерживать порядок в Алжире — поэтому его необходимо освободить, поставить проблему на международное положение и направить наблюдателей ООН, что будет равносильно победе ФНО.

— Это всё ещё означает, — продолжал майор, — что после того, как нам пришлось побывать школьными учителями и выкармливать детей из рожка, от нас теперь хотят выполнения полицейской работы. Это крайне неприятно.

— Да, но вы все прошли подготовку в области оперативной разведки. Рассматривайте это алжирское дело, как битву, которую вы должны выиграть любой ценой, самую важную из ваших битв, даже если это не обычная кампания. Здесь ставки даже выше, чем в Дьен-Бьен-Фу. Полки войдут в город Алжир после наступления темноты двадцать четвёртого января. Население должно проснуться утром в новом городе, хозяевами которого будете вы. Удивление, шок, должны быть одинаково сильны и для мусульман, и для европейцев. У вас есть право на реквизицию, вы можете войти в любой дом, днём или ночью, без ордера на обыск.

— Кто даёт нам это право? — спросил Буафёрас.

— Вы сами его возьмёте. Генерал встретится со всеми командирами подразделений в полночь двадцать четвёртого числа. Доброй охоты, господа.

Буафёрас расстался с Маренделем, который решил провести ночь у Кристины Белленже, и отправился с докладом к полковнику Пюисанжу, который послал за ним.

Буафёрас был одним из немногих офицеров-парашютистов, которые состояли с ним в хороших отношениях. Этот человек не внушал капитану отвращения, несмотря на свой извращённый ум, любовь к интригам, отсутствие совести, добросовестности и чести, а также чудовищную жажду власти, которую он мог утолить только в тени старших по званию, что делало его коварным и в то же время озлобленным. Буафёрас испытывал определённую тягу к людям, которые по образу и подобию его отца преследовали великие цели окольными путями — к ученикам Макиавелли, Игнатия Лойолы, Ленина и Сталина.

В тот день Пюисанж сидел с лицом сфинкса, полузакрыв глаза. Он был посвящён в великие тайны и стремился казаться таковым.

— Мой дорогой капитан, — сказал он, — вас отправляют в приключение, которое имеет все шансы сломать вам спину. Вы знаете, какое глубокое уважение я питаю к полковнику Распеги, лучшему солдату французской армии, а также к вам и вашим друзьям… Поэтому я решил помочь и предоставить один из ключиков к городу Алжир, который позволит вам двигаться дальше, пока остальные топчутся на месте. Этот ключ зовётся месье Арсинад. Он будет ждать вас сегодня вечером в восемь часов в баре «Алетти» — на нём будет серый костюм, и он будет демонстративно читать «Нувель Франс». Отныне, мой друг, всё зависит от вас!

После ухода капитана Пюисанж позволил себе улыбнуться, барабаня пальцами по стеклянной панели, покрывавшей его стол. Он чрезвычайно ловко выпутался из затруднительного положения, избавившись от этого безумца Арсинада, подсунув его Распеги вместе с трупом торговца тканями, и сведя тем самым счёты с полковником.

После часовой беседы с Арсинадом Буафёрас пришёл к выводу, что этот человек — буйный сумасшедший, и что Пюисанж в очередной раз позволил себе манёвр, для которого он не видел ни смысла, ни причины. Арсинад утверждал, что главный лидер восстания Си Миллиаль проживал в городе Алжир под именем Амар, а вместе с ним руководители восстания в Алжире — Аббан, Белкасем Крим, Бен М'Хиди и Далхад Саад, — и что он, Арсинад, завладел двадцатью миллионами франков, принадлежавших мятежникам, не говоря уже о плане всей финансовой организации автономной зоны.

Он достал этот план из кармана вместе со списком имён торговцев, которые выступали в роли казначеев ФНО.

— Денежные вопросы, — сказал Арсинад, — всегда были слабым местом ФНО. Многие сборщики сделали ноги с кубышкой, поэтому Шихани решил разделить торговцев на группы по десять человек — получив подписку от девяти из них, сборщик затем передавал средства десятому, что позволяло не оставлять в руках молодых головорезов большие суммы…

«Если эта безумная история правдива…» — внезапно задумался Буафёрас.

Он положил бумаги в карман и попросил Арсинада собрать свою команду «активистов» следующим вечером, а также принести с собой найденные средства.

Слово «активист» имело подлинно революционный оттенок, и Арсинад сразу же ухватился за него. Он нашёл новое слово, имеющее определённую твёрдость, к которому мог прицепить, точно красные воздушные шарики, свои фантасмагории.

Расставшись с ним Буафёрас позвонил инспектору Пуастону и спросил:

— Какое управление полиции хранит конфиденциальную информацию, связанную с восстанием, иными словами, картотеку мятежников?

— ДСТ[222], — ответил Пуастон, — но ничто не убедит их открыть к ней доступ, тем более для вас.

— Где хранится картотека?

— Управление национальной полиции, третий этаж префектуры, комната четыреста семнадцать. Это всё, что вы хотите знать? Вам лучше поторопиться, картотека может быть перемещена в любой момент.

— Спасибо за информацию, Пуастон.

— Но я не давал вам никакой информации!

* * *

Вечером 20 января Марендель навестил Кристину Белленже. У него не было времени предупредить о своём приходе, и он застал её в компании друга-мусульманина, которого ему представили под именем Амар. Кристина сказала, что знает его очень давно, потому что он был её проводником во время первой экспедиции в Мзаб[223]. Ему удалось ввести её в некоторые круги ибадитов[224], в священный город Мелику и познакомить со старым чиновником кофа, который поделился с ней ценными сведениями об имамате Тиарета в X веке.

Кристина была какая-то суетливая и встревоженная — она то и дело прибегала к техническим терминам и историческим ссылкам, чтобы сделать присутствие Амара более оправданным.

Сначала капитан подумал, уж не спала ли она с этим арабом в его отсутствие, но быстро понял, что это крайне маловероятно. С Кристиной Марендель обрёл покой и счастье, удовольствие от долгих бесед, а также ласку и заботу — всё то, чего не могла дать ему Жанин. Она была не из тех женщин, которые стали бы скрывать другую связь, если бы та существовала. Она откровенно призналась ему в куда более постыдных вещах, например в прошлой страсти к одной из своих юных учениц, от которой так и не смогла до конца исцелиться.

Амар казался довольно странным парнем, с искрящимися умом глазами, широким лбом над довольно заурядным лицом и маленькими, как у ребёнка, ручками.

— Я очень рад познакомиться с вами, господин капитан, — сказал он своим мягким голосом. — Кристина часто рассказывала мне о вас и о том, что вы пережили в Индокитае. Она немного беспокоится, потому что считает, будто я ещё не совсем оправился — однажды я пять лет провёл в тюрьме в Ламбезисе за… давайте назовём это национализмом… и ходят слухи, что вы, парашютисты, скоро станете хозяевами города Алжир, что вас облекут всеми полномочиями, включая, следовательно, полномочия полиции. Но не волнуйтесь, мои болезни роста уже позади, и теперь мне уже нечего поставить в вину.

— Вы ведь останетесь на ужин, Ив? — спросила Кристина. — В городе мы все стали очень нервными. Вся эта стрельба на улицах, эти бомбы и обыски… Видите, я даже спрашиваю вас, останетесь ли вы на ужин, хотя этот дом такой же ваш, как и мой! Я попросила Амара переехать сюда. До сих пор он жил в Касбе, где с ним случаются разные неприятности. Он такой же как и я, не имеет никакого отношения к этой войне.

После ужина Марендель долго беседовал с Амаром.

Неловкая атмосфера разрядилась: Кристина поставила на проигрыватель пластинку с концертом Моцарта для валторны, который напомнил Иву об их первых неловких объятиях. Амар сидел с закрытыми глазами, попыхивая сигаретой.

— Как долго вы были в плену? — спросил он капитана.

— Четыре года.

— Я просидел пять. О чём вы думали всё это время? Что позволило вам… как бы сказать… оставаться самим собой?

— Я сделал всё, что мог. Вьетминь научил меня целому ряду вещей… среди прочего, и тому, что старый мир обречён.

— В Алжире он обречён точно так же, как и на Дальнем Востоке. Почему же вы боретесь за его сохранение?

— Мой друг Буафёрас сказал бы: «Чтобы опровергнуть саму историю». Историю как со стороны националистов, так и со стороны коммунистов. Любой, кто пытается превратить человека в покорного робота, плывёт по течению истории. То, против чего я борюсь в Алжире — механизация человека.

— Будь я мятежником, сказал бы, что сражаюсь почти по той же причине. Одно время я боролся за то, чтобы мы, мусульмане, стали французами. Это была большая ошибка. Именно в самих себе, в своей истории, нации должны искать причины своего существования.

— А если у них нет никакой истории?

— Они должны её выдумать.

— Франция — детище Рима, но она этого не стыдится.

— Алжир также станет детищем Франции. Но приходит время развода, и один из родителей отказывается разводиться, во имя прошлого, во имя моральных прав, потому что его колоны обрабатывали поля, строили города и многоэтажки. Вьетминь наверняка научил вас, что история неблагодарна.

— Националисты заходят слишком далеко, чтобы добиться этого развода: бесчинства, поджоги, бомбы, массовые убийства детей… а кульминация всего — коммунизм. Если вы думаете, что история…

— Слабые вынуждены использовать любое оружие, которое есть под рукой. Бомба может стать орудием веры, а праведником (как сказал один француз из Алжира) — тот, кто бросает бомбу, чтобы уничтожить тиранию, даже если эта бомба убивает сколько-то невинных жертв. Если бы вы предоставили нам независимость, возможно, мы и вернулись бы к вам.

— Вы разделены между собой разными языками и обычаями, а жители гор ненавидят жителей равнины… Предоставь мы вас самим себе — и вы вцепитесь друг другу в глотки. Вы не нация.

— Я знаю. Я также, как Ферхат Аббас, скажу: «Я искал Алжир в книгах и на кладбищах, но так и не нашёл его». Но с тех пор вы в достаточной степени заполнили наши кладбища, чтобы создать для нас историю.

— А вы верите, что алжирский народ выиграет от независимости?

— Уже слишком поздно об этом думать. Алжирский народ уже слишком изранен войной, его существование слишком нарушено, чтобы повернуть время вспять на нынешнем этапе. Вы сами создаёте Алжир с помощью этой войны, объединяя все народы: берберов и арабов, кабилов и шавийя. Мятежникам следует почти благодарить вас за те жестокие репрессивные меры, которые вы предприняли.

— А миллион французов?

— Почему вы считаете, что мы, насчитывающие восемь миллионов, должны становиться такими, как они, чего те, в любом случае, всегда старались не допустить?

— Очень скоро все люди в мире будут жить одинаково.

— То, что нас интересует происходит сегодня, а не завтра.

— А что думаете вы, Кристина? — спросил Марендель.

— Всё, чего я хочу — это мира, — сказала она, — и чтобы народы имели право отвечать за себя.

— За народы всегда отвечает всего лишь горстка людей, и, увы, из мира никогда не получалось ничего великого, ни нации — как только что сказал Амар — ни дел. Мирное время всегда было царством посредственностей, а пацифизм — блеянием стада овец, которые позволяют вести себя на бойню, не пытаясь защититься.

— Я никогда не представляла вас апостолом войны, Ив, но я всё время забываю, что вы офицер.

— Вы только что сказали, — продолжал Амар, — что за народы всегда отвечает лишь горсточка людей — так и есть. Но эти люди всё равно должны следовать основному направлению народа. По-моему мнению, горстка людей, составляющих ФНО, либо здесь, либо в Каире, движется именно в этом направлении.

— Мой дорогой Амар, победит та сторона, которая возьмёт народы в свои руки: и это мы… Я имею в виду нашу собственную маленькую армию, которая численно уступает феллага или вам.

— Я не мятежник. Можете ли вы представить такого непрактичного интеллектуала, как я, во главе восстания? Но давайте представим, ради аргументации, что я — мятежник, лидер мятежа.

Глаза Амара озорно сверкнули. Он продолжил:

— Для меня есть только одно слово: истикляль, независимость. Это глубокое, прекраснозвучное слово, раздающееся в ушах бедных феллахов громче, чем нужда, социальное обеспечение или бесплатная медицинская помощь. Мы, алжирцы, погрязшие в исламе, больше нуждаемся в мечтах и достоинстве, чем в практическом попечении. А вы? Какое слово вы можете предложить? Если оно лучше моего, значит, вы победили.

— У нас его нет, но сейчас мы собираемся серьёзно задуматься об одном из них. Спасибо за совет.

— Пустяки, вы не сможете его найти, потому что это слово уникально и принадлежит нам. Давайте, если вы не возражаете, продолжим притворяться, господин капитан. Насколько я понимаю, вы только что вернулись из Египта?

— Да.

— Египтяне победили вас.

— И всё же они довольно быстро бежали, при виде нас, теряя оружие, а порой и штаны.

— Эта кучка беглецов, ничтожная армия, неспособная использовать оружие, которое им дали русские, эти офицеры с роскошными усами, которые разделись до кальсон, чтобы бежать быстрее, всё-таки победили вас — вас, парашютистов, которые, по слухам, лучшая сила во всей свободной Европе — и победили, пустившись наутёк! Весь мир восстал против Франции и Англии, как русские, так и американцы, потому что в Европе вы пытались играть в игру, в которую сегодня больше уже не играют. Вам разрешили снова поиграть в неё в Алжире, но продлится это недолго. Возможно, в ближайшие несколько дней всеобщая стачка станет погребальным звоном по французскому империализму в Магрибе.

— Если мы сорвём эту стачку…

— Позже мы начнём ещё одну, пока весь мир не поддержит нас против вас.

— Неужели нет способа прийти к взаимопониманию?

— Покиньте страну, забирайте своих солдат, как вы сделали это в Порт-Саиде. Мы защитим ваших колонов, если они будут соблюдать наши законы.

— Покинуть страну, оставив позади миллион заложников…

— Четыреста тысяч мусульман, проживающих во Франции, также стали бы заложниками.

— Какой режим вы бы хотели установить в Алжире?

— Демократию, у которой не было бы таких недостатков, как у вас, с безмерно более сильным исполнительным органом, коллективное руководство во всех ведущих организациях …

— Как я уже сказал, конечным результатом обязательно станет коммунизм. Возможно, мы защищаем устаревшую систему, но ваша революция тоже устарела — это буржуазная революция, и если она хочет добиться успеха, ей придётся использовать единственные современные методы, то есть коммунистические — только ваше коллективное управление одно из примеров этого, — если только ваши военные не возьмут верх…

— Мы будем знать, как защититься и от наших военных, и от ваших коммунистов. Но давайте прекратим эту игру. Я всего лишь незначительный человечек по имени Амар. И пойду спать.

— Ещё один вопрос: хотелось бы знать, по-прежнему ли вы мусульманин?

— Единственный аспект ислама, который я сохранил, — вера в бараку, ту благотворную силу, которой пользуются люди, чья судьба не похожа на судьбу других.

Позже, когда они лежали в постели, Ив Марендель спросил Кристину:

— Амар меня очаровал — играл роль лидера мятежников с абсолютной убежденностью и, кажется, в курсе международной политики. Откуда он взялся? Каково его прошлое?

— Уже полицейский допрос?

— Не будьте такой обидчивой — я просто выполняю свой долг в меру возможностей. Я хотел бы помочь Амару в случае каких-то проблем, при условии, конечно, если вы гарантируете, что он не член ФНО.

— Амар родом с гор Ксур, а его семья, которая чрезвычайно богата, присылает ему достаточно денег на жизнь. Он много читает и изучает, а его исключительный интерес к политике — теоретический. Но вполне возможно, что он симпатизирует ФНО. Ив, давайте забудем обо всём этом деле, об Амаре, бомбах и обо всём остальном. Обнимите меня. Я буду несчастна, если что-нибудь нас разлучит…

* * *

Именно в ночь на 25-е Буафёрасу удалось заполучить картотеку ДСТ. Ему пришлось преодолевать сомнения Распеги, но он убедил его, что если 10-й парашютный полк не справится с заданием, то с ним справится другой полк и получит себе все почести. В сопровождении дюжины парашютистов в полевой форме он отправился в это отделение полиции, которое на деле действовало как разведывательная служба, и «запросил» его руководителей о сотрудничестве.

— Что будет, если мы откажемся предоставить вам эту картотеку? — спросил заведующий отделом.

— Нам придётся прийти к выводу, что вы покрываете мятежников, что вы их сообщники, кроме того, мы будем вынуждены считать вас предателями и, во избежание какого-либо скандала…

Буафёрас обратил его внимание на автоматы.

— …убрать вас.

— Я подчиняюсь перед лицом силы.

— Пожалуйста, давайте говорить — перед лицом разума.

Буафёрас забрал картотеку и сразу же отправил письмо, за подписью Распеги, где благодарил за столь оперативное проявление духа сотрудничества с подразделениями, ответственными за безопасность города.

Проснувшись утром 26 января, жители Алжира обнаружили, что живут в новом городе.

Глава шестая

Улица Бомб

Когда Пасфёро и Виллель пытались в своих статьях объяснить успех парашютистов в битве за город Алжир и провал стачки, причиной они называли чрезмерную самоуверенность ФНО. Полагая, что победа не за горами, Фронт не принял обычных мер предосторожности при ведении подпольной работы, в частности, меры безопасности, заключённые в необходимости отделить различные ячейки и сети друг от друга. В качестве доказательства журналисты сослались на арест Си Миллиаля, за которым последовал арест Бен М'Хиди и поспешное бегство всех членов КИК[225], что обосновались в городе Алжир, как будто город уже стал резиденцией правительства Алжирской Республики.

На самом деле, обстоятельствами, определившими их успех, стали дерзость, с которой Буафёрас захватил картотеку, его связи с Арсинадом, комический поворот судьбы и проявленная парашютистами быстрота. Такая их скорость была результатом как незнания полицейских методов, так и привычки всегда полагаться на внезапность как основу успеха в проведении операции.

10-й парашютный полк разместил свой штаб у ворот Касбы, в старом арабском дворце, который был давно заброшен. Ночью парашютисты провели телефонную сеть и систему электрического освещения, работающую от нескольких электрогенераторов. Таким путём, даже в центре города у них всё ещё создавалось впечатление, что кампания проходит «в полевых условиях», а они остаются солдатами и не превращаются в полицейских.

Роты расквартировали в этом же квартале, люди жили в реквизированных домах или виллах. Буафёрас и Марендель переехали в большую пустую комнату на втором этаже, выходившую на галерею, которая опоясывала внутренний дворик. Крыша осыпалась, а небесно-голубая краска на стенах стала от сырости грязно-серой.

В подвале старого дворца, который соседняя школа использовала в качестве кладовой, они нашли несколько столов, парт и большую классную доску на деревянной подставке. Поскольку собственной мебели у них не было, а вещи ещё не прибыли, они присвоили то, что было под рукой.

Буафёрас приволок картотеку — массивный шкаф из полированного дерева с прочным замком. Он вскрыл его кинжалом — внутри было сто пятьдесят карточек.

В три часа ночи пришёл сержант Бюселье и принёс двум капитанам кофе, который они разбавили двумя маленькими бутылочками рома, выуженными из коробок с пайками.

Гудевшие где-то внизу электрогенераторы то и дело сбоили, и голые лампочки, висящие на проводах, начинали тускнеть — один или два раза они и вовсе гасли.

От холода офицеры надели поверх формы синие куртки. Время от времени они расхаживали взад-вперёд по комнате, хлопая себя по бёдрам, чтобы согреться, и на фоне классной комнаты походили на двух Больших Мольнов[226].

Буафёрас начал перебирать карточки. Продолжали всплывать одни и те же имена: Мохаммед абд эль-Кассем, Ахмед бен Джаули, Юсеф бен Кишриани… У большинства не было адреса — некоторые жили на улицах и в переулках Касбы, в трущобах Кло-Саланбье или в балке Фам-Соваж.

В записях упоминалось, что Мохаммед абд эль-Кассем принадлежал к «Североафриканской звезде», затем к УДМА; что Джаули был членом МТЛД, после того как сперва присоединился к ПАН[227].

Все эти аббревиатуры и наглядные свидетельства антифранцузской деятельности ничего не значили для капитана, совершенно несведущего в политической истории Алжира.

Марендель просмотрел брошюру, розданную офицерам разведки парашютных подразделений. Она была помечена красным словом «конфиденциально», а по содержанию и оформлению напоминала одну из тех брошюр, что раздавались туристам в аэропорту или на границе.

Бюселье сидел на скамейке и читал старый журнал, который увлекательно рассказывал о личной жизни королей и принцев.

В пять утра, совершенно измученные, они заснули за столами, положив головы на руки.

Внезапный голос Распеги заставил их вздрогнуть и проснуться:

— Ну что, думаете над задачкой о кранах и бассейнах? В этом полку все полусонные, точно вы на отдыхе.

Полковник был уже и умыт, и побрит — и, разминаясь, только что обошёл старый дворец. Он жаждал немедленных действий, но как и его офицеры, не знал, куда направить энергию.

Распеги начал листать картотеку, проглядывая имена, которые вписал заглавными буквами какой-то старательный чиновник.

— Всё это попахивает мятежниками, — сказал полковник. — Это ты стащил у фликов, Буафёрас? Ну и когда мы собираемся действовать, исходя из этого? У тебя уже есть хотя бы парочка адресов. Пошевеливайтесь — стачка начнётся через два дня, а в этом ящике у нас могут быть имена людей, которые её организуют.

— Ничего тут нет, — сказал Буафёрас, — кроме обычных донесений информаторов и устаревшего политического хлама, никаких надёжных доказательств, ничего, кроме слухов… Говорят, что такой-то сделал то-то и то-то… Говорят, что такой-то находится там-то и там-то…

Распеги немедленно вспылил:

— Приступай к работе! Может этих людей отметили верно, может нет, но среди них обязательно найдётся парочка таких, у кого совесть не чиста. Мы их соберём и немного побеседуем…

— Господин полковник, комендантский час закончился два часа назад, — заметил Марендель, — птички улетели, и как только мы поймаем первую, арабское народное радио тут же поднимет тревогу. Мы должны арестовать всех или никого. Адреса тех, кто живёт за пределами нашего сектора, можно было бы передать другим полкам.

— Чёрта с два! У нас есть карточки и мы не выпустим их из рук!

— Комендантский час начинается в полночь, — заметил Буафёрас. — Пять минут первого ночи — самое подходящее время для начала операции, так как наши птички будут считать, что по закону в этот час они в безопасности от полицейского обыска.

— Надо тщательно всё обдумать, — сказал Распеги. — Бюселье, ступай к доске! И убери это выражение со своего лица, ты что, сроду не видел классную доску? Капитан зачитает тебе имена на карточках, а ты запишешь их мелом; Марендель, ты укажешь адреса на карте города. Мы разделим подозреваемых по районам, по одному для каждой роты. Тогда сможем собрать всю партию в мешок меньше чем за полчаса. Я хочу, чтобы все командиры рот явились ко мне в тринадцать ноль-ноль. В любом случае, сейчас пойду и предупрежу их, посмотрю, как они устроились.

Распеги зашагал прочь, радуясь возможности вырваться из атмосферы классной комнаты — большую часть детства он провёл, прогуливая уроки.

Он ехал через Баб-эль-Уэд на своём джипе так, словно этот район принадлежал ему, и громко посигналил, проезжая мимо «каса де лос Мартинес». Открылась ставня, и в окне появилась Конча — ещё совсем сонная, с юными грудями, выглядывающими из-под ночной рубашки.

«Надо попытаться выкроить сегодня днём минутку-другую», — подумал он.

А поразмыслив, сказал сам себе:

— Но почему бы не навестить её дома? Теперь я хозяин Баб-эль-Уэда.

* * *

Буафёрас занимался зачитыванием карточек, а Бюселье, которому надоела эта работа, изо всех сил старался скрипеть мелом, записывая имена на доске.

— Смотри-ка, — внезапно воскликнул Буафёрас, — а вот хорошая штука, заполнена с обеих сторон и в ней куда меньше свидетельств с чужих слов, чем обычно:

Си Миллиаль, из влиятельной семьи в Ксуре, выпускник университета, учился в Сорбонне, бакалавр филологии, принимал активное участие в националистических движениях. Во время войны установил контакты с немецкими и итальянскими спецслужбами, затем, после высадки союзников, с американским УСС[228]. Арестован во время работы на данную организацию и приговорён всего к пяти годам тюремного заключения за сотрудничество с врагом — в его пользу вмешались американцы. В 1948 году, почти сразу после освобождения, принял участие во Всемирном фестивале молодёжи в Праге, где выступил против преступлений французского колониализма. Позже был замечен в Ираке, Сирии, Ливане и Каире.

По-прежнему владеет квартирой в Париже, на набережной Блерио. Большой личный доход, но недостаточный, чтобы обеспечить его уровень жизни и путешествий.

Судя по всему, довольно быстро поднялся до руководства ФНО, хотя с 1 ноября 1954 года, даты начала восстания, о нём ничего не известно.

Имя «Си Миллиаль» зазвенело в голове Буафёраса. Теперь он вспомнил — о нём упоминал тот безумец Арсинад.

Капитан перевернул карточку, мгновение помедлил, а затем протянул её Маренделю.

— Есть что-то интересное для тебя?

Нижняя строка была подчёркнута красным:

Говорят, что в городе Алжир, Си Миллиаль проживает на Пассаж-де-Дам, 12, по адресу Кристины Белленже, преподавательницы Университета; считается, что она его любовница.

Марендель побелел как полотно, и карточка задрожала в его пальцах. Она была из числа немногих, на которой красовалась официальная фотография, удостоверяющая личность — анфас и сбоку, — сделанная в тюрьме в Ламбезе. С тех пор Амар почти не изменился, но застывшее выражение лица не давало даже намёка на его живой ум и обаяние.

Бюселье нетерпеливо ждал с мелом в руке.

— Оставь мне эту карточку, — сказал Марендель. — Я сам разберусь с этим делом.

Буафёрас взял другую карточку и начал зачитывать:

— Аруш, дантист, улица Мишле, сто семнадцать… МТЛД…

В пять минут первого ночи около двадцати джипов выехали из расположения 10-го полка и въехали прямиком в опустевший город — в каждой машине находилось по три вооружённых солдата. Каждый отряд получил имя, адрес, а в некоторых случаях и фотографию.

На совещании с командирами рот Распеги высказался предельно ясно:

— Расставляйте силки пошире, собирайте всех, и если кому-то из них это не понравится…

Он сделал рукой сметающий жест.

— Имейте в виду, никаких грубостей, но я не хочу побегов…

Эсклавье осведомился с наисерьёзным видом:

— А если они попросят предъявить наши ордера на обыск?

Распеги повернулся к нему:

— Сейчас не время для шуток. Мы на войне.

Майор де Глатиньи старался как можно меньше участвовать в этой операции, которую считал необходимой, но находил крайне неприятной из-за её полицейского аспекта.

Будену пришлось срочно уехать во Францию, так как его мать серьёзно заболела. Его место занял де Глатиньи, и новые обязанности позволили майору ограничиться размещением и поставками, а также связью между различными ротами.

Когда первые джипы тронулись в путь, он лежал на своей походной койке и курил короткую трубку. Пытался вспомнить, предусматривают ли армейские уставы, которые предусматривали все возможные варианты, что полк во французском городе в мирное время, без объявления чрезвычайного положения, без официального заявления правительства, может быть наделён всеми гражданскими и военными полномочиями, включая полномочия всех подразделений полиции… Нет, такого предусмотрено не было.

Его размышления прервало появление Маренделя.

— Ну, и как далеко вы продвинулись? — поинтересовался де Глатиньи, неосознанно подчёркивая, что не разделяет их действия всей душой.

Выглядел Марендель довольно странно. Выражение лица состарило его, внезапно показав, что ему за тридцать, и он перенёс много лишений.

— Жак, я хочу попросить тебя об одолжении.

— Слушаю тебя.

— Личном одолжении… Я хочу, чтобы ты вместе со мной провёл обыск.

— Ты можешь взять мой джип и водителя. Не вижу какая польза в моём личном присутствии.

— Я хочу, чтобы ты пошёл со мной к Кристине Белленже. Именно там скрывается Си Миллиаль, один из лидеров мятежа.

Де Глатиньи вскочил.

— Что?! Не может быть! Полицейские слухи… Этим парням нельзя доверять ни на йоту. Не забывай, ты числился у них коммунистом. Я совсем немного знаю Кристину, но по всему видно, что она очень нежная, сердечная девушка. А Си Миллиаль теперь — человек, который организовал террор, кодифицировал и систематизировал его.

— Я познакомился с этим Си Миллиалем у неё дома. Он цитировал мне Камю — «Праведников», — а вчера я жал ему руку, как другу, — ту руку, которая ответственна за каждую бомбу, взорванную в городе Алжир. Мы слушали музыку. Он любит Моцарта так же сильно, как и я.

— Но Кристина, конечно же, не знает, кто он на самом деле, правда?

— Она знает. Она упрекает меня, что я похож на полицейского, но согласна с тем, что он убивает женщин и детей. Коммунисты совершенно правильно обращаются со своими интеллигентами, как с телятами, кастрируя и откармливая их, потому что знают — их прекрасные принципы позволяют вести себя сколь угодно грязно и подло, оставаясь в полном согласии со своей эластичной совестью.

— Не стоит так переживать.

— Жанин была маленькой грязной шлюшкой, а теперь эта девица морочит мне голову своей гуманистической позицией, когда без конца взрываются бомбы. Она сделала меня сообщником террористов.

— Ладно. Я пойду с тобой.

Это был ещё один случай, который не предусматривался армейскими уставами.

* * *

К дому Кристины Марендель и де Глатиньи отправились в сопровождении двух парашютистов. В гостиной горел свет.

Марендель поставил солдат по обе стороны от входа с приказом стрелять в любого, кто попытается вырваться наружу, затем открыл тяжёлую обитую гвоздями дверь ключом, который дала ему Кристина.

Свет из гостиной падал на лестницу, освещая плитки с голубым рисунком. Раздался голос Кристины:

— Это вы, Ив?

— Да, я привёл друга. Рассказал ему про Амара, и он хотел бы с ним познакомиться.

Амар сидел в кресле и своими маленькими ручками листал книгу по искусству. Рядом на столике стоял стакан виски.

Он поднял глаза, улыбнулся Маренделю и встал.

— Рад снова вас видеть, капитан.

Вдруг он заметил, что оба офицера в полевой форме — каскетки, которые они не сняли, делали их лица ещё более худыми, чем обычно, у каждого на брезентовом ремне висели револьвер и кинжал.

— Я рад, что вы ещё здесь, Си Миллиаль, — сказал Марендель. — Я уже было испугался, что вы, может быть, сменили адрес.

Амар бросил быстрый взгляд на окно… затем на дверь. На окне была решётка, а у двери стоял майор, положив руку на кобуру.

Его поймали в убежище, которое он считал неуязвимым. Его счастливая звезда, его барака, снова подвела. Но долгие годы подпольной жизни достаточно натренировали его острый ум, чтобы правильно реагировать на самые неожиданные ситуации.

— Остаётся доказать, что я Си Миллиаль, капитан, — он взглянул на наручные часы, — а я должен вам напомнить, что сейчас половина первого ночи, и закон запрещает вам проводить обыск в это время. Однако из уважения к Кристине, я готов подтвердить свою личность.

Амар снова сел, но де Глатиньи заметил, что он то и дело поглядывает на телефон. Майор запер дверь гостиной изнутри, а затем подошёл и встал возле трубки.

— Ив, я нахожу, что ваши манеры несносны, как и манеры вашего друга! — воскликнула Кристина. — Я думала, вы слишком умны, чтобы ревновать. Си Миллиаль…

Она не успела прикусить язык и покраснела.

Си Миллиаль встал, развёл коротенькими ручками и объявил спокойным, почти весёлым тоном:

— Я допустил две ошибки, господа мои. Я доверился женщине и спал в постели. Позвольте мне позвонить своему адвокату, мэтру Буменджелю, а затем можете вызвать полицейских, которые пришли с вами.

Он направился к телефону, но де Глатиньи перехватил его.

— У дверей не полицейские, уважаемый, а парашютисты — вы не арестованный, вы — военнопленный и не имеете права на адвоката.

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Допрашивать, — сказал Марендель, — допрашивать, пока в городе Алжир не перестанут взрываться бомбы, пока стачка не провалится, пока не будет уничтожен последний террорист из вашей сети.

Кристина поглядывала то на Маренделя, то на Си Миллиаля.

— Амар, эти люди безумны. Вы сказали мне, что принадлежите к политической партии, но, конечно же, вы, мирный человек, враг насилия, никогда не имели с бомбами ничего общего?

— Моя правая рука, дорогая Кристина, не знает, что делает левая. Я веду войну так хорошо, как только могу. Будь я на месте французов, мне не понадобились бы бомбы, но других средств в моём распоряжении нет. В чём для вас разница между лётчиком, который из безопасности своего самолёта сбрасывает канистры с напалмом на мешту, или террористом, который закладывает бомбу в ресторанчике «Кок-Арди»? Террористу нужно куда больше мужества. Вы женщина, и у вас слишком доброе сердце — у вас нет предубеждённости, но нет и убеждённости, а кроме того… вы не одна из нас. Господа мои, я в вашем распоряжении.

Марендель подозвал одного из парашютистов, который стал надевать на Си Миллиаля наручники. Тот вытянул руки и обернулся к де Глатиньи.

— Я не знал, что вы надеваете наручники на военнопленных.

— Да, когда на них нет формы.

Марендель уходил последним. Он забрал из комнаты Си Миллиаля чемодан с кое-какой одеждой и портфель, набитый документами. Положив ключ на комод и не сказав ни слова, он вышел. Кристина не пыталась его удержать. Между тем, вот уже неделю она знала, что беременна.

* * *

Марендель и де Глатиньи вернулись в полуразрушенный старый дворец, который служил командным пунктом их полка, и привели туда своего пленника. Они заставили его сесть на складную койку в углу кабинета де Глатиньи.

Затем майор уселся за маленький квадратный столик. Он отвинтил колпачок авторучки и достал чистый лист бумаги. Ему было не по себе, и он не знал с чего начать допрос.

— Ваше имя? — спросил он.

Си Миллиаль сидел, сложив перед собой скованные руки, и казался невозмутимым, почти весёлым. Это был не первый его допрос, и не первый раз на его запястьях оказывались наручники. Он ответил, словно прилежный ученик:

— Амар Си Миллиаль, но также Бен Ларба, Абдерхаман… За последние пять лет я использовал не меньше дюжины имён. Но тысячи алжирцев также знают меня по прозвищу «Старший брат».

Де Глатиньи отложил ручку. Он вдруг вспомнил политкомиссара Вьетминя, который впервые допрашивал его в тоннеле, что служил ему блиндажом. У него были те же самые реакции: авторучка, лист бумаги…

— Си Миллиаль, вас беспокоят наручники?

— Немного.

Де Глатиньи подошёл и расстегнул стальные браслеты, которые затем отбросил в угол комнаты.

— Си Миллиаль, как вам уже ясно, мы не находим работу такого рода особенно приятной. Мы бы предпочли сражаться с вами на равных в горах, но вы вынудили нас вести войну подобного рода.

— Я согласен, господин майор, что ваше представление о воинской чести наверняка несколько ущемлено такого рода, как вы её назвали… работой. Почему бы вам не сдать меня полиции?

И снова де Глатиньи вспомнил о вьетминьце, который с тем же сарказмом отозвался о воинской чести колониального офицера.

— Придерживайтесь правил игры, господин майор. Пошлите за моим адвокатом, а заодно за комиссаром полиции, за жандармами, чтобы они оформили ордер на мой арест, поскольку у нас не военное положение. Тогда ваша совесть будет спокойна, и вы соблюдёте свой кодекс воинской чести.

— Нет! — выпалил Марендель. — Своё буржуазное представление о чести мы оставили позади в Индокитае, в Лагере номер один! Теперь мы настроены победить, и у нас нет времени, чтобы обременять себя такими нелепыми условностями. Наша неуверенность, наша нерешительность, наши угрызения совести — лучшее оружие, которое вы могли бы использовать против нас, но больше оно не сработает!

Последовало долгое молчание — лампы начали тускнеть, превратились в несколько красных нитей, а затем и вовсе погасли. Марендель снова заговорил более уверенным и сдержанным тоном:

— Си Миллиаль, мы хотим знать, кто отвечает за всеобщую забастовку. Нам нужно знать его имя.

— Моя воинская честь не позволяет мне отвечать. В нашей армии у меня звание полковника.

В окне, сквозь разбитое стекло, виднелся тёмно-синий прямоугольник неба. Снаружи отъехал джип. Было слышно, как солдаты подразделения связи, ремонтирующие электрогенераторы, проклинали «чёртовы бесполезные штуковины».

До их ушей донёсся скрипучий голос Буафёраса:

— Ну что, у вас тут всё в порядке? Принесите парочку ламп.

Резкий свет лампы-молнии, которую нёс Буафёрас, придвинулся ближе, отбрасывая на стены мерцающие тени — вскоре, заключённые в этот круг света, они устроились рядом с койкой так близко друг к другу, что почти соприкасались.

— Что ж, Марендель, — заметил Буафёрас, — я вижу, ты нашёл птичку прямо в гнёздышке. Это же Си Миллиаль, верно? Почему вы его не связали? С этими перебоями света, он мог бы прорваться к выходу. Вы его обыскали? А его вещи?

Марендель указал на портфель и чемоданчик на столе.

— Встать, Си Миллиаль, — сказал Буафёрас. — Давай, вставай! Сними пиджак, галстук, ремень и обувь. Бюселье, забери всё это барахло и отнеси в мой кабинет. Не забудь портфель с чемоданчиком.

Теперь Си Миллиаль выглядел нелепо, стоя в луче света и придерживая руками брюки.

— Адрес почтового ящика? Давай, пошустрее!

— Я полковник, и у меня есть право на уважительное отношение.

— В Малайе я однажды сцапал японца и раздел его до трусов. Он тоже твердил мне, что генерал. Я сделал на его могиле надпись: «Генерал Токото Махури, военный преступник». Выкладывай, что знаешь!

Такое решительное, жестокое обращение обескуражило Си Миллиаля — до этого момента у него были все козыри, но Буафёрас вернул его к суровой реальности сложившегося положения: он — террорист без всякой защиты.

— Выкладывай!

Он попытался парировать удар блефом:

— Все уже знают, что я арестован. Мой почтовый ящик сожжён.

— Никто пока не знает.

Внезапно Буафёрас повернулся к Маренделю и спросил:

— А что насчёт той женщины? Ты её привёл?

— Она не станет говорить, — сказал Марендель.

— Поверю тебе на слово, в конце концов, ты знаешь её лучше, чем я. Мы должны действовать быстро, у нас осталось всего двадцать четыре часа. Твой почтовый ящик, Си Миллиаль?

Де Глатиньи попытался вмешаться. Этот новый Буафёрас, который сейчас появился, удивлял и беспокоил его.

— Обыщи его бумаги и вещи. Может быть, ты найдёшь среди них нужный адрес.

— Предоставь это мне — я знаю как вести дела подобного рода. И Си Миллиаль отнюдь не новичок — прежде чем устраивать самодеятельность, он уже работал на несколько спецслужб, причём без разбору, лишь бы они действовали против нас.

Он усмехнулся:

— Но я полагаю, Глатиньи, тебе не слишком нравится то, что нам сейчас придётся сделать. Боишься испачкать руки? Этот человек у нас в когтях — неожиданная удача. Может быть, он сможет предотвратить бои на улицах. Но не стоит помещать его за стекло, в витрину. Это Си Миллиаль, подрывник. Давай, Марендель!

Внезапно электростанция заработала снова, и свет вернулся. Они поволокли босого Си Миллиаля, который всё ещё придерживал брюки руками, вон.

В «классной комнате» стоял Мин.

— Адрес почтового ящика? — снова спросил Буафёрас.

Си Миллиаль медленно покачал головой, и Мин шагнул к нему…

Марендель открыл окно и глубоко вдыхал прохладный ночной воздух. Он знал, что до этого дойдёт, что таков ужасный закон этого нового вида войны. Но ему нужно привыкнуть к этому, закалить себя и отбросить все те глубоко укоренившиеся, устаревшие представления, которые создают величие западного человека, но в то же время мешают защищаться.

— Улица Де-ля-Бомб, двадцать два, — в конце концов сообщил ему Буафёрас. — Возьми пару джипов, Марендель, и гони, как чёрт. До окончания комендантского часа у нас остался всего час.

Внутренний дворик начал заполняться пленниками. Некоторые были в пижамах под пальто и, до сих пор сонные, протирали глаза. Другие, на кого был направлен прожектор, выстроились в ряд у стены с поднятыми руками, ожидая, что в любой момент их расстреляют.

Распеги с трубкой во рту стоял, облокотившись на галерею на втором этаже, и думал, что же ему делать с этой жалкой толпой. Ему страстно хотелось убежать со своими людьми в горы, поручив эту работу тем, кто лучше разбирался в её выполнении, вдохнуть полной грудью влажный утренний воздух, и снова испытать печаль и радость победных дней. Но сегодня был всего лишь день арестов.

— Си Миллиаль у нас, господин полковник, — сказал Марендель, когда он проходил мимо.

— И кто это?

— Полковник мятежников, может быть, самый главный из них.

— Чёрт возьми, где же он?

— В кабинете Буафёраса.

Распеги нашёл Си Миллиаля привязанным к школьной скамье. Мин стоял у стола Буафёраса, снова подключая полевой телефон.

Полковник сел на скамью рядом с пленником и беззаботно хлопнул его по бедру.

— Значит это вы полковник Си Миллиаль?

Си Миллиаль был в полной прострации — ему казалось, что его собираются схватить и четвертовать, чтобы он раскрыл все свои сокровенные тайны. В его мужестве была пробита брешь, и он чувствовал, что эта брешь неизбежно станет шире.

Однако, ему хотелось овладеть собой, собрать себя по кусочкам под ярлычком «полковник», ведь только он и мог произвести впечатление на военных. Си Миллиаль ответил с некоторым самодовольством:

— Да, я полковник, потому что генералов у нас нет!

— И это хорошо, — отозвался Распеги. — Вот бы и мы могли обойтись без них! Сколько у вас войска?

— Тысячи людей, сотни тысяч, целая нация, которая с оружием в руках восстаёт против угнетателя.

— Понятно, как и я стою во главе всей французской армии разом. Но постарайтесь быть немного конкретнее.

— Я — военный руководитель Координационно-исполнительный комитета, другими словами — нашего главного Генштаба.

Распеги восхищённо присвистнул. Он повернулся к Буафёрасу, который красным карандашом делал пометки в бумагах Си Миллиаля, и спросил:

— Чего ты от него добился?

— Он крепкий орешек, ничего не выдаст. Только адрес: улица Де-ля-Бомб, двадцать два. Я отправил туда Маренделя.

Внезапно Буафёрас в волнении вскочил на ноги и постучал по бумагам:

— Здесь весь план стачки, контакты Си Миллиаля во Франции, письмо от афразийской группы, написанное на бумаге с «шапкой» ООН… Мы поймали его как раз вовремя!

Распеги с новым интересом посмотрел на Си Миллиаля.

— Что ж, должен сказать, у вас есть парочка важных связей!

Си Миллиаль дрожал от холода. Распеги вызвал Бюселье:

— Верните ему пальто и ботинки и дайте выпить сока.

Си Миллиаль оделся и завязал шнурки.

— Я знаю и вас, полковник, — заявил он, — по крайней мере, по репутации. По жестокости и действенности ваши методы, скорее, сходны с нашими. После Рахлема мы хотели ликвидировать вас, потому что считали бесконечно более опасным, чем многие генералы и политики.

Распеги приосанился и предложил Си Миллиалю сигарету.

— Нет, спасибо, — сказал тот. — Я курю только американский табак.

Распеги отослал Бюселье за пачкой сигарет с выдержанным табаком.

— «Филип Моррис», — уточнил Си Миллиаль, — и коробок спичек, я забыл свою зажигалку.

Буафёрас перестал изучать бумаги. Теперь он знал, кто такой Си Миллиаль — звание «полковника» оказалось преувеличением, всего лишь «погремушка», присвоенная ему группой вождей кабилов после встречи в Суммане. Однако его политическая власть была значительной, особенно за пределами Алжира.

Он находился в близких отношениях с несколькими политиками, которые играли и, возможно, вскоре снова будут играть чрезвычайно важную роль. У него имелось множество знакомств в интеллектуальных кругах Парижа, среди католиков и даже некоторых деятелей, причисляемых к «центристам», которые представляли крупные финансовые круги и тяжёлую промышленность, и полагали, что война в Алжире обходится им слишком дорого.

Очевидно, что Си Миллиаля необходимо передать судебным властям. Но в условиях, когда определённые слои общественности были готовы прийти к соглашению с ФНО, заключённого такой важности немедленно переведут в Париж, где содержание под стражей вскоре сменится домашним арестом — тогда он сможет возобновить все свои контакты. Си Миллиаль был наилучшим «достойным партнёром». Именно сейчас его обаяние и сдержанность, за которыми скрывались энергия и суровый прагматизм (в его бумагах содержалось достаточно доказательств, что он был зачинщиком терроризма) превращали его в самого опасного человека во всём восстании — он был тем, к кому обратились бы, встань вопрос о примирении.

Буафёрас чувствовал, что сейчас в его руках находится судьба Алжира. Провидение давало ему кости для броска, но в его руках они пробудут не долго.

Через несколько часов пленника у него заберут — нужно было действовать быстро. Си Миллиаль не станет говорить, не скажет ничего сверх того, что уже нашлось в его бумагах — и Буафёрас решил, что ему придётся исчезнуть.

Буафёрас уже видел, что Распеги в том настроении, которое все его офицеры знали слишком хорошо — наивно и действенно демонстрирующим своё обаяние. Солдат удачи, он унаследовал от крестьян-контрабандистов с баскских гор склонность к благородным жестам, которые порой сопровождались несколько грязноватыми сделками. Для него Си Миллиаль был призом, который стоил выкупа в виде славы, как испанская инфанта, захваченная в плен корсаром. Он выдаст своего пленника в обмен на почести и огласку в прессе и будет ревниво следить за состоянием его здоровья.

Буафёрас, воспитанный среди реалистов, наподобие китайцев, был слеп к красоте жеста и не имел профессиональных амбиций. Он воспринимал Си Миллиаля всего лишь частью общей картины судьбы Франции, которую нарисовал для себя. В глазах этого француза, никогда не жившего во Франции, Алжир был тем ядром, которое приковывало Францию к её роли великой державы и обязывало вести себя с большим благородством и великодушием, чем Швейцария, ставшая нацией лавочников и заплывших жиром буржуа.

Си Миллиаль вполне мог дать Франции возможность освободиться от её оков — он мог бы стать человеком независимости. Вот почему Буафёрас решил, что ему придётся умереть.

— Нам придётся сохранить арест Си Миллиаля в секрете, господин полковник, — сказал он Распеги. — Я всё ещё о многом хочу порасспросить его.

— Конечно! Конечно! Только представь, как воспримут это другие полки — Бижара хватит удар, а Проспер не скоро придёт в себя[229]. Дайте ему всё, что он захочет — хорошо заботьтесь. Я рассчитываю на тебя.

Он пожал Си Миллиалю руку и от души хлопнул его по спине.

— Скоро увидимся — как-нибудь у нас с вами должен состояться долгий разговор. Времени будет много.

Распеги вышел, потирая руки.

— У вас есть ко мне ещё какие-то вопросы, капитан Буафёрас? — поинтересовался Си Миллиаль.

— Нет, больше никаких вопросов.

Тогда Си Миллиаль понял, что скоро умрёт. Этот капитан, который смотрел на него, подперев голову руками, решил его судьбу.

Он поступил бы так же на его месте и на несколько мгновений ощутил странное уважение, потому что из всех французских офицеров, этот — был к нему ближе всех. Буафёрас принадлежал к собственному справедливому и действенному миру, справедливому правосудию, которое не задумывается о том, что мужчин убивают, женщин насилуют, а фермы сжигают дотла. Но в то же время Си Миллиаль жалел своё второе «я», то, которое продолжало бы жить без друзей, без женщин, в холодном одиночестве мужчин, творящих и разрушающих историю.

Внезапно Си Миллиаль почувствовал крайнюю усталость — он надеялся, что всё закончится быстро и безболезненно. Он сожалел обо всём, чего никогда не знал, обо всём, что было уделом других мужчин: жасмин, женская ласка, смех детей, щёлканье шашек в мавританском кафе, пахнущем мятой…

Буафёрас сказал что-то Мину по-китайски, — всего несколько коротких слов, — затем повернулся к Си Миллиалю:

— Мин проводит вас в вашу камеру. Прощайте, Си Миллиаль.

— Прощайте, капитан Буафёрас. Отныне ваши ночи будут очень долгими… как и мои.

Мин взял Си Миллиаля за руку и вывел его наружу. Буафёрас взглянул на часы: семь часов утра. Марендель ещё не вернулся — можно часок поспать.

Он лёг на скамейку и сразу же провалился в крепкий сон.

* * *

Маренделль вернулся с улицы Де-ля-Бомб, 22, с одним пленником и тремя пленницами: шлюхой по имени Фатима, старой ведьмой с накрашенными хной руками по имени Зулейка и её дочерью Айшей. Справиться с этой Айшей было труднее, чем с бешеной кошкой, она кусала, царапала и осыпала оскорблениями сопровождавших её солдат. Как ни странно для девушки из Касбы, одета она была по-европейски — её платье выглядело простым, элегантным и в хорошем вкусе, не было на ней и тяжёлых серебряных украшений, обычных для женщин из простонародья, только золотые наручные часики.

Мужчиной оказался Юсеф Нож, на чьих пальцах красовались тяжёлые кольца. Бывалый преступник, он явился спокойно, но яростно протестовал, когда его разлучили с Айшей, с которой, по его уверениям, они были помолвлены.

На улице Де-ля-Бомб Марендель не нашёл ничего, кроме нескольких листовок, двух ножей, которые можно было считать смертоносным оружием только в самом крайнем случае, и маленького флажка ФНО, какие отыскались бы почти в любом другом доме Касбы.

Он растолкал Буафёраса, который до сих пор спал на скамейке.

— Дохлый номер, — сказал он. — По адресу Си Миллиаля я подобрал сутенёра, его старую ведьму-мамашу и пару девок. Больше ничего. У одной из шлюшек, самой младшей, по крайней мере есть то преимущество, что она чрезвычайно хорошенькая.

— Тогда начнём с неё, — несколько устало сказал Буафёрас.

Здоровенный усатый парашютист втащил Айшу в кабинет.

— Капитан, — обратилась она к Буафёрасу, — ваши люди пытались изнасиловать меня во внутреннем дворе.

Парашютист пожал плечами.

— Она вонзила мне в щёку свои когти, и я отвесил ей хорошую оплеуху. Эта пташка просто наказание божье!

— Ну что, — поинтересовалась Айша, — вы собираетесь отпустить меня? Я ничего такого не делала.

Буафёрас мгновение рассматривал её. Шлюшка не сказала «господин капитан», но «капитан», как женщина, привыкшая к обществу офицеров.

Он схватил её за руку и снял с запястья часы.

— Я подарю их вам, — презрительно сказала она, — но, пожалуйста, отпустите меня.

Буафёрас осмотрел золотой корпус часов.

— С каких это пор у маленьких шлюшек из Касбы появились часы «Картье»?

Лицо Айши сделалось пунцовым.

— Я их нашла.

— Чёрт возьми, — воскликнул Марендель, — она едва меня не поимела! Бюселье, приведи жениха этой дамы.

Юсеф с очень самодовольным видом неторопливо поднялся на веранду, широко улыбаясь.

— Обнимите свою невесту, — сказал ему Марендель, — и поцелуйте её.

Оба капитана наблюдали, как Айша с отвращением отвернулась от сутенёра, когда тот приблизил свои губы к её губам.

— Достаточно, — сказал Буафёрас.

Юсефа увели.

— Очень хорошо. А теперь хватит с нас твоей чепухи. Как твоё имя?

— Айша.

— Где ты живёшь?

— На улице Де-ля-Бомб, двадцать два.

— Ты знаешь Си Миллиаля?

— Какого Си Миллиаля? — отпарировала она высокомерно, глаза её сверкали от ненависти, губы дрожали.

Буафёрас схватил девушку за плечи и начал трясти.

— Оставьте меня в покое, — закричала она, — или я пожалуюсь вашему командиру, майору Жаку де Глатиньи! Он мой друг.

— Марендель, сходи за Глатиньи.

Майор прибыл через пару минут. Под ухом у него осталось немного пены — он брился и только успел вытереть лицо. Он заметил Айшу.

— Что вы тут делаете?

— Спросите капитана.

— Я нашел её на улице Де-ля-Бомб, — сказал Марендель, — по адресу, указанному как почтовый ящик Си Миллиаля. Ты знаешь эту пташку?

— Да.

— Тогда тебе лучше разобраться с ней, — сказал Буафёрас, — она маленькая грязная лгунья. Пыталась выдать себя за девицу из Касбы.

— Она студентка третьего курса медицинского факультета, — спокойно заметил де Глатиньи. — Айша, пройдёмте в мой кабинет.

— Она наплела тебе всяких небылиц, Глатиньи, я уверен, что она знает Си Миллиаля.

Айша вышла из комнаты вслед за майором, бросив на Буафёраса вызывающий взгляд.

— Я и представить не мог, что у Глатиньи, есть такие знакомые, — мечтательно заметил Марендель.

Буафёрас усмехнулся:

— Теперь он увяз в этом по уши! Никто из нас не выберется, пока мы не окажемся на одной доске с феллага — такие же измазанные в грязи и крови. Тогда мы сможем бороться с ними — а по ходу дела потеряем наши души, если они у нас в самом деле есть, так что там, во Франции, некоторые затейники смогут продолжать высказывать свои взгляды с чистой совестью… Приведи сюда этого сутенёра Юсефа, Марендель — я уверен, мы сумеем понять друг друга.

* * *

— Садитесь, Айша, — сказал де Глатиньи. — Я думаю, здесь наверное какая-то ошибка — девушка из «больших шатров» не заводит отношений с людьми определённого класса. Что вы делали в Касбе?

— Я там живу — вы сами видели, как я возвращалась туда домой. Вы собираетесь пытать меня, чтобы заставить признаться?

— Прошу прощения?

— Чтобы заставить меня признаться, что я знаю Си Миллиаля?

— Не говорите чепухи. Я позабочусь, чтобы вас немедленно сопроводили домой… как только вы дадите мне свой настоящий адрес.

— Улица Де-ля-Бомб, двадцать два.

В дверь постучал и вошёл Бюселье.

— Мадемуазель, — сказал он, — забыла свои часы. Похоже, эта маленькая безделка стоит сотни тысяч франков, господин майор. По крайней мере, так говорит капитан Буафёрас.

Он щёлкнул каблуками и вышел. Де Глатиньи вернул часы Айше, которая снова надела их на запястье.

— Если бы не вы, — сказала она, — этот капитан Буафёрас украл бы их у меня.

— Очень сильно в этом сомневаюсь. Он, знаете ли, чрезвычайно богат, но деньги его не интересуют — он предпочитает быть здесь, с нами. А теперь давайте поторопимся, Айша, и закончим с этим. Ваш адрес?

— Улица Де-ля-Бомб, двадцать два.

— Я знаю, что такая девушка, как вы, никак не может быть замешана во всех этих взрывах и терроризме, с кучей фанатиков, сутенёров и наркоманов.

— Само собой, потому что такой человек, как вы, майор де Глатиньи, не может себе представить, что можно использовать нож или бомбу.

— В 1943 году, в Савойе, я ножом убил полковника гестапо в его же постели. Это был неприятный опыт, но я это сделал. Женщины не должны участвовать в войне.

— А как же Жанна Д'Арк? Если бы она знала о бомбах, то использовала бы их против англичан.

Айша казалась майору прекраснее чем когда-либо, даже соблазнительнее, чем при первой встрече: сочный плод, который хотелось разрезать, чтобы утолить жажду. Он не мог отвести глаз от её юных грудей, которые едва не разрывали корсаж. Он вспомнил мягкость её кожи.

Де Глатиньи поднялся, подошёл к девушке, сел рядом на койку и взял за руку — он чувствовал, что горит.

— Айша, будьте благоразумны, давайте побыстрее с этим закончим. По крайней мере назовите своё имя — наша работа и так достаточно неприятна.

— Тогда почему бы вам не оставить нас в покое и не отправиться домой?

— Это тоже наш дом, в такой же степени, как и ваш. Если хотите, мы могли бы поужинать вместе сегодня вечером и забыть обо всех этих неприятностях. Итак, ваше имя и адрес.

— Капитан Буафёрас хотел выяснить, знаю ли я Си Миллиаля, и для этого стал бы меня пытать. А вы хотите переспать со мной, чтобы потом спросить, знаю ли я Си Миллиаля. Допрос на подушке… прекрасно известный полицейский метод!

От гнева кровь прилила к щекам де Глатиньи.

— Я военный, а не полицейский. Я женат, я католик и верен своей жене. Я только хочу вытащить вас из этой передряги, в которую вы угодили из-за легкомыслия и глупой гордости.

— Я живу у подруги, европейки Кристины Белленже, преподавательницы в Университете города Алжир. Вы можете позвонить ей, если хотите.

Де Глатиньи поднялся на ноги. Он побелел как полотно.

— Прошлой ночью у Кристины Белленже мы арестовали Си Миллиаля. Он дал бы адрес этого убежища только кому-то совершенно надёжному и близкому.

Вошёл Буафёрас.

— Юсеф Нож сразу всё выложил, — сказал он, — давняя его привычка. Он всего лишь мелкая сошка, а вот она — нет. Твоя маленькая подружка, Глатиньи, — одна из главных организаторов терроризма в городе Алжир. Я думаю, тебе стоит вернуть её мне — дело становится серьёзным, она наверняка должна знать где находятся склады бомб и мастерские. Ты можешь запачкать руки, но мои уже запачканы…

Айшу переполнял страх всякий раз, когда капитан со скрипучим голосом приближался к ней. Он пугал её даже больше, чем Юсеф — тот хотел всего лишь переспать с ней, но у Буафёраса, Айша чувствовала это, она не вызывала ничего, кроме чисто профессионального интереса.

С мольбой в глазах она повернулась к майору:

— Нет, я останусь с вами!

— Буафёрас, — сказал майор, — я вёл себя как дурак. Думаю, будет лучше, если ты заберёшь её у меня.

Айша рассвирепела:

— Майор де Глатиньи перекладывает грязную работу, которую не решается делать сам, на других, но всё равно именно он помог мне донести сумку и провёл через контрольные посты.

Тут она поняла, но слишком поздно, что зашла слишком далеко.

— Что у тебя было в той сумке? — бесцветным голосом спросил майор.

Он дважды хлестнул её по лицу и повторил вопрос:

— Что у тебя было в той сумке?

— Детонаторы.

Буафёрас саркастически хмыкнул:

— Я вижу, ты прекрасно справляешься. Оставлю её тебе.

Он зашагал прочь, слегка поводя плечами. Де Глатиньи почувствовал, что начинает ненавидеть его за этот смешок.

Айша, сжавшись на койке, плакала. Ярость смешивалась со странным чувством бессилия, тем же самым, которое она испытала, когда Юсеф обнял её в доме на улице Де-ля-Бомб до того, как вмешался Амар.

Она искоса взглянула на майора, который откинулся на спинку стула — она ненавидела его так, как никакого другого мужчину прежде, и надеялась, что он снова ударит её, что перестанет быть той марионеткой с бескровным лицом, механическими жестами и бесцветным голосом, который произносил:

— Продолжим. Для кого предназначались детонаторы?

Она оскорбила его сначала на французском, затем на арабском, а поскольку он по-прежнему никак не реагировал, вскочила на ноги, подошла и плюнула ему в лицо.

Он ударил её снова, и его золотое кольцо с печаткой оцарапало ей щёку. Она вцепилась в него ногтями, и они вместе повалились на узкую кровать.

Впервые де Глатиньи ощутил ярость желания — бушующий поток, который сметал его убеждения, честь и веру, как плавучую падаль.

Девушка продолжала сопротивляться, но всё слабее и слабее. Он впился в её пылающие губы, поцеловал в щёку, измазанную кровью и слезами. Сжал её вздымающиеся груди, а её бёдра теперь раскрывались ему навстречу.

Айша звонко вскрикнула и неуклюже ответила на его поцелуи.

— Я люблю тебя и в то же время ненавижу, — сказала она чуть позже. — Ты изнасиловал меня, и я отдалась тебе. Ты мой повелитель, и я убью тебя. Ты сделал мне ужасно больно, и я хочу, чтобы ты начал всё сначала.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Я скоро вернусь.

— Не уходи. Я расскажу тебе всё, что знаю, абсолютно всё — и где находится склад бомб и адрес Кхаддера-Позвонка, который делает их.

— Я вернусь, как только смогу.

— Не уходи. Временный склад есть на улице Де-ля-Бомб. За шкафом…

— Нарисуй мне план.

Полуголая, она поднялась и сделала грубый набросок склада на чистом листе бумаги.

Он овладел ей снова, в мешанине разорванной одежды, крови и слёз, и, к своему ужасу, услышал, как сам говорит, что любит её.

Именно тогда она назвала ему своё имя: Айша бен Махмуди бен Тлетла, дочь Каида Тлетлы, бывшего подполковника французской армии, сестра капитана Махмуди, который был взят в плен Вьетминем в Индокитае. И это брат купил ей часы, вернувшись из Индокитая.

Де Глатиньи вернулся в «классную комнату». Он бросил на стол Буафёраса набросок места склада бомб.

— Пошли туда нескольких человек. Бомбы там.

— Что нам делать с девушкой?

— Айша никогда сама не устанавливала бомбы, и она сестра Махмуди.

— Давно ты это знаешь?

— Нет, я узнал только что, но свою работу уже сделал.

— А если бы знал, тогда что?

— Ничего бы не изменилось. Не могу отделаться от мысли, что, должно быть, родился с этой девушкой в своей душе. Я негодяй.

— Совсем как я.

— Хуже. Намного. Я вижу себя ничтожным грязным ублюдком, которым управляет его пенис.

— Мой отец часто говорил, что в любви нужно ставить на карту душу точно так же, как на войне ставят на кон жизнь, и если бы он знал о войне, которую мы сейчас ведём, он бы добавил: и свою честь.

— Я потерял свою честь и потерял душу, но, по крайней мере, от этого может быть толк! Ступайте и соберите бомбы. Всего их двадцать семь, и все они готовы к установке.

Выходя, де Глатиньи столкнулся с Диа, который бродил вокруг, засунув руки в карманы.

— Тут кое-что есть, что мне не нравится, — произнёс он своим глубоким голосом. — Это не очень-то красиво: мужчины в одних рубашках с поднятыми руками, женщины в слезах…

— А разве взрывы бомб — это красиво?

— Нет, это тоже некрасиво. Я бы хотел убраться отсюда подальше.

— Послушай, Диа. Я хочу исповедаться.

— В городе Алжире полно кюре, есть кюре в белых сутанах, есть те, что в форме — эти ругаются, как аджюданы, и грезят о крестовом походе.

— Ты единственный, кто поймёт, Диа.

— Пойдём в лазарет — там есть коньяк, — исповедуешься бутылке.

Сидя на ещё не вскрытом упаковочном ящике в своеобразном подвале, освещённом большим решетчатым световым люком, Жак де Глатиньи рассказал о том, что с ним только что произошло.

— Диа, в своём бесчестии я испытал величайшее наслаждение в жизни.

— Только наслаждение?

— Нет, ещё и величайшую радость. Всё время, пока я утопал в ужасе, в моей голове звучали фанфары. Вся моя прошлая жизнь рухнула, как деревянный фасад, изъеденный термитами. Не осталось ничего, кроме этой девушки рядом. Огромная пустота, пустыня, и эта девушка, которую я крепко сжимал в объятиях, эта чудовищная любовь…

— Выпей-ка ещё. А что насчёт неё?

— Для неё тоже всё рухнуло: Фронт, независимость Алжира… она предала своих друзей, она в той же пустыне, что и я.

— Знаешь, а это не такая уж и плохая история! Скорее похоже на то, что случилось с Эсклавье в лазарете Лагеря номер один. Вся эта ненависть, крики женщин и детей, растерзанных бомбами, убитые и замученные мужчины, чьи палачи испытывают ещё большее отчаяние — всё это снова породило любовь.

— Странную любовь, Диа — от неё разит серой, и она напоминает мне о некоторых непристойных историях, которые я когда-то читал в юности…

— Нет, выброси эту мысль из головы. Разве не видишь — это ещё одна победа великой жизни, великой жизни, безмятежной и чувственной, которой плевать на людские глупости, мерзости и ошибки.

— Я женат.

— Которой плевать, что люди состоят в браке или сражаются друг с другом, которой плевать на причины и независимость, расы и ненависть, потому что удел человека — любовь, а всё остальное ни к чему. Мне не нравятся холодные, расчётливые умы, но когда происходит такая великолепная глупость, что совершил ты, я успокаиваюсь, пью и ощущаю тепло и уют.

— Но Айша — сестра Махмуди!

— Тем лучше! Когда вы с Махмуди бок о бок брели по тропам Тонкина, этот весёлый, добросердечный бог уже знал, что однажды ещё теснее свяжет вас кровью девственницы. Я думаю, он любит всех нас, этот толстопузый бог, который всегда готов протянуть руку помощи, чтобы не дать нам впасть в отчаяние. Кстати, я только что получил письмо от Лескюра. Он женился на двоюродной сестре, которая раньше так часто дразнила его. Должно быть, он, как прелестную серебряную рыбку, поймал её на крючок, наигрывая на своей флейте.

— Диа, ты единственный, кто может нас спасти. Эта девушка, Айша… я хочу, чтобы ты присмотрел за ней, ради Махмуди и ради меня. Мы никак не сможем освободить её прямо сейчас.

— Потому что она бы этого не хотела, да и ты тоже.

— Может быть. Она студентка третьего курса медицинского факультета.

— Я возьму её на себя. Заставлю заботиться о своих людях, и так, добрая и великодушная с ними, она забудет, что заслужить право на любовь ей пришлось вероломством. Позже я расскажу ей о Махмуди и его друге Мерле, и она поймёт, что раз он был одним из нас, то и она тоже. Ступай и приведи её. Этим вечером мы все будем ужинать вместе, и она займёт почётное место. Она имеет на это право, она сестра Махмуди.

— А придёт ли Буафёрас?

— Не думаю — ему надо побыть одному, совсем одному, чтобы делать то, что он должен делать или думает, что должен. Он вскоре покинет нас, и Марендель тоже, если всё ещё будет так несчастен.

* * *

Вечерний брифинг, который прошёл в дивизии, стал триумфом полковника Распеги. Он нашёл склад с двадцатью семью бомбами, арестовал одного из лидеров восстания и захватил все его документы.

Генерал попросил перевезти Си Миллиаля на командный пункт дивизии. Распеги позвонил Буафёрасу.

— Генерал желает, чтобы Си Миллиаля немедленно доставили сюда, и я хочу, чтобы наша птичка была на месте уже через десять минут. Проследи, чтобы его хорошо охраняли.

— Уже слишком поздно, господин полковник.

— Что? Ему удалось сбежать?

— Нет, он только что перерезал себе вены в камере осколком стекла.

— Ты не мог проследить за ним?

— Мин должен был присматривать за ним.

— Жаль, — сказал генерал, — его были бы рады видеть в Париже. А что насчёт стачки, Распеги?

— Я думаю, у Буафёраса есть на уме какой-то план.

— У этого вашего Буафёраса на уме иногда чрезвычайно странные планы!

* * *

С момента своего возвращения Эсклавье почти каждую ночь проводил с Изабель в маленькой квартирке в Бузарее, которую она одолжила у подруги. Он как раз собирался отправиться туда к ней, когда ему позвонил Буафёрас:

— Среди людей, которых вы задержали, — спросил он, — есть кто-нибудь по фамилии Аруш, дантист, улица Мишле, сто семнадцать?

— Да, но там для нас нет ничего интересного — завтра утром я собираюсь извиниться и освободить его: это полностью ассимилированный кабил, который учился во Франции, все его клиенты — европейцы.

— Аруш отвечает за сеть бомб в городе Алжир. По крайней мере, вся информация, которая поступает ко мне прямо сейчас, заставляет меня так думать. Завтра утром, в момент объявления всеобщей забастовки, в разных европейских магазинах города должны взорваться пятнадцать бомб. Что бы ни случилось, это не должно произойти, и Аруш точно знает, где заложены эти бомбы.

— Ну и что мне с ним делать? Привести его тебе?

— Нет, мне нужно позаботиться о стачке — тебе придётся разобраться с ним самому.

— Как?

— Это твоё дело.

Эсклавье повторил свой вопрос:

— Как?

И костяшки его пальцев побелели, когда он крепче стиснул телефонную трубку.

Но Буафёрас свою уже положил.

На вилле, где жил Эсклавье, не было отопления, и там стоял страшный холод. Он закурил сигарету и закашлялся — он много курил, чтобы унять тревогу, доходившую почти до страха, которую ощущал с тех пор, как первые джипы его роты отправились на облаву подозреваемых.

Эсклавье позвал дневального и велел привести Аруша.

Он устроил свой кабинет в маленькой гостиной виллы. Здесь были стулья и кресла в белых чехлах, пианино, и напротив него, на каминной полке, — бронзовые часы, которые поддерживали дельфины. Сейчас часы показывали четверть десятого и нарезали время круглым маятником.

Похожие часы стояли в Ренне, в кабинете начальника гестапо, с таким же нелепым оформлением, таким же позолоченным циферблатом, и такими же чёрными римскими цифрами. Возможно, именно эти часы вызывали у Эсклавье тревожное предчувствие.

Дневальный втолкнул Аруша в комнату. У него оказалось худое бледное лицо, глубоко посаженные глаза, а поверх одежды — пальто из верблюжьей шерсти. На то, чтобы повязать галстук времени у него не нашлось, но он застегнул воротник рубашки. При разговоре, его губы изгибались, обнажая белоснежные зубы, такие же заострённые, как у некоторых дикарских племён Африки.

— Итак, вы наконец-то решили освободить меня, господин капитан? Это не помешает мне выдвинуть обвинение против вашего произвола.

— Где бомбы, Аруш?

— Доктор Аруш. О чём вы говорите?

Эсклавье заметил это проявление тщеславия, но напомнил себе, что у многих дантистов во Франции его тоже хватало.

— Завтра, в девять часов утра, едва откроются европейские магазины, должны взорваться пятнадцать бомб — где они?

Аруш слегка вздрогнул, словно его укололи, затем взял себя в руки.

— Вы должно быть путаете меня с кем-то. В Кабилии много Арушей.

— Но только один Аруш — дантист с улицы Мишле, сто семнадцать.

Зазвонил телефон. Это снова был Буафёрас.

— На этот раз, — сказал он, — всё точно. Он невысокий, узколицый, у него шрам на челюсти и деформирован мизинец на левой руке, лет самое большее тридцать.

— Это он и есть.

— Раз уж такое дело, спроси его о некоем Кхаддере-Позвонке. И не забывай: бомбы должны взорваться завтра утром, как раз в тот момент, когда все покупатели, которые не смогли сделать покупки в своих обычных магазинах, хлынут в продуктовые отделы «Присюник» и «Монопри»[230]. Ты должен заставить его рассказать, на какое время и в каких магазинах заложены эти бомбы. Как только получишь информацию, я вышлю четыре группы разминирования — они уже наготове.

Эсклавье положил трубку.

— Аруш, люди уже готовы обезвредить бомбы — заканчивайте с этим сейчас же, и поскорее. А потом мы поговорим о Кхаддере-Позвонке.

Аруш поднялся и стал ломать себе руки, чтобы не закричать о своей ненависти прямо в лицо парашютисту.

— Вы закончили корчиться? — сухо спросил его капитан. — Я спешу.

Аруш усмехнулся:

— Вас ждёт девушка?

— Именно так — женщина.

— Пока Алжир горит, всё о чём вы можете думать — прелюбодействовать, словно свинья. Но завтра весь город Алжир взлетит на воздух, и, возможно, ваша подружка вместе с ним.

Эсклавье пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать гнев и не ударить маленького дантиста по лицу.

— Где бомбы?

— Не скажу. Кроме меня не знает никто. С таким же успехом вы можете идти к своей женщине прямо сейчас. Ваши саперы могут хоть всю ночь обыскивать магазины города, но ничего не найдут. Можете убить меня, можете меня пытать, я с наслаждением умру от ваших рук, потому что завтра…

— Я и вправду могу заставить вас заговорить…

Часы пробили десять, издав слабый позвякивающий звук, похожий на звук старой музыкальной шкатулки.

— …но я не стану, доктор Аруш — это противоречит всем моим принципам. У вас есть свои причины сражаться, у меня — свои, но это никак не относится к бомбам, которые взрываются и убивают женщин и детей. После разговора я передам вас полиции, и вы сможете решить вопрос с ними, но предварительно позвоните своему адвокату, и я лично прослежу, чтобы не произошло ничего предосудительного.

— Нет.

Аруш провёл пальцами по своему шраму в надежде, что он возродит ненависть, придававшую ему сил. Он вспомнил удар в лицо, от которого отлетел в сторону, а потом удар ногой, что сломал ему челюсть.

Это случилось по возвращении из Парижа. Там в его жизни было несколько девушек, но у него никогда не получалось удержать их надолго, потому что наступал день, когда он не мог не назвать их шлюхами — во многих случаях они и были шлюхами, но им не нравилось, когда об этом напоминали.

В Париже он часто встречался с французскими студентами из Алжира, которые относились к нему как к более или менее равному. Он сменил мусульманское имя Ахмед на Пьер — разве во времена святого Августина его предки не были христианами?

Объединившись, жители города Алжир, образовали единый фронт против франгауи, над чьим недостатком мужества насмехались — это позволяло им забыть о собственной лени.

Аруш обосновался в европейском квартале города Алжир, он нашёл своих товарищей, но не понял, что многое изменилось.

Однажды вечером, после профессионального ужина, он пошёл с ними в ночной клуб, затем — не без поощрения с её стороны — слишком явно заигрывал с сестрой одного из своих друзей. Друг тут же вышел из себя:

— Какого чёрта этот черномазый себе позволяет?! Он забыл кто он есть!

Потом его прилюдно избили и вышвырнули вон. С того самого дня ненависть вытеснила все остальные чувства в его сердце.

Он знал, что не станет говорить. Он чувствовал, что парашютист, несмотря на свою красивую решительную рожу, был слабаком, полным противоречий, представителем расы фразеров.

Пусть себе плетёт слова сколько душе угодно! Между тем минуты шли своим чередом. Капитану нипочём не отыскать бомбы, которые были хитроумно спрятаны в упаковочных ящиках с консервами и уже заложены в магазинах, благодаря помощи курьера. Они сработают в половине десятого.

Эсклавье тщательно взвешивал сказанное, ломая голову, чтобы найти какой-то аргумент, основанный на разуме и человечности который мог бы пронять это неподвижное непреклонное тело, сидящее в кресле с белым чехлом.

Помимо воли, всё, что он мог предложить — истрёпанные теории своего отца о ненасилии. Слова звучали фальшиво, и фразы, не находя отклика, угасали в пустоте.

Капитан подметил едва заметный взгляд Аруша на часы, и выражение облегчения на его лице, когда пробило одиннадцать, хотел он только одного — выиграть время.

Эсклавье попробовал другой подход.

— Аруш, — сказал он внезапно сухим тоном, — меня самого однажды пытали. Я знаю, каково это, и знаю, что любого можно разговорить, потому что в конце говорят все…

И, хотя Аруш не сводил глаз с часов, он приступил к этому признанию, которое было настолько мучительным, что пот выступил на лбу и стало перехватывать дыхание:

— Это было в 1943 году, Аруш. Меня третий раз забрасывали в оккупированную зону — и внизу меня ждали немцы. Прежде чем я успел выпутаться из лямок парашюта и выхватить револьвер, меня схватили и надели наручники.

Аруш взглянул на него почти с удивлением, затем снова перевёл взгляд на часы.

— Тяжело переносить не столько избиение, Аруш, сколько его ожидание и незнание какой будет боль. Тот гестаповец носил чёрное, очки в стальной оправе и был гладко выбрит. Он не переставал задумчиво разглядывать свои руки, как будто они напоминали ему о чём-то неприятном. Меня напугал не он, а кое-что за его спиной — часы, похожие на эти. Меня пугало то, что должно было произойти.

Он спросил кто я и какое у меня звание, о моём задании ему было известно всё — взорвать управление завода, — но куда больше его интересовали имена тех, кого я должен был предупредить, если что-то пойдёт не так, спасательного отряда… Так или иначе, сказал он мне, здесь говорят все, и то, что вы у нас в руках — доказывает это. Я дам вам полчаса на то, чтобы всё обдумать.

После этого я стал наблюдать за часами, как вы, Аруш, наблюдаете за ними сейчас — с их толстенькими тритонами, дующими в трубы, и минутной стрелкой, которая начинала свой путь. Не хотите ли сигарету, Аруш? Немец предложил мне одну, прежде чем оставить меня.

Инструкции, которые нам дали в Лондоне, были довольно простые: держать язык за зубами достаточно долго, чтобы сети смогли принять нужные меры безопасности. Этот промежуток времени никогда точно не определялся.

И вот, пока я смотрел на эти часы, я продолжал убеждать себя, что не стану болтать, что лучше буду изувечен на всю жизнь, чем проговорюсь, что если что-то случится, я должен пойти в один книжный магазин на улице Гинмер в городе Ван и попросить редкое издание, которое заказал мистер Дюваль…

Я представлял себе владелицу книжного магазина пожилой седовласой дамой, которой уже нечего ждать от жизни… тогда как мне было всего двадцать лет. Сколько вам лет, Аруш?

Аруш, не отвечая, пожал плечами, не в силах оторвать взгляда от часов.

— Немец не проявил никаких эмоций — ни ненависти, ни жалости, ни даже намёка на любопытство. Он, собственно, сказал мне: «Не думаю, что информация, которой вы располагаете, окажет хоть малейшее влияние на конечный исход войны, какая бы сторона ни победила, но то, что вы испытаете, останется с вами на всю оставшуюся жизнь».

Он вернулся через полчаса — сел за свой стол и, как хороший, добросовестный чиновник, каким он и был, сверил время своих часов с теми другими.

Эсклавье машинально оттянул манжету и точно так же сверил свои наручные часы с часами на камине. Было без четверти двенадцать.

— Затем немец нажал на звонок, и вошли трое мужчин в штатском — один из них был француз. Они выволокли меня из комнаты.

Эсклавье поднялся на ноги и расхаживал вокруг кабила.

— Первый удар причиняет боль. Он застаёт тебя врасплох, ты этого не ожидаешь, ты думаешь, что вынести другой будет невозможно. Затем, как раз в тот момент, когда ты начинаешь убеждать себя, что боль просто терпима, обрушивается второй удар и разносит вдребезги твою выдержку, все те маленькие иллюзии, которые ты так старательно выстраивал.

Тогда ты начинаешь ждать третьего удара, который приходит не сразу — твоя дрожащая пульсирующая плоть молит о том, чтобы ожидание закончилось как можно скорее, пока не настанет момент, когда она начнёт надеяться, что третьего удара не будет — и тогда он приходит.

И так, Аруш, продолжается час за часом, с людьми, у которых есть всё время мира, которые порой останавливаются, чтобы выпить или перекусить. Ты говоришь себе: сейчас они оставят меня в покое на десять минут, на четверть часа. Но вдруг один из них встаёт и отвешивает тебе ещё одну оплеуху, продолжая жевать кусок колбасы, который только что отправил в рот.

Я держался до тех пор, Аруш, пока меня не начали колотить по голове носком с песком — мне чудилось, что череп разламывается на части, что обнажается мозг — жалкое, дрожащее желе.

Я дал им адрес книжного магазина на улице Гинмер, рассказал им всё, что знал. После войны я провёл шесть месяцев на гарнизонной службе недалеко от Вана, в лагере Мёкон. Я ни разу не решился пойти на улицу Гинмер или спросить о тамошнем книжном магазине. Что если бы старая дама оказалась молодой двадцатилетней девушкой!

Знаете, почему я не смолчал, Аруш? По той же причине, почему заговоришь и ты. У меня не было достаточного мотива, ничего, кроме смутных идей и теорий: мир между народами, антифашизм, высокие принципы и вся прочая подобная чепуха, — при этом я старался не подхватить насморк и не сидеть на сквозняке — да к тому же несколько презирал отца и был в обиде на него. Но этого недостаточно, чтобы превратить человека в мученика.

Всё, что у тебя есть, Аруш — ненависть, и до чего же мелочная эта ненависть! Тебе никогда не удавалось заполучить девушку того сорта, о котором ты мечтал — европейскую девушку, не так ли? Я понял это только сейчас. Это недостаточно веская причина, чтобы взрывать целый город и убивать женщин и детей. Ты не устоишь и, как я, узнаешь, каково это — быть трусом и нести бремя этой трусости всю жизнь. Ну же, давай — где бомбы?

Аруш по-прежнему хранил молчание, но теперь Эсклавье видел, насколько хрупки мужество и решимость дантиста. В Индокитае он однажды видел вьета, который отказывался говорить. Тогда у него сложилось впечатление, что этот человек замкнулся в себе и закрыл крышку люка в каком-то таинственном убежище, где он больше ничего не чувствовал, не слышал и не видел.

У Аруша не было такого убежища. Стрелки, чьё движение сопровождало тихое позвякивание, встали на отметке «12».

— Бомбы, Аруш?

И снова Эсклавье ощутил себя трусом, потому что просто не мог заставить другого человека пройти через то, что прошёл он сам. Он попросит Бордье и Мальфезона разобраться с дантистом.

Зазвонил телефон — наверняка Буафёрас начинал терять терпение. Но это оказалась Изабель, и в её голосе звучали рыдания:

— Филипп, они убили дедушку и трёх его слуг, подожгли ферму и уничтожили виноградники! Я хочу немедленно ехать туда, но из-за комендантского часа… О, Филипп!

Она разрыдалась. И продолжила после недолгого молчания:

— Он так их любил! Приезжай ко мне как только сможешь. Я буду ждать в Бузарее.

Только на рассвете Эсклавье добрался до квартиры своей любовницы. Известие об убийстве старика Пелисье заставило его обезуметь от ярости, и то, чего он боялся больше всего, удалось сделать самому, без необходимости обращаться к своим унтер-офицерам.

К тому времени, когда ранним утром дантиста унесли на носилках, он во всём признался — ни одна из пятнадцати бомб не взорвалась.

Но когда Филипп попытался заняться с Изабель любовью, он обнаружил, что неспособен на это. Молодая женщина была слишком связана с его мыслями о тех ужасных часах, которые он провёл только что, и частичка этого ужаса по-прежнему оставалась в ней. И поскольку он больше никого не любил и не желал, ему вдруг открылся ад любви, в котором обречены находиться все, кто не может утолить своё желание.

Филипп погладил Изабель по волосам и лёг на другую кровать — он хотел умереть.

* * *

Всеобщая забастовка началась 28 января. В первой половине дня она была почти повсеместной. Следуя инструкциям «Радио-Тунис», жители арабских кварталов, запасясь продуктами на неделю, остались дома. Улицы были пусты, лавки закрыты.

Зуавы расхаживали по Касбе при полном параде и раздавали сладости детям, которых постепенно становилось всё больше, пока они не начали кишеть и копошиться вокруг солдат, точно мухи. Другие подразделения занимались тем, что отвозили этих детей в школу на грузовиках.

Большинство учителей-мусульман примкнуло к забастовке, как и несколько их коллег-французов из страха или солидарности. Их заменили солдаты, а бастующих учителей отправили собирать мусорные баки для проезжающих по улицам мусоровозов.

Задача 10-го парашютного полка заключалась в открытии лавок. Отряды прикрепили металлические жалюзи к задней части своих грузовиков и сорвали их целиком. Некоторые из этих лавок оказались разграблены, но никто из владельцев не пришёл и не протестовал, поскольку все разграбленные лавки принадлежали сборщикам пожертвований в пользу ФНО. Буафёрас тщательно составил свой список на основе документов, предоставленных Арсинадом.

Марендель больше не спал по ночам. Прошлая жизнь застряла у него в глотке — да так, что чуть не задушила. В тот вечер, когда в соседней комнате Айша и де Глатиньи, то обнимали, то отталкивали друг друга, то любили, то ненавидели, — он пытался представить себе те узы, что связывали их, и мотивы, побудившие девушку пойти в своей покорности ещё дальше, дальше чем хотел де Глатиньи. Именно она напросилась присутствовать на демонстрации подозреваемых. Сидя за школьной партой, с грубым дерюжным мешком на голове, в котором были проделаны две дырочки, она выбрала членов ФНО из числа мужчин, проведённых мимо для опознания.

Айшу пожирал огонь, огонь её любви, и она питала его всем, что составляло её прошлую жизнь, что имело хоть какое-то значение. Когда больше ничего не останется, она сама бросится в пламя.

Такое душевное состояние можно было объяснить её необузданной и страстной натурой, но ещё больше — духом бунтарства против социальной системы, в которой она жила. Даже в такой утончённой семье, как семья Каида Тлетлы, до сих пор сохранялись некоторые следы кочевого общества воинов, и женщина, даже если она носила парижское платье, воспринималась исключительно как источник удовольствия и трофей.

Впервые в жизни Айша ощутила, что мужчина, который был ей и любовником, и врагом, относился к ней как к равной. Она только что обнаружила, что у чувства собственного достоинства худощавое лицо де Глатиньи, его слегка поджатые губы и нередко печальные глаза.

Благодаря Айше Марендель понял, какая огромная сила заключена в этом духе бунтарства, который миллионы женщин копили веками. Там было достаточно взрывной силы, чтобы разнести на куски весь Магриб. Алжирский ФНО, как и тунисская «Неодустур» и марокканская «Истикляль», боялись его и не осмеливались трогать даже в борьбе за независимость.

«Как пробудить мусульманских женщин, как заставить почувствовать, что их эмансипация может исходить от нас? Конечно, не чтением феминистических лекций…» Тут капитану пришла в голову идея, которую большинство его товарищей сочли бы чрезвычайно странной, если не сказать неприятной. На следующее утро он приказал задержать в Касбе несколько женщин и молодых девушек — загрузил ими три грузовика и отвёз их в прачечную. Там он заставил их отстирывать пропотевшие майки, трусы и подштанники парашютистов. Этих женщин увозили, и никто из их мужчин даже пальцем не пошевелил для их защиты. Так они теряли свой престиж воинов, что внезапно сводило на нет наследственную покорность их жён и дочерей. Склоняясь все утро над своей стиркой, эти женщины чувствовали себя так, будто солдаты, чью одежду они отчищали, снова и снова насилуют их.

Когда они возвращались в Касбу, и никто не домогался их, когда эти сильные молодые люди помогали им выйти из грузовиков с вежливостью, которую тянуло преувеличивать (чаще всего их женихи или мужья были старыми, немощными и невоспитанными), некоторые из этих женщин думали о том, чтобы не закрывать больше лица, а другие — чтобы завести себе любовника-немусульманина.

* * *

Алжир стал городом парашютистов. Он привык жить под бесшумную, крадущуюся поступь патрулей в камуфляжной форме, которые с отсутствующим выражением лица и пальцем на спуске расхаживали взад-вперёд по узким переулкам и лестницам.

Парашютисты не смешивались с местными — они жили сами по себе, вне города и его обычаев, как пришельцы с другой планеты. Они не отвечали ни на какие вопросы, отказывались от вина и бутербродов, которые им предлагали люди. Они сорвали стачку, уничтожили сеть взрывных устройств, но даже самые осведомлённые журналисты не могли сказать, «что происходит».

Си Миллиаль был душой стачки. Как только он исчез, вся организация, которую он создал, рухнула. Парашютистам удалось проникнуть в ряды мятежников на разных уровнях. Одни из бывших членов ФНО пошли за ними из страха, потому что выдали своих товарищей и не могли найти этому никакого оправдания, кроме победы парашютистов; другие, — а их было больше — потому что они всегда переходили на сторону более сильных, тех, кто мог защитить их.

Что до 10-го парашютного полка, каждая его рота начала существовать автономно, тем самым в определённой степени выходя из-под влияния полковника.

Эсклавье начал специализироваться на подрывных сетях, а лейтенант Пиньер занимался коммунистическими ячейками, которые помогали мятежникам, снабжая их взрывчаткой.

Однажды февральским утром в руки Пиньера попала лаборатория по производству шнейдерита, расположенная на уединённой вилле у берега моря. Там оказалось четверо европейцев, в том числе инженер-химик по имени Персевьель, и один араб — Кхаддер-Позвонок.

Чтобы избежать любых возможных осложнений, Пиньер воспользовался шнейдеритом и взорвал виллу вместе со всеми, кто там был.

28 марта Распеги попросил о встрече с генералом, и его просьба была немедленно удовлетворена. В битве за город Алжир 10-й парашютный полк покрыл себя славой, и его полковник сделался самой популярной фигурой в парашютных войсках.

Генерал начал с того, что поздравил Распеги с присвоением ему звания полковника.

Распеги задумчиво попыхивал своей трубкой.

— Это, конечно, впервые, господин генерал, когда я не испытываю удовольствия от повышения по службе, возможно, потому, что это неправильный способ заслужить повышение.

— Вы спасли Алжир.

— И потерял свой полк. Нам нужно чуток свежего воздуха. У нас появились вредные привычки. Парни слишком много пьют, чтобы забыть о том, что их заставили сделать. Мы добились больших результатов, чем другие, потому что глубже влезли в дерьмо. Так что нас следует вытащить из него раньше остальных: процесс нейтрализации яда займёт больше времени. Давайте, господин генерал, мы сделали свою работу, хорошенько потрудились и запачкали руки, пожалуйста, отпустите нас.

— Вы всё ещё нужны мне здесь.

— Буафёрас не единственный кто беспокоит меня, господин генерал. Марендель за одну ночь спустил всё своё жалованье в казино «Алетти», а про де Глатиньи и его мусульманку вы всё знаете сами. Я не знаю, что приключилось с Эсклавье, но с ним тоже что-то не то.

— В горах Неменша требуется помощь.

— Мы готовы выступать.

— Может быть, всё-таки вам лучше покинуть город Алжир, пока не решён этот маленький вопрос…

— Есть ещё какой-то маленький вопрос, который нужно уладить?

— Ничего страшного, не беспокойтесь.

Пока 10-й полк снова уходил в горы, пятьдесят два офицера-алжирца подписали письмо на имя президента республики, которое передали ему напрямую, минуя обычные каналы.

Господин президент,

Перед лицом событий, которые вот уже много лет раздирают нашу страну, мы, будучи офицерами, стремимся остаться верными своему слову и идеалу франко-алжирской дружбы, которому посвящаем свои жизни.

Если мы до сих пор скрывали своё негодование и тревогу, то лишь потому, что, с одной стороны, само наше образование связывало нас со страной, которой мы служили, а с другой — потому что мы надеялись, что наши жертвы рано или поздно послужат делу франко-алжирского братства.

Сегодня эта надежда сменяется глубоким убеждением, что нынешний поворот событий в действительности противоречит этому идеалу. Наше положение как офицеров-алжирцев становится неприемлемым из-за безжалостной борьбы, разделяющей наших французских боевых товарищей и наших братьев по крови.

Если мы обращаемся к вам, представляющему французскую нацию, то, конечно, не для того, чтобы порвать с нашим прошлым солдат на службе Франции, и не для того, чтобы разорвать узы дружбы, товарищества и братства, которыми мы привязаны к ней, а также к её военным традициям, но из-за неприязни, направленной против той политики, которая, потворствуй мы ей, превратила бы эту привязанность в предательство и алжирского народа, который обращается к нам за поддержкой, и Франции, которая нуждается и будет продолжать нуждаться в нас.[231]

Лейтенант Махмуди, которому предъявили обвинение, как одному из зачинщиков этого, сперва был помещён под строгий арест в Германии, а затем переведён в тюрьму Шерш-Миди в Париже.

Именно оттуда он написал Оливье Мерлю длинное письмо, пытаясь оправдать позицию, которую он был вынужден занять.

Письмо вернулось к нему со следующим примечанием, сделанным красными чернилами:

Лейтенант Мерль погиб в бою.

Пока офицеры 10-го парашютного полка сквозь пронизывающий ветер и летящий снег шли через серые утёсы гор Неменша, они узнали, что против некоторого их числа возбуждено судебное разбирательство. Обвинения были выдвинуты против анонимного X — на основании чрезмерной жестокости, и офицеры, о которых шла речь, собирались допросить лишь в качестве «свидетелей» — чистая формальность, которая была частью обычной юридической процедуры.

На вечернем отдыхе де Глатиньи, Буафёрас, Эсклавье, Пиньер и Марендель собрались вокруг бивачного костра. Дым, окрашенный цветами пламени, извиваясь, поднимался в тёмное небо. Время от времени ветер задувал его в лица офицерам, отчего все кашляли, а глаза у них слезились.

Из снежной бури появился Распеги со своей макилой в руке. Пончо из брезента и балаклава делали его похожим на пастуха его родины в зимней одежде.

Он присел у костра на корточки и отпил кофе из консервной банки.

— О чём разговор? — спросил он. — О тех повестках, что вы получили? У меня в кармане тоже есть одна такая. Но чего стоит клочок бумаги, когда у нас в руках оружие? И всё же именно «они» велели нам использовать всё, что у нас есть, для победы в той битве за город Алжир. К счастью, мы поступали довольно мягко, но ведь могли и поверить им на слово! А теперь, когда они больше не обделываются от страха, то присылают нам эти бумажонки. Каждый раз, когда какие-либо члены кабинета министров или депутаты посещали наш командный пункт, я обычно говорил им: «Это всё стороннее дело… Мы делаем эту работу, потому что ваше правительство приказало нам сделать её, но она вызывает у нас омерзение». Некоторые тогда притворялись, что не понимают или думали, что я блестяще пошутил. Другие отвечали ханжеской ужимочкой: «Это ради Франции». И теперь эти же самые ублюдки пытаются затащить нас на суд. Крепче держитесь за своё оружие, тогда никто не придёт и не станет нас донимать.

Последовало короткое молчание, а затем Эсклавье яростно выкрикнул, поразив всех:

— Пусть Рим остерегается гнева легионов!

Под шквалами дождя и мокрого снега, с лицами, почти скрытыми балаклавами, центурионы Африки снова и снова испытывали горечь и отчаяние. Под оледенелыми пончо они крепко сжимали в руках оружие. Более сильный, чем обычно, шквал потушил огонь, и они оказались в темноте. Затем послышался скрипучий голос Буафёраса:

— Теперь мы знаем, что нам остаётся только одно: расхерачить всё к чертовой матери.

Тут Глатиньи вспомнил. В коллеже Сарла наступила весна. В окнах классной комнаты была видна золотистая пыль, носившаяся по двору. Отдавшись смятению и поэтической тоске своей юности, он сидел там и грезил наяву. Голос отца Морнелье, учителя латыни и римской истории, поднялся на одну-две ноты выше, давая понять, что урок окончен. Де Глатиньи вздрогнул, внезапно очнувшись от своего мягкого оцепенения — в памяти не сохранилось ничего, кроме ясного воспоминания об этой последней фразе:

«Множество центурионов провинции Африки покинуло легионы и вернулось в Рим. Они стали преторианской гвардией цезарей до того дня, пока не приняли обычай назначать, а затем избирать их из своей среды. Это стало концом Рима…»

На одном из передовых постов раздалась очередь из автомата. Часовой выстрелил в тень или на шум: в дерево, гнущееся на ветру, в феллага или в какое-то животное.

Приложение

Некоторые интернет-ресурсы

ЖЖ-блог Екатерины Урзовой

А может быть, всё было совершенно иначе…

https://catherine-catty.livejournal.com

Группа переводчика Вконтакте

Neko-Monogatari. Переводы и переводики

https://vk.com/morineko_monogatari

Портфолио художника Ивана Иванова

https://illustrators.ru/users/id8641

Примечания

1

Хотя сам Ж. Лартеги полагал, что это письмо — старинный подлинник, удивительно созвучный событиям и героям его романа, на самом деле это подделка, составленная французским политиком Роже Фре в мае 1958 года. (Прим. редактора.)

2

P. I. M. (Prisonniers et Internés Militaires). По сути, неблагонадёжные или даже военнопленные вьетнамцы, которых использовали как носильщиков в боевых частях, к которым они вскоре присоединились в качестве участников боевых действий. Однажды рождественским вечером, в лагере Иностранного Легиона под Ханоем, я в самом деле видел, как некоторые из ПИМов отражали атаку Вьетминя миномётным огнём. В тот вечер легионеры были слишком пьяны, чтобы сделать это самостоятельно. (Прим. автора.)

3

Ня-куэ (вьет. nhà quê) — житель деревни, селянин, деревенщина. В современном Вьетнаме это бранное слово, означающее некультурного и грубого человека, но во времена, описанные в книге, оно, вероятно, ещё не имело такого значения. (Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.)

4

Хотя традиционно фамилия генерала должна читаться как «де ла Круа-де-Кастри» (фр. de La Croix de Castries), в данном случае перед нами исключение и правильно будет именно — де Кастр. Несмотря на то, что в русскоязычных источниках устоялся вариант «де Кастри», сверившись со знатоками французского, переводчик взял на себя ответственность называть генерала иначе.

5

PCR-10 — американская ранцевая УКВ-радиостанция послевоенного периода.

6

Аджюдан (фр. adjudant) — унтер-офицерское звание, аналог прапорщика.

7

ФИП — «Франтирёры и партизаны» (Francs-Tireurs et Partisans, FTP), название коммунистической партизанской организации в движении Сопротивления, возглавляемая Пьером Виллоном. «Песня партизан» считалась гимном Сопротивления и была очень популярна.

8

— лейтенант (фр. sous-lieutenant) — французское звание, которое соответствует российскому званию «лейтенант». Следовательно, просто лейтенант — это российский «старший лейтенант».

9

В Ла-Флеш расположено Национальное военное училище (фр. Prytanée National Militaire), которое управляется военным ведомством и, кроме предоставления среднего школьного образования, готовит студентов для поступления в военные училища, в том числе в Сен-Сир. «Почётный легион» — Орден Почётного легиона (фр. Ordre national de la Légion d'honneur), организация по типу рыцарского ордена, принадлежность к которой является знаком особых заслуг перед Францией; владеет двумя престижными школами для девочек. И Национальное военное училище, и Орден Почётного легиона были основаны ещё Наполеоном, поэтому имеют богатую аристократическую традицию.

10

Кодовые обозначения для миномётных мин калибра 60 и 81 мм. соответственно. (Прим. автора.)

11

Кан-бо (вьет. cán bộ) — чиновник, должностное лицо, офицер.

12

Ма-куи — злые духи вьетнамского фольклора. (прим. автора.)

13

«Макситон» — тактический препарат из группы метамфетаминов.

14

Рай (вьет. rẫy) — поле.

15

Первая строка из стихов поэта-авангардиста Гийома Аполлинера «Мост Мирабо». Перевод Н. Стрижевской.

16

Остров Сен-Луи (фр. Île Saint-Louis; букв. «Остров св. Людовика») — естественный остров в Сене, посреди Парижа. Респектабельное место с немалым числом зданий старинной постройки.

17

Пьер Жан Мари Лаваль (фр. Pierre Jean Marie Laval) — французский политик, бывший премьер-министр Франции. Глава и активный деятель коллаборационного «правительства Виши» во время Второй мировой войны.

18

R.P. — Route Provinciale в отличие от R.C. — Route Coloniale. (Прим. автора.) От переводчика: мне не удалось в точности выяснить что понимается под терминами «провинциальная» и «колониальная» дороги, но, вероятно, речь идёт о разнице между местными (провинциальными) дорогами и дорогами, выстроенными за счёт французского правительства (колониальными).

19

Конгай (вьет. con gái, букв. «девушка») — в Индокитае жаргонное название проститутки из местных.

20

Экспедиционный корпус — временное воинское формирование, переброшенное на территорию другого государства для выполнения каких-то военно-политических задач.

21

Танцовщица напрокат или танцовщица-такси — платная партнёрша для парного танца в клубе. Каждый танец оплачивался отдельно.

22

Верховный комиссар (Верховный комиссар Республики) — правительственная должность во Франции для управления зависимых территорий, которые, однако, не являются колониями страны. В обязанности Верховного комиссара входило обеспечение безопасности территории и гарантия соблюдения французского законодательства.

23

Дорогая, милая. (прим. автора.)

24

Бош (фр. boche) — презрительное прозвище немцев во Франции.

25

Воинская или Военная медаль (фр. Médaille militaire) — одна из высших военных наград Франции. Вручается находящимся на действительной службе военнослужащим, рядовым и унтер-офицерам, отличившимся актом героизма во время военных действий против врага, уступая по своей ценности лишь Ордену Почётного легиона.

26

Сен-Мексан (Сен-Мексан-л'Эколь) — коммуна на западе Франции. Известна школой подготовки сержантов.

27

Сеть универсальных магазинов.

28

Разговорное сокращение от «парашютист».

29

Французский союз (фр. Union française) — форма государственного объединения французской метрополии и её бывших колониальных владений в рамках конституции Четвёртой республики (1946–1958). В 1958 году, после образования Пятой республики, Французский Союз был преобразован во Французское сообщество.

30

Сегодня называется Хуанпу — река и порт.

31

«Город на илистом берегу» — местное название Шанхая.

32

Сегодня город Гуанчжоу.

33

Речь о Шанхайском международном сеттльменте (англ. Shanghai International Settlement) — территория Шанхая, находившаяся под международным управлением с 1842 по 1943 годы. Была открыта Китаем для международной торговли в рамках Нанкинского договора после поражения в войне с Великобританией. Кроме британского сеттльмента включала также французский и американский.

34

Тайпан (общ. кит. дабань) — местное название чиновника, управляющего делами иностранной фирмы.

35

Сегодня Тёлон — китайский квартал в городе Хошимин, т. е. Сайгоне.

36

Сегодня остров Тайвань.

37

Groupe de Commandos Mixtes Autonomes — организация, занимавшаяся созданием партизанских отрядов в тылу Вьетминя. (Прим. автора.) От переводчика: мне не удалось найти сведения об организации с такой расшифровкой аббревиатуры G.C.M.A., но есть Groupement de Commandos Mixtes Aéroportés (Смешанные группы парашютистов), которые занимались примерно тем же самым.

38

Летний дворец (Парк Ихэюань) — летняя резиденция императоров последней китайской династии, расположенная в Пекине. В 1860 году в конце Второй опиумной войны войска французов и англичан разграбили его, а затем дворец снова пострадал при подавлении Боксёрского восстания в 1900 году. Скорее всего отец Буафёраса говорит о втором разграблении.

39

Красная река (вьет. Хонгха, кит. Юаньцзян) — река на юге Китая и севере Вьетнама.

40

R.C. — Route Coloniale, букв. «Колониальная дорога», т. е., вероятно, проложенная властями Франции.

41

Светлая река (вьет. Ло, кит. Паньлунцзян) — крупный приток Красной реки.

42

Отрывок из стихотворения Мао Цзэдуна «Люпаньшаньский хребет». Перевод Ю. М. Ключникова.

43

Т.е. бананов овощного сорта — несладких, с толстой шкуркой, требующих обработки. В те времена считались пищей для бедняков и скотины. Сегодня больше известны под названием «плантан».

44

Большое озеро (Тонлесап) — самый большой водоём Индокитайского полуострова. Большую часть времени занимает не слишком большую площадь, но во время сезона дождей способно разлиться на 16 000 км², затопляя соседние поля и луга.

45

Огненное дерево (Делоникс королевский) — листопадное тропическое дерево с большим количеством крупных ярко-красных цветов.

46

Каде-Руссель (фр. Cadet Rousselle) — прозвище революционера Гийома Русселя (1743–1807 гг.), который был высмеян в одноимённой песенке Гаспара де Шеню.

47

Кань-на (вьет. canh-na) — так здесь названа хижина на сваях.

48

Ведетта — марка машины Ford Vedette, которая выпускалась с 1948 по 1954 годы и действительно не обрела большой популярности.

49

Нейи и Сезьем — Нейи-сюр-Сен и Шестнадцатый округ, зажиточные кварталы Парижа.

50

«Гонконгская нога» или «болезнь буйвола» — речь о так называемой «стопе атлета» или дерматофитии стопы, грибковом заболевании.

51

Мань (или ман) — одна из местных народностей.

52

Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц (нем. Carl Philipp Gottlieb von Clausewitz, 1780–1831) — прусский военачальник, военный теоретик и историк, написавший трактат «О войне» (нем. Vom Kriege), который оказал большое влияние на военачальников XIX и XX веков. Своеобразная классика военной мысли. «Враждебные намерения» (которые совершенно не обязательно содержат враждебные чувства) — важное понятие для взглядов фон Клаузевица на войну.

53

Андре Мальро (фр. André Malraux, 1901–1976) — французский писатель, герой Сопротивления и министр культуры в правительстве де Голля. Симпатизировал коммунистам.

54

Мешта (Mechta) — маленькая деревня в Северной Африке.

55

«Запаска» (фр. Ventral) — запасной парашют, который крепится на животе, тогда как основной парашют (фр. Dorsal) надевается на спину. Он используется только в чрезвычайной ситуации, когда первый парашют не раскрывается. (Прим. автора.)

56

Кампонг (также: кампунг, гампонг) — название сельских местностей в Малайе, деревни на воде.

57

Кай-бат (вьет. cái bát) — круглая глубокая миска для риса.

58

Режим давал больному право на улучшенный рацион, состоящий из менее обильной, но более питательной пищи: курицы, патоки, консервированных сардин (для самых серьёзных случаев) и половинки банана. (Прим. автора.)

59

Спирохетоз — общее название для ряда бактериальных болезней, вызванных патогенными спирохетами. Судя по симптомам, профилактике и разносчикам, описанным в предыдущей главе, речь идёт об иктеро-геморрагической лихорадке, она же лептоспироз. Сегодня относится к группе «забытых болезней», т. е. тех, которые встречаются в основном в неблагополучной среде.

60

Кань-на (Canh-na) — так здесь названа хижина.

61

Сегодня — народность кпелле.

62

Ду-кить (вьет. du kích) — партизанка.

63

Мандарин — здесь, чиновник.

64

Эметин — лекарство, получаемое из растения ипекакуана или рвотный корень (лат. Carapichea ipecacuanha). Используется для лечения инфекций, вызываемых паразитическими простейшими, а также как рвотное средство, поскольку вызывает тошноту даже при подкожном введении. Из серьёзных побочных эффектов — возможная сердечная недостаточность.

65

«Цветочная корзина» (фр. Panier Fleuri) — в прошлом название легальных борделей в Париже, Байоне и пр. В том числе, вероятно, в Ханое. (прим. редактора)

66

Винный концентрат — выпаренное для облегчения веса вино (или виноградный сок). Обычно представляет собой густую мёдообразную массу тёмного или янтарного цвета, которая для употребления разводилась водой. Однако в Дьен-Бьен-Фу из-за проблем с чистой питьевой водой, иногда употребляли неразбавленный концентрат. (Прим. редактора.)

67

Перемирие было подписано в Женеве 20 июля 1954 года. (Прим. автора.)

68

ФНО (Фронт национального освобождения; фр. Front de libération nationale, FLN) — левая политическая партия в Алжире, которая во время Войны за независимость (1954–1962) возглавляла национально-радикальное движение против Франции.

69

ДКА — десантные катера.

70

Кесра — лепёшка из манной муки, популярна на востоке Алжира.

71

Касба — старый арабский квартал в городе Алжир, заселённый преимущественно коренными жителями. Во время Войны за независимость стал оплотом для ФНО.

72

Coulo — так называли гомосексуалистов жители города Алжир. (Прим. автора.)

73

Да здравствует президент Хо! (прим. автора.)

74

Так в оригинале. Однако больница Ланнемезана — психиатрическая и расположена в Пиренеях. Тут явно имелась в виду больница Ланессана, которая как раз принимала раненых, и располагалась в Ханое. (Прим. редактора.)

75

«Жаржёр Реюни» (фр. Chargeurs Réunis) — крупная судоходная компания, основанная в 1872 году. Сегодня превратились в промышленный комплекс, связанный с производством технического текстиля.

76

РРБ или Республиканские роты безопасности (фр. Compagnies Républicaines de Sécurité, CRS) — французское подразделение полиции особого назначения, предназначенное для подавления массовых беспорядков.

77

Сегодня Аси-эль-Гела.

78

Цитируется Paris-Presse, 11 ноября 1954. (Прим. автора.)

79

Тома Робер Бюжо (фр. Thomas Robert Bugeaud) — маршал Франции с 1843 года, генерал-губернатор Алжира. Известен тем, что провёл реформы во французской колониальной армии и разработал новую тактику войны с мятёжными алжирцами, сосредоточенную на мобильных патрулях и разведывательных операциях.

80

Намёк на восстание наёмников в Карфагене в 240–238 гг. до н. э.

81

Нотр-Дам-де-ля-Гард (фр. Notre-Dame de la Garde) — базилика в Марселе, построенная в 1853–1864 гг на самой высокой точке города, известняковой возвышенности. Главная достопримечательность Марселя.

82

Нэм (вьет. Nem) — вьетнамские рулетики из рисовой бумаги и разнообразной начинки. Традиционное и очень популярное блюдо.

83

Абалон — небольшой одностворчатый моллюск, по форме напоминающий человеческое ухо, отсюда другое название: морское ушко.

84

Ныок-мам (вьет. Nước mắm) — рыбный соус вьетнамской кухни с весьма специфическим запахом.

85

Бинь Сюйен (вьет. Bình Xuyên) — вьетнамская преступная организация, возникшая в 1920-х годах в одноимённой провинции. Занимались рэкетом, пиратством, похищением людей и т. д. В своё время сотрудничали с Вьетминем.

86

Речь о дельте реки Меконг, где промышляли в том числе Бинь Сюйен.

87

Онь (кит. Ong) — на южноминьском диалекте «молодой», «юный», «дитя».

88

Какэмоно (букв. «висящая вещь») — узкий вертикальный свиток с живописью или каллиграфией, который как правило вешался на стену в специальной нише. Важный элемент одного из традиционных интерьерных стилей Японии.

89

Кватроченто (итал. quattrocento) — общепринятое обозначение эпохи итальянского искусства XV века.

90

То есть из аристократической, дворянской семьи.

91

Судя по всему автор смешал барона Симона де Монфора, который возглавлял Альбигойский крестовый поход (1209–1229), и Конрада Монферратского — участника Третьего крестового похода (1189–1192). Ни один из них не был великим магистром тамплиеров. (Прим. редактора.)

92

Университетская улица (фр. Rue de l’Université) — длинная парижская улица, проходящая параллельно Сене и бульвару Сен-Жермен. Застроена министерствами и государственными учреждениями разнообразной архитектуры, которая представляет из себя культурную достопримечательность.

93

Названа в честь Симона де Бюси (фр. Simon de Buci, 1341–1369) — первого председателя Парижского парламента, то есть высшего судебного органа в дореволюционной Франции.

94

1-я армия (фр. 1ère Armée) — полевая армия Сухопутных войск Франции, которая участвовала в Первой и Второй мировой войне. Была создана в 1943 году в Северной Африке при участии сил «Свободной Франции» и освобождала Францию вместе с союзниками.

95

Папские зуавы — лёгкая пехота, сформированная в 1860 году французским генералом Луи де Ламорисьером для защиты Папского государства, — не носили кирас. Вероятно, автор спутал их со швейцарскими наёмниками на службе Франции, которые как раз щеголяли в кирасах.

96

Анри Фантен-Латур (фр. Henri Fantin-Latour, 1836–1904) — французский живописец и литограф. Придерживался стиля реализма. Особенно известен натюрмортами и групповыми портретами парижских художников и писателей.

97

ДДТ (в быту чаще: дуст) — инсектицид от комаров (особенно малярийных), а также вредителей хлопка, соевых бобов и арахиса. Белое кристаллическое вещество без вкуса и почти без запаха. В настоящее время запрещён к использованию во многих странах, так как способен накапливаться в организме животных и человека.

98

Андре Леон Блюм (фр. André Léon Blum, 1872–1950) — французский политик, первый социалист во главе французского правительства Третьей республики. Создатель социалистической газеты «Юманите» и один из создателей антифашисткой коалиции партий «Народный фронт». Во время оккупации, в 1942 году, был осуждён и депортирован в Бухенвальд, откуда был освобождён союзниками в мае 1945. В книге «О браке» Блюм настаивал на важности для женщин добрачного сексуального опыта, выступал за уважительное отношение к женщинам и равенство их с мужчинами.

99

Леон Жуо (фр. Léon Jouhaux, 1879–1954) — французский профсоюзный деятель и лидер левого рабочего движения, лауреат Нобелевской премии мира 1951 за профсоюзную деятельность. В 1943 году был отправлен в концлагерь Бухенвальд за связь с движением Сопротивления.

100

Прозвище Филиппа Петена (фр. Philippe Pétain) — военного и политического деятеля, маршала Франции с 1918 года. В 1940 году во время начавшейся войны с Германией был назначен премьер-министром, а после падения Франции до 1944 года возглавлял коллаборационистское правительство, известное как режим Виши. После окончания Второй мировой войны был осуждён за государственную измену и военные преступления.

101

СФИО (фр. Section Française de l'Internationale Ouvrière) — «Французская секция Рабочего интернационала», социалистическая партия, существовавшая во Франции с 1905 по 1969 год. Прямая предшественница французской Социалистической партии.

102

Леон Мишель Гамбетта (фр. Léon Michel Gambetta, 1838–1882) — французский республиканский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 годах.

103

Во Франции с 1940 года по вторникам, четвергам и субботам были безалкогольные дни. Сначала — чтобы внести вклад в ведение войны, во Франции Виши — для борьбы с физическим и моральним падением. То есть, герои не могли заказать выпивку и заказали бульон. (Прим. редактора.)

104

Саль Ваграм (фр. Salle Wagram) — исторический концертный зал в 17-м округе Парижа, построенный в 1865 году. В 1981 году внесён в список официальных исторических памятников Франции.

105

Де Глатиньи намекает на практику воспитания свободных детей в древней Спарте, когда им показывали пьяных рабов-илотов, чтобы продемонстрировать как омерзительно пьянство и отвратить от этого.

106

Речь о Гражданской гвардии Испании (исп. Guardia Civil), которая была создана в 1844 году для борьбы с разбойниками, что появились после войн с Наполеоном. Во время Гражданской войны в Испании (1936–1939) Гражданская гвардия была разделена примерно поровну на сторонников правительства Второй Республики и мятежников Франсиско Франко. Второй, как известно, победил, установив диктатуру.

107

Афисионадо (исп. aficionado) — страстный поклонник чего-либо, как правило, корриды.

108

Эспадрильи (фр. espadrilles) — лёгкая летняя обувь из текстиля или замши на джутовой подошве и со шнурками.

109

Здесь «декан» — священник, поставленный во главе группы приходов (деканата) для лучшей координации пастырской деятельности. Иначе «окружной викарий».

110

Макила (фр. maquila; баск. makila) — традиционная деревянная трость народа басков, также известная как макийя. Помимо прямого назначения — символ власти и уважения, атрибут взрослого мужчины. Делается из дерева, с круглым набалдашником из кожи или металла и заострённым основанием. К верхней части крепится шнурок. Внутри макилы нередко находится стилет, рукоятью которого служит верхняя часть трости с набалдашником.

111

Бойна (исп. boina) — берет.

112

Поррон (исп. Porrón) — испанский сосуд для вина, сделанный из стекла или керамики. Выглядит как искривлённая колба с длинным носиком сбоку. Вино из поррона пьют высоко запрокинув голову и слегка наклонив носик так, чтобы напиток тонкой струйкой тёк в открытый рот.

113

Фельдграу (нем. feldgrau) — основной цвет полевой формы германской армии с 1907 по 1945. Бывает разных оттенков, но в классическом виде — зеленовато-серый.

114

Карабинеры (итал. Cuerpo de Carabineros) — отряды национальной военной полиции Испании как при монархии, так и при Второй республике. Военизированная жандармения, патрулирующая побережье и границы страны для борьбы с финансовым мошенничеством и контрабандой. Таким образом, карабинеры выполняли двойную функцию пограничников и таможенников. Были созданы в 1829 году и просуществовали до 1940 года, когда были расформированы и объединены с Гражданской гвардией.

115

Чёрт возьми! (исп.)

116

— Господин полковник…

— Будь проклята та шлюха, которая тебя родила! Быстрее! (исп.)

117

Стой! (исп.)

118

Прекратить! (исп.)

119

Битва при Вердене (фр. Bataille de Verdun, нем. Schlacht um Verdun) — сражение между французскими и немецкими войсками в период Первой мировой войны. Одна из крупнейших и самых кровопролитных военных операций в человеческой истории.

120

В данном контексте «уроды, сволочи, придурки» и проч. ругательные эпитеты.

121

Традиционно абсент во Франции разбавляют водой, чтобы смягчить его горечь. При этом воду льют на кусочек сахара, который лежит поверх рюмки в специальной абсентной ложечке с отверстиями. Разбавленный абсент из ярко-зелёного становится желтовато-молочного цвета.

122

Аннамиты — устаревшее название вьетнамцев, происходящее от слова «Аннам», которое в прошлом употреблялось для обозначения северной части страны.

123

Речь о Французском Иностранном легионе (фр. Légion étrangère) — воинском подразделении, входящем в состав сухопутных войск страны, которое набирается преимущественно из иностранцев.

124

Чисту и тонтон — национальные инструменты басков: флейта и барабанчик.

125

Ассоциация бывших курсантов Сен-Сира, цель которых — защита интересов армейских офицеров. Он служит более или менее тайным профсоюзом для единственной социальной группы во Франции, которая не имеет права принадлежать ни к какой другой организации и, следовательно, защищать её некому. (Прим. автора.)

126

В штабе третий отдел занимается военными операциями. Первый отдел — персонал, второй — разведка, третий — операции, четвёртый — снабжение. (Прим. редактора.)

127

«Манёвренная группа» — колонна из танков и бронемашин, с пехотой на грузовиках и транспортёрах. Могла двигаться только по дорогам, поэтому теряла своё преимущество в манёвре и скорости. Быстрее двигались пешие пехотинцы, так же им было проще рассеяться и не стать мишенью артиллерии Вьетминя. (Прим. редактора.)

128

Мандарин (порт. mandarim) — данное португальцами название чиновников в императорском Китае, позднее также в Корее и Вьетнаме.

129

Распеги намекает на парадный мундир выпускников Сен-Сира, то есть хочет сказать, что офицер совсем ещё новичок, который только-только покинул стены учи-лища.

130

Команда, по которой прыгают с парашютом. (Прим. автора.)

131

Медина — здесь, квартал, старая часть города, где в основном жили местные.

132

Феллага — букв. «разбойники», так в 1950-1960-х годах называли солдат ФНО.

133

Атлантический вал или Атлантическая стена (нем. Atlantikwall) — протяжённая система укреплений вдоль европейского побережья Атлантики, созданная германской армией в 1940–1944 годах после разгрома Франции. Задача Атлантического вала заключалась в предотвращении высадки Союзных войск.

134

Отсылка к известному девизу «Кто рискует — побеждает» (фр. Qui ose gagne), позаимствованном у Специальной авиадесантной службы (САС) Великобритании (англ. Who Dares Wins).

135

Буден (фр. Boudin) — вид колбасы, которая традиционно делается из смеси говядины, риса и/или свинины (хотя есть и другие сорта мяса, например, морепродукты). Бывает разных типов. Больше всего известны буден-бланк и буден-нуар, т. е. белый и чёрный буден.

136

Черноногие (фр. pied-noir) — французские граждане европейского происхождения, рождённые в Алжире.

137

Военный крест (фр. Croix de guerre) — награда за военные заслуги Франции. Был учреждён для награждения как военных (офицеров, унтер-офицеров, солдат, целых воинских подразделений), так и гражданских лиц, особо отличившихся в военное время. Награды этой могли удостоиться также и иностранные граждане.

138

Управление личного состава армии (фр. Direction des ressources humaines de l'Armée de terre, DRHAT).

139

Розовое вино — прозрачное вино от бледного до насыщенного розового цвета. Производится из красных сортов винограда.

140

В прошлом сигаретные фильтры делались из пробки, чтобы не дать крошкам табака попасть в рот и предотвратить прилипание губ к бумаге. Дешёвые сигареты обычно выпускались без фильтра.

141

Парижская коммуна (фр. Commune de Paris) — революционное правительство Парижа, возникшее на почве волнений 1871 года, связанных с перемирием во время Франко-прусской войны. Просуществовала 72 дня. Марксисты считали её первым в истории примером диктатуры пролетариата. Венсенский замок, сегодня расположенный в юго-восточном предместье Парижа, с XVIII века служил тюрьмой, в том числе и местом для казней.

142

Морис Торез (фр. Maurice Thorez) — французский политик, руководитель французского коммунистического движения. Вёл антифашисткую деятельность накануне Второй мировой войны и впоследствии бежал в СССР, дезертировав из армии, за что был заочно приговорён во Франции к смертной казни. После освобождения Франции в 1944 году Шарль де Голль подписал указ о помиловании Тореза, и тот вернулся на родину, продолжив свою политическую деятельность.

143

Децимация (лат. decimatio) — дисциплинарное наказание в армии, идущее ещё со времён древности: если не удавалось отыскать виновного, под взыскание (напр. казнь) попадал каждый десятый.

144

«Бириби» — французское сленговое название для дисциплинарных рот в Алжире, которые славились своим жестоким обращением с провинившимися. Название происходит от итальянской азартной игры, которая была известна во Франции и в Алжире среди выходцев с Сицилии и Мальты. Считалось, что в неё почти невозможно выиграть честно.

145

Татавин (Tataouine) — город в Тунисе, на севере Африки, где в том числе располагались дисциплинарные роты — Африканские батальоны лёгкой пехоты (фр. Bataillons d'infanterie légère d'Afrique) больше всего известные как «бат-дʼАф» (Bat' d'Af'). Там, в очень тяжёлых условиях, служили нарушители военной дисциплины и военнообязанные гражданские заключённые.

146

Кло-Саланбье (фр. Clos Salembier) — район во Французском Алжире, сегодня Эль-Маданья.

147

Стауэли (фр. Staouéli) — коммуна в провинции Алжир.

148

Патогасы — лёгкие парусиновые ботинки, похожие на кеды.

149

Медаль Сопротивления (фр. Médaille de la Résistance française) — французская награда, учреждённая Шарлем де Голлем в 1943 году. Вручалась «за веру и мужество сражавшихся во Франции и за рубежом, которые внесли вклад в сопротивление французского народа против врага и его пособников с 18 июня 1940».

150

В оригинале де Латтр говорит «Fleur de Nave» (букв. «цветок репы»), что, во-первых, звучит похоже на фамилию Bistenave, а, во-вторых, означает простоватого деревенщину, бестолочь, глупца. Аналог русского «лопух». В устах потомственного аристократа это звучит особенно оскорбительно, поскольку намекает не только на глупость человека, но и его достойную презрения «низкородность».

151

Шарль Дени Сотер Бурбаки (фр. Charles Denis Sauter Bourbaki) — генерал, командующий армией во время франко-прусской войны 1870–1871 гг. В этой войне Франция потерпела ряд серьёзных поражений, а так называемая «Восточная армия» под командованием Бурбаки была разбита и, погибая от недостатка пищи и холода, бежала в Швейцарию, где попросила убежища. Вероятно, Распеги намекает на жалкий вид резервистов и их полную непригодность на поле боя.

152

Газеты лево-либеральной и право-центристкой направленности, соответственно. «Темуаньяж кретьян» — христианская газета, объединявшая католиков перешедших в оппозицию коллаборационистскому режиму Виши.

153

Орден Освобождения (фр. L’Ordre de la Libération) — государственная награда Франции, учреждённая 16 ноября 1940 года генералом Шарлем де Голлем для награждения участников, воинских формирований и гражданских объединений движения Сопротивления в годы Второй мировой войны. Члены ордена именуются «соратниками Освобождения» (фр. Compagnons de la Libération).

154

Merle — по-французски «чёрный дрозд».

155

Мозабиты — этническая группа из числа берберов, населяющая природный регион Мзаб в северной части Сахары в Алжире.

156

Букала (Boukala) — тип кремневого ружья, которое использовалось во Французской Западной Африке. По виду напоминает джезайль или карамультук — старинные длинноствольные ружья Средней Азии.

157

Пуалю (фр. poilu; букв. «волосатый») — прозвище французского солдата-фронтовика в Первую мировую войну.

158

Гражданский администратор (фр. Administrateur civil) — представитель высшей государственной службы во Франции, которая находилась под управлением совместной межминистерской административной комиссии. Гражданские администраторы решают управленческие задачи во французских министерствах, занимая должности директоров центральной администрации, заместителей и начальников управлений за исключением так называемых «технических» министерств (министерств экономики, промышленности и занятости, народного образования, здравоохранения и спорта и т. д.).

159

Каид (Caid) — назначенные французской администрацией окружные начальники из местной знати, в задачи которых входило осуществление на местах административной, финансовой и судебной власти. Занимались сбором налогов и поддержанием порядка в деревнях.

160

Речь о том, что арабы и другие местные народности получали французское гражданство только по запросу и при соблюдении определённых условий. Однако принятие французского гражданства переводило человека под юрисдикцию светского французского суда, а не шариата и обязывало отказаться от мусульманских норм поведения. Не получившие гражданства, носили статус «француз-мусульманин» и для них существовало много ограничений. В частности, они не могли учиться в Сен-Сире или других обычных военных училищах (в 1942 открыли училище специально для мусульман) и быть офицерами в обычных полках — только в туземных. Махмуди — именно недогражданин. Во время войны в Индокитае, при страшной нехватке офицеров, недограждан стали, хоть и очень редко, брать офицерами в обычные полки в виде исключения. Но в случае с Махмуди исключения нет. Он был мусульманским офицером в туземном полку, командиром Алжирских стрелков. (Прим. редактора.)

161

Здесь — гробница с куполом для мусульманского святого отшельника.

162

Кабилы — народность группы берберов на севере Алжира. Сегодня значительная часть кабилов проживает в эмиграции, в основном во Франции.

163

Иншаллах — ритуальное восклицание в арабских и других мусульманских странах, подразумевающее смирение перед божественной волей, т. е. что-то вроде фразы «на всё Божья воля». Указывает на пожелание, чтобы всё получилось.

164

Дуар (фр. Douar) — небольшое поселение в северной Африке, объединяющее группу людей, связанных узами родства. Изначально обозначало круг из нескольких шатров кочевников, в середину которого помещалось перегоняемое стадо.

165

Машаллах — ритуальное восклицание в арабских и других мусульманских странах, выражающее хвалу Всевышнему по завершении чего-либо. Соответствует фразе: «Слава Богу!» Также часто используется в попытке отвести беду.

166

Цит. по пер. А. А. Кистяковского.

167

Операция «Атланта» (фр. Opération Atlante) — военная операция Первой Индокитайской войны, состоявшая из трёх этапов: «Аретюз», «Аксель» и «Аттила», которая проводилась шесть месяцев, начиная с 20 января 1954 года. Командующий французской армией генерал Анри Наварр задействовал 53 батальона французской пехоты и артиллерии в попытке заманить в ловушку 30 000 солдат Вьетминя, которые, якобы, прятались у местных жителей в болотистых лагунах на юге Вьетнама.

168

Гласис — пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости.

169

Букв.: Аллах нас видит. (Прим. автора.)

170

Подобные присады ставились, чтобы хищные птицы могли охотиться и отдыхать среди виноградников, отпугивая других пернатых вредителей, питающихся виноградом. (Прим. редактора.)

171

Агама — тропическая ящерица, представленная большим количеством разных видов. Вероятно, речь здесь идёт об агаме-бабочке — некрупной ярко окрашенной дневной ящерице с глазчатым узором светлых пятен в тёмной окантовке, которая живёт в странах Юго-Восточной Азии.

172

Динасо (фр. Dinassaut от Division Navale d'Assaut) — небольшая прибрежная или речная флотилия, оснащённая десантными лодками и плоскодонными вспомогательными кораблями. (Прим. автора.)

173

Руми (Roumi) — здесь, белый мужчина, немусульманин.

174

Шикая (Chikaia) — здесь, видимо, байки, россказни, разговоры.

175

«Вилка» — артиллерийский приём пристрела снарядов по дальности, когда по цели выполняются два выстрела, один — с перелётом, другой — с недолётом, чтобы точнее обозначить зону поражения, захватить цель в «вилку».

176

Чибани (Chibani) — букв. «старый мужчина», старик.

177

Сегуйя — сложная оросительная система каналов, которая используется для полива финиковых пальм.

178

Нория — здесь, водяное колесо для орошения. В простейшей нории на ободе установлены прямые лопатки; нижние лопатки погружаются в водный поток. Течение давит на лопатки, и колесо вращается.

179

Бой при Камероне (фр. Bataille de Camerone) — бой между французской ротой Иностранного легиона и мексиканскими войсками во время франко-мексиканской войны 1861–1867 годов. 30 апреля 1863 года 65 легионеров в течение суток противостояли почти трём тысячам мексиканцев. Большинство легионеров погибли, но не сдались.

180

Терраса Сен-Рафаэль (фр. Balcon Saint-Raphaël), расположенная в коммуне Эль-Биар, представляет собой прилепившуюся к высокой скале террасу с видом на город Алжир, откуда открывается панорамный вид на один из самых красивых заливов в мире.

181

Митиджа — сельскохозяйственный центр Алжира, плодородная равнина в северной части страны между Атласскими горами и холмами Сахеля, на юг от города Алжир.

182

Гарильяно — река в Италии, долина которой входила в часть немецких укреплений под названием «Линия Густава», прорванных Антигитлеровской коалицией в 1944 году в битве под Монте-Кассино.

183

Шершель — город-порт в Алжире. В 1942 году французская армия основала там военное училище, чтобы заменить училища в метрополии, которые были оккупированы во времена ВМВ. После войны шершельское училище было присоединено к Сен-Сиру.

184

Севенны — горы на юго-востоке Франции, оплот французских протестантов-кальвинистов (гугенотов).

185

Санкюлоты (от франц. sans — без и culotte — короткие штаны) — термин времён Великой французской революции. Аристократы называли санкюлотами представителей городской бедноты, носивших в отличие от дворян не короткие, а длинные штаны. В годы якобинской диктатуры санкюлоты — самоназвание революционеров.

186

Яулед (араб.) — уличный мальчишка, который чистит обувь, продаёт разнообразную мелочёвку и т. д.

187

Патауэт — название для особого диалекта французского языка, который сложился в среде франкоалжирцев (т. н. «черноногих»), а также для тех, кто разговаривает на этом диалекте.

188

Шелифф — самая длинная река Алжира, которая впадает в Средиземное море. Используется для орошения, а в её долине развито сельское хозяйство: цитрусовые, виноград, хлопок.

189

Бульвар Телемли — бульвар в центре города Алжир, сегодня бульвар Салах Буаквир.

190

Франгауи (Frangaoui) — среди франкоалжирцев местное название французов, живших в метрополии, французов Франции.

191

«Дети больших шатров» — потомки высокопоставленных людей в Алжире, дети каидов, шейхов и так далее. То есть, в некотором роде — арабское дворянство. (Прим. редактора.)

192

Машрабия — элемент арабской архитектуры, узорные деревянные решётки, закрывающие снаружи окна, балконы, либо используемые как ширмы или перегородки внутри здания.

193

Алжирское национальное движение (фр. Mouvement national algérien, MNA) — организация, основанная Ахмедом Мессали Хаджем (Ahmed Ben Messali Hadj), которая участвовала в борьбе за независимость Алжира, конфликтуя с ФНО за влияние.

194

«Рука Фатимы» (или Хамса) — традиционный ближневосточный символ защиты от зла, похожий на пятипалую ладонь с глазом в центре и двумя большими пальцами по бокам.

195

Киф (Kif) — здесь, конопля, т. е. гашиш, наркотик.

196

Здесь Лартеги ссылается на знаменитый комический дуэт Бада Эббота и Лу Костелло, но путает имена, т. к. толстяком был именно Костелло.

197

Шарль Моррас — французский публицист, критик и поэт, придерживающийся весьма националистических и антисемитских взглядов и поддерживающий правительство Виши во времена оккупации, хотя и называл себя впоследствии антигерманистом.

198

ЛФД (фр. Légion des Volontaires Français) — Легион Французских Добровольцев, пехотный полк, сформированный во Франции и воевавший на стороне нацисткой Германии.

199

Здесь Лартеги, судя по всему, снова ошибается с названием и путает испанский музей Прадо с алжирским музеем Бардо. (Прим. редактора.)

200

Эмиль-Феликс Готье (Émile-Félix Gautier, 1864–1940) — французский географ, чьи исследования были сосредоточены на Северной Африке и особенно Алжире.

201

Послушай. (исп.)

202

Давай, шевелись! (исп.)

203

Быстрее, маленькая шлюшка… (исп.)

204

Новелла Альфонса Доде из книги «Письма с моей мельницы» (1869). По сюжету маленькая прелестная козочка, несмотря на все уговоры, сбегает от своего хозяина в горы, наслаждаясь там вольной волей — а с наступлением ночи за ней приходит голодный волк. Козочка понимает, что волк непременно её съест, но решает сразиться с ним, чтобы узнать, как долго сможет противостоять ему. На рассвете силы козочки иссякают, и волк пожирает её.

205

Проститутка (исп.)

206

Барбузы (букв. «бородачи») — прозвище секретных агентов.

207

Высшая нормальная школа (фр. École normale supérieure) — одно из самых престижных учебных заведений страны, куда проводится строгий отбор, требующий дополнительного обучения. Основана в 1794 году. Преподает естественные и гуманитарные науки.

208

16-й округ — престижный округ Парижа, где расположены различные исторические и культурные достопримечательности (включая Триумфальную арку), а сегодня ещё и посольства 90 стран мира. Во Франции 16-й округ — синоним большого достатка.

209

«Саламбо» — исторический роман Гюстава Флобера. Действие романа происходит в Карфагене во время восстания наёмников (произошло ок. 240 года до н. э.).

210

Цит. по переводу Н. М. Минского.

211

«Парижские тайны» — авантюрный роман Эжена Сю, имевший огромную популярность в XIX веке.

212

Намёк на пьесу-трилогию Альфреда Жарри — «Король Убю», гротескное произведение о беззастенчивой жажде власти и богатства, которые достигаются тотальным всеобъемлющим насилием.

213

Шарль де Фуко — бывший солдат французской армии, который стал монахом и изучал жизнь туарегов в Африке. Погиб в 1916 году во время восстания туарегов, а в 2022 году был причислен к лику святых.

214

Шуаны — роялисты, которые устраивали контрреволлюционные восстания против Первой Республики с 1794 по 1800 года.

215

«Орган Сталина» — европейское прозвище (в частности германское и французское) советских гвардейских реактивных миномётов, знаменитой «Катюши».

216

Феллахи (не путать с феллага) — крестьяне в странах Ближнего Востока и Северной Африки.

217

Устаревшее название. Сегодня известен как аммотол.

218

Фатма — здесь, служанка.

219

Луи Вейо (фр. Louis Veuillot) — французский писатель и журналист XIX века, известный радикальными клерикальными взглядами и критикой либерализма. Ему приписывается следующая фраза: «Когда я слабее тебя, я прошу тебя дать мне свободу, поскольку это в согласии с твоими принципами, когда я сильнее тебя, я отбираю у тебя свободу, поскольку это в согласии с моими принципами».

220

Вилайя IV — один из семи вилайетов времён Алжирской войны, расположенных в Кабилии, Митидже, Титтери, Дахре и Уарсени.

221

Проспект в 16-м округе Парижа. Одна из самых престижных улиц.

222

ДСТ (фр. Direction de la surveillance du territoire; DST) — служба контрразведки, входит в структуру МВД Франции. Букв. «Управление территориального наблюдения».

223

Мзаб — регион северной части пустыни Сахара, расположенный в алжирском вилайете Гардая.

224

Ибадиты — течение ислама.

225

Координационно-исполнительный комитет (фр. Comité de Coordination et d’Exécution) — подпольное правительство мятежников, созданное на Сумманском конгрессе. (Прим. автора.)

226

«Большой Мольн» (фр. Le Grand Meaulnes) — роман о взрослении, написанный Аленом-Фурнье, классиком французской литературы для юношества. Огюстен Мольн — главный герой романа, юноша, который пытается отыскать свою детскую мечту в суровой реальности взрослой жизни.

227

Здесь перечислены названия и аббревиатуры разнообразных националис-тических организаций и партий, направленных на борьбу за независимость Алжира. В частности: «Североафриканская звезда» или ЭНА (фр. Étoile Nord-Africaine; ENA); «Демократический союз Алжирского манифеста» или УДМА (фр. Union Démocratique du Manifeste Algérien; UDMA); «Движение за торжество демократических свобод» или МТЛД (фр. Le Mouvement pour le triomphe des libertés démocratiques; MTLD) и «Партия алжирского народа» (фр. Parti du Peuple Algerien; PPA).

228

Управление стратегических служб (англ. Office of Strategic Services, OSS) — первая объединённая разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны. Предшественник ЦРУ.

229

Бижар — командир 3-го полка колониальных парашютистов, который особенно отличился в «Битве за Алжир». Проспер — прозвище Мейера, командира 1-го парашютно-десантного полка в 10-й дивизии.

230

Известные французские сети розничной торговли.

231

Это письмо было дословно опубликовано Абделькадером Рахмани в книге «Дело офицеров-алжирцев» (издательство «Сёй»). (Прим. автора.)

Content

Лартеги Жан Центурионы

Несколько слов от переводчика

Предисловие

Вступление

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Приложение

Примечания