Космонавт

Глава 1

Борт МКС.

Аварийный модуль.

Тревога разрывает тишину резкими гудками. Аварийные панели раз за разом мигают красным. Давление падает — и слишком быстро. Уже ясно — повреждён один из стыковочных узлов. Где-то там, в темноте, зияет пробоина, забирающая сейчас у нас воздух, тепло и жизнь.

— Экипаж, ГОТ+3! — кричу я, перекрывая сирену. — Костя, доложи показания БУК!

— Пробоина в секторе 4, диаметр — примерно восемь сантиметров! — пальцы бортинженера забегали по сенсорам. — Автолюки не сработали, перекрываю вручную!

Я бросаю взгляд на показатели, и неприятный холодок трогает спину. Данные подтверждают худшее: трещина в корпусе, разгерметизация. Если не залатать её сейчас — станция потеряет целый модуль, а вместе с ним и шанс на спасение для остальных.

Обвожу взглядом экипаж — совсем молодые пацаны, только начали летать. Лица бледные, но сосредоточенные, глаза так и бегают по показателям. Ситуация критическая, и они не справятся с задачей — опыта не хватит. Никакие новейшие знания и обучения не заменят опыта пережитого. А значит…

Я помчался к аварийным скафандрам. «Орланы» на своих местах — ярко-оранжевые, с жёсткой спинной системой.

— Саша, готовь аптечку ДК-3! Остальные — в «Звезду» через 30 секунд!

— Но командир… — молодой врач замер с набором декомпрессионных препаратов.

— Приказ. Я проходил ремонт на «Мире» в 98-м. У вас такого опыта нет.

— А как же вы, командир?

— Прорвемся, Сань… Быстрее!

Команда уходит, а я включаю камеру. Нужно надиктовать сообщение для Земли. Для неё. Для дочки. Экран тревожно мерцает.

— Лена… Машенька… — мой голос дрогнул, но этого позволить нельзя.

Я собрался и даже чуть улыбнулся. Я хочу, чтобы они запомнили меня таким.

Пауза. Не надо рыданий. Не надо прощаний. Просто правда.

— Обещание не сдержу, к ужину не буду. Сорри, — губы ещё растягиваются в улыбке и почти не дрожат.

«Сорри» — это наше, домашнее. Машка в детстве всегда так говорила, когда проливала чай на клавиатуру.

— Вы же знаете, я всегда был упрямым «старикашкой». И если кто-то должен был остаться, то только я. А этим пацанам ещё летать и летать.

Пауза. В голове мелькают лица: Лена, смеющаяся на нашей даче с веером для шашлыков, Машка, бегущая ко мне с выпускным аттестатом… Они… поймут?

— Люблю вас, мои девочки. Космос — это звёздная синяя вечность. А вы — моя вечность. Я всегда с вами. Просто посмотрите на небо, когда будете вспоминать папку и мужа.

Выключаю запись. Всё.

Защёлкиваю шлем. В ушах привычный треск радиоканала.

Мертвый холод уже пробирается сквозь скафандр. Конденсат на стекле шлема мешает обзору. Шаги даются тяжело, словно идёшь против ветра, которого здесь нет.

Данные позволяют быстро определить конкретную точку. Нашёл. Пробоина рваная, с острыми краями. Воздух вырывается в космос со скоростью — с шипением. Беру заплатку, фиксирую. Руки немеют.

— ЦУП, это СО-1, начинаю внеплановый выход. Пробоина в зоне стыковки СУД.

— Подтверждаем, Алексей. У вас двенадцать минут до критического падения.

Мои пальцы в толстых перчатках нащупали аварийный комплект ЭГК-1М. Внутри всё нужное — трёхслойный гермопласт и армирующая сетка.

За корпусом я слышу шипение убегающего воздуха.

— Начинаю наложение заплаты. Температура поверхности: минус сто двадцать, перчатки «Беркут» держат.

— Экипаж в безопасности? — голос ЦУПа неестественно ровный.

— Подтверждаю. Передаю управление Кос…

Раздаётся какой-то новый треск. Я прислушиваюсь. Что-то ломается внутри конструкции. Взрыв? Нет… Просто старое железо, годы на орбите дают о себе знать.

— Алексей? Алексей! Ваши показатели…

Не отвечаю. Всё плывёт перед глазами.

Последнее, что я вижу — Землю в иллюминаторе. Такую красивую…

И звёзды. Такие же, как тогда, в детстве, когда я впервые решил, что обязательно полечу.

Последняя моя мысль: ребята выжили.

А я… Но додумать не успеваю — сознание провалилось в бездну.

* * *

Сначала я ощутил тяжесть в теле. Жив? Как такое возможно? Лежал я на чём-то твёрдом, неровном, поэтому было очень неудобно. В носу стоял запах бензина или автомобильных выхлопов и чего-то кислого… Кефир? Похоже. Но как? В космосе?

Где-то совсем рядом слышались незнакомые голоса: взволнованные, но приглушенные, будто сквозь воду.

— Дышит?

— Жив, жив… Головой, видать, стукнулся.

— Ну герой… Котейку снял. А сам чуть не расшибся.

Я попытался пошевелиться, хотя бы открыть глаза, но веки словно свинцом налиты. Где я? Последнее, что помню это треск, вспышка, в иллюминаторе Земля и звёзды.

Сквозь полутьму пробился резкий свет, и я, наконец, разлепил глаза. И тут же зажмурился, поднял дрожащую руку, заслоняясь от солнца. Небо тут голубое, прекрасное. Совсем не то, что бездонная чернота в космосе.

— Очнулся! — надо мной склонилось мужское лицо с щетиной и глубокими морщинами. В нос тут же ударил резкий запах махорки и пота. На голове у незнакомца потрепанная кепка-семиклинка.

— Ну как, хлопец, очухался? — голос такой хриплый, обеспокоенный.

Я попытался сесть, но голова тут же начала раскалываться, а обстановка, которую я и так еще не слишком-то разглядел, поплыла перед глазами. Машинально потрогал затылок, где пульсировал сгусток боли, но пальцы нащупали что-то влажное, липкое. Отдёрнул руку, поднёс к глазам ладонь и увидел, что та в крови.

В голове роится куча мыслей. Где я? Почему лежу на земле? Почему в крови? Что со станцией и командой? И почему здесь запахи города, от которых я за последние месяцы отвык там…

Мои размышления прервал звонкий женский голосок:

— Не двигайся, парень, скорая уже едет!

Парень… последний раз так меня называли лет двадцать назад. И то с натяжкой.

Повернул голову на звук — сквозь толпу протискивалась девушка.

— Я бинт принесла. Всё, что нашла.

Щурюсь, чтобы разглядеть её. Темные волосы, собранные в хвост, хрупкая фигурка, платье в мелкий цветочек. Простенькое, ситцевое, больше похожее на домашнее.

— Машка? — хрипло выдыхаю я с затаенной надеждой.

Она присела на корточки рядом со мной, наморщила лоб и недоумённо спросила:

— Что? Нет, я Оля.

Я несколько раз моргнул, протёр глаза. Зрение прояснилось. Нет, не Маша. Совсем другая. Мне помогли встать. И я всё-таки оглянулся — значит, я посреди города. Странного города.

Медленно обвел взглядом окружающих. Люди — вроде бы обычные, но что-то в них резало глаз. Пришлось ещё немного подумать, прежде чем я понял, что не так.

Мужчины — в мешковатых пиджаках из неприметной ткани серых и коричневых тонов, в широких брюках почти без стрелок. Ни джинсов, ни привычных футболок.

Женщины — в неброских платьях до середины икры, некоторые — с платками на голове, словно вышли из фильма про послевоенное время. У одной в руке самая настоящая авоська со свежим хлебом. Они выглядели… как будто сошли с пожелтевших фотографий. Будто из тех сложных, но славных лет, о которых я сам только рассказы слышал. Нихрена не понимаю…

— Ну ты даёшь! Знатно шлёпнулся. Совсем молодёжь разучилась по деревьям лазать, — послышался новый мужской голос.

Я повернул голову и увидел хмурое лицо мужичка в засаленной хэбэшной спецовке с мазутными пятнами на груди и рукавах. Пригляделся и прочитал надпись на нашивке: «Транспортный цех № 3». В руках он держал какую-то тряпку, пропахшую соляркой. Я поймал себя на том, что запахи чувствую, как охотничий пес. Вот это да! Будто и не болел ковидом никогда.

Перевёл взгляд за его спину. А вот и дерево, с которого, как тут говорят, я грохнулся. Сбоку копошился паренек возле допотопного «Москвича-400» — рукава закатаны, сам перемазался, чинил прямо на улице.

«Вот откуда этот запах, » — пронеслось в моей голове.

Поблизости от меня на земле валялась разбитая бутылка кефира, из авоськи сочилась белая лужица. Рядом лежала булка хлеба, чуть намокла, но не критично. Я почему-то почувствовал облегчение: хлебушек цел. Нельзя хлеб выбрасывать, так учили нас бабушки. Так считали в СССР.

Вдруг я ощутил, как в районе груди что-то пошевелилось, а затем раздалось жалобное: «Мяу». Опустил взгляд и только сейчас понял, что левой рукой крепко прижимаю рубаху. А за пазухой… Серая усатая морда протиснулась между пуговицами и снова пискнула.

— Тишка! Тишенька! — сквозь толпу прорвалась девочка лет пяти-шести, в синем сарафане и сандаликах на босу ногу. Лицо заплаканное, чумазое, а маленькие кулачки то и дело терли глаза, размазывая грязь по лицу ещё сильнее.

Она остановилась рядом со мной и протянула ручонки. Я вернул ей котёнка. Она прижала его к себе и принялась гладить.

— Спасибо, дядя! Вы его спасли! — проговорила кроха, оторвавшись от серого комочка.

— Пожалуйста, — заторможено отозвался я, соображая, что не так у меня с голосом.

Это что получается? В этом сне я грохнулся с дерева. Полез за котенком? Похоже на то… Хм… Сюрреалистичность всего происходящего никак не желала укладываться в голове. Будем пока считать, что это сон. Второй вариант — что я сбрендил, меня категорически не устраивал. Хотя ни один сумасшедший не считает себя таковым. Но медкомиссию ведь регулярно проходил, анализы, обследования плановые перед полётом, там ни один диагноз не проскочит — успокаивал я себя.

Так… Будем рассуждать логически. На станции произошёл взрыв, и я должен был погибнуть. В этом я уверен почти на сто процентов. Тогда почему я здесь? А-а… Все понятно… Я каким-то чудом выжил и нахожусь… в коме? Это всё мое воображение? Если да, тогда это очень детальный глюк.

Резкий, отрывистый гудок прорезал воздух. Не привычный современный вой сирены, а короткий, хрипловатый звук. Я повернул голову и увидел подкатывающую белую «буханку» с красным крестом на боку. Двери со скрипом распахнулись, и оттуда выпрыгнули двое. Медики: мужчина и женщина. Они торопливо зашагали к нам.

— Ну-ка, давай посмотрим, — сказал мужчина в белом халате с завязками на спине, отсвечивающем рыжими пятнами йода на мятой ткани. На голове у него красовался чепчик с красным крестиком.

Женщина-фельдшер тут же присела рядом, доставая деревянный футляр с тонометром.

— Имя? — спросила она, накладывая манжету.

Я замялся, потому что не помнил имени. Нет, свое-то я помнил, но ведь здесь тело другое. Руки без старых шрамов и привычных мозолей. И голос у меня другой. Стало быть, имя тоже другое. Нет?

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот сорок шестой, — неуверенно выдал я и сам удивился.

Откуда всплыл именно этот год — не знаю, но внутри была чёткая уверенность, что ответ правильный.

Фельдшер и врач переглянулись.

— Сотрясение, — констатировал врач, светя мне в глаза фонариком. — Зрачки, вон, разные. В больницу надо.

— Да я в порядке, — попытался возразить я.

Тем временем врач обошёл меня и принялся осматривать мой затылок. Осторожно пощупал, но даже перчатки при этом не надел.

— Очень странно, — послышался его задумчивый голос. — Кровь есть, а раны нет. Затылочная кость цела. Больно?

— Нет, — мотнул я головой и почувствовал, что сознание проясняется, уже нет кругов перед глазами.

Я заметил, как женщина-фельдшер кинула быстрый взгляд куда-то вверх, мне за спину. Видимо, снова переглянулась с врачом. Их переглядки мне не очень понравились. Пусть это и мой сон, но с их медицинской точки зрения чудом пропавшая рана на голове не сулит ничего хорошего.

И тут меня осенила безумная мысль: а если это не сон, и я действительно оказался каким-то образом в… Где? В прошлом? В СССР?

Я осмотрелся. Широкие улицы почти пусты.

Редкие машины — «Москвичи», «Победы» да пара вальяжных автобусов с круглыми фарами. На многоэтажке напротив стяг: «Слава труду!».

— Разберёмся, — буркнул медик. — В больнице.

В этот момент из толпы вывалился мужик лет пятидесяти в помятой рубахе в советскую клетку, заправленной в бесформенные штаны, с клочками щетины на щеках и красными прожилками на широком носу. От него разило перегаром за километр. Но я не поморщился — просто никак не мог надышаться земным воздухом. Лицо его почему-то мне знакомо, но откуда?

— Вот ты где, Серёга! — хрипло гаркнул он, неуверенно ковыляя в нашу сторону. — Там мамка тебя спрашивает! Послала за хлебом, а ты… — он махнул рукой в сторону дерева, — по деревьям лазаешь, летать пытаешься, оказывается! Космонавт, ёшкин-кот.

«Какой ещё, к чёрту, Серёга?» — поначалу пронеслось у меня в голове, пока я разглядывал подошедшего. Но потом понял, что новый я — Сергей, получается. Ну нормальное имя, да…

Мне очень хотелось спросить: «Ты кто?», но этого не потребовалось — перегарный сам пояснил. Он наклонился ко мне и дыхнул вдобавок дешёвым табаком:

— Доктор, не надо ему в больницу. Я сосед их. Вдвоём они с матерью. Да и вообще он у нас крепкий, как танк! Вон в прошлом году с крыши гаража грохнулся — и хоть бы хны! А тут — дерево, ха! Доведу до дома, будьте спокойны, товарищи.

Мама? У меня нет матери, впрочем, как и отца, и прочих старших родственников. Рос я в детском доме. Кроме жены и дочери родных людей у меня нет.

Врач нахмурился:

— Товарищ, у пострадавшего явная дезориентация.

— Да ладно вам, дохтур! — махнул рукой сосед. — Сейчас я его домой отведу, мамка ему такое «лечение» устроит… Не боись, медицина, доставлю в лучшем виде.

— Ну-ка дыхните, товарищ.

— А в чем дело? Я, промежду прочим, на выходном, не имею права?

Они еще немного попререкались, но мой новоявленный сосед переспорил-таки врачей, аргументировав тем, что холодильника у него нет, зато душа широкая. Против такого железного аргумента медикам нечем было крыть, и они ретировались со словами:

— Под вашу ответственность, товарищ! И завтра к врачу на прием.

Он тяжело опустил руку мне на плечо, и я почувствовал, как дрожат его пальцы — классическая «трясучка» выпивохи.

— Пошли, орёл. А то хлеб-то уже весь в кефире…

Я кивнул, но сосед уже цепко взял меня под локоть и потащил куда-то, бормоча под нос:

— Эх, Серёга, Серёга… Нашёл время котят спасать… Авоську-то с булкой подыми. Хлеб — всему голова, чему вас в школе только учат?

Разбитую бутылку кефира кто-то уже убрал. Я подхватил хлеб с земли и зашагал по улице вслед за соседом, который успел убежать вперед и теперь остановился чуть поодаль на перекрёстке, ожидая меня.

Я прошёл мимо и свернул налево, а сзади послышалось:

— А ты куда?

Я обернулся и встретился с внимательным взглядом хитрых и вдумчивых глаз, который резко контрастировал с общим обликом пьянчужки.

— Домой, — ответил я.

— Так дом-то в той стороне, — махнул рукой сосед в противоположную сторону.

Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами и пошёл, куда сказано.

Мы брели по тихой улочке и молчали. Не знаю, о чём думал мой попутчик, но я с нескрываемым любопытством вертел головой по сторонам и разглядывал окрестности, внутренне удивляясь такому детальному и слишком реальному сну. Нет никаких небоскребов, рекламных щитов и сверкающих вывесок. Вместо этого — «сталинки» с лепниной на фасадах, ряды приземистых, как теперь кажется, многоэтажек с незастекленными балконами. Вместо привычной гладко пригнанной брусчатки под ногами лежали плоские бетонные плиты, в стыках пробивалась жёсткая и очень упорная в своей борьбе за жизнь трава.

«Не может быть, чтобы это всё было ненастоящим», — в очередной раз подумал я, глядя на протарахтевший мимо «Днепр» с коляской. За рулем парень в смешном шлеме, как из комедии Гайдая.

Мы прошли мимо грузовика с надписью «Молоко» на борту, из кузова двое работяг в спецовках разгружали ящики. Мимо с характерным шелестом штанг проехал троллейбус со звездочкой. А вон те мальчишки на газоне, кажется, играют в «ножички». Мы с пацанами тоже играли в эту игру.

Я поднял голову и посмотрел на синее, безоблачное небо. Небо… Совсем недавно я и не думал, что вновь смогу его увидеть. Увидеть вообще что-то, кроме черноты космоса…

Перевёл взгляд дальше и усмехнулся. Между фонарями гордо краснел стяг: «Решение XXII съезда КПСС — в жизнь!» Слишком уж всё детально для галлюцинации или сна. Слишком. И даже ничего не перепутано.

Мы зашли за угол, когда в витрине магазина «Детский мир» мелькнуло что-то знакомое. Я остановился как вкопанный. За стеклом на витрине, среди кукол в ситцевых платьях и жестяных солдатиков, стояли деревянный конёк-качалка с красной спиной — точь-в-точь как в моём детдоме, а рядом та самая синяя железная машинка. Мечта всех детишек. «Ящик» на педалях.

Из репродуктора над входом лилась песня:

«А я иду, шагаю по Москве…»

Но остановился я не только из-за советских игрушек. Я увидел себя нового.

В нечётком отражении витрины на меня смотрел худощавый паренёк лет восемнадцати. Ростом выше среднего. В реальности я был примерно такого роста, но килограмм на двадцать тяжелее. У паренька, которого я сейчас видел, были немного смешные тёмно-русые вихры, торчащие в разные стороны, острое молодое лицо с выступающими скулами и худые плечи под рубахой с коротким рукавом.

«Вот почему мне так непривычно идти, — осенило меня. Только сейчас я понял, что всё это время ощущал смутный дискомфорт. — В реальности я массивнее, с вот такими плечами после многих лет тренировок в ЦПК. А тут… Щуплый пацан, который, похоже, со спортом на 'вы». Только физра в школе, и то — не факт.

Я отвёл взгляд от витрины и посмотрел на свои руки. Синие вены под тонкой кожей, мелкие шрамы от детских порезов, заусенец на указательном пальце, папиллярные линии на подушечках четкие…

Во сне так не бывает. Во снах руки всегда размытые. Значит… Осознание новой реальности доходило медленно, но верно. Черт возьми! Я жив, и это главное.

— Чего застыл, как партсобрание без повестки. Идём! — послышался голос соседа.

Я, не отрывая взгляда от своих рук, спросил:

— Дядя Борь… а какой нынче год? — меня даже не сразу смутил тот факт, что я легко назвал соседа по имени. А ведь совсем недавно я не знал его или… не помнил. А тут само собой вышло.

Он в ответ фыркнул:

— М-да, и правда крепко стукнулся головой, раз о таком спрашиваешь! Шестьдесят четвёртый, ясен же пень. Вот горе материно. Идём уже.

Я задумчиво кивнул и, наконец, зашагал вслед за соседом, сжимая кулаки. Теперь я знал наверняка — это не сон.

Всё-таки я погиб там, на станции МКС, и больше никогда не увижу ни Лену, ни Машеньку. Что ж, я знал, на что шёл, когда делал свой выбор. Иначе я не мог. Они поймут.

Зато теперь каким-то образом я очутился здесь, в 1964 году. В СССР. Если мне дан второй шанс на жизнь, значит, у этого определённо есть какая-то цель. Человек из двадцать первого века, с его знаниями и навыками, попадает в разгар холодной войны… зачем? Нет, верный вопрос таков: для чего?

Из репродуктора в спину донеслось:

«…И я ещё не знаю, что со мной будет…»

Строчка из песни очень подходила теперь мне самому. Я совершенно не знаю, что меня ждёт в будущем. Одно я знаю наверняка — в моей жизни снова будет небо и космос. Я слишком люблю летать, чтобы отказаться от этого.

А ещё у меня теперь есть мать. Мать! Мечта каждого, кто вырос в детском доме. Такое желанное слово и вместе с тем — непривычное. Для меня непривычное… Фактически — она чужой мне человек, но…

Я вздохнул и ускорился, мысленно готовясь к самой странной встрече в своей жизни. С женщиной, которая, если верить дяде Боре, была моей матерью.

Глава 2

Мы свернули во двор, и сердце ёкнуло. Всё казалось смутно знакомым, хотя я точно знал, что никогда не бывал здесь прежде.

Точнее, я из прошлой жизни здесь не бывал, а вот бывший «владелец» тела, в котором я теперь оказался, бывал. Интересно, где он сейчас? Что стало с настоящим парнем? Судя по луже крови, которая натекла из его… моей головы, он не выжил.

Я снова вздохнул и пнул ногой камешек. Наблюдая, как он катится и подпрыгивает по дороге, я вновь вернулся мыслями к маме Сергея. Я совершенно не понимал, как мне себя вести с ней. Вроде и чужой человек, но при этом кровь-то у нас одна.

Нахмурился и мысленно ругнулся. Я взрослый мужик, космонавт-исследователь со стажем, а тут разволновался, как мальчишка. Вот встретимся, а дальше буду действовать по ситуации.

Кивнув самому себе, я посмотрел на детскую площадку. Пара железных качелей, песочница, турник — вот и всё богатство. Невольно вспомнились яркие, пёстрые и многофункциональные детские площадки двадцать первого века. Но в этом тихом дворе они казались бы чужими.

Я посмотрел на малышей в одинаковых серых шерстяных костюмчиках, которые копошились в песочнице под присмотром бабушек, и в голову пришла идея. А что, если я начну аккуратно вводить достижения будущего в нынешнее время? К чему это может привести? До каких масштабов может развиться СССР, если не получится его развалить?

Так-то оно так, но… кто будет слушать вчерашнего школьника без имени, связей или значительных достижений? Вот то-то же. Я снова пнул камешек и засунул руки в карманы брюк.

Мы проходили мимо двухэтажки. На лавочке у подъезда старичок в картузе мастрячил самокрутку из газеты. Из открытого окна второго этажа доносился смутно знакомый голос зычный диктора по радио. Я напряг память, но так и не смог вспомнить, кто бы это мог быть.

Сосед, шагавший рядом, внезапно крякнул:

— Эх, Серёг, и как тебе не стыдно? Мамка-то волноваться будет! Опять бабки донесут ей и скажут: «Ваш сын с дерева брякнулся». Ага… В прошлый раз с крыши, теперь вот…

— Слушай, дядя Боря. Жив же, — буркнул я. — Ты бы лучше о себе позаботился.

— А что я, я ого-го! — почесал он нос.

Я хотел сказать, что небритый и похмельный вид, а вернее, весь образ жизни, его до добра не доведет, но нудеть не стал. Сразу видно, Боря — человек неплохой. Но кто я ему, чтобы его воспитывать? А впрочем… Ладно, сейчас свои проблемы решим, а потом и с ним, может, займусь. Нет, я, конечно, не питаю иллюзий, половина страны сейчас — любители выпить чего покрепче.

Вместо этого сказал:

— Тебе бы побриться, так и десяток лет с плеч.

Сосед одобрительно хлопнул меня по плечу:

— Ну дык… Знаешь, как за мной девки бегали? Ух!

— А если похмельем не страдать всё время, так и сейчас бегать будут, — подмигнул я.

— Так чтоб не страдать, это… Да ладно… Разве я пьющий? Вот Колька Фомин, тот да-а… А я что?

— А перегарчик просто так? Вместо одеколона у тебя?

— Ну-у… Я, может, и выпиваю, но не дурак. А дураков у нас и трезвых хватает. Вот Колька, например…

Договорить он не успел. Потому что мы поравнялись с колонкой, где две девчушки наполняли железные ведра водой. Сосед облизал пересохшие губы.

Из подвала напротив доносился мерный стук молотка. Видимо, кто-то чинил табуретку или что-то ещё. Обычное дело, насколько я помню. В Союзе всегда чинили все сами. «Золотые руки» — частое сейчас выражение.

Вообще память моя сейчас удивляла. Когда я пытался намеренно что-то вспомнить из жизни меня нынешнего — ничего не получалось. А когда просто шёл и ни о чём не думал, в памяти всплывали всякие мелочи. Вот, например, я точно знал, что вон те железные ящики — это не мусорные баки, а погреба для картошки.

— Погоди-ка, — дядя Боря внезапно остановился и пошёл к девочкам. — Ну-ка, девоньки, дайте дяде воды попить.

Те посторонились, и сосед стал черпать воду сложенной ковшом ладонью.

— У-ух, хорошо, — отфыркиваясь, проговорил дядя Боря и стал плескать воду в лицо. — Спасибо, красавицы, — поблагодарил он и вернулся ко мне. Вслед нам полетел звонкий смех и лязганье жестяных ведёрок о землю.

Мы продолжили наш путь. Я молчал, дядя Боря пыхтел рядом.

— Жарко сегодня, — снова нарушил молчание сосед, снял кепку и протёр ею лоб. Я кивнул.

Несколько минут мы шагали молча, а затем сосед снова заговорил:

— Что-то ты, Серёжка, больно молчалив сегодня, как радио, когда в розетку не воткнуто, — он кинул на меня косой взгляд и полез во внутренний карман пиджака.

Я молча пожал плечами. Разговаривать мне сейчас небезопасно, могу и лишнего спросить. Да и в принципе я был не из болтливых.

— Раньше без умолку болтал, что та трещётка, а сейчас ни словечка, ишь, — он зашуршал бумагой, и я невольно посмотрел, что у него там в руках.

— Так голова болит, дядь Борь, — отозвался я, вчитываясь в текст газеты «Вечерняя Москва», которой обмахивался сосед. — Можно? — я указал на газету.

Меня привлекло одно объявление. Взгляд уцепился за строки. Но, возможно, показалось. Поэтому я и захотел удостовериться. Сосед хмыкнул, но газету всё же дал. Я отыскал заинтересовавшее меня объявление в рамочке и вчитался:

'Московский аэроклуб им. В. П. Чкалова объявляет набор!

Требуются юноши 16–22 лет с образованием 8–10 классов.

Документы принимаются до 15 сентября 1964 г. по адресу: г. Москва, Тушино, ул. Свободы, 44.

Справки по тел. ХХ-ХХ-ХХ.

Одобрено Московским городским комитетом ДОСААФ'.

— Что у тебя там? — спросил сосед, заглядывая мне через плечо. — А-а. Узнаю маленького Серёжку, — хохотнул дядя Боря.

— Чего? — я оторвался от чтения и посмотрел на соседа.

— Да ты ж всё детство твердил о полётах и о том, что хочешь стать космонавтом. С детсада самого только об этом и талдычишь. Да только с возрастом всё меньше и меньше.

Мысленно я ещё добавил, что мой предшественник особо и не стремился превратить мечту в реальность, если судить по физической форме. Ну ничего. Дело поправимое. Нужно только хорошее питание, регулярная физическая нагрузка и… время.

— А какое сегодня число? — спросил я, снова уткнувшись в газету.

Собеседник кашлянул. Наверняка снова искоса на меня посмотрел. Нужно быть поосторожней, а то мало ли…

— Так тридцатое августа, — послышалось в ответ, и я сбился с шага.

Приём документов до пятнадцатого сентября. А уже тридцатое. Времени слишком мало, чтобы собрать нужные бумажки, впритык. А ещё нужно узнать, сколько мне лет. Наверняка мать Сергея готовила его к поступлению в техникум или ещё куда. Или он сам готовился?

«Ладно, чего гадать. Скоро буду дома и всё узнаю, » — я свернул газету и вернул её соседу.

Дядя Боря вдруг остановился у пятиэтажки с серыми стенами:

— Ну, пришли, — сказал он и хитро прищурился.

«Чего это он? — я прищурился в ответ. — Проверяет меня, что ли?»

Повернувшись, я увидел напротив нас типовую хрущёвку с одинаковыми балконами. На первом этаже была вывеска «Почта» с нарисованным конвертом. У подъезда стояли три женщины в фартуках, которые оживлённо обсуждали что-то.

«Значит, где-то здесь мой дом», — подумал я, нащупывая в кармане ключи. А сосед наблюдал, куда я пойду. Хитрый советский жук.

Но гадать не пришлось. Странное чувство снова охватило меня. Будто я одновременно и помнил этот двор, и видел его впервые. Например, я точно знал, что за углом находится парикмахерская, но понятия не имел, как выглядит «моя» квартира.

Дядя Боря не торопил меня. Он молча стоял сбоку и внимательно смотрел, будто ожидая чего-то.

«Ладно, » — выдохнул я, доверившись интуиции, и ноги сами понесли меня к третьему подъезду.

Видимо, тело помнило дорогу лучше, чем мое сознание. Сзади послышались шаги соседа, который по-прежнему наблюдал и молчал.

Чистый подъезд встретил нас свежей побелкой и запахом жареной рыбы. Ни тебе окурков, ни исписанных стен. Я задержался на секунду, вдыхая этот знакомый и одновременно новый запах. На окнах в каждом пролёте стояли горшки с геранью, красные соцветия ярко выделялись на фоне белых стен. Полы тускло отсвечивали мелким кафелем с простеньким узором, а перила выкрашены в тот самый, узнаваемый с детства цвет морской волны.

Поднимаясь на четвёртый этаж, я чувствовал на себе пристальный взгляд соседа. На площадке я увидел четыре двери. Я замер, по-прежнему ощущая, что дядя Боря с меня буквально глаз не спускает.

«Почему он за мной следит? Понял, что я чужак?» — мелькнула мысль, но тут же растворилась, когда меня с непреодолимой силой потянуло к одной из квартир. Я инстинктивно прошёл ещё несколько шагов и остановился перед дверью квартиры 47. Повернувшись к провожатому, я протянул руку:

— Ну всё, бывай, дядя Боря. Спасибо за помощь.

Он кивнул, но не уходил, наблюдая, как я достаю ключи. Первая же попытка открыть дверь обернулась конфузом — ключ не входил в замочную скважину. Я невозмутимо вставил в замочную скважину второй ключ и попытался провернуть его, но у меня снова ничего не получилось. Сзади раздался насмешливый голос соседа:

— Не боись, тут не Америка — днём двери не закрываем. Хочешь зайти — поверни, дёрни… и не перепутай: не от себя, а к себе!

Блин, как же я мог не подумать о такой простой вещи? Но, справедливости ради, в двадцать первом веке все привыкли закрывать двери на все замки. И вообще запирать всё, что только возможно. Мысленно ругая себя, я повернул ручку, махнул соседу на прощанье и шагнул в прихожую.

Тёплый, уютный запах чего-то вкусного защекотал ноздри, смешиваясь с ароматом лаврового листа из кухни.

Взгляд скользнул по смутно знакомой обстановке: деревянная вешалка с крючками, тумбочка с телефоном, накрытая кружевной салфеткой-паутинкой, зеркало в самодельной резной рамке, с которой местами облез лак. Из кухни доносилось тиканье ходиков и шум кипящего чайника.

Я застыл на пороге, разглядывая обстановку. Взгляд перескакивал с одного предмета на другой, и чем дольше я рассматривал прихожую, вдыхал запахи, тем сильнее в груди было чувство — вот оно, моё, родное. Странно, но я не чувствовал себя здесь чужим.

— Серёжа? — послышался приятный женский голос, от которого моё сердце на миг будто замерло, а потом забилось сильнее.

Женщина лет сорока, с тёмными волосами, тронутыми сединой и собранными в небрежный пучок, вышла в прихожую из кухни. Её красивое, но уставшее лицо с морщинками у глаз выглядело взволнованным. Было видно, что она беспокоилась о сыне, который вышел всего лишь за хлебом — и пропал. Я понял, что улыбаюсь. Давно за меня никто не беспокоился. Я взрослый, уже даже стареющий мужик, но ее забота почему-то меня не коробила. Бывает же…

В простеньком ситцевом халате и переднике в цветочек она выглядела одновременно хрупкой и сильной. В руках у неё было небольшое полотенце, которым она сейчас вытирала руки.

Мать… Какое-то необъяснимое чувство родства тронуло меня. Будто я знал её всю свою жизнь. Именно свою жизнь.

— Ну наконец-то! Что так долго?

— Мама? — хрипло вырвалось у меня, я и сам поразился, насколько легко мне далось это слово. А ведь я впервые произнёс его. Никогда прежде в своей прошлой жизни я не называл так никого.

Она улыбнулась, махнув кухонным полотенцем:

— Мама, мама, кто ж ещё? Ты чего встал? А кефиру не купил? Ну ладно… разувайся, мой руки — и за стол. Еда стынет.

Я сглотнул комок и кивнул. В этот момент я уже не сомневался, что очутился в новой реальности. В прошлом. Слишком правдоподобно тут пахло борщом, слишком тёплыми были её руки, когда она с улыбкой подошла и поправила мой воротник. Затылком я не поворачивался, нужно ещё будет незаметно смыть присохшую кровь.

Я снова посмотрел на свои руки с родинками и детским шрамом, которого не было в моей прошлой жизни.

«Значит… это теперь моя жизнь», — проговорил я про себя, направляясь к умывальнику.

Я открыл скрипучий кран в ванной, которая никогда не видела кафеля. Вместо этого стены выкрашены в непритязательный зеленый цвет до самого потолка. Помыл руки под струёй прохладной воды, наскоро сполоснул затылок — крови на нем оказалось, на мое удивление, совсем немного. Вытерся о старую, но чистую тряпку, что висела на крючке вместо полотенца. Прошел на маленькую кухоньку и сел за стол. Чуть слюной не захлебнулся. Только сейчас я понял, как голоден. Видимо, перемещение сознания — штука энергозатратная. Ха!

Я уже не присматривался к столу, клеенке, кое-где изрезанной и потёртой. Невозможно было оторвать взгляда от дымящегося борща в тарелке с плавающим пластом сметаны. Она таяла в янтарных прожилках бульона. Суп пах настолько одуряюще, что в животе громко заурчало. Рядом стояла чашка с отварной картошкой, щедро посыпанной свежим укропом, и кусочками солёной селёдки. Чуть дальше — блюдце с ломтиками сала и кляксой горчицы на краешке.

— А хлеб где? — вспомнила мать, снимая чайник с плиты.

Я кивнул:

— В прихожей оставил, в авоське. Щас принесу.

— Да сиди, сиди, я сама.

Она вышла и вернулась с булкой.

— Кефира не было?

— Разбил…

— Уронил?

— Кошку с дерева снимал, ну и… — пробубнил я, уплетая за обе щеки.

Всё равно ведь ей расскажут. Мама вздохнула, но в уголках её глаз заплясали смешинки:

— Мой герой… — она улыбнулась и принялась резать хлеб.

Вскоре на столе появилась плетёная корзинка с аккуратно нарезанными ломтями. Остальной хлеб перекочевал в самодельную деревянную хлебницу на холодильнике.

Первая же ложка борща вызвала у меня вздох восхищения.

— Это самый вкусный борщ в моей жизни, — признался я честно.

«В обеих жизнях», — мысленно добавил я.

Мама рассмеялась, но было видно, что ей приятно это слышать:

— Борщ как борщ. Видать, сильно проголодался, раз так заговорил.

Я ничего не ответил, лишь пожал плечами. От наваристого супа на говяжьей косточке и правда было невозможно оторваться. Только сейчас я в полной мере понял, почему мои коллеги, когда ели что-то вкусное, приговаривали: «Как у мамы.» И я с ними согласен. Теперь согласен. Жена у меня готовила очень вкусно, но этот борщ… Совсем другое.

Закончив есть, я взял в руки фаянсовую чашку с синим узором по краю и сделал глоток крепкого чая. Только теперь я стал разглядывать кухню. На полке, между банкой с сахаром и жестяной коробкой «Красного Октября», стояла знакомая жёлто-красная пачка чая «со слоном». Того самого, индийского.

— Ну что, — мать села напротив, подперев подбородок ладонью, — готов к поступлению?

— Угу, а куда?

— Как куда? — всплеснула она руками. — В техникум. Железнодорожный. Имени Дзержинского. Забыл?

— Да помню, конечно, — отмахнулся я. — Шучу.

— Машинисты всегда нужны, — в её голосе звучала наставительная нотка. — Мы же уже обговаривали. Дядя Женя сказал, что поможет. Закончишь, и зарплата хорошая, стаж… Даже уже на практике будешь получать рублей восемьдесят. А там выучишься — и…

Машинист? Я закашлялся, обжигаясь чаем, и в этот момент заметил дверной косяк с зарубками. В памяти всплыли картинки: мама, прижимающая линейку к моей макушке, мелкие царапины на краске, я, прыгающий и кричащий, что хочу быть космонавтом, и её слова: «Вот до этой отметины дорастёшь, тогда и в космонавты возьмут». И при этом она показывала мне на неокрашенный сучок, дефект на доске — который, казалось, специально оставили так недосягаемо высоко.

Неожиданно для себя я встал и подошёл к косяку. Прислонился спиной — макушка как раз совпала с той самой отметиной, где случайно давным-давно откололся кусочек краски.

— Помнишь, что ты говорила? — я посмотрел на мать. — Когда дорасту — стану космонавтом. Я не пойду в железнодорожный, мама. Я подам документы в аэроклуб имени Чкалова. Потом — в летную академию. А затем…. полечу на Луну.

Я сказал это почти без пауз, вполне успев всё обдумать.

— На Луну? — охнула мать и села на табуретку, прижав руки к груди.

Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, думала, что шучу. Но весь мой вид, судя по всему, говорил ей об обратном. Тогда она покачала головой:

— Серёжа, ну что за детские мечты? Космонавты — это единицы, избранные. Туда всех-то не берут. А нам с тобой жить надо, и так тяжело без отца. Машинист — это почётно, надежно. Зарплата хорошая, паёк, бесплатный проезд. Общежитие дадут. Женишься — в очередь на квартиру встанешь. А космонавты — это…

Я слушал мать, она что-то еще говорила, убеждала. Я размышлял, откинулся на табурете, упираясь затылком в прохладную стену. Глаза сами поднялись к потолку, но видел я не трещинки на побелке, не паутинку на плафоне, а… небо… бескрайнее, звёздное…

— С детства не переставал мечтать о небе, — тихо сказал я. — Даже когда делал вид, что «перерос». Я смотрю на потолок и вижу его, оно манит меня. Всегда манит, мам.

Мать вздохнула, переплетая пальцы на столе:

— Синица в руках лучше журавля в небе, сынок… Ты же понимаешь. С твоими оценками… и особенно по физкультуре. С твоим здоровьем…

Я медленно повернул голову. Поймал её взгляд.

В моих глазах — спокойное пламя, упрямое, как заря над степью. Без крика, без вызова. Просто — уверенность. Та, что не спорит. Та, с какой идут до конца.

Мама вдруг замерла, перестала доказывать. Словно что-то в моем взгляде отозвалось в ней. Глубоко. Как будто впервые увидела не мальчика — мужчину.

— Я справлюсь, — сказал я. — Поступлю. И первым высажусь на Луну. Ты ещё увидишь.

На кухне повисла тишина. Только ходики на стене отмеряли время, не зная, что оно — уже другое.

Мама смотрела на меня долго. Потом уголки её губ дрогнули, и она неожиданно — почти смущённо — улыбнулась.

— Ладно… Попробуй. Но если не получится — в техникум ещё успеем, договорились?

Она встала и, проходя мимо, тихо потрепала меня по волосам — так, как делала когда-то.

Я вдруг вспомнил это движение — будто оно жило во мне всегда. И понял, что не могу ее подвести.

Она молча принялась убирать со стола, но я заметил, как дрогнули её пальцы.

То ли от волнения, то ли от гордости. То ли от того, что мальчик за кухонным столом, только вчера приносивший ей дневник — вдруг вырос.

Глава 3

После разговора с матерью я отправился в свою комнату. Открыл дверь и только хмыкнул. Комната была небольшой, но всё-таки уютной. Металлическая кровать-сетка с блестящими шарами-набалдашниками на спинках, поверх серое шерстяное одеяло в клетку. От него пахло хозяйственным мылом и солнцем. В углу стоял письменный стол из тёмного дерева с откидной крышкой, где аккуратно стояли чернильница-непроливайка и деревянная подставка для ручек.

Над кроватью — вырезки из газет: чёрно-белая улыбка Гагарина, схема ракеты «Восток». Бумага, приколотая несколько лет назад, пожелтела по краям, но смотрелись эти предшественники постеров, как иконы — можно даже сказать, намоленные.

На комоде — рижский радиоприёмник «Спидола», неказистый, желтый, но гордый. Один из самых распространенных транзисторов эпохи. Рядом — самодельная чуть в пыли модель самолёта, склеенная из деревянных реек. Крыло только слегка погнуто, но держится. Видно, делал с душой.

Я подошёл ближе. Провёл рукой по поверхности стола. Снова взглянул на стену с газетными вырезками и вдруг понял: не случайно я попал в этого парня.

Вовсе не забывал Серёжа свои мечты. Только не смог сделать их целями

В нём жило настоящее, ясное желание летать. Зародилось давно и жило долго, до самого последнего времени. Но всё-таки угасло — может, кто-то подсмеялся, может, родственники убедили жить земным, реальным, метить не в звёзды, а в зарплату поудачнее, ну или просто струсил…

Он перестал следить взглядом за журавлём в небе, хотя знал — он всё ещё там, только подними глаза. Но вот теперь — я здесь, и всё будет иначе. Я не позволю мечте снова угаснуть. Пусть горит, пусть зажигает каждое моё дело.

А для начала нужно разобраться с документами. Где прежний Сергей их хранил? Я снова обвёл взглядом комнату и остановился на комоде. Начну поиски с него, вряд ли под подушкой. Подойдя к комоду, открыл верхний ящик и увидел картонную папку, перевязанную тесёмкой.

Подхватил папку, включил радиоприёмник и сел за стол. Развязал тесёмку. Есть! Оно!..

Первым делом увидел своё свидетельство о рождении: «Громов Сергей Васильевич, родился 12 марта 1946 года».

«Значит, мне действительно восемнадцать лет. Самый подходящий возраст для аэроклуба», — подумал я, перебирая бумаги.

Вот и школьный аттестат с оценками. Я пробежался по ним глазами. Не густо, но сойдёт, хотя особенно меня расстроила тройка по физкультуре. Я задержал взгляд на фамилии: «Громов Сергей Васильевич». Звучало гордо, почти как имя героя из любимых фантастических романов, которые стояли у меня на книжной полке рядом с учебниками в моей прошлой жизни.

«Значит, теперь — Сергей Громов», — подумал я, разглядывая свои школьные фотографии. Юноша с худощавым лицом и упрямым подбородком серьёзно смотрел на меня с черно-белого снимка.

Из кухни доносился звон посуды — мать мыла тарелки. Через открытое окно слышались крики ребятни, игравшей во дворе в казаки-разбойники. Я аккуратно сложил документы обратно в папку, только медицинскую справку и фотографии оставил на столе. Нужно будет узнать, подойдёт ли эта справка для аэроклуба…

Но самое главное — нужно срочно начинать тренировки. Всего две недели до подачи документов! Опоздаю, и всё — ждать придётся до следующего года. Или весеннего донабора. Здесь с этим строго, никто никого не ждёт. Или в армию на срочку загребут. А когда призыв в армию? В ноябре–декабре? Здесь раз в год призывают.

Из динамика «Спидолы» донеслись знакомые аккорды: «И на Марсе будут яблони цвести!»

Я усмехнулся, глядя на свою фотографию:

— Ну что, Сергей Громов, или ты станешь космонавтом… или тебя ждёт тепловозное депо. Ту-ту-у! Чух-чух…

Судьба — или что бы там это ни было — дала мне второй шанс. А может, и не только мне… Может, всей стране. Звучит громко? Ну, так и амбиции у меня не скромные.

Я подошёл к окну. За стеклом лениво покачивались берёзки, щебетали птицы, тёплое солнце ложилось на подоконник, будто подбадривало. Прекрасный день, чтобы начать всё заново. С чистого листа, с неба.

Я кинул быстрый взгляд на часы — час дня. Встал и принялся наворачивать круги по комнате. Старая привычка из моей прежней жизни, так думается легче, потому что кровь разгоняется. Ха.

Итак, нужно узнать перечень нужных для поступления документов. Времени на ошибки нет. В двадцать первом веке я бы за пять минут всё нашёл в интернете. А сейчас…

Взгляд наткнулся на вырезки из газет, которые висели над кроватью, и я резко остановился.

«Стоп… газеты!»

Я вспомнил, объявление, которое прочёл в газете дяди Бори. Там был адрес аэроклуба. Точно помню, что аэроклуб находится в Тушино, а вот сам адрес я, конечно не запомнил. Ну ничего, куплю газету.

Натянул костюм, пиджак и брюки почти новые, видимо, с выпускного. Проверил карманы — комсомольский билет на месте. В кармане брюк нашёл тридцать семь копеек. С сомнением посмотрел на них: хватит или нет? Попытался вспомнить примерные цены в СССР. Должно хватить. На проезд и газету — точно.

Схватил со стола потрёпаный блокнот, карандаш и выбежал в прихожую обуваться.

— Ты куда, Серёжа? — выглянула из кухни мама.

— В Тушино. Нужно узнать точный список документов, чтобы поступать в аэроклуб.

Мама вздохнула, но ничего не сказала. Просто кивнула и вернулась на кухню. Я схватил ключи от квартиры, которые оставил в прихожей возле телефона, и вышел, захлопнув дверь. Сбежав по лестнице, очутился во дворе.

И всё-таки воздух здесь пахнет иначе, нет тебе выхлопов, гари, пыльной химии, как в Москве XXI века. Здесь пахнет травой, солнцем и каким-то тихим, почти забытым летом — таким, каким оно бывало только в детстве.

Пока шёл по улице, с интересом разглядывал прохожих. Женщины — почти без косметики. Мужчины — в кепках, будто из кинохроники.

А машины… некоторые из них и вовсе казались игрушечными — пузатые, гудящие, как чайник перед вскипанием.

«Они даже сигналят по-другому,» — поймал я себя на мысли. М-да-а… я действительно в самом настоящем прошлом. Не на экскурсии.

На углу я заметил киоск «Союзпечать» и свернул к нему. За стеклом — аккуратные ряды газет и журналов, разложенные с какой-то особенной любовью: заголовки ровно, картинки сдержанные, не кричащие.

Перед киоском стояла небольшая очередь. Я пристроился за пожилой женщиной с авоськой, полной картошки и лука. И вдруг поймал себя на странной мысли: что-то не так… Люди были… другие. Спокойные. Открытые лица, неторопливые движения, никто не торопится, не дёргается, никто не утыкается в экран, потому что никаких экранов и нет. Ни одного смартфона, ни наушников, ни отрешённых лиц.

— «Вечернюю Москву», пожалуйста, — сказал я продавщице в синем халате, когда подошла моя очередь.

— Держите, молодой человек, — женщина протянула газету. — Две копейки с вас.

Я передал ей требуемое, и свежий номер перекочевал в мои руки. Принялся листать — и вот оно! То самое объявление в уголке: «Набор в аэроклуб им. Чкалова. Тушино, ул. Свободы, 44. Приём документов до 15 сентября».

Оглянулся, проверяя нет ли за мной очереди, и, не увидев никого, снова нагнулся к окошку.

— Подскажите, пожалуйста, а как быстрее до Тушина добраться? — спросил я у продавщицы.

— От «Белорусской» на двенадцатом троллейбусе, — ответила она с небольшой заминкой и продолжила разбирать стопку газет. — Или от «Сокола» шестым трамваем.

Я поблагодарил её, развернулся и пошёл к метро. По дороге поймал себя на том, что невольно улыбаюсь.

Ха! Наверное, прохожие подумают, что дурачок? В моем бы времени так и подумали. Кто же идёт по улице и просто так улыбается? А мне нравилось то, что я видел вокруг.

У станции метро «Краснопресненская» я задержался на мгновение, вглядываясь в такой незнакомый, но до боли знакомый город. Никаких стеклянных гробов-небоскрёбов — вместо них строгие, величественные сталинские высотки. Никаких кричащих билбордов — на фасадах административных зданий вывешены аккуратные агитационные плакаты: «Да здравствует мирный труд!», «Коммунизм — это молодость мира!»

Даже звуки были другими. Вместо автомобильного рева — размеренный перезвон трамваев. Вместо гудящих сирен — изредка свисток регулировщика на перекрёстке.

Спустился на «Краснопресненскую». Станция показалась мне удивительно пустой после современного метро — ни толп ожидающих, ни толп бегущих. Мрамор еще сверкает и не затерт. Приготовил медный пятак для прохода и встал в очередь к турникетам. Оказалось, что жетонов еще нет, нужно просто бросать в щелку монету. Рядом стояли разменные автоматы.

Пересадка на «Белорусской» прошла легко — станция ещё не перегружена пассажирами, как в будущем. Вышел на поверхность. Сравнительно быстро нашёл остановку. А вот и красно-жёлтый троллейбус с номером двенадцать. Возле дверей я увидел кондуктора — женщину в форменной фуражке. Подошёл к ней и на всякий случай решил уточнить:

— Здравствуйте. До Тушина доедем?

Она смерила меня быстрым профессиональным взглядом и ответила:

— Доедем. Проходите, молодой человек, не задерживайте. Четыре копейки с вас.

Заплатив кондуктору, я устроился у окна. Троллейбус тронулся с места с характерным гудением. За окном стали проплывать знакомые места, но такие, какими я их давно не видел. По мере движения я наблюдал: вместо будущих высоток — пустыри, на месте торговых центров — скверы с лавочками. Такая столица мне нравилась гораздо больше.

Через сорок минут вышел на остановке «Улица Свободы». Отыскал глазами указатель: «Аэроклуб ДОСААФ» — и пошёл в нужном направлении. Дорога пыльная, поэтому вскоре в носу начало свербеть и захотелось чихнуть. К счастью, впереди показалось скромное здание с флагом СССР на крыше. Я ускорил шаг и довольно быстро оказался внутри.

Аэроклуб встретил меня тишиной и прохладой. На стене я практически сразу отыскал доску объявлений, а на ней — тот самый список документов, ради которого я проделал весь этот путь:

1. Заявление

2. Паспорт

3. Аттестат

4. Характеристика

5. Медсправка формы 286

6. Фото 3×4 (3 шт.)

7. Автобиография

— Отлично, — выдохнул я.

Достал блокнот, карандаш и стал аккуратно записывать перечень документов. Пока писал, боковым зрением уловил, как ко мне подходит пожилой мужчина в военной форме и заглядывает через плечо.

— Никак в лётчики собрался, сынок? — спросил он с прищуром.

— Да, — кивнул я. — Хочу.

— Все хотят, но не у всех получается, — проговорил он и похлопал меня по плечу. — Удачи.

Я лишь пожал плечами, но военного запомнил. Наверное, инструктор ДОСААФ.

Закончив со списком, я вышел на улицу. Солнце уже постепенно клонилось к закату..

«Как же здесь… спокойно», — снова подумал я.

Нет бешеного ритма, нет цифровой зависимости. Хорошо, что хоть метро уже есть. И хорошо, что я попал в 1964 год, а не раньше…

Снова сел в троллейбус и доехал до станции. Спустившись в метро на «Белорусской», я купил вечернюю газету у бойкой продавщицы. «Правда» от 30 августа 1964 года. На первой полосе — статья о готовящемся запуске нового космического корабля «Восход». Интересно… Такая информация, обычно, засекречивается. Но, видимо, это некий политический ход, чтобы показать идеологическим врагам свое место. Ну и похоже об этом они итак уже выведали о предстоящем запуске. Мельком пробежав глазами текст, я свернул газету и зашагал к эскалатору.

На платформе непривычно пусто после вечерних толп 2025-го года. Прислонившись к колонне, я снова развернул газету. В углу заметил маленькое объявление: «ВДНХ, павильон „Космос“. Специальная экспозиция к предстоящему запуску. Уникальные экспонаты!»

«Надо сходить, » — подумал я и вошёл в прибывший вагон.

Вышел из метро снова на «Краснопресненской» и залюбовался — вечерний город выглядел особенно. Уличные фонари только начинали зажигаться, бросая тёплые круги света на асфальт. Напротив выхода стоял старый газетный киоск, где уже пожилой продавец в клетчатой рубахе аккуратно раскладывал свежий тираж «Вечерней Москвы». Рядом, устроившись прямо на тротуаре, на ящике, сапожник чинил ботинки, ловко орудуя молотком. Запах кожи и гуталина смешивался с ароматом жареных пирожков из соседней палатки — там женщина в белом фартуке торговала выпечкой.

Шагая от метро к своему двору, я мысленно выстраивал план на завтра. С утра — зарядка, как у космонавтов, но пока без фанатизма: 20 отжиманий, 30 приседаний, упражнения на пресс. Потом пробежка — минимум три километра. Ноги сами несли меня по знакомой дороге, а я продолжал обдумывать план на завтрашний день. После завтрака отправлюсь сразу за документами. Сначала в поликлинику за новой справкой, потом в школу за характеристикой… Надо успеть до вечера, откладывать ни к чему.

Я свернул на свою улицу, где жизнь кипела по-вечернему. Из открытых окон доносились голоса из радиоприемников, телевизоры сейчас далеко не у всех. В одном из дворов школьники играли в «выбивного» пустой консервной банкой, их звонкие крики: «Я в домике!» разносились по всей округе. У пятого подъезда заседала компания пенсионеров. Двое играли в шахматы на лавочке, причём обходясь вместо привычных мне часов — песочными, остальные оживлённо обсуждали последние новости.

Проходя мимо детской площадки, я обратил внимание на необычную деталь. На турнике висела самодельная табличка: «Соревнования на приз Юрия Гагарина. 1 сентября в 10:00». Кто-то из местных энтузиастов явно готовил спортивный праздник.

На скамейке рядом лежала забытая кем-то книжка — «Туманность Андромеды» Ефремова в уже несколько потрёпанном переплёте. Я машинально провёл пальцем по обложке, вспоминая, как в детстве зачитывался этим романом… в том, другом своём детстве.

Именно в этот момент раздались первые взволнованные возгласы:

— Спутник, спутник!

Повернув голову, я увидел, как из окна третьего этажа в нашем доме высунулась какая-то женщина. Память моего нового тела отказалась выдать мне её имя. Она махала руками и что-то кричала, показывая на небо.

— Ребята! Смотрите! Вон там, над водонапорной башней!

У детской площадки собралась небольшая толпа — человек двадцать, и все они смотрели на небо. Я тоже поднял голову и замер.

На фоне темнеющего неба медленно двигалась яркая точка, оставляя за собой слабый след.

— Спутник! — крикнул какой-то мальчишка в красном галстуке.

— Не может быть, слишком низко, — возразил пожилой мужчина в кепке.

— Да это же «Восход»! — воскликнула женщина с авоськой. — В газетах писали, что скоро новый запуск!

Я прищурился, пытаясь разглядеть объект. Вдруг точка резко изменила траекторию, описала дугу и… вспыхнула ярким огнём, рассыпаясь на несколько фрагментов.

После этого во дворе воцарилась странная тишина на несколько секунд. Даже дети замолчали, уставившись в небо. Я заметил, как у старика-шахматиста дрогнула рука, и он нечаянно опрокинул песочные часы. На газету «Правда», где как раз была опубликована статья о предстоящих космических достижениях. Ничто вернее не могло показать, что весь советский народ сейчас живет космосом. Каждый человек.

А затем толпа загомонила. Бабушки перекрестились. Я же стоял, словно парализованный, вспоминая историю советской космонавтики.

Что там было, в небе? В 1964 году действительно должен был состояться запуск «Восхода-1» с тремя космонавтами на борту. Правда, позже… Но что если что-то пошло не так?

Внезапно со стороны улицы раздался рёв мотоцикла. Через двор на полной скорости пронёсся «Урал» с коляской, в которой сидели двое военных. За ним промчалась «Волга» с мигалкой. Они резко свернули в сторону Тушинского аэродрома.

Возле третьего подъезда собралась группа молодёжи. Они горячо спорили об американском шпионаже. Один из них, в очках с толстыми стёклами, уверенно заявлял:

— Это точно не наш аппарат! У нас — все запуски успешные!

Его товарищ, перемазанный в машинном масле, видимо, только из гаража, возражал ему:

— Да ладно тебе, Вась, может, просто метеозонд!

Подходя к своему подъезду, я услышал, как из открытого окна кухни на первом этаже снова доносится знакомый голос диктора. Левитан.

«…сегодня в Советском Союзе произведён успешный запуск…»

И тут передачу резко выключили. Даже войдя в подъезд, я продолжал слышать обрывки разговоров через открытые двери квартир. На третьем этаже кто-то громко стучал кулаком по столу:

— Я тебе говорю, это были испытания новой техники!

— А космонавтов там не было?..

Я же думал о другом:

«Что это было на самом деле?»

Официально в октябре 1964 года все космические запуски прошли успешно. Но я-то знал, сколько аварий в советской космонавтике скрывали от народа…

На душе стало тревожно. Если это действительно был аварийный спускаемый аппарат, значит, история, после моего попадания сюда, уже начала меняться. И моё появление здесь — не просто случайность.

Сжав в кармане блокнот со списком документов для аэроклуба, я перепрыгнул через две ступеньки. Теперь мне было яснее некуда — времени на подготовку почти нет. Космическая программа СССР — это всегда гонка, всегда борьба. И я должен быть готов в неё вступить как можно скорее. И кто знает, может быть, именно мне предстоит исправить то, что сломалось сегодня вечером…

«Главное — действовать по плану, — мысленно сказал я сам себе. — Завтра — первый день моей новой жизни. Сергея Громова. Будущего космонавта, покорителя космоса.»

Глава 4

Резкий металлический звон разорвал тишину комнаты. Я вздрогнул и с трудом открыл глаза. Приподнявшись на локтях, повернул голову на звук. На столе дёргался и звенел механический будильник «Слава» с двумя колокольчиками сверху. Шесть утра.

«Чёрт… Эти советские будильники…» — мысленно выругался я и, всё ещё щурясь, встал с кровати.

Они разбудят даже мёртвого. Я подошёл к столу и с каким-то внутренним злорадством переключил рычажок отбоя. В моем времени я бы просто отключил мелодию на смартфоне, но здесь приходилось иметь дело с настоящим механическим монстром. С одной мелодией. Даже не мелодией — адским звоном, который поменять, конечно, не на что. Но ничего, привыкну.

Потянувшись к «Спидоле», я повернул тумблер. Из динамиков сразу полилась бодрая музыка, а затем, жизнерадостный голос диктора живо проговорил:

«Говорит Москва! Начинаем утреннюю гимнастику. Исходное положение — ноги на ширине плеч, руки на поясе… Р-раз, два!»

Вот, это гораздо лучше. Я встал посреди комнаты, чувствуя, что суставы не гнутся, спят ещё. Тело молодое, но не тренированное.

— Ну что, Сергей Громов, начинаем новую жизнь, — буркнул я себе под нос, глядя на отражение в зеркале. Худощавый паренёк с торчащими рёбрами смотрел на меня с немым укором.

«Раз, два, три-четыре!» — продолжал командовать радиодиктор.

«Первое упражнение — наклоны головы! Наклон вперёд — выдох, назад — вдох!» — вещал транзистор.

Я начал выполнять упражнение и даже сделал махи как надо, но уже на третьем упражнении почувствовал непривычную скованность в шее.

«Да уж, не то что на МКС, где каждый день была обязательная физподготовка по полной», — подумал я.

«Второе упражнение — круговые движения руками! Раз, два, три, четыре!»

Раз, два…. и всё. Да-а-а, моя физическая форма не подходит для моих далеко идущих планов. Наклоны давались с некоторым трудом, при поворотах туловища вообще в боку закололо.

«А теперь отжимания!»

Я опустился на старый коврик с оленями. Первые пять отжиманий прошли нормально, на шестом руки дрогнули, а к десятому затряслись. Потом я потерял счет, потому что с трудом отжимался, чувствуя, как деревенеют мышцы.

«Ну и дела…» Но с другой стороны, это хорошо — значит, хотя бы есть чему деревенеть.

Заглянув под кровать, я обнаружил там пару литых чугунных гантелей килограмм по пять каждая, причём показательно покрытых толстым слоем пыли. Видимо, предыдущий хозяин ими не пользовался.

Рядом валялся ржавый экспандер «Садко» — две рукоятки, соединённые жёсткими пружинами. Попробовал развести руки, но пружины едва поддались, заскрипев.

«Три-четыре! Энергичнее!» — подбадривал радиодиктор.

Я продолжил зарядку, но уже через минуту выдохся. Руки дрожали, лоб покрылся испариной.

«Отлично, товарищи! Теперь упражнения с гантелями!»

Чугунные гантели оказались неожиданно тяжёлыми, будто на них поставили не тот вес. Когда я попытался сделать десятый жим вверх, мышцы уже просто-напросто горели огнём.

«Как же ты, Серёжа, собирался в космонавты с такой физухой?» — мысленно ругал я своего предшественника.

«И последнее — упражнения с эспандером!»

Ржавые пружины скрипели и сопротивлялись, будто не желая расставаться с многолетним покоем. После нескольких растяжек спина вся взмокла, а пальцы предательски дрожали.

«На этом наша утренняя зарядка окончена! Будьте здоровы!»

Я плюхнулся на кровать, чувствуя, как колотится сердце.

— Ну и форма… — проговорил я, глядя на свои худые руки. — Надо срочно исправляться.

Ничего… Москва не сразу строилась. Хотя мне надо побыстрее. И я знаю, как набрать форму за короткий срок. Проходили… Да, проходили, но в иных условиях! Это возможно лишь на спецпрепаратах, которые в обиходе запрещены, но для особых случаев государство снабжало. Но сейчас их мне не достать, да и не надо. У меня свой препарат — молодой организм с повышенным метаболизмом. Ускоренный обмен веществ и регенерация молодого тела — лучшие союзники в наборе спортивной формы. Из кухни донёсся запах яичницы. Мать, видимо, уже встала.

«Сначала легкий завтрак, потом небольшой отдых, а потом на пробежку», — решил я, с трудом поднимаясь с кровати.

В зеркале меня встретило красное, вспотевшее лицо. Держись, Громов, атаманом будешь. Но атаман — не космонавт.

«До космонавта как до Луны… в прямом смысле», — усмехнулся я себе.

Но я не унывал. Руки-ноги есть, остальное приложится. Я знал, что через месяц регулярных занятий смогу привести своё тело в надлежащую форму. Я это чувствовал на опыте многолетних тренировок — не такой Сережа пропащий, как выглядит. Задатки есть, и бицепсы, хоть и не массивные, но тугие, что те чугуняки под кроватью.

«Главное — начать», — сказал я вслух, вытирая лицо полотенцем. Сегодня — три километра бега. Завтра на круг больше, послезавтра…

Додумать не дали, из кухни донёсся голос матери:

— Серёжа! Завтрак на столе!

Я быстро позавтракал яичницей с хлебом, запивая её крепким чаем из фаянсовой кружки. Мать с удивлением наблюдала, как я торопливо проглатываю еду.

— Что это ты так спешишь? — спросила она, поправляя фартук.

— На пробежку, — ответил я, уже направляясь в комнату. — После еды нужно часок-второй чтобы прошел — значит, поесть надо оперативно.

— На… пробежку? — её голос прозвучал удивлённо. — Да ты в жизни не бегал… во всяком случае, сам, добровольно!

Я пожал плечами и ушел к себе в комнату. Там полистал журналы, что остались от старого хозяина, и освежил в голове политическую обстановку, хотя статьи, конечно, и были наполнены пропагандой. Но мне было приятно их читать, ведь хотелось верить во все то, что пишут. В эти времена газеты и журналы для советского человека были непререкаемым источником информации. Если в газете написали, значит, это правда. А как по-другому?

После того, как завтрак утрясся, я порылся в шкафу и нашёл чёрные шорты и белую майку. Примерил и оглядел себя в зеркало. Хм… ни дать ни взять физкультурник советский. Только флага и мяча не хватает, и можно на плакат. Вышел в коридор, а мать еще больше удивилась. Думала, видимо, что я шучу насчет бега, а тут вдруг я стал натягивать кеды.

— И правда собрался… бегать?

— Ну да… надо когда-то начинать, — проговорил я. — Вернусь через часок.

Выскочив из подъезда, я сразу побежал в сторону школьного стадиона, который заприметил ещё вчера, когда мы с дядей Борей возвращались домой. Утро было свежим, солнце только поднималось над крышами пятиэтажек.

На углу улицы я увидел пивной ларёк — деревянную будку с открытым окошком-прилавком, а перед ней высокие столы-грибки, за которыми галдели мужики, вожделенно держа в руках массивные гранёные пивные кружки-нольпятки с янтарным. Даже утром у пивнушки уже толпился разношерстный люд. Но, в основном, это были работяги в невзрачных спецовках и с мозолистыми пальцами. Посетители, как водится, разговаривали «за жизнь» и меня не заметили.

Я почти уже пробежал мимо, но через пару метров резко замедлился. Впереди, у забора, кучковалась шпана. Трое парней в закатанных рубахах, подпоясанных ремнями с медными пряжками. Двое курили «Беломор», третий что-то агрессивно втирал оппоненту.

Я пригляделся. Ба! Перед ними стоял… дядя Боря собственной персоной.

— Ну чё, Борька, — говорил самый крупный из них, здоровый детина с квадратной челюстью и глазами-бусинками, — ты ж вчера обещал рупь вернуть. Где деньги, земеля?

— Да отстаньте, пацаны, — бормотал дядя Боря, отступая к забору. — Я ж вам сказал, в пятницу аванс, тогда и отдам.

— Ага, верим, верим, — он повернулся к своим. — Да, пацаны?

— У-у… Ага-а… — раздался нестройный хор бандерлогов.

— А пока налей пивка, а? — хмыкнул главарь. — Ну и куревом угости.

Я почти уже остановился, оценивая ситуацию. Тело у меня не боевое, но в прошлой жизни я проходил рукопашную подготовку. Да и мозги работают.

— Эй, пацаны, — окликнул я, подходя ближе. — В чём дело?

Дядя Боря метнул на меня взгляд:

— Серёга, не лезь, сам разберусь, — буркнул он и тут же опустил глаза.

Но шпана уже переключилась на меня.

— О, Сержик, что ль? Голос прорезался? Сколько тебя видели, но ни разу не слышали… Оторвался от мамки? — крупный детина демонстративно поплевал на ладони, будто собирался рубить дрова.

Я молча осмотрел стоящий неподалёку стол. На краю пустая пивная кружка. Та самая, полугранёная, советская, крепкая. Такие не бились даже при сильных ударах и спокойненько доживали до моих времен. Помнится, такой кружкой я на кухне отбивные делал. За неимением кухонного молотка, кружки — самое то!..

— Я просто спросил, — сказал я спокойно.

— А мы просто разговариваем, — передразнил меня здоровяк. — Тоже хочешь пивка? Или рубль дашь? Гони рупь, тут все по билетам. Хе-хе…

Всё произошло очень быстро. Я схватил кружку. Раз — и со всего маху врезал первому в лоб.

БАМ!

Кружка и правда не разбилась, это очень крепкая советская тара. Крепче кирпича, наверное… Лоб тоже не треснул. Я знал, что лоб — самая толстая кость головы человека. Да и не только человека. На это и был мой расчет. Ударь я по затылку, виску или еще куда-то — ЧМТ не избежать.

А тут лоб — широкий, наглый и буквально манящий. Парень отшатнулся, схватился за голову и завыл:

— Ты чё, больной⁈

Второй рванул ко мне, но я резко отпрыгнул назад, держа кружку наготове.

— Ну давай, кто следующий звезды смотреть? — прошипел я. —

— Ты псих! — бормотал здоровяк, отступая.

— Брось кружку…

— Да мы тебя…

— Чего «мы»? — я сделал шаг вперёд. — Только на алкашей да на стариков горазды.

Они переглянулись. Крупный всё ещё держался за лоб.

— Ладно, пошли, — буркнул он. — С дураком связываться… Потом выловим.

Бросив на нас злобный взгляд, шпана быстро смылась. Дядя Боря смотрел на меня, как на пришельца.

— Ты… Ты чё, Серёга? Это чё сделал щас? А?.. Ну-у, маруськин корень… Ну-у, ты даёшь, Гаврош!

— Не люблю, когда трое на одного, — пожал я одним плечом.

— Да-а… я сам разобрался бы… я момент просто ждал, понимаешь? Тактика такая, выжидательная. Это тебе не хухры-мухры, это опыт… блин горелый.

— Конечно, конечно, дядь Борь, — я поставил кружку на стол. — Извини, что вмешался, не дал тактике созреть, но зато теперь разобрались быстрее.

Он покачал головой, но в глазах читалась благодарность. Сосед не выдержал и выдохнул:

— Ну ты и даёшь…

— А ты вместо того, чтобы тут пиво глыкать, лучше бы со мной на стадион сходил. Пробежаться.

— На стадион? — дядя Боря фыркнул. — Да я на работе так набегаюсь! Ни один марафонец не догонит. Ага…

— Это не то. Пошли, разомнешься хоть. Зеленого змия выгонишь из крови.

Дядя Боря покачал головой. Конечно, он никуда не собирался, но в его глазах мелькнуло что-то вроде затаенного интереса.

— Ладно, спортсмен, беги себе… — буркнул он, поправляя помятую рубаху и шелуша воблу на растеленную на круглом одноногом столике газету. — А я здесь покараулю. Вдруг те хмыри вернутся.

— Не вернутся. По крайней мере, сегодня, — заверил я. — Ну как хошь, я ушел, но если что — кричи. Я тут рядом, на школьном стадионе.

Я кивнул и снова пустился бегом, оставляя соседа стоять у пивного ларька. Отбежав на несколько метров, я оглянулся и увидел, что дядя Боря провожает меня задумчивым взглядом. К пивной кружке он пока что не притронулся.

Школьный стадион встретил меня шлаковой беговой дорожкой и железными футбольными воротами без сетки. Трое мальчишек гоняли мяч, на трибунах сидели две девочки, что-то оживлённо обсуждая, и иногда косились на пацанов.

Я начал с легкого бега, но уже через пару кругов понял, что моё новое тело не готово даже к такому темпу. Ноги наливались свинцом, дыхалка сбилась.

«Три километра? Сейчас и одного не выдержу…» — с горечью подумал я, сбавляя скорость.

Но не сдался. Перешёл на шаг, отдышался и снова побежал. Медленно, через силу, но бежал.

После десятого круга (выходит, пару километров) я рухнул на траву, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Но через пару минут встал и продолжил. Бег, а потом снова перешел на шаг, прошел половину круга — и снова бег. И так тихим сапом осилил-таки три километра. Чуть не сдох, но добежал.

Отдышавшись, перешёл к упражнениям. Три жалких подтягивания на ржавом турнике, пять отжиманий на брусьях, после которых руки дрожали как осиновые листья. Пресс давался чуть легче. Два подхода по двадцать раз, но и этого хватило, чтобы живот загорелся огнём.

Ладно. На первый раз нормально… Организм молодой, обмен веществ повышен и восстановлюсь быстро.

Обратную дорогу я преодолевал уже медленнее, но с чувством выполненного долга. У пивного ларька было почти свободно — только один рабочий в серой спецовке допивал свою кружку. Дяди Бори и след простыл. Наверное, отправился на работу, ведь сегодня будний день.

Дома меня ждала тишина. Мать уже ушла на работу, оставив на плите прикрытую тарелкой картошку. Я с наслаждением ополоснулся под ледяной водой в ванной, смывая пот и усталость первой тренировки. Переодевшись в чистую рубашку и брюки, я разложил на письменном столе все документы, которые удалось найти.

Свидетельство о рождении, аттестат и фотографии 3×4 — это всё было. Но предстояло ещё получить медицинскую справку по новой форме, характеристику из школы, разобраться со справкой из военкомата и сочинить автобиографию. Взяв потрёпанный блокнот, я составил план: сегодня — поликлиника и школа, завтра — военкомат.

Я прикинул, что в поликлинике народу всё равно будет много, поэтому постарался не тратить время и выйти сразу.

Поликлиника, оправдывая ожидания, встретила меня длинной очередью сразу, у регистратуры. Я прислонился к прохладной стене, доставая из кармана список врачей, которых нужно было пройти. В коридоре несло лекарствами, йодом и хлоркой.

Начал с терапевта. Врач, пожилая женщина с добрыми глазами за очками в металлической оправе, долго слушала моё дыхание через холодный фонендоскоп.

— Мальчик, у тебя небольшой шумок в сердце, — нахмурилась она, записывая что-то в потрёпанную карточку. Когда я признался, что только начал заниматься бегом, её лицо просветлело: — А, ну тогда понятно, это, наверное, функциональное, — сказала она и посоветовала для перестраховки зайти к кардиологу.

Но я пошел к хирургу.

Хирург — сурового вида мужик с орденской планкой на пиджаке, под халатом, заставил раздеться до пояса. Его мозолистые пальцы профессионально прощупали рёбра, ключицы, проверили суставы.

— С позвоночником порядок, — пробурчал он, — а вот мышечный корсет — слабоват. Если в аэроклуб собрался, тогда тренируйся лучше, — выдал он, но, несмотря на строгий тон, справку подписал.

Переходя из кабинета в кабинет, я отмечал детали, которые казались мне необычными после будущего: деревянные ящики-картотеки с бумажными карточками, чернильные печати, которые врачи смачно прижимали к документам, стеклянные шприцы в металлических лотках.

Конечно, это было ещё не всё. Я продолжил обход врачей. Невропатолог — молодая женщина с усталыми глазами — обнаружила у меня небольшой сколиоз.

— Тебе бы плаванием заняться, — посоветовала она, всё же ставя заветную печать.

Особенно запомнился окулист — весёлый мужик с толстыми линзами в очках. Когда я с трудом разбирал буквы на нижней строке таблицы, он неожиданно надел мне на нос странную металлическую оправу с меняющимися линзами.

— Так… А теперь? — спрашивал он, поворачивая колёсико. Когда буквы вдруг стали чёткими, я не сдержал радостного возгласа. Оказалось, у меня спазм аккомодации от переутомления. Не берег себя Серега. Ну ничего, я за него… то есть, за себя возьмусь.

— Капай эти капли на ночь и делай гимнастику для глаз, — напутствовал врач, выписывая справку.

ЛОР, сухонький старичок, то тыкал в мои уши холодными металлическими инструментами, то шептал фразы с другого конца кабинета.

— Носовая перегородка чуть искривлена, но дышишь нормально. Для лётчиков сойдёт, — заключил он, ставя последнюю печать перед психиатром.

— Ничего не искривлена, — возразил я. — Уж я-то знаю…

— Откуда?

Я отшутился. Я точно знал, что нос у моего предшественника в порядке. Врачам-то что, лишь бы болячку найти.

Психиатрическое освидетельствование оказалось самым необычным. Молодой врач с пронзительным взглядом задавал странные вопросы, например: «А если скажут, что не возьмут? Что сделаешь?», «Часто ли тебе снятся кошмары?». Когда он спросил, зачем мне в небо, я задумался — не мог же я признаться, что в прошлой жизни был космонавтом? Хоть и очень хотелось.

— Мечтаю, как Гагарин, — ответил я с улыбкой и после получаса допроса получил заветное «годен».

Заключительный визит был — к терапевту. Пожилая женщина внимательно изучила все записи и покачала головой:

— Вроде, всё в порядке, но… Ты точно готов? В аэроклубе нагрузки серьёзные.

Убедив её в своей решимости, я, наконец, получил на руки бланк справки формы 286. Перьевая ручка скрипела по плотной бумаге, когда она выводила: «Годен к лётному обучению».

Выйдя из поликлиники, я подставил лицо солнцу. Где-то в небе с характерным гулом пролетал АН-2 — «кукурузник». Я проводил его взглядом, чувствуя, как сердце забилось чаще. В кармане лежала справка. Теперь оставалось получить характеристику и написать автобиографию.

«Скоро и я буду там», — пообещал я себе, зашагав к школе, где предстояло уговорить классного руководителя написать нужную и правильную характеристику. По дороге я невольно улыбался — несмотря на все сложности. Эта «ретро-медицина» оказалась куда человечнее, чем стерильные клиники будущего.

Когда пришел в школу классная руководительница Анна Петровна удивлённо подняла брови, когда я попросил характеристику для поступления в аэроклуб.

— Сергей Громов, средний балл 3.8, по физике — тройка… — она перебирала страницы журнала, — И вдруг в лётное училище? Ты уверен?

— Я готов подтянуть физику. И математику. И всё что угодно, — твёрдо ответил я.

Она посмотрела на меня внимательно, будто впервые видела, затем медленно улыбнулась:

— Ну что ж… Если решил — значит, будет по-твоему.

Перо её скрипело по бумаге, выводя аккуратные строки. Анна Петровна лишь только ещё раз вскинула на меня серьёзный оценивающий взгляд, а потом уж не отрываясь писала: «Дисциплинирован, целеустремлён, обладает сильным характером.»

Я едва сдержал улыбку. Вчерашний Серёжа вряд ли заслужил бы такие слова.

Выскочив из школы с заветной характеристикой в руках, я быстро зашагал по знакомым улицам. Летнее солнце пекло немилосердно, и я пожалел, что не взял кепку. На остановке толпился народ. Когда подошёл старенький жёлтый вагон трамвая № 7, все ринулись внутрь, толкаясь локтями. Я втиснулся в проход, ухватившись за потёртый ремень-держатель. Трамвай со скрипом тронулся, громыхая на стыках рельсов. Через открытые окна врывался горячий ветер, смешанный с запахом раскалённого асфальта.

На третьей остановке я выскочил у сквера с памятником Ленину, где местные бабушки уже расселись на лавочках с вязанием. Пересекая площадь, заметил группу мальчишек, запускающих в небо самодельного змея из газеты и тонких реек.

Раз всё пошло так ладно, почему бы не сделать и это дело сегодня? Военкомат ждёт…

Последний участок пути пришлось идти пешком по пыльной улице с одноэтажными домами. Где-то за заборами лаяли собаки. Я ускорил шаг, поправляя папку с документами под мышкой. Вот и оно — угрюмое кирпичное здание с выцветшей табличкой «Районный военный комиссариат». У входа курили несколько парней призывного возраста. Один из них, щуплый, с патлами нервно затягивался «Беломором», и его пальцы заметно дрожали. Я глубоко вдохнул и толкнул тяжёлую дверь.

На скамейках в коридоре сидели парни примерно моего возраста. Я занял очередь, но не успел даже присесть, когда в дверях появился высокий белобрысый парень в модном, по меркам этого времени, костюме-"дудочке'.

— Эй, паря, подвинься, — бросил он, презрительно оглядев меня.

Я ответил, что очередь сзади. И чтобы шел туда. Он фыркнул, заметил мои документы и ехидно спросил:

— Аэроклуб? Ха! А что не в космос?

— А ты куда? В землекопы? Стройбат?

— Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? Деревенщина…

Нас прервал седой майор, вызвавший меня в кабинет.

Майор долго изучал мои документы.

— Шум в сердце… Сколиоз… Но врачи допустили, — пробурчал он.

На его вопрос, почему я хочу в лётное, просто ответил:

— Мечтаю летать.

Он хмыкнул, с силой шлёпнул печать на мою карточку и вынес вердикт:

— Годен. Следующая комиссия через полгода. Не подведи, — сурово добавил он.

Когда я вышел из кабинета, то вдруг услышал обрывки разговора из полуоткрытой двери напротив:

— Этого хватит?

— Вполне.

Я заглянул и увидел, как белобрысый передает конвертик сотруднику военкомата. Денежки? Интересно, за что? В этот момент дверь распахнулась, и оттуда вышел мажорчик в «дудочке». Увидев меня, он чуть изменился в лице:

— Ты… Ты что? Подслушивал?

Я лишь загадочно улыбнулся:

— Может и так, — и направился к выходу, чувствуя его колющий взгляд в спину.

Глава 5

Итак. Все документы для поступления в аэроклуб собраны. Управился даже раньше, чем планировал.

На следующий день — утренняя зарядка, завтрак, а потом — чтение газет, чтобы пища улеглась. Да и надо погружаться в реалии времени, и не просто адаптироваться, а слиться с эпохой, стать своим. А для этого неплохо бы ориентироваться в политике, знать достижения СССР, запомнить имена первых и вторых лиц государства и хотя бы примерно — количество их орденов. Ха! Кто бы подумал, что я всерьёз буду зубрить портреты из «Правды»!

Спустя часа полтора после завтрака натянул шорты, майку и кеды и направился на школьный стадион. Когда пробегал мимо пивнушки, про себя отметил, что соседа там нет и вчерашней шпаны тоже. Ну ничего, физуху подтяну и пивная кружка-колотушка мне не понадобиться, если возникнут подобные непонятки.

Сегодняшняя тренировка далась тяжелее, чем накануне — сказывалось накопление молочной кислоты в мышцах после вчерашнего бега и отжиманий. Но я к этому был готов и выдержал. Времени на раскачку нет — будем прорываться с боем. Я знал: ещё немного — и организм войдёт в стадию адаптации. Прежние нагрузки покажутся пустяком, чем моложе возраст, тем быстрее тело привыкает. Возраст — пока моё единственное преимущество. Нет, еще есть характер, теперь есть. Но физическая подготовка — это только половина успеха, нужны ещё сон и соответствующее питание.

Со сном — всё в порядке. А вот рацион… Белка — маловато в рационе. Простых углеводов — хоть отбавляй. Так что нужно менять привычки, включить в меню побольше сырых яиц, куриную грудку, гречку, рис.

Крупы в СССР найти не проблема, а вот куриная грудка — не сам по себе товар, а часть целой тушки. Тут всё по классике: бери курицу и сам разделывай. А это хлопотно и не особо экономно. Бройлер в Москве купить можно, но зарплата у матери не резиновая. Сколько кур надо, чтобы прокормить одного амбициозного будущего космонавта? Вот то-то и оно. Не привык сидеть на чужой шее, никогда не сидел…

Значит, задача номер один — разжиться деньгами, своими, кровными. Калымить? Только кто наймёт вчерашнего школьника, да ещё и неофициально? Ладно, разберёмся, а пока — еду в аэроклуб сдавать документы.

* * *

В аэроклубе меня ждал сюрприз. Секретарь приёмной комиссии оказалась женщиной «забальзаковского» возраста, сухонькая, прямая, как приклад, с острым взглядом и носом, напоминающим чем-то Шапокляк. Даже кактус на ее столе выглядел дружелюбнее.

— Здравствуйте, разрешите… — я постучал в крашеную в унылый болотный цвет дверь и вошёл.

Женщина смерила меня хмурым взглядом и тут же скривилась, как будто я пришёл сюда уже в сотый раз, и это как минимум.

— Приём документов на обучение в аэроклуб завершён, — отрезала она и демонстративно уткнулась в бумаги на столе между кактусом и пишущей машинкой.

— Как завершён? — удивился я и протянул газету. — Вот же, чёрным по белому…

— Молодой человек, мало ли что там написано, — голос у неё был скрипучий, как пол в дачном доме. — Я же сказала: приём окончен. Приходите на следующий набор.

— Подождите, — не отступал я. — Есть регламент, сроки подачи, порядок…

— Ну-у сколько можно повторять? Какой вы, однако, непонятливый, — она снова посмотрела на меня так, будто уже сто раз видела — видимо, мы все были для неё на одно лицо. — У нас перебор в этом году. Конкурс высокий. Такого ажиотажа никогда не бывало. Что вы все, сговорились, что ли? Идите, не мешайте работать.

Перебор? Врёт? Да нет, вряд ли. После полёта Гагарина в аэроклубы действительно пошли валом. И он сам, кстати, тоже начинал с такого — только не в Москве. Ведь советский аэроклуб — это стартовая площадка для пилотов. Не для асов, но с налётами часов, парашютами, матчастью и шансом шагнуть дальше — в военное училище. Мне нельзя упустить этот шанс.

Надо искать председателя приёмной комиссии. У Шапокляк я спрашивать не стал — всё равно не скажет, решил действовать сам.

Время — почти обед, если где и искать кого-то живого, так это в столовой. Пошёл по коридору, полагаясь на нюх — запах компота, свежих пирожков и чего-то капустного вывел меня точно. Столовая оказалась светлой, шумной. Курсанты толпились у раздачи, двигались стройной стайкой с подносами, двигая их по «рельсам». Я решил тоже перекусить, заодно и осмотрюсь. На поднос поставил гороховый суп, толчёную картошку с большой золотистой котлетой и теплый компот. Всё удовольствие — около семидесяти копеек. Радует.

Уселся под потолочным вентилятором, ближе к центру зала — чтобы видеть всех. Ждал, когда появится председатель комиссии. Как узнать его? Понятия не имею. Но, думаю, человек такой должен выделяться — формой, выправкой, выражением лица или еще чем-то. А пока что я смотрел по сторонам, вертел головой, обедал. Хм. Уже и за картошку принялся, а результата нет. Никто явно не тянул на «главного». Разве что пожилой майор в форме. Вчера он, помнится, сказал мне: «Не всем дано стать лётчиками», а потом пожелал удачи. Кто он? Инструктор? Похоже на то.

Решил после обеда подойти — спросить его, кто здесь председатель комиссии и как его найти. Но доесть не успел, как в раскрытое окно залетела пчела.Сначала я не обратил внимания. Курсанты отмахивались, кто-то ойкнул, отшатнулся. Пчела кружилась, тяжело жужжала, покачиваясь в воздухе, будто искала места для «дозаправки».

И тут произошло неожиданное. Описав неровный круг, насекомое село аккурат на седую макушку того самого майора.

— Павел Алексеевич! — крикнул кто-то из курсантов. — У вас на голове!

Остальные поддержали, послышались встревоженные голоса:

— Осторожно!

— Пчела!

Майор нахмурился, повёл усами, соображая. А пчела пошевелила лапками, поползла, путаясь в жестких волосах. Майор почувствал шевеление и что есть силы хлопнул себя по темени широкой, мозолистой, как лопата, ладонью. Пчелу, правда, не убил, она проскользнула промеж пальцев, но успела укусить. Он ойкнул, дёрнул руку, как будто обжёгся.

Поначалу всё выглядело почти комично. Он всё дул на пальцы, почесался, соображая. А потом его лицо изменилось. Сначала этот Павел Алексеевич побледнел, губы сжались, плечи чуть дёрнулись, я заметил, что дыхание сбилось. Он уронил на пол вилку, потянулся было за компотом, будто хотел запить боль или что-то еще. Но вместо этого перехватил запястье второй рукой и осел на край стула, качнулся, чуть не потерял равновесие.

В помещении стало тихо, даже приборы перестали звенеть, и я, сидевший в нескольких шагах, понял, что это не просто обычная реакция на укус. Похоже, у него разворачивалась аллергия на пчелиный яд. Стремительная и опасная, такая, которая за несколько минут может перекрыть дыхание.

Пока остальные вокруг растерянно таращились, кто-то охал, кто-то просто завис с подносом в руках, я сорвался со своего места и метнулся к майору. Укус пришёлся в запястье, и жало всё ещё торчало, будто маленький черный крючок. Я выдернул его двумя пальцами, зацепив ногтями, стараясь не сдавливать кожу, чтобы не вогнать яд глубже, и, не теряя времени, быстро перетянул его руку своим ремнём, превратив его в импровизированный жгут, накинул петлю выше места укуса. Нужно было замедлить распространение яда по кровотоку, чтобы не допустить анафилактического шока или других последствий.

— Вызовите врача! — распорядился я, зная, что при клубе обязательно есть медики, ведь все-таки тут и предполетный осмотр, и медконтроль должен быть.

Все стояли, как вкопанные, но после того, как я гаркнул, сразу два человека рванули из столовой — надеюсь, что за медиком.

— Быстро, лёд нужен! — крикнул я уже в сторону кухни. — Есть лёд? Морозилка?

Из-за приоткрытой двери столовой кто-то отозвался, послышался грохот кастрюль, беготня, и уже через минуту повариха, раскрасневшаяся от испуга и вечного кухонного пара, передала мне через другого курсанта резиновую перчатку, набитую сколотым с морозилки льдом. Я тут же приложил её к месту укуса, прямо поверх туго стянутой руки. Нужно было сузить сосуды, чтобы яд не распространялся слишком быстро, и хоть немного облегчить отёк.

Пока все стояли, будто на немом параде, не зная, что делать, я действовал. В прошлой жизни, в другой — взрослой, настоящей, я обязан был уметь оказывать первую медицинскую помощь, должность того требовала. Раз в год проходил курсы, отработка навыков, теория и практика, и хоть в реальности пригождалось это нечасто, но сегодня именно это спасло человеку жизнь.

Майор начал задыхаться, но всё ещё был в сознании. Он пытался говорить, но воздух выходил только сиплым выдохом. Я с помощью других курсантов уложил его на пол, укушеную руку велел пареньку, который мне стал помогать, держать выше уровня тела майора.

Медик прибыл оперативно, сходу, прямо через одежду вколол пострадавшему что-то с помощью стеклянного шприца с огромной иглой. Наверное, антигистаминный препарат, я точно не разбираюсь в таких тонкостях. Но главное, что после укола симптомы чуть ли не мгновенно пошли на спад. И вскоре майор уже сидел на стуле, откашлявшись, даже отказался пройти с врачом, по-командирски отмахнулся от него и стал меня благодарить:

— Спасибо, если бы не ты, парень… Чертова аллергия, из-за этого меня и списали на землю когда-то. Вот, теперь здесь. Вроде летчик, а вроде и сухопутный. Это же ты вчера список документов переписывал? Которые для поступления нужны?

— Я.

— А чего не сдаешь? — кивнул он на мою картонную папку на завязках.

— Говорят, опоздал. Поздно, мол, пришёл, — пожал я плечами.

Павел Алексеевич нахмурился, глянул на свои командирские часы с таким видом, будто от них зависела сегодняшняя дата и судьба всего народа.

— Поздно?.. — протянул он, словно уточняя не у меня, а у времени самого. — Это кто сказал?

— Злотникова, — ответил я, припомнив фамилию «Шапокляк». — Секретарь приемной комиссии заявила, что набор окончен.

— Так. И что делать намерен? — испытующе смотрел на меня майор.

— Ну-у, для начала хотелось бы встретиться с председателем приёмной комиссии. Может, получится поговорить, объяснить. Вдруг возьмут документы… даже если вне общего порядка.

Майор прищурился. Не ехидно, не строго, а просто оценивающе. Без ухмылки, без иронии. Будто хотел действительно понять, что движет мною, удостовериться, серьёзен ли я в своём намерении и желании поступить.

— Вне общего порядка, значит?.. — побарабанил он узловатыми пальцами по столу. — А почему именно для тебя должно быть исключение? Как ты считаешь?

Я чуть кивнул, поднял глаза и уверенно проговорил:

— Потому что мне в небо надо. Очень.

Собеседник ответил не сразу, немного помолчал, будто обмозговывая мой тон и интонацию. Покрутил седой ус, потом кивнул, приняв внутреннее решение, заговорил:

— Ну что ж… Тогда приходи завтра. На собеседование. Я устрою тебе встречу с председателем приёмной комиссии.

— Собеседование? — переспросил я, немного опешив.

— Конечно. У нас, между прочим, отбор строгий. Собеседование проводится ещё на стадии подачи документов, чтобы отсечь тех, кто пришёл по ошибке или просто за компанию. А дальше — уже вступительные испытания по полной программе. Значок ГТО у тебя есть?

— Нет, — с некоторой досадой покачал я головой.

— Аттестат с хорошими отметками?

— Тоже не скажу, что блестящий.

— А спортивный разряд имеется?

— Не-а…

— Грамоты какие, похвальные листы за участие в общественной жизни, может?

— Увы… — развёл я руками. — Ничего подобного.

— Ну, может, авиамодельный кружок посещал? Или что-то подобное? Есть рекомендации?

Майор подкидывал мне один вопрос за другим, но ничего не помогало.

— Пустой, товарищ майор, но желания на двоих хватит, — улыбнулся я.

Майор вскинул брови, усмехнулся не иронично, а с каким-то мужским пониманием.

— Ну да ладно… — вздохнул он. — посмотрим. Придёшь всё равно — завтра с утра, пятнадцатый кабинет. Документы с собой. С грамотами, конечно, было бы лучше — но, думаю, что-нибудь придумаем. Ты ведь ловко среагировал сегодня с этой пчелой. Молодец. Где научился так действовать?

Я помолчал секунду, соображая, что бы сказать, а потом нашёлся:

— В туристическом кружке занимался раньше. Там у одного мальчишки такая реакция была. Видел, как его спасали, и запомнил. Вот и применил сейчас, пригодилось. Я только рад.

Майор приподнялся со скамьи, выпрямился, пожал мне руку крепко, по-военному, с уважением:

— Ну что, до завтра, товарищ кандидат. Как тебя звать-то?

— Сергей, — ответил я, пожимая его ладонь.

— А фамилия?

— Громов.

Он прищурился:

— Хм… Хорошая фамилия, звучная. Подходящая. Прямо как для лётчика.

Я не удержался и с лёгкой улыбкой добавил:

— Я вообще-то космонавтом хочу стать.

Майор усмехнулся в ответ:

— Кто ж не хочет…

* * *

Когда вернулся домой, у подъезда, как водится, сидел дядя Боря. Он обосновался на своей любимой лавочке, что в тени сирени, — днём это было его козырное место, и пока жара стояла, никаких конкурентов у него не было. К вечеру, конечно, появлялись суровые старушки, словно дежурные дозорные: выходили с кульками, свернутыми из газеты, наполненными жареными семечками. Они садились, подслеповато прищурив глаза, и начинали обсуждать всех и вся, бдительно следя за дворовым порядком. Но пока солнце пекло, дядя Боря чувствовал себя полноценным владельцем дворового трона, развалившись в полулежащей позе с неизменной газетой на коленях.

— О, Серёга! — воскликнул он, завидев меня. — Ты чего такой весёлый, как Петрушка на ярмарке? Влюбился, что ли?

Я пожал плечами, усмехнулся и, не вдаваясь в подробности, отшутился:

— Да так… настроение хорошее, птички поют, травка зеленеет.

Говорить про поездку в аэроклуб не стал. Пока не пройду завтрашнее собеседование — рано хвастаться. Неизвестно ещё, что спросят: может, биографию Карла Маркса или хронологию съездов. В таких вещах я точно не силен, и времени подготовиться не было. Вот когда пройду, тогда и выдохну.

— А я, значится, вышел подышать перед сменой, — сообщил дядя Боря с важностью человека при деле, ну чисто директор, а не какой-то алкаш. — Сегодня у меня вечерняя работа. Вот…

— А кем работаешь-то? — поинтересовался я, не просто из вежливости, а потому как сам уже прикидывал варианты, где бы подзаработать. Решил для себя, что деньги в семье не должны капать только от матери, и если уж я всерьёз собрался становиться лётчиком, а потом и космонавтом, то нужно начинать с простого — с ответственности и роли добытчика. Да и на питание и куриные грудки отдельный бюджет надо. Вариантов в голове крутилось много: можно на стройку, конечно, туда берут охотно, особенно молодых и здоровых, стройучастки по всей Москве растут и множатся, как грибы после дождя. Дома, метро, промзоны. Только там, скорее всего, надо через отдел кадров идти, с оформлением, с учётом, да ещё и ходить каждый день. А мне бы график поудобнее и посвободнее — тренировки ведь утром, да и вечерние тоже хочу ввести, а если поступлю — так учёба начнётся. Даже не если, а когда поступлю. Я в этом уверен.

— Дык, я на станции вагоны разгружаю, — дядя Боря откинулся на спинку лавки, скрестил руки на груди и с видом знатока добавил: — А ты чё щуришься, думаешь, работа неказистая, а дядя Боря так, без дела болтается? Как вехотка в тазике?

— Да нет, что ты, — ответил я, прикрыв глаза рукой. — Это солнце в глаза светит.

— А работа, скажу я тебе, тяжёлая, не спорю. Но зато платят прилично, и не с утра до ночи впахиваешь, а всего пару-тройку часов. Взял смену, разгрузил вагон — свободен, иди гуляй, купайся, рябчиков жуй. Хе-хе! Кто хочет работать, тот работает.

Ну вот, самый момент.

— А меня возьмёшь с собой? — спросил я, прищурившись уже не от солнца, а с интересом.

Глава 6

Вечер выдался тёплым, почти безветренным. Солнце клонилось к закату, окрашивая московские крыши в медные тона. Я вышел из подъезда и прищурился, поставив руку козырьком. Дядя Боря, отдуваясь и покряхтывая, поднялся с лавочки и потянулся так, что суставы хрустнули, а уже потом деловито сказал:

— Ну что, паря, пошли, покажу тебе настоящую мужскую работу. Только смотри — не ной, если спина к утру отвалится.

— Не дождешься, — я закатал рукава рубахи, которую впору было выбросить. Собственно, за этим и поднимался в квартиру — переодеться в одежду, которую «не жалко».

Мы двинулись в сторону станции. Дорога шла через промзону — мимо низких кирпичных складов, некрашеных заборов, путей, заросших бурьяном. Где-то вдалеке гудел паровоз, слышался лязг сцепляющихся вагонов.

— Вот, видишь? — дядя Боря ткнул пальцем в сторону длинного низкого здания из красного кирпича. — Там контора. Сначала заявку отметим, потом — на разгрузку.

Вошли внутрь. Несло махоркой, машинным маслом и чем-то затхлым. За столом, заваленным бумагами, сидел бригадир — широкий мужик с лицом, словно вырубленным топором. На старой, будто дедовской, гимнастёрке без погон виднелись размытые, много раз застиранные пятна, на столе дымилась кружка с чаем, черным, как гудрон.

— Ага, Борька, — хрипло протянул он, — опять припёрся?

— Здравствуй, Саныч. Не один, — дядя Боря хлопнул меня по плечу. — Вот, племянник. Крепкий, работящий. Возьмёшь?

Бригадир прищурился, осмотрел меня с ног до головы.

— Документы есть?

— Какие документы? — я растерялся.

— Трудовая, — свёл брови Саныч и отхлебнул из кружки.

— Да он пока без трудовой, — быстро вступился дядя Боря. — Но парень не подведёт. Я за него ручаюсь.

Бригадир почесал щетину, вздохнул.

— Ладно. Раз Боря ручается за тебя, тогда беру. Но если схалтуришь, — он погрозил указательным пальцем и ещё сильнее свёл брови, — обоим всыплю.

— Не подведём, — бодро ответил я, а про себя подумал, что насчет трудовой он слукавил, для порядка попросил.

Вряд ли здесь шабашники хоть как-то оформлены документально. Да и видно по мне, что вчерашний школьник.

— Работа простая, — продолжил инструктаж бригадир, доставая из ящика потрёпанный журнал. — Вагоны с мукой и тушенкой. Тушенка по пять рублей за час разгрузки, мука — по четыре. Работаем сообща, на вагон дается три часа. Не уложились — ваши проблемы, работаете до талого, но уже бесплатно. Если хреново таскаешь и филонишь, мужики сами тебя выгонят, потому ведь получится, что на шее у них будешь сидеть. А оно им надо?

Я кивнул. Если память меня не подводит, по нынешним временам — это неплохие деньги. За вечер можно выручить рублей пятнадцать, если повезёт.

— Ну что, пошли, — дядя Боря толкнул меня в спину. — Покажу, как мешки и ящики таскать.

Вагоны стояли на запасных путях. Длинные, ржавые, с массивными боками. Один уже раскупоривали. Кто-то в сером халате сорвал пломбы, что-то записал журнале.

— Вот, смотри, — дядя подсел под мешок, крякнул и взгромоздил его себе на плечи. Я кивнул, пристроился рядом.

— А что, так просто? Никаких нарядов, учёта?

— Какие наряды? — дядя Боря фыркнул. — Тут всё просто: разгрузил — бригадир отметил. В конце смены получил деньги. Ну, поехали!

Я тоже поволок мешок на горбушке, сложить его надо было на тележку, что стояла метрах в десяти от вагона, а уже ее потом тянули куда-то в сторону складов.

Первые десять минут я ещё думал, что справлюсь легко. Но мешок, который поначалу казался не таким тяжелым, уже на третий заход сдавил дыхалку. Работали мы без спешки, но и без отдыха. Мужики-то привычные — не амбалы, сухонькие, но выносливые как ослики. Стало быть и мне надо выносливость нарабатывать — как раз на пользу пойдёт. Но на раскачку мне времени никто не даст, поэтому будем учиться на ходу. И уже через полчаса спина гудела, как высоковольтная линия. Ладони натёрлись до красноты, а в горле стоял едкий привкус.

— Эй, пацан, не засыпай! — крикнул мне бородатый мужик в грязной футболке. — А то так до утра проторчим!

Я только кивнул, вытирая пот рукавом.

— Ты, я смотрю, крепкий, хоть и тощий, — продолжил он, поглядывая на меня. — А как звать-то?

— Сергей.

— Ну, держись, — он хлопнул меня по плечу, оставив белый отпечаток. — К ночи поймёшь, где у тебя мышцы, о которых ты даже не догадывался.

— Нормально, — скупо ответил я, экономя дыхание.

Рядом, присев на корточки, закурил худой мужик с землистым лицом. От него слегка пахло перегаром и дешёвым табаком.

— Ну что, орлы, слыхали новость? — спросил он, выпуская дым колечками. — Говорят, Хрущёва снимают.

— Да ну? — оживился бородач. — Кто тебе сказал-то?

— Да все говорят. Вчера в столовой мужики обсуждали. Мол, Брежнев уже готовится. О как!

— Хе, — крякнул третий, долговязый, с лицом, с поломанным носом, как у старого боксёра. — Нам-то что? Всё равно оплату за мешки не поднимут. Что там один, что другой.

— Ладно, ладно, — бородач махнул рукой. — Лучше анекдот расскажи, Витька.

Тот, что с перегаром, усмехнулся.

— Лады. Приехал Хрущёв в село, зашел на свиноферму. Поросята дружно встретили его весёлым «хру-хру-хру». А почему? Кормить надо лучше! Дал указание Никита Сергеевич — хорошо кормить, чтобы к следующему моему приезду выговаривали до конца.

Все рассмеялись, даже я фыркнул, хотя больше от усталости, чем от того, что шутка удалась. Для меня такие анекдоты были страшно бородаты.

— Эй, пацан, — Витька протянул мне самокрутку. — Затянись, полегчает.

Я покачал головой.

— Не, спасибо.

— О-о-о! — закатил глаза бородач. — У нас тут спортсмен!

— Да не, просто… — я чуть не сказанул, дескать, Минздрав предппреждает, но вовремя прикусил язык. — Вредно это.

— Ну и ладно, — Витька пожал плечами и затянулся сам. — Больше мне останется.

— А ты чем вообще занимаешься, кроме как мешки таскать? — спросил собеседник, пристально глядя на меня.

Я сделал паузу, потом выдохнул:

— Да так… поступать буду…

— Космонавтом он хочет стать, — выдал все мои секреты дядя Боря.

Тишина. Потом послышался общий присвист.

— Ну ты даёшь! — засмеялся бородач.

— Мечтатель, — крякнул Витька.

А бородач вдруг усмехнулся как-то горько.

— Мечты… — он махну рукой, и в его глазах мелькнуло что-то давно потухшее, будто тлел где-то далеко последний уголёк. — Лучше делом займись. А то все вы… мечтатели. Потом жизнь покажет.

Витька, чтобы разрядить обстановку, вдруг затянул хриплым голосом:

'А я еду, а я еду за туманом,

За мечтами и за запахом тайги…'

Через пару секунд к нему присоединились остальные. Даже дядя Боря, хоть и фальшивил, но подпевал. Проходящий мимо бригадир беззлобно буркнул:

— Концерт устраивать после работы будете, лоботрясы.

Но песня уже разошлась, и через пару минут все наше трудовое звено гудело:

'Кто поверит, что вот так, с бутылкой самогона,

Меня любит девчонка в далёком посёлке…'

«Вот она, жизнь. Грязная, тяжёлая, но… настоящая,» — подумал я с улыбкой и как раз хотел взяться за очередной мешок, как краем глаза заметил знакомые силуэты у дальнего вагона — те самые хулиганы, что на днях доставали дядю Борю. Они стояли, курили и что-то высматривали.

Я прищурился, разглядывая их. Оказалось, эти шпанята тоже здесь подрабатывали. Стояли у соседнего вагона, курили. Самый рослый, тот, что на днях толкал дядю Борю, заметил мой взгляд и ехидно ухмыльнулся:

— А-а, гляньте-ка! Борькин заступник пожаловал! — гаркнул он, вытирая лоб грязной, замасленной рукавицей. — Что, паря, и ты теперь в грузчики? Или так, из любопытства спину гнёшь? Ха!

— А тебе-то какое до этого дело? — ответил я спокойно, не прекращая ворочать мешки.

Он подошёл ближе, переваливаясь. На лице — ухмылочка, в глазах тихая спесь.

— Да просто интересно, — протянул. — Ты ж вроде из умных, из спортсменов. Не ровня нам, а? С высоты своей, небось, смотришь, как тут мы, лапотные, корячимся?

Мужики вокруг стихли. Даже Витька, что пел себе под нос, замолк. Смотрят. Я поставил мешок, распрямился, посмотрел ему прямо в лицо.

— Думаю я, — сказал, — что если мужик встаёт в рано утром, пашет до темна, детей кормит, в дом копейку несёт — значит, всё с ним в порядке. А вот если целыми днями по дворам шатает, на бровях с обеда, да ещё и к людям лезет… — я оглядел его медленно, с макушки до сапог, — тут уже, товарищ, вопрос. И не ко мне. К совести. Если осталась.

Кто-то из мужиков одобрительно хмыкнул. Здоровяк покраснел, кулаки сжались.

— Ты чё, спортсмен…

Но он не успел закончить. В этот момент сверху, с крыши вагона, сорвалась тяжелая железяка. Как он там очутилась. никто не понял, может, элемент конструкции оторвался от старого вагона. Она летела прямо на моего недруга.

Я даже не думал, просто бросил мешок и рванул вперёд, толкнув его в сторону. Он завалился в пыль. Железяка с оглушительным грохотом врезалась в землю в считанных сантиметрах от его ноги, подняв туманное серое облако.

Наступила тишина. Здоровяк сидел на земле, широко раскрыв глаза и потрясенно глядя на то место, где только что стоял. Руки у него дрожали. Он смотрел то на железяку, то на меня, затем снова на нее.

— Ты… — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

Я поднялся, отряхиваясь:

— Жив? Портки сухие?

Он молча кивнул, всё ещё не в силах оторвать взгляд от того места, где только что стоял. От него попахивало спиртным. Наверное, успел принять перед работой для энтузиазма.

Я хлопнул его по плечу:

— Слышь… лапотный ты наш… На такую работу лучше трезвым приходить. Внимательность будет лучше. А то чайник заново ведь не отрастет.

Развернулся и пошёл работать. За спиной слышал, как один из его приятелей прошептал:

— Ух… ё… могло же прибить…

Мужики молча расступились, пропуская меня. Бородач кивнул:

— Молодец, парень. По-мужски.

Дядя Боря, схватил меня за руку:

— Ты чего, ошалел? Он же тебя…

— Он теперь мне ничего не сделает, — тихо ответил я.

Витька вдруг громко кашлянул и снова затянул песню, но на этот раз никто не подхватил. Работа продолжалась.

Вагон мы разгрузили уже затемно. Руки дрожали от усталости, спина ныла так, будто по ней проехал грузовик.

— Ну что, пошли к Санычу, — дядя Боря вытер потное лицо грязным рукавом.

Бригадир (или кто он там по должности) сидел в той же конторе, только теперь перед ним стояла не кружка чая, а бутылка водки и стакан. Он мрачно отсчитал нам деньги, причём мне — без задержки, что было неожиданно лично для меня.

— Ты, пацан, неплох, — буркнул он, протягивая купюры. — Завтра приходи, если спина не отвалится.

Фонари на станции горели тускло, освещая пути и спящие вагоны. Мы молча шли вдоль путей, переходя в район с жилыми домами.

— Ну как, космонавт, — дядя Боря хрипло рассмеялся, — нравится тебе настоящая работа?

Я перебирал в кармане деньги, думая о том, что теперь смогу купить не только курятину. Для первого раза нормально заработал, сам не ожидал.

— Работа как работа, — пожал я плечами. — Тяжело, но честно.

Дядя Боря неожиданно задумался, его обычно вечно насмешливый взгляд стал каким-то потухшим.

— Да… честно, — пробормотал он. — Только вот не всегда этот честный труд в радость…

Он замолчал, но в этой паузе было что-то такое, что заставило меня насторожиться.

— Ты чего это, дядя Боря? — осторожно спросил я. — Что за настроения?

Он махнул рукой, будто отгоняя мысли или назойливую муху.

— Да так… было дело. Когда-то и я не хуже тебя мечтал. Даже в аэроклуб поступал, представляешь?

Я остановился как вкопанный.

— Серьёзно?

— Ага, — он усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Только не сложилось. То ли здоровье подвело, то ли… — он запнулся, — в общем, не судьба.

Я вдруг понял, почему он так странно смотрел на меня, когда я заговорил про аэроклуб. Я могу сделать то, чего он не смог, о чем он всё мечтал.

— А сейчас? — спросил я. — Почему не пробуешь снова? Нет, не в летчики, конечно. А устроиться на нормальную работу, чтобы пуп не рвать за шабашку.

Он резко обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то болезненное.

— Поздно, парень. Жизнь — не кино. Не у всех получается взлететь.

Мы снова зашагали, но теперь молчание между нами стало тягостным.

— Знаешь, дядя Боря, — наконец, сказал я, — мне один умный человек говорил: если не можешь лететь — беги. Не можешь бежать — иди. Не можешь идти — ползи. Но никогда не останавливайся.

Он замедлил шаг, удивлённо посмотрел на меня.

— Ого… — сглотнул он. — Гляди ты… Заделался молчуном, а как раскроешь рот — всё по делу.

Он хмыкнул, но в этот раз уже без привычной ехидцы. Дальше мы снова шли молча, но молчание это было уже каким-то общим. Между нами будто ниточка протянулась, и она крепла.

На пустой кухне пахло жареной картошкой и луком. Мать снова приготовила эту простую, но сытную еду.

Я не хотел её будить, но звякнула сковорода, и она вышла в халате, накинутом на ночнушку.

— Ну и вид… — она покачала головой, ставя передо мной стакан молока. — Прямо как шахтёр после смены.

Я молча протянул ей девять рублей — три хрустящих трёшки. Еще шесть рублей я оставил себе на особое питание.

— Это… на расходы, на продукты, — пробубнил я с набитым ртом, накалывая вилкой картошку. — Потом еще принесу, на днях…

Мать замерла, потом медленно опустилась на стул.

— Ты… вчера ещё болтал про аэроклуб, а сегодня уже в грузчики… подался? — в её голосе дрогнуло что-то, но она быстро взяла себя в руки.

— Подработка, — я сгрёб в рот горячую картошку, чувствуя, как усталость понемногу отступает. — Надо же как-то помогать.

Она вдруг резко встала, хлопнула по столу ладонью:

— Да я тебя одна вырастила! Не для того, чтобы ты вагоны разгружал…

— Мам, — я прервал её, глядя прямо в глаза. — Я всё равно полечу. Но хочу делать это не с пустым желудком и не с пустыми карманами. Спасибо. что вырастила — вот я и вырос.

Тишина. На плите булькнул кипящий чайник. Мать медленно выдохнула.

— Завтра куплю тебе курицу, что ты там говорил? Грудку с нее надо срезать? Ох, начитался журналов всяких… — она повернулась к плите, но я успел заметить, как дрогнули её губы. — Только смотри… не закопайся там совсем. Отец твой тоже, в свое время…

Я пока что не стал спрашивать про отца, чтобы не вызывать подозрений. Может, я должен знать про то, о чём она говорит? Почему-то я его совсем не помнил. И память Сереги мне сейчас ничего не подсказывала.

После ужина я лёг в кровать, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости. Но мысли были не о боли. Они крутились, будто спутник, вокруг завтрашнего собеседования.

* * *

Утро заявило о себе тупой, накрывшей как тяжелое одеяло болью во всех мышцах. Я открыл глаза — и первое, что почувствовал, будто по мне проехал тот самый вагон с мукой. Каждое движение давалось с трудом, но когда я увидел на стуле аккуратно сложенные вещи для похода в аэроклуб, всё остальное отступило на второй план.

Скрипнув пружинами кровати, я поднялся, доковылял до тумбочки и щелчком включил радио. Из динамика полилась бодрая утренняя передача:

«Товарищи! Начинаем утреннюю гимнастику! Приготовьтесь к первому упражнению…»

— Чёрт возьми, — скрипя зубами, я начал делать упражнения, чувствуя, как отзываются протестом мышцы спины и рук. Но через пару минут тело начало постепенно разрабатываться, а в голове прояснилось.

Холодная вода из-под крана обожгла лицо, смывая остатки сна. Из зеркала смотрел на меня парень с тёмными кругами под глазами, но с твёрдым взглядом.

— Сегодня твой день, — пробормотал я своему отражению.

Завтрак был лёгким — два яйца всмятку и стакан чая с куском чёрного хлеба и маслом. Мать уже ушла на работу.

Ну а я направился на стадион. Гудящие мышцы — не повод пропускать тренировку. Стадион дыхнул на меня прохладным утренним воздухом. Бежалось тяжело. Ноги были словно налиты свинцом после вчерашнего. Но я знал: это только первые круги самые трудные. К третьему дыхание выровнялось, а к пятому я уже сносно бежал, чувствуя, как усталость уступает место привычке.

— Так, хватит на сегодня. Тренька должна быть не в ущерб здоровью.

После вчерашнего сегодня больше подходил облегченный ее вариант — кровь разогнать.

Дома я принял по-быстрому душ, тщательно побрился «Невой», пару раз порезав нежную кожу. Надел приготовленные с вечера вещи. В последний раз поправил воротник перед зеркалом и вышел.

* * *

В коридорах аэроклуба сновали курсанты, кто-то нёс какие-то бумаги, кто-то спорил о чём-то. Я прошёл мимо кабинета той самой Шапокляк. Дверь была приоткрыта, но я даже не стал заглядывать внутрь.

Прошёл по коридору, считая кабинеты: «…тринадцать, четырнадцать… вот и пятнадцатый.» Я остановился перед дверью, глубоко вдохнул и постучал.

— Войдите! — раздался из-за двери знакомый голос.

Кабинет оказался небольшим, но просторным. У окна стоял массивный стол, заваленный бумагами, на стене висела карта воздушных трасс и портрет Гагарина. И за этим столом…

Я замер.

Передо мной сидел вчерашний майор, тот самый, которого я спас от пчелы. Только теперь на нём была не потрёпанная форма, а подогнанный китель с новенькими погонами майора.

Он поднял глаза от бумаг, и в уголках его глаз собрались смешинки.

— Здравствуй, Сергей, — он усмехнулся, видя моё замешательство. — Проходи, собеседоваться будем. Как и договаривались.

Я не мог оторвать взгляд от его лица.

— Так вы… вы же…

— Председатель приёмной комиссии? — он закончил за меня. — Да. Павел Алексеевич Крутов. Тот самый, чью жизнь ты вчера спас.

Он откинулся на спинку кресла, изучая мою реакцию.

— Ну что, космонавт, — его глаза блеснули, — давай посмотрим, на что ты действительно способен.

На столе перед ним лежала моя папка с документами. И я понял — сейчас начнётся самое важное собеседование в моей новой жизни.

Глава 7

— Сейчас подойдут остальные члены приёмной комиссии, — спокойно сообщил майор и жестом указал на стул. — Присаживайтесь.

Павел Алексеевич снял трубку с зелёного телефона с диском и набрал номер — крутил медленно, с характерной точностью.

— Это Крутов. Римма Аркадьевна, мы готовы. Зайдите, пожалуйста. И захватите Брошкина. Да-да, внеплановое собеседование. Да, я вас предупреждал.

Последняя фраза прозвучала с легкой досадой. Видимо, на том конце провода Римма Аркадьевна уже успела выразить недовольство, потому что голос майора стал резче.

Пока он разговаривал, я осмотрелся. На стене висел портрет Юрия Гагарина, рядом доживает Никита Сергеевич Хрущёв. Чуть поодаль — плакат с лозунгом: «На лётном деле зиждется престиж державы!» Всё выглядит строго, официально, в духе эпохи.

Через минуту дверь открылась без стука, почти с грохотом, это влетела Злотникова. Та самая Шапокляк, секретарь приемной комиссии. Всё такая же собранная, колючая и вечно недовольная. При виде меня она мгновенно изменилась в лице: поморщилась, шумно выдохнула и обратилась к майору с нарочитым раздражением:

— Павел Алексеевич, у меня отчёты, мне некогда. Набор кандидатов мы уже завершили. Он опоздал, пусть приходит на следующий набор.

— Римма Аркадьевна, — спокойно, но властно сказал майор. — Присаживайтесь. Начнём. Где Брошкин?

— Я тут, — из-за двери показалась всклокоченная голова в очках с толстой оправой.

Молодой, интеллигентный до болезненности, по виду гражданский преподаватель. Видимо, один из тех, кто читает в аэроклубе теоретические дисциплины. В отличие от Злотниковой, он, несмотря на то, что дверь осталась открытой, постучался, а входя, слегка кивнул.

— Заходите, Брошкин, — кивнул майор.

Затем Павел Алексеевич повернулся ко мне. Лицо его стало официальным и сдержанным, ни намёка на недавнее знакомство. Всё строго, по уставу.

— Представьтесь, — коротко сказал он.

— Кандидат на поступление в аэроклуб, Громов Сергей Владимирович на прохождение собеседования прибыл! — выкрикнул я чётко, встал почти по-военному.

Брошкин вздрогнул, Злотникова закатила глаза, ну а майор еле заметно хмыкнул, и, кажется, сдерживал одобрительную улыбку.

— Садитесь, товарищ Громов, — отозвалась Злотникова, уже явно вошедшая в экзаменационный азарт. Видно было, что мой голос её и взбодрил, и раззадорил, дал ей некий вызов. — Скажите, с какой целью поступаете в аэроклуб?

— Хочу стать лётчиком, — уверенно ответил я.

— А почему не подали документы сразу в летное училище? — прищурилась она с лёгкой ехидцей.

Ну не стану же я им говорить прямо, что ни в военное, ни в гражданское лётное училище меня сейчас вряд ли возьмут — с моей физподготовкой туда не пробиться. А вот сюда, в аэроклуб, путь попроще: и требования по здоровью чуть мягче, и конкурс не такой бешеный. План у меня простой — наработать форму, подтянуть физику, а дальше — шаг за шагом. Не в сельскую авиацию, нет. Хотя диплом аэроклуба даёт и такую возможность, но я мечу выше — в военную академию. Тем более, после аэроклубов дают льготы при поступлении.

— Хочу, как Гагарин, — сказал я с улыбкой, вспомнив, что Юрий Алексеевич тоже начинал с аэроклуба в Саратове.

— Значит, мечтаете стать космонавтом? — усмехнулась она.

— Желание имеется.

— Космонавтом, — протянула она, как будто пробуя слово на вкус. — Аэроклуб — это не Звёздный городок, юноша. Летать на «кукурузнике» — не то же самое, что в космос. Раз уж вы так уверены, скажите, на чём совершил полёт Гагарин?

— Юрий Алексеевич Гагарин совершил свой легендарный полёт на космическом корабле «Восток», созданном советскими учёными и инженерами. Это был триумф нашей науки! Ракета, выведшая его на орбиту — мощнейшая в мире. За 108 минут корабль облетел Землю и благополучно вернулся, приземлившись в районе Саратовской области. Тем самым он доказал превосходство советской космической программы.

Злотникова прищурилась:

— И как же называется эта «мощнейшая ракета», если вы такой знаток?

— Она создана гением наших конструкторов, — уклончиво парировал я. — Её надёжность доказана — ведь Гагарин вернулся живым.

«А что она хочет, чтобы я сказал про Р-7?.. — при этом подумал я, — И чуть не сказанул ведь, хорошо, что вовремя остановился. Хотя кто в этом зале не знает, что наши космические ракеты — родственники боевых, с теми же ускорителями? Но вслух такое лучше не произносить…»

Злотникова слегка приоткрыла рот. Майор хмыкнул с одобрением и провёл рукой по усам. Брошкин даже зажевал губу.

Но Шапокляк не успокоилась и пошла теперь уже с козырей. Она прищурилась, на секунду прикусила губу, а затем резко бросила:

— А скажите-ка, товарищ Громов, раз уж вы в технике так подкованы… В чём принципиальная разница между баллистической траекторией и орбитальным полётом?

Я почти улыбнулся. Занятный вопрос — теоретически простой, но для большинства — как минное поле. Её интонация была явной провокацией. Хотела проверить, не запутаюсь ли.

— При баллистической траектории объект поднимается на определённую высоту и по дуге падает обратно на Землю, как снаряд. Он не выходит на орбиту, а лишь пролетает часть пути, пока действует импульс. При орбитальном полёте, как в случае с Гагариным, аппарат достигает скорости, при которой притяжение Земли на него действует иначе, уравновешивается центробежной силой — и он не падает, а продолжает двигаться вокруг планеты, совершая витки.

Сказал спокойно, без спешки. Видел, как майор при этом даже откинулся на спинку стула — по его взгляду я понял: попал точно в цель. Брошкин заулыбался, а Злотникова замолчала. Ее ловушка не сработала. Но и на этом секретарь приемной комиссии не успокоилась, видимо, считала, что только она имеет право задавать мне вопросы.

— Вот вы всё про космос, Гагарина, технику, — с нажимом продолжала она. — А скажите, товарищ Громов, зачем вообще Советскому Союзу было выходить в космос? Что нам, американцев догонять надо?

Пауза. Вопрос был с явным подвохом. Если ответить в лоб — прозвучит немного глупо или наивно. Если уйти в цитаты, то будут думать, что зубришь всё подряд. Я сделал вдох и ответил спокойно, но твёрдо:

— Советский Союз вышел в космос, не чтобы кого-то догонять, а потому что именно мы первыми были к этому готовы — и научно, и морально. Первыми запустили спутник, первым человеком в космосе стал Юрий Алексеевич Гагарин. Наша страна способна ставить цели, которые другим даже не снились. Мы вышли в космос не ради соревнования, а потому что верили: это будущее человечества. А если кто и догонял, то… как раз не мы.

И снова я победил, а майор одобрительно хмыкнул.

— А теперь скажите, сколько комбайнов произвели в СССР за прошлый год? — неожиданно выдала Шапокляк.

Удар под дых. Ха! Классическая попытка сбить с темы. С летной тематики — в достижения народного хозяйства. Ну-ну…

Я улыбнулся:

— Точного числа не скажу, но знаю, что СССР увеличил объёмы сельхозмашиностроения. Мы покрываем потребности внутреннего рынка, экспортируем в социалистические страны — Венгрию, ГДР, Монголию. Если потребуется, я изучу статистику. Но моя цель, уважаемый секретарь приемной комиссии — техника летающая, а не пахотная.

Шапокляк насупилась, а остальные еле сдержали смешки. Тут подключился майор, явно решивший увести разговор в более профильную плоскость, и задал вопрос очень легкий:

— Кто возглавляет Совет Министров СССР?

— Никита Сергеевич Хрущёв. Он же — Первый секретарь ЦК КПСС. С 1953 года, — а потом чуть подумал и добавил: — Пока,

Пусть будет так, с лёгкой усмешкой — этим я намекаю, что слухи в столице ходят, и я, хоть и молодой, но в курсе и не из колхоза приехал.

Брошкин оживился:

— А что вы можете рассказать о Валерии Павловиче Чкалове?

— Валерий Павлович — легенда. Один из лучших лётчиков-испытателей. В 1937 году он с экипажем на АНТ-25 первым в истории совершил беспосадочный перелёт из Москвы через Северный полюс в США. Погиб, к сожалению, при испытании нового истребителя в декабре 1938 года. Для меня он — не только герой, но и пример мужества, решимости и веры в науку.

Сказал с пафосом — но искренне. Майор, не скрывая, улыбнулся. Увидев это, Злотникова прищурилась:

— А не слишком ли большой вы романтик, Громов? Здесь винты, бензин и мазут, а не звёзды над головой.

Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Я знаю. Именно поэтому и пришёл. Потому что люблю не мечтать о небе, а дотягиваться до него руками.

Злотникова ещё пыталась завалить меня вопросами — то про Конституцию, то про отличия учебного ЯК-18 от УТ-2, то про некие производственные планы. Где знал — отвечал, где не знал — выкручивался. Где-то логикой, где-то наглой уверенностью, но всё выдержал. И с каждым моим ответом майор всё чаще кивал, уже не скрывая одобрения.

— Ну что ж, товарищи, — наконец, проговорил он, взяв перо и аккуратно обмакнув его в чернильницу, — полагаю, что испытуемый блестяще прошёл собеседование.

Брошкин тут же закивал. Злотникова сжала губы в тонкую нить, но возражать не стала. Подписались все по очереди. Майор встал и пожал мне руку:

— Поздравляю, товарищ Громов. Вы приняты к подаче документов. Только не расслабляйтесь — это лишь начало. Впереди ещё испытания, и куда более серьёзные.

— Так точно, товарищ майор! — ответил я с такой громкостью, что Злотникова даже вздрогнула.

Собеседование я прошёл. И не просто прошёл — я выстоял.

Когда вышел из кабинета, увидел старого-нового знакомого. Того наглого мажорчика из военкомата. Он тоже меня заметил. Одет по гражданке, трётся возле доски объявлений. Хм… Он тоже сюда? Чую, вдвоем нам здесь тесно будет.

* * *

Я вышел из аэроклуба. Вдохнул прохладу, потянуло дымком из труб где-то за Тушинским аэродромом. В голове ещё гудело, всё-таки надо было и ответы некоторые вспомнить, и нигде себя не выдать, но в груди теплилось приятное чувство: я знал, что сделал ещё один шаг вперёд.

Только тут я вспомнил про газету, которую купил в метро, когда возвращался из аэроклуба в первый день, когда оказался здесь. Там писали, что на ВДНХ открылась новая выставка, посвящённая космическим достижениям. Почему бы не посмотреть её сейчас? Тем более, время свободное сейчас есть. А потом — неизвестно, как с этим делом будет, ведь начнётся учёба.

От аэроклуба в Тушино до ВДНХ было неблизко. Я решил ехать с пересадками: сначала автобусом до станции метро «Сокол», затем по зелёной ветке до «Белорусской», где надо пересесть на кольцевую, доехать до «Ботанического сада» — и уже оттудапо жёлтой ветке добраться до станции «ВДНХ». Такая поездка заняла около часа. В вагоне было душно. Я пристроился у окна, наблюдая, как мелькают станции: «Сокол», «Аэропорт», «Динамо»… На «Ботаническом саду» вышли почти все.

Карта метро 1964 года.

Когда поезд тронулся с последней перед ВДНХ станции, в окне мелькнула золотая статуя «Рабочего и колхозницы». Сердце ёкнуло — я часто бывал здесь с женой и дочкой, в той, прошлой жизни.

Выход из метро вывел меня прямо к главному входу в парк. Передо мной возвышались огромные ворота, увенчанные скульптурами трактористов и комбайнёров. Надпись «ВДНХ СССР» сверкала на солнце.

У входа толпился народ: семьи с детьми, парочки, группы студентов. Кассы работали, очередь двигалась быстро. Я достал из кармана рубль. Билет стоил 30 копеек, для школьников и вовсе был бесплатным. Но я уже не школьник, пришлось платить.

— Молодой человек, проходите! — кассирша, пожилая женщина в очках, махнула рукой, даже не взглянув на меня.

Я переступил порог выставки и на секунду сбился с шага.

Передо мной расстилался огромный парк с фонтанами, павильонами, аллеями. Всё сверкало, всё дышало масштабом. Где-то играл духовой оркестр, пахло мороженым и жареными пирожками. Всё это будто бы требовалось впитать.

Но скоро я пошёл вперед — ведь прежде всего меня интересовало другое.

Я достал из внутреннего кармана ту самую газету, пробежался взглядом по объявлению:

«В павильоне „Космос“ — новые достижения советской науки! Макеты спутников, космических кораблей, лунные станции будущего!»

Вот оно. Я свернул газету и зашагал по главной аллее, следуя указателям.

Над входом в массивное здание павильона красовалась огромная стилизованная ракета, устремлённая в небо. Надпись «Космос» сверкала алюминиевыми буквами. У входа стояла очередь — человек двадцать, в основном, молодёжь и отцы с детьми. В воздухе витала особая атмосфера торжественности и предвкушения чего-то грандиозного. Всем хотелось прикоснуться к гению человеческой мысли, разделить триумф.

Внутри павильон тоже поражал простором. Высокий купол казался необъятным, будто вобравшим в себя космическое пространство. Центральное место занимал полноразмерный макет корабля «Восток» — точная копия того, на котором летал Гагарин. Его серебристый корпус блестел под лампами, а рядом на подставке стоял макет «Востока-2» — уже с дополнительными техническими усовершенствованиями.

«Экскурсия начинается через пять минут!» — раздался звонкий голос. Ко мне подошла девушка-экскурсовод в синем форменном платье с эмблемой ВДНХ на груди. В руках она держала указку.

— Присоединяйтесь к группе, товарищ, — улыбнулась она. — Сейчас будем осматривать экспозицию.

Вот и прекрасно, в самый раз. Я встал рядом с другими посетителями. Экскурсовод начала рассказ:

— Перед вами первый в мире пилотируемый космический корабль «Восток». 12 апреля 1961 года Юрий Алексеевич Гагарин совершил на нём исторический полёт. Обратите внимание на теплозащитное покрытие. Его уникальная конструкция выдерживала температуру до 3000 градусов при входе в атмосферу…

Я протиснулся сквозь толпу, подбираясь поближе к главному экспонату — макету «Востока» в натуральную величину. Корабль висел на стальных тросах, будто в полёте. Свет, пробивавшийся сквозь стеклянный купол, скользил по полированной обшивке, заставляя красные буквы «СССР» буквально пламенеть.

«И на таком вот Гагарин летел в неизвестность… Без компьютеров, без нормальной системы аварийного спасения» — подумал я, рассматривая «Восток». В будущем, в моём времени, даже туристические корабли были безопаснее этого небольшого шара, тонкого по космическим меркам, почти как консервная банка.

Экскурсовод ловко щёлкнула выключателем, вырывая меня из мыслей, и внутри макета загорелась подсветка, демонстрируя устройство кабины.

— А это скафандр Гагарина. Он обеспечивал полную защиту в космосе. Обратите внимание на герметичный шлем с надписью «СССР» — она специально наносилась крупно, чтобы при приземлении все сразу понимали, кто это.

Внутри разрезанной кабины я увидел СК-1, о котором только что рассказала экскурсовод, а также там виднелось тесное кресло пилота, обтянутое похожего цвета оранжевой тканью. Ремни казались слишком хлипкими для того, чтобы удержать человека при перегрузках. Панель управления была утыкана тумблерами и циферблатами. Никаких цифровых экранов, только аналоговые приборы с дрожащими стрелками.

«И ведь это вершина технологий 1961 года, — снова пронеслось у меня в голове. — Через полвека такие штуки будут стоять в музеях с пометкой „первые шаги“. А сейчас это — самое настоящее чудо.»

Я повернул голову и увидел поблизости группу студентов, которым что-то рассказывал мужчина лет сорока в очках и строгом сером костюме. Я прислушался и из рассказа мужчины понял, что он инженер.

Он поправил галстук и обратился к группе студентов:

— Обратите внимание на теплозащитный экран. При входе в атмосферу температура здесь достигала полутора тысяч градусов. Вся эта плита — не монолит, а сотни слоёв асбеста и стеклоткани. Если бы хоть один деформировался… — он постучал пальцем по стеклу витрины, — Гагарин сгорел бы за секунды.

Я не выдержал, подошёл поближе и спросил:

— А как космонавт вообще дышал? Я не вижу баллонов…

Инженер повернулся и оценивающе посмотрел на меня.

— Хороший вопрос. Воздух подавался из шаровых баллонов за креслом. Но не чистый кислород, а специальная смесь, чтобы не вспыхнуло. Кстати, знаете, почему Гагарин перед стартом сказал «Поехали»?

Я покачал головой.

— Потому что это не самолёт. В ракете ты не летишь, а ты едешь. Как на гигантской телеге, которую тащат вверх пять миллионов лошадиных сил.

Я же подумал, что в будущем пилоты «Союзов» всё равно говорили то же гагаринское «Поехали». Традиция. Хотя корабли уже были куда сложнее. Вслух я спросил другое:

— А если бы отказала автоматика? — я ткнул пальцем в схему системы аварийного спасения.

Инженер указал на три красные кнопки под стеклом.

— Корабль имел дублирующие системы для безопасности космонавта. Но… — и тут он замолк, видимо, подумал, что уже болтает лишнее, ведь тема-то полусекретная.

А я по себя продолжил фразу за него: «Но наши конструкторы, и Королев в частности, запретили давать космонавту код разблокировки». Боялись паники. Сидишь в небольшой консервной банке и знаешь, что даже спасти себя не сможешь… Конечно, я помню совсем не те технологии. В двадцать первом веке такого бы не допустили. Даже частные корабли имеют тройное дублирование систем. Но сейчас… сейчас люди летают, зная, что шансов на спасение, скорей всего, нет. И всё равно идут на это. Почему же?

Чтобы человек мог шире смотреть на мир. Чтобы наука шла вперёд — нужно кому-то её двигать. И мне предстоит стать одним из них.

Наш экскурсовод сказала, что мы переходим к следующему стенду, и я вернулся к своей группе. Теперь мы стояли перед макетом первого искусственного спутника Земли в натуральную величину. Надпись «Луна — первая ступень к звёздам» горела неоновыми буквами, словно приглашая в будущее, которое здесь уже наступило.

— 4 октября 1957 года наша страна запустила этот 83-килограммовый шар с четырьмя антеннами. Его радиопередатчики работали на частотах в двадцать и сорок мегагерц…

За ним стояли более современные спутники серии «Космос» — уже с солнечными батареями и сложной аппаратурой. пробежав по ним взглядами, все смотрели теперь на макет автоматической межпланетной станции «Луна-9», которая в этом году, если мне не изменяет память, только ещё готовилась к запуску.

— Эта станция должна совершить мягкую посадку на Луну, — объясняла экскурсовод, — и передать панорамные снимки её поверхности. Уникальная система амортизации защитит аппаратуру при ударе…

Ещё здесь установили диораму, которой так и не суждено было воплотиться в реальности. Я подошёл поближе и стал разглядывать её, представляя, как бы всё это выглядело в реальности. Передо мной раскинулся лунный городок: серебристые купола, соединённые переходами, фигурки космонавтов с флагом СССР.

«Да-а-а. Через пять лет американцы высадятся первыми, а эту базу так и не построят, — с сожалением подумал я. — Хотя… технически СССР мог бы. Если бы не… некоторые нюансы…»

Я пригляделся к скафандрам. Упрощённые, без жёсткого корпуса, будто сшитые из ткани — и ни грамма пыли на них.

Настоящие «Кречеты» для Луны будут весить под центнер, а здесь — будто комбинезоны для уборки урожая.

Рядом мальчик в пионерском галстуке и с горящими от восторга глазами тыкал пальцем в стекло:

— Мам, смотри, наши уже там живут!

Я посмотрел на его мать и увидел, как она одобрительно кивает с улыбкой. Мне вдруг стало немного досадно. Люди верят, и каково будет разочарование…

Неужели ничего нельзя с этим сделать?

На стене я отыскал эскизы ракет. Н-1 — та самая, что взорвётся четыре раза подряд. Здесь она могла похвастаться фантастическим блестящим корпусом и гордой надписью: «Советские учёные готовят новые миссии к Луне».

Если бы люди знали, что первая ступень этой махины рванёт на старте из-за проклятых колебаний… Но пока об этом знаю только я один.

В центре этой экспозиции обнаружилась витрина с камнем. Табличка уверяла, что он «доставлен советской станцией».

«Лукавят музейщики. Первый грунт привезут только в 1970-м, и то автоматом. А это… базальт, не иначе.»

Рядом я заметил магнит и надпись: «Проверь: лунный камень не притягивается». Я взял его, поднёс к стеклу…

— Не старайтесь, — услышал я знакомый голос. Повернулся и увидел того самого инженера в очках. — Настоящий реголит ещё в лабораториях.

— Вы серьёзно? Уже есть станция, которая сядет? — удивился я, потому что точно знал, что это не так.

Он усмехнулся:

— Если бы я ответил, мне пришлось бы отправить вас в камеру с этим магнитом.

Я с горечью подумал, что и он не знает, что «Луна-4» промахнётся. Или знает, догадывается — но не может сказать? Вслух я ничего не сказал, только кивнул и отошёл к «лунным весам», которые стояли в углу. Встал на платформу, и стрелка упала до 12 килограмм.

«Физику не обманешь, — подумал я. — Но детям-то приятно.»

Сбоку девочка лет семи тянула маму за руку:

— Можно я тоже попробую? Я же буду, как Терешкова!

Я отошёл, глядя, как она смеётся, «паря» на экране.

Я задумчиво смотрел на них и думал, что, пожалуй, вот ради этого всё и затевалось. Не ради чертежей, не ради политики, а ради этого света в глазах людей. Пусть даже суровая и строгая правда остаётся где-то там, за углом…

Я снова вернулся к нашей группе и последовал вместе с остальными за нашим экскурсоводом. В дальнем углу павильона стоял настоящий тренажёр — кресло космонавта с ручкой управления и приборами. К нему выстроилась очередь из мальчишек.

— Это макет системы управления перспективными космическими кораблями, — пояснила девушка-экскурсовод, — такие технологии позволят нам осваивать космос ещё эффективнее.

Я подошёл к стенду с фотографиями. Было одно общее фото на котором лица были такие мелкие и так размыты, что никто, даже зная имена, не смог бы узнать здесь Сергея Павловича Королёва, кроме меня. Но и имя героя станет народным достоянием лишь после его смерти — через два с лишним года от сегодняшнего дня. Только тогда рассекретят великого конструктора.

Также я отыскал на фото профиль Валентина Глушко и других создателей космической техники. Подпись гласила: «Коллектив талантливых инженеров под руководством советских учёных».

Особый раздел был посвящён перспективам — макетам лунных баз и марсианских экспедиций.

«К 1970 году, — читал я на стенде, — советская наука планирует осуществить мягкую посадку на Луну и доставку лунного грунта на Землю…»

Вдруг по помещению разлетелся громкий голос:

«Товарищи! Специальное сообщение! В павильоне через час начнётся демонстрация документального фильма „Человек в космосе“ с уникальными кадрами подготовки космонавтов!»

Время ещё было, и решил осмотреть экспозицию подробнее. Особенно меня заинтересовал стенд с образцами космического питания. Те самые знаменитые тюбики с надписями «Борщ», «Пюре мясное», «Кофе с молоком». Рядом лежали упаковки хлеба, специально разработанного для невесомости — маленькие буханки по 30 грамм, которые не крошились.

У выхода я заметил киоск с литературой. Не удержался и купил брошюру «Основы космической медицины» за 45 копеек и открытку с Гагариным — на память.

Выходя из павильона, я ещё раз оглянулся. В свете прожекторов серебрился макет «Востока», а над ним на потолке мерцали электрические звёзды, выстроенные в созвездия. Казалось, вот она — мечта, на расстоянии вытянутой руки. Осталось только до неё дотянуться.

Глава 8

Выйдя с ВДНХ, я решил не торопиться домой. Вечер был тёплый, и хотелось пройтись пешком. Я свернул в сторону Останкинского парка, где под кронами деревьев было прохладнее, чем на раскалённом асфальте аллей. День выдался необычайно жарким для сентября.

Возле остановки автобуса я заметил девушку. Она стояла, прислонившись к фонарному столбу, и внимательно читала свежий номер «Вечерней Москвы». Высокая, стройная, в тёмно-синем платье с длинным рукавом и аккуратно повязанном на шею лёгком шарфике. Волосы тёмные, почти чёрные, собраны в небрежный пучок, но вида он не портил — только прогонял из элегантности лишнюю строгость. Лицо её было сосредоточено, губы, подкрашенные неяркой помадой, слегка шевелились, будто она проговаривала слова про себя.

Не может оторваться от газеты. Интересно, что она там читает такого? Явно не достижения в сельском хозяйстве так поглотили её. Я пристроился рядом, стараясь не привлекать внимания, и начал читать через её плечо:

«СОВЕТСКИЕ КОСМОНАВТЫ ГОТОВЯТСЯ К НОВЫМ РЕКОРДАМ»

Заголовок был крупным, жирным, и я невольно наклонился ближе, чтобы разглядеть текст. Девушка была так увлечена чтением, что не замечала меня.

«По сообщению ТАСС, в Центре подготовки космонавтов продолжается интенсивная работа. В этом году планируется провести несколько важных медицинских и технических опытов на орбите. Как заявил представитель Академии наук СССР, учёные изучают возможность длительного пребывания человека в условиях невесомости…»

Девушка перевернула страницу и сделала шаг, и я машинально шагнул вслед за газетой… и девушкой, продолжая вчитываться.

«…Особое внимание уделяется вопросам взаимодействия экипажа в условиях космического полёта. Советские специалисты уверены, что коллективная работа на орбите откроет новые возможности для науки…»

Я мысленно улыбнулся. «Восход-1» уже на подходе, а там и Леонов с выходом в открытый космос не за горами. Полагаю, пишут именно об этом. Хотя….

В этот момент девушка вдруг резко подняла голову и столкнулась со мной взглядом. Я не мог не заметить ее глаза, насыщенно-зеленые. Редкий цвет.

— Молодой человек, вы слишком близко стоите — сказала она с лёгким укором, но без раздражения.

Я сначала слегка опешил. И правда, должно быть, я выглядел сейчас очень странно — ме же не знакомы, а я уже чуть не прижимаюсь к ней. Но быстро нашёлся с ответом:

— Простите, просто очень интересная статья у вас в газете.

Она посмотрела на меня оценивающе, потом неожиданно улыбнулась, и в глазах мелькнула искра любопытства.

— Купите газету и читайте, — пожала она плечами.

— А давайте вместе дочитаем статью? — предложил я. — Мне газета не нужна, только про космос что пишут.

— Если вам так интересна тема космонавтики… ну, давайте, — она оглянулась, нашла взглядом лавочку и, кивнув на нее, пошла туда. Когда мы сели, она протянула газету так, чтобы было удобно читать нам обоим.

Я снова уткнулся взглядом в строчки.

«…После успешного полёта Валентины Терешковой учёные подтвердили, что женщины могут успешно переносить нагрузки космического полёта. В ближайшие годы планируется продолжить исследования в этом направлении.»

— Интересно, кто будет следующей? — задумчиво произнесла девушка.

— Наверное, снова кто-то из парашютисток, — предположил я. — Или лётчиц.

Она взглянула на меня с любопытством:

— Вы разбираетесь в космосе?

— Немного, — ответил я.

— А я вот только начинаю интересоваться, — произнесла она и отвела взгляд в сторону, будто мечтая. — После Гагарина все заговорили о космосе.

— Это же будущее, — сказал я с улыбкой.

— Будущее? — она на секунду задумалась. — А мне кажется, оно уже наступило.

В этот момент подъехал автобус — старый, шумный автобус, с потёртыми сиденьями и запахом бензина. Девушка сложила газету и сунула её в кожаную сумку с металлической застёжкой.

— Мне на этот, — кивнула она в сторону дверей.

— Пока.

— Удачи вам с космосом.

— И вам, — ответил я и улыбнулся в ответ.

Двери автобуса закрылись, и он тронулся. Я остался стоять на остановке, глядя вслед удаляющимся огням.

«Симпатичная», — отметил я и зашагал дальше.

Своему намерению прогуляться я изменять не стал. Вышел на проспект Мира, над головой гудели провода троллейбусов.

Едва повернул на улицу Сергея Эйзенштейна, мое внимание привлекла яркая афиша, наклеенная на деревянный щит у кинотеатра «Спутник»:

«В КИНОТЕАТРАХ СТРАНЫ — НОВЫЙ ФИЛЬМ 'Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»!

ЕЖЕДНЕВНО В 18:30 И 20:30'

Под надписью красовались знакомые лица Никиты Михалкова и Галины Польских, совсем юных. Я улыбнулся. В будущем этот фильм стал легендой, классикой.

«Обязательно схожу как-нибудь, — подумал я, представляя, как главный герой так же, как и я сейчас, бродит по московским улицам. — Возможно, не один.»

На пересечении с Ярославским шоссе, чуть поодаль, у ларька «Соки-воды», мальчишки с азартом играли в «пристенок», стараясь попасть монеткой как можно ближе к стене. Один из них лихо закатал рукав клетчатой рубахи, демонстрируя мастерство.

Перейдя через Ярославское шоссе по новому пешеходному мосту, я услышал знакомые аккорды. У пивного ларька «Жигулёвское» возле станции Северянин компания парней под гитару пела «А у нас во дворе». Парень в серой кепке лихо выводил:

'А у нас во дворе есть девчонка одна,

В голубом кашемировом платье…'

Я замедлил шаг и снова вспомнил ту девушку с остановки. Только платье у неё было синее. Со стороны депо тем временем выкатился новенький «Москвич-408», пока что новинка, в серию пойдет, насколько я помню, только в следующем году. Автомобиль, сверкая хромом, прокатился мимо. За рулем сидел мужчина в шляпе, а рядом — дама с высокой прической, похожая на Людмилу Гурченко. Вышел на станцию. Платформа Северянин гудела электричками и дышала креозотом. Я купил билет и зашагал по перрону, размышляя о том, как быстрее добраться до Краснопресненской. Придётся ехать с пересадками: сначала на электричке до Ярославского вокзала, потом на метро.

Пока ждал поезд, наблюдал за суетой на платформе. Работяги, интеллигенты, студенты с портфелями, пара военных.

Вспоминал увиденное на сегодняшней выставке, и в голове невольно всплыли мысли: «Через пять лет американцы ступят на Луну, а наши Н1 так и не долетят. Четыре взрыва на старте, тысячи и тысячи рублей на ветер…»

В этот момент подъехала электричка, и я вошел. Пока поезд с грохотом тащился по путям, я устроился у окна и задумался о том, что же такого нужно изменить в реальности, чтобы СССР первым высадился на Луне.

Мысли крутились вокруг главных проблем советской лунной программы. Где точка невозврата? Провальные ракеты Н1 с тридцатью ненадёжными двигателями, конфликты Королёва с Глушко? Отсутствие должных испытаний, недостаточное финансирование… Как тут выбрать. Проблем хватало, и все повлияли на конечный результат. В голове потихоньку складывались варианты. Первое — ракета Н1. Это одна из главных проблем на сегодняшний день. В 2025-м я знал все её слабые места: 30 двигателей на первой ступени — слишком сложная система управления. Вибрации, разрушающие конструкцию. Да и на что можно было бы рассчитывать без полноценных стендовых испытаний!

Нужно как-нибудь убедить Королёва уменьшить количество двигателей или перейти на более мощные, как у американцев. Но как? Я ведь пока никто — курсант аэроклуба… А главный конструктор страны вообще сейчас засекречен — только в КБ и в Кремле знают его фамилию.

Но в голове рождался план. Как его реализовать — это проблема, которую, конечно, будем решать. А вот конфликт Королёва и ведущего инженера Глушко это уже что-то человеческое, во что можно вмешаться. Это очень важно. Помню, что Глушко тогда отказался делать двигатели для Н1, и пришлось обращаться к Кузнецову. А его НК-33, хоть и надёжные, были слабоваты.

Если у меня получится их помирить… Но в 1964-м разрыв у них уже будет окончательный — если я не опоздал, и он уже не случился. Не помню детали. Разве что найти компромисс… Например, предложить Глушко альтернативный проект. Сомнительно, конечно.

Нужно ещё ускорить разработку лунного модуля. Но есть ещё один важный момент. Смерть Королёва в 1966-м. Это катастрофа для всей программы, да что там, для всего советского плана по освоению космоса. После него Н1 окончательно потеряла шансы. Если бы он прожил дольше… Но как предупредить? Сказать врачам про опухоль? Бесполезно, онисочтут меня сумасшедшим.

В общем, чем глубже я анализировал ситуацию, тем яснее понимал, что один человек, да ещё и без какого-либо статуса в иерархии космической отрасли, мало что сможет изменить.

Электричка подкатила к Ярославскому вокзалу, и я пересел на метро. Спускаясь по эскалатору на станцию «Комсомольская», я продолжал размышлять. Во что бы то ни стало нужно попасть в Звёздный городок! Или найти способ передать свои знания кому-то из инженеров ОКБ-1? Но как это сделать, не прослыв сумасшедшим или и того хуже — шпионом? В голове снова замелькали цифры и даты: до полёта «Аполлона-11» остаётся всего пять лет, смерть Королёва — через два года, первый взрыв Н1 — в 1969-м…

Пока поезд метро с грохотом нёсся по тоннелю, я решил для себя, что единственный реальный шанс изменить всё — пробиваться в космонавты ускоренными темпами. Использовать свои знания из будущего, рисковать. Только так появится возможность что-то изменить. Если следовать всем этапам карьеры — ничего не выйдет. Сначала аэроклуб, потом лётное училище, затем отряд космонавтов. И везде, где возможно, надо заканчивать учёбу экстерном. Возможно, к 1968 году я смогу занять положение, которое позволит хоть что-то изменить. Да, я слишком молод сейчас, но…

На «Краснопресненской» я вышел из глубин метро на поверхность уже в сумерках. Уличные фонари зажигались один за другим, освещая путь к дому. Мысли всё ещё крутились вокруг лунной программы, но теперь среди вопросов появилась конкретная цель. Да, задача казалась невероятно сложной, но не невозможной. Главное — не упустить время и использовать каждую возможность. Через пару дней снова в аэроклуб. Начинается череда экзаменов, а с октября — уже обучение.

* * *

Вечером я снова отправился на смену с дядей Борей. На этот раз обошлось без серьёзных происшествий. Мы спокойно отработали, выполнили свою норму, забрали деньги и отправились домой.

Сосед вообще был необычайно задумчив и молчалив, трезв и даже гладко выбрит. Так и дошли мы в молчании до дома.

После ужина я лёг спать и, кажется, уснул прежде, чем моя голова коснулась подушки. Ну а наутро меня ждал сюрприз.

Сначала я, как и все предыдущие дни, встал, сделал зарядку, перекусил, сходил на пробежку. А вот когда пришёл домой, принял душ и хотел уже засесть за изучение газет, и произошло неожиданное. В дверь позвонили.

— Кто бы это мог быть? — озадаченно буркнул я и пошёл открывать дверь.

Щёлкнул щеколдой, открыл — на пороге стоял милиционер. Фуражка с кокардой, лейтенантские погоны, планшетка на боку по-военному. Невысокий, с лицом, как после плохого сна, и почему-то недовольным.

— Добрый день. Милиция. Фамилия, имя, отчество? — не дожидаясь приглашения, он заглянул за моё плечо в прихожую. Как будто ожидал там засаду.

— Громов Сергей Васильевич, — ответил я и опёрся плечом о косяк, слегка перегораживая вид.

— Лейтенант милиции Ерёмин. Участковый, — он не достал удостоверение. Сейчас удостоверений никто не спрашивал, доверяли людям в форме безоговорочно. Если человек в погонах и говорит, что из милиции, значит, так оно и есть.

— А в чем дело?

— Проверка по месту жительства. Аэроклуб запросил характеристику на кандидата. Справку, в срочном, ети их, порядке. Чуть ли не с молнией. А у меня дел своих выше крыши. Хулиганы доску объявлений повредили, велосипед из соседнего подъезда украли, а теперь ещё и вы… летчики.

— Ну, это ваша работа…

Он прищурился. Вид у него был такой, будто он бы хотел съесть меня без соли, но я держал взгляд.

— Где ж ты раньше был, друг сердешный? Все уже давно документы подали.

— Так получилось, — хмыкнул я.

Как ему объяснить, что раньше я был… не в этом времени? Он вошёл, фуражку не снял. Я закрыл за ним дверь.

— Ну пройдемте, товарищ лейтенант. На кухню, там стол.

В кухне он первым делом хлопнул на стол планшетку, достал листок и расправил его широким движением.

— Проверка Громова Сергея Васильевича, — бубнил лейтенант. — Проживает с матерью. Это я знаю, документы в последний момент, получается, поданы? Поведение в быту — неизвестно. Вопросов, как видишь, больше, чем ответов. Вопрос первый: по каким таким причинам ты, Громов, до сих пор нигде не числишься?

— В каком смысле?

— Я давно на этом участке, всю активную молодежь знаю, комсомольцев. Не спортсмен ты, не общественник, в нарушениях порядка тоже не замечен, и тут на тебе — летать захотел.

— Бывает, — улыбнулся я.

— А раньше чего не шевелился?

— Болел, — кашлянув, слукавил я, но с таким лицом, что даже сам себе поверил. — Да и варианты другие обдумывал. А теперь вот — понял, что совершенно точно хочу летать.

Про себя подумал, что слишком уж пристрастно служивый меня проверяет. Уж не поступил ли сигнал откуда-то о моем таком внезапном преображении из тихони в «активиста»?

Лейтенант молча разглядывал меня. Казалось, взвешивал, с кем имеет дело: с болтуном или с настоящим упрямцем.

— Летать, значит… — буркнул. — А работать кто будет, а?

— А летать — чем не работа? — кольнул я.

Он что-то себе под нос пробурчал, потом уставился в листок.

— Так, мать работает… Где?

— На почте, — ответил я, хотя понимал, что Еремин и так это уже узнал.

— Ясно… Ну я по соседям справки навел, живете вы тихо, неприметно. А сам, значит, котов с деревьев снимаешь?

Я не сразу понял, к чему это, а потом вспомнил.

— Да, было дело. А вы откуда…?

— А у нас, знаешь, в районе всё известно. Особенно когда скорая приезжает на ложный, так сказать, вызов. На каждую-то царапину не напасёшься. Ну что ж… Скажу честно: не люблю, когда мне на шею вешают срочные поручения. У меня этих аэроклубников —десятки в этом году. Все как с цепи сорвались. У всех — мечта, ёшкин кот. Только вот у кого характер есть, а кто просто в журнале прочитал и фотографию глянул, как Гагарин улыбается, да тоже захотел. Шли бы лучше в школу милиции, нам помогать, или на завод, а не вот это все, — Еремин осуждающе ткнул в потолок, будто там было то самое небо, из-за которого все сошли с ума.

— Вы товарищ лейтенант, как человек в погонах, наоборот, должны содействовать, чтобы страна получала стратегические важные кадры летчиков, — ковырнул я. — А не осуждать.

— Ладно, Громов. Я не со зла… Замотался просто. А тут ты со своей срочностью. Запишу, как есть: поведение удовлетворительное. Характеристика, со слов соседей, положительная. В нарушениях порядка в общественных местах и в быту не замечен. А там — посмотрим, — он щёлкнул планшеткой, застегивая.

— Спасибо.

— Поблагодаришь, когда поступишь, — буркнул он, вставая.

Участковый уже направился к двери, но остановился, как будто вспомнив что-то.

— Кстати… Раз уж ты такой сознательный. Не видел тут одного хулигана? Вчера вечером доску объявлений возле дома вашего кто-то повредил. Бабульки приметы сказали — высокий, в рубахе в полоску, башка квадратная, часто здесь у вас ошивается, и в пивной по соседству светился, но не живет в вашем дворе.

Я внутренне чуть напрягся. Узнал сразу, про кого идет речь. Тот самый здоровяк, который тогда к дяде Боре лез с «подколами», а потом едва не угодил под железяку на станции при разгрузке вагонов. Я тогда его вытащил. Не сказать чтоб был он тогда мне был благодарен, скорее — растерян.

— Не видел, — ответил я. — И не знаю, где искать.

— А где искать, я и не спрашивал, — хитро прищурился участковый. Ладно. Если вдруг появится — сообщи в отделение. По-мужски.

— Договорились.

Он поправил фуражку, щёлкнул каблуками и вышел, только на пороге снова остановился.

— Ты, Громов… если уж собрался в небо — лети. Только не забудь, что с земли виднее, кем ты станешь. Усёк?

— Хорошо, — улыбнулся я.

— Бывай…

Лейтенант вышел, а я закрыл за ним дверь и задумался. Кто же так напряг руководство участкового, что ему срочно пришлось выполнять поручение — проверку по месту жительства? Насколько я понимаю, такие бюрократические формальности не день в день делаются. Крутов подсуетился? Может быть.

А гопника я не выдал, сам не понял почему. Возможно, почувствовал, что не такой уж он пропащий? Посмотрим…

Глава 9

В животе заурчало. После утренней пробежки и особенно после визита милиции требовалось подкрепиться.

На кухне я достал из хлебницы половинку «кирпичика» — чёрного хлеба, который был куплен вчера. Отрезал хороший ломоть, сверху положил тонкий ломтик сливочного масла и кусок колбасы. Бутерброд получился справный.

Чайник поставил на газовую плиту и, пока вода закипала, достал с полки жестяную баночку с чаем. Заварка с шорохом посыпалась в фарфоровый чайничек с отбитой ручкой. Когда чайник на плите засвистел, залил кипятком заварку и накрыл сверху грелкой-бабой — махровым колпаком на вате.

С бутербродом и стаканом чая устроился за кухонным столом, пристраивая об эмалированный графин с кипячёной водой первую газету. Передо мной их лежала целая стопка, все, что я нашёл дома: «Правда», «Известия», «Вечерняя Москва».

Первой взял «Правду». На первой полосе прочёл:

«Трудящиеся Подмосковья досрочно выполнили план по сдаче государству картофеля и овощей»

Перелистнул страницу и наткнулся там на сообщение о визите Хрущёва в Египет.

«Интересно, — подумал я, — он вообще подозревает, что его скоро снимут? Хотя… это и к лучшему. С его-то кукурузной одержимостью…»

В «Вечерке» обнаружилась заметка об открытии в столице нового универсама на проспекте Мира. И фотография улыбающихся продавцов за прилавками, ломящимися от товаров, там тоже была.

«Ну, не такая там картина маслом», — усмехнулся я про себя, перелистывая страницу, — «но всё-таки идёт дело».

Дальше шли международные новости:

«В США продолжаются расовые волнения»

«The Beatles дали концерт в Далласе»

Заметка сопровождалась ворчливым комментарием о «буржуазной поп-культуре».

«Зато какие песни!», — подумал я, с трудом сдерживая улыбку.

Самая же важная информация для меня отыскалась в разделе «Наука и техника»:

«В Калуге открыта новая экспозиция в музее К. Э. Циолковского»

— О! А вот это нам надо. Надо будет съездить, — негромко проговорил я сам себе.

Может, удастся узнать что-то о текущем состоянии космической программы. Хотя вряд ли там будет что-то по-настоящему ценное — секретное…

Допивая уже остывший чай, я наткнулся на крошечное объявление:

«Двадцатого сентября в Политехническом музее пройдёт лекция профессора А. А. Штернфельда 'Перспективы космических исследований»

Вот это повезло! Штернфельд — один из признанных теоретиков космонавтики. Надо обязательно сходить. Может, удастся с ним поговорить… Хотя вряд ли он станет обсуждать с первым встречным проекты из-под грифа, но любая беседа с таким человеком будет полезна.

Последний глоток чая оказался горьким — гуща просочилась через ситечко. Я отставил стакан и задумался. Газеты, конечно, пестрят сообщениями об успехах, но за этим фасадом скрывается множество проблем. И где-то за закрытыми дверями разворачивается настоящая гонка за космос, о которой простым смертным знать не положено.

Радиоприемник перестал вещать симфонию и заговорил голосом диктора.

«Говорит Москва! Сегодня в столице открывается выставка достижений машиностроения…»

Я вздохнул и потянулся за следующей газетой. Надо было изучить всё до мелочей. Вдруг я отыщу подсказку, как переиграть развитие событий? И тогда смогу изменить будущее…

Закончив с газетами, я отложил их в сторону и оглядел нашу небольшую кухню.

«Ремонт бы не помешал, » — пронеслось у меня в голове.

Встал и прошёлся по квартире. Двухкомнатная «хрущёвка» — стандартное жильё для советских семей. По нынешним меркам — даже и шикарное, ведь много людей сейчас ютятся не только в коммуналках, а и вообще в бараках без удобств, даже в самой Москве. Последствия войны и ускоренной индустриализации так быстро никуда не денешь.

В прихожей теснились вешалка и этажерка для обуви, в крохотной кухне едва хватало места для стола на двоих. Метраж я, конечно, не поменяю, но кое-что сделать можно.

«Надо бы покрасить стены, » — отметил я, осматривая потрескавшуюся побелку. «И дверь в ванную скрипит — смазать бы петли.» Достал блокнот, который носил с собой всегда в последние дни, повернул его другой стороной и записал туда, что необходимо сделать по дому.

Перешёл в свою комнату. На столе поправил стопку книг и тетрадей. Подумал, что до экзаменов в аэроклубе оставались считанные дни, а первым делом надо ускорить физподготовку.

«Бег на 3 км, подтягивания, упражнения на пресс, » — мысленно перечислял я требования. «С бегом проблем нет, каждое утро тренируюсь. А вот с подтягиваниями надо работать. Необходимый минимум — двенадцать раз».

Теоретический экзамен будет тоже непростым. Там и аэродинамика, и устройство самолётов, и навигация. В 2025 году я знал всё это назубок, но сейчас программы другие, техника совсем не та. Нужно сходить в районную библиотеку, там должны быть пособия для авиационных училищ — откалиброваться.

Потому что для меня главное — не перегнуть палку, знания должны соответствовать уровню советского абитуриента шестидесятых, а не опытного пилота из двадцать первого века. Я и так на собеседовании чуть не выдал лишнего, а это может привлечь ненужное внимание со стороны «бдящих» структур. Собственно, они же тоже не просто так бдят.

Продумывая всё это, я не сидел без дела — вынес во двор ковёр, старый, с выцветшим узором, развесил на специальной перекладине и начал выбивать, поднимая тучи пыли. Солнце припекало, хотя сентябрь уже в самом разгаре.

— Серёга! На смену вечером пойдёшь? — раздался за спиной знакомый голос.

Я обернулся. Передо мной стоял дядя Боря. Только не тот вечно поддатый сосед, которого я знал, не с помятой физиономией, не в засаленной тельняшке, а будто другой человек. Выбрит до синевы, рубашка выглажена, волосы аккуратно зачёсаны назад, и от него ощутимо пахло… нет, не перегаром, а именно одеколоном, может, «Шипром» или «Тройным».

— Конечно, пойду, — кивнул я, продолжая выбивать ковёр. — Ты чего такой… — замялся, подбирая слова, — праздничный? Жениться собрался? Ха!

— А? — дядя Боря почесал в затылке, заметно смутившись. — Да-а это самое… Я пить бросил.

— Ого! Серьёзно, дядь Борь?

— Сам ещё не понял, как, — продолжил он, перейдя почти на шепот. — Просто… Понимаешь, ну стыдно вдруг стало. Ты ж стремишься, движешься, вон, куда рвёшься… хотя и мальчишка ещё. А я всё по течению, как щепка. Вроде бы, взрослый, а глянул на тебя — будто себя молодого увидел. Только вот ты не сворачиваешь, а я… ну, ты понял. И что-то внутри вот так р-раз — щелкнуло. Вот и решил, что хватит. Сегодня третий день как не пью, представляешь? Даже сны другие стали. Хм…

Я присвистнул. Сосед и впрямь изменился. Даже взгляд стал его другим, без усталости и красных прожилок в глазах.

— Молодец, дядя Боря. Это здорово! Так держать! — сказал я, подняв большой палец. Потом на секунду задумался — а был ли в это время уже этот жест? Да и ладно, он всё равно меня понял.

— Постараюсь, — пожал он плечами. — Кстати, насчёт вечера… Говорили, вагон с запчастями привезут. Работа непыльная. Да и платить должны хорошо.

— Тогда тем более пойду, — улыбнулся я.

Дядя Боря кивнул и отправился по своим делам, а я снова взялся за ковёр. Мысли вертелись вокруг предстоящих экзаменов. После уборки обязательно загляну в библиотеку — нужно проверить, какие учебники сейчас актуальны по теории полётов, да и не только.

«И заодно нужно узнать расписание лекций в Политехническом, » — вспомнил я объявление в газете. — «Штернфельд может дать полезные советы, а вдруг там и ещё что интересное есть?»

Ковёр, наконец, перестал пылить. Я свернул его и понёс на плече обратно в квартиру. Впереди был насыщенный день: уборка, библиотека, вечерняя смена. А между делом — упорная подготовка к экзаменам.

После уборки я переоделся в чистую рубашку и вышел из дома, направляясь в районную библиотеку имени Крупской. Это было старое двухэтажное здание с высокими окнами, простое и какое-то доброе. На фасаде — вывеска с золотыми буквами, чуть потускневшими от времени.

Стоило войти в помещение, как в нос ударил характерный запах — смесь книжной пыли, дерева стеллажей и типографской краски. На стене у входа я увидел плакат: «Книга — источник знаний!», с которого всем входящим улыбались пионеры.

Я отыскал взглядом библиотекаря — пожилую женщину в очках с цепочкой, которая сидела за массивным деревянным столом с картотекой — и направился к ней. Женщина подняла на меня внимательный взгляд:

— Здравствуйте. Вам что-то нужно, молодой человек?

— Здравствуйте. Учебники по авиации, пожалуйста. Для подготовки в аэроклуб, — ответил я, стараясь говорить тише, так как в читальном зале за соседними столами сидело несколько человек.

Библиотекарь кивнула и достала из ящика деревянный каталожный ящик:

— Вот вам раздел «Техника. Авиация». Ищите по алфавиту.

Листая пожелтевшие карточки, я нашел несколько подходящих изданий:

«Основы авиации» Г. А. Тюменева (1962 г.)

«Теория полета самолетов» Н. С. Аржанникова (1961 г.)

«Аэродинамика для начинающих» П. М. Степаненко (1963 г.)

«Устройство самолета Як-18» (пособие для аэроклубов, 1960 г.)

Заполнив требования, я передал их библиотекарю. Пока она искала книги, мой взгляд упал на стенд с новинками. Там красовался свежий номер журнала «Крылья Родины» с фотографией нового Ан-24 на обложке — совсем недавно такие начали поступать в Аэрофлот.

— Вот ваши книги, — женщина поставила передо мной стопку и предупредила: — На дом выдаем на две недели. Читальный зал работает до закрытия.

Благодарно кивнув, я прошёл в читальный зал и выбрал место у окна. Столы здесь были массивные, деревянные, с желобками для карандашей. На каждом стояли лампы с зелеными абажурами и чернильницы-непроливайки. В углу виднелся бюст Ленина, а на стене висела большая карта СССР. Несколько читателей — в основном, студенты и пенсионеры — сидели за столами, склонившись над книгами.

Первым делом я открыл «Устройство самолета Як-18». Именно на таких учебных машинах предстояло летать в аэроклубе. Чертежи и схемы полностью соответствовали тому, что я помнил из будущего: двигатель М-11ФР, деревянный винт, простейшие приборы.

«Хорошо, что базовые вещи мало изменились, — подумал я, делая выписки в свою тетрадь. — Тут главное — не путаться, запомнить терминологию шестидесятых, потому что в 2025 году мы говорили иначе о многих вещах.»

Потом я тщательно прочёл раздел о действиях в аварийных ситуациях. Насколько я помню, это всегда было важно на экзаменах.

В «Основах авиации» нашел любопытную главу о перспективах развития реактивной техники. Конечно, ничего секретного — только общие рассуждения о преимуществах турбореактивных двигателей. Ни слова о готовящемся к испытаниям МиГ-25 или Ту-144. Так и запомним.

Когда я углубился в изучение «Аэродинамики», ко мне подошел пожилой мужчина в очках:

— Молодой человек, вы, случайно, не в аэроклуб собираетесь? — спросил он, указывая на мои книги.

— Да, — ответил я и насторожился.

Чем я ему так интересен?

— Я там раньше преподавал, — мужчина улыбнулся. — Разрешите? — он указал на свободный стул за моим столом.

— Присаживайтесь.

— Сейчас я, знаете, на пенсии. Иногда захожу сюда, по старой памяти. Дух книг помогает думать, так сказать. А тут гляжу, вы с аэродинамикой воюете, хе-хе… Захотелось подсказать. Я в своё время ребят учил, а теперь всё больше, по привычке, разговариваю с газетой. Но ведь если человек тянется — грех не помочь.

Собеседника звали Николаем Петровичем и был он бывшим летчиком-инструктором. Мы проговорили больше часа, и за это время он успел объяснить мне тонкости расчета взлетной дистанции и несколько практических приемов пилотирования, о которых не писали в учебниках. Когда время подошло к закрытию библиотеки, мы договорились с ним встретиться здесь же завтра, после полудня.

Пока мы с Николаем Петровичем беседовали, за соседним столом я заметил двух девушек-студенток, которые тоже шепотом что-то обсуждали, наверное, свои конспекты, и время от времени бросали на нас любопытные взгляды.

Покидая читальный зал с книгами под мышкой, я отыскал взглядом большой дощатый стенд у выхода, увешанный разноцветными афишами. Среди объявлений о спектаклях и выставках нашлась скромная синяя листовка: «Политехнический музей приглашает на цикл лекций „Космическая эра“. Двадцатое сентября в 18:30 — лекция профессора А. А. Штернфельда „Перспективы космических исследований“. Вход свободный.»

Я аккуратно отогнул уголок афиши, под которым обнаружил более подробное описание: «В лекции будут рассмотрены вопросы орбитальной механики и перспективы межпланетных перелётов. Особое внимание уделено работам К. Э. Циолковского.» Запомнив дату и время, я мысленно отметил — нужно будет сообщить сегодня соседу, что завтра я пропущу вечернюю подработку. Лекция интересная, а такая возможность могла больше не представиться.

Когда библиотекарь объявила о закрытии, я сдал часть книг, а «Устройство Як-18» и «Основы авиации» взял на дом. На выходе у меня строго проверили записи в моем читательском билете — книжечке с печатью — и ещё раз предупредили о сроках сдачи книг. Ну что ж — я и сам люблю, когда порядок.

Перед уходом я еще раз просмотрел каталог и нашел свежий номер сборника «Вопросы авиации» за 1964 год. В нем обнаружилась интересная статья о подготовке космонавтов. Конечно, там не было конкретных имен и деталей, но зато излагались общие принципы тренировок.

Возвращаясь домой с книгами под мышкой, я всё думал о завтрашней лекциию. Голову наполняли формулы, схемы, определения, но внутри почему-то было спокойно — впервые за то время, как тут очутился, я чувствовал себя на своём месте.

В подъезде столкнулся с тётей Шурой, соседкой с третьего этажа, вечно с авоськой и одетой в халат с цветочками. Увидев меня с книгами, она одобрительно кивнула:

— Молодец, Серёжа. Учиться, учиться и ещё раз учиться, — с некотрым пафосом процитировала она Владимира Ильича, а потом усмехнулась невесело. — Ленка, небось, гордится тобой. Эх… Не то что мой лоботряс — спит до обеда и ни в зуб ногой, — вздохнула она и, покачивая головой, стала неспешно спускаться вниз.

Я усмехнулся в ответ, но про себя подумал: забавно, как жизнь поворачивается. Кто бы мог подумать, что однажды во дворе я стану примером для чужих детей. Ха!

Дома уже пахло домашней едой — мать вернулась с почты раньше обычного. Она стояла у плиты в синем халате, помешивая что-то на сковороде.

— Пришёл, — обернулась она. — Где был?

— Ага, — кивнул я, ставя книги на полку. — В библиотеке. Нашёл всё, что нужно для подготовки к экзаменам. Завтра ещё схожу.

— Какие планы на вечер? Снова на смену сегодня?

— Ага, — снова кивнул я и пошёл в ванную мыть руки. — Пойду. Дядя Боря сказал, работа лёгкая сегодня. Запчасти какие-то, — прокричал я из ванной.

Ужинали почти молча. Мать рассказывала про работу, про то, как начальник опять ругался из-за очередей на почте. Я кивал, но мысли были далеко — в Политехническом музее, где завтра сам Штернфельд будет читать лекцию.

В первой своей жизни я и не мечтал встретиться с такими людьми.

— Ты сегодня какой-то рассеянный, — заметила мать, убирая со стола.

— Экзамены скоро, вот и думаю, — ответил я и пошёл переодеваться в рабочую одежду.

В семь вечера я уже стоял у подъезда, дожидаясь соседа. Он пришёл вовремя, по-прежнему трезвый. Молоток! По дороге к станции рассказывал, что сегодня наша бригада увеличится — старший взял ещё одного работягу.

— Кого? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Да Ванька… — дядя Боря помолчал, потом криво усмехнулся. — Помнишь, такой здоровяк, неуклюжий, всё время с шпаной ошивается.

Я нахмурился. Помню, конечно. Тот самый, которого я тогда почти на автомате вытащил из-под падающей балки. Связи с ним у меня нет, и делить, вроде бы, нечего… но если полезет — сам виноват.

На товарной станции нас уже ждали. Вагон стоял на запасном пути, неподалёку разговаривал с каким-то мужиком, размахивая руками, бригадир в засаленной телогрейке, а рядом с ними переминался с ноги на ногу тот самый Ванька — высокий, широкоплечий, в потёртой рубахе навыпуск. Взгляд у него был не хмурый, а, скорее, неловкий.

— Ну, давайте, орлы, — буркнул бригадир, когда мы все собрались. — Разгружаем запчасти. Радиодетали, вон те ящики. Осторожно, хрупкое!

Работа началась. Ящики и правда оказались не тяжелыми, но внутри что-то мелкое тонко звенело. Ванька работал молча, лишь изредка бросая на меня косые взгляды.

Через час, когда бригадир отошёл проверить следующую партию, здоровяк неловко заговорил:

— Погода сегодня… ничего. Тепло ещё.

Я кивнул, перекладывая ящик.

— Завтра, говорят, дождь будет, — продолжил он, явно пытаясь завязать разговор.

— Может быть, — сухо бросил я.

Ванька замолчал, но через пару минут вздохнул, поставил ящик на землю, выпрямился и вдруг сказал:

— Слушай… Спасибо, что тогда… вытащил.

Я посмотрел на него удивлённо.

— А то я бы… — он махнул рукой. — Короче, спасибо.

— Пожалуйста, — пожал плечами я. — Любого бы вытащил.

— Да? — он хмыкнул. — А я тебя… раньше засранцем считал, зазнайкой. Тихий, книжки читаешь.

— И? — вскинул бровь я.

— И ошибался, — Ванька потёр ладони о брючину. — Может, как-нибудь… отблагодарю.

Я хотел было отшутиться, но вдруг заметил, что у него в руках не папироса, как обычно, а леденец на палочке.

— Бросаешь курить?

— Пытаюсь, — он смущённо сунул конфету в карман. — Дядя Боря сказал, ты в аэроклуб идёшь?

— Ага, — кивнул я и взялся за ящик.

— Молодец, — неожиданно сказал Ванька. — Летать — это здорово.

Дальше мы работали уже без неловких пауз. А когда бригадир вернулся, Ванька вдруг вызвался таскать самые тяжёлые ящики. Те, что побольше.

Смену мы закончили ближе к одиннадцати вечера. Получили заработанные деньги у бригадира и отправились домой.

Шли мы с дядей Борей по вечерней Москве, обсуждая последние новости. Сосед сетовал на то, что сигареты подорожали до 30 копеек за пачку, и рассказывал, что в новом универсаме на проспекте Мира якобы появились дефицитные болоньевые плащи.

— Говорят, очередь с ночи занимают, — ворчал дядя Боря, закуривая самокрутку. — А у нас в гастрономе вторую неделю мясо худое продают. Нема нормального.

Вдруг я заметил тёмную фигуру и остановился — кто-то лежал у остановки трамвая. В слабом свете уличного фонаря было видно, как человек пошевелился, что-то промычал.

— Смотри, — толкнул я дядю Борю локтем.

— А, — махнул он рукой. — Напился. Обычное дело. Сейчас милиция приедет и в вытрезвитель заберёт. Пойдём.

Нет, тут что-то было не то. Я уже шел к лежащему. Вблизи стало ясно — мужчина лет пятидесяти в добротном костюме, лицо синюшное, одна рука судорожно сжимает грудь. Сердце?

— Дядя Боря! Он не пьяный! — крикнул я, уже расстёгивая мужчине воротник. — Беги, звони в скорую! Быстро!

Пока сосед бежал, я действовал по сразу же всплывшему в голове алгоритму: проверил пульс — нитевидный, прерывистый. Расстегнул рубашку, ослабил ремень. Приподнял ноги, подложив под них свёрнутую кофту. В это время «пациент» всё-таки отключился, и пульс совсем пропал. Вот чёрт! Я начал делать непрямой массаж сердца, считая ритм: «И раз, и два, и три…» — как учили на курсах первой помощи в прошлой жизни.

«Мужик, только не сейчас», — мелькнуло в голове. В 1964-м ещё не было тромболитиков, не говоря уже о дефибрилляторах.

Через пару минут (которые показались мне вечностью) подбежал запыхавшийся дядя Боря:

— Скорая едет! Что с ним?

— Сердце, — коротко бросил я, не прерывая действия. — Помоги — дыши ему в рот, когда я скажу. На, платок положи сверху. Давай быстрее!

Дядя Боря, весь бледный, кивнул.

Скорая приехала удивительно быстро, буквально за десять минут. Врач в белом халате с завязками на спине сразу достал шприц с камфорой.

— Молодцы, — бросил он, пока фельдшер устанавливал капельницу. — Без вас бы не успели. Как зовут?

Мы назвались. Медики уже грузили мужчину в машину.

— Адрес оставьте, — попросил фельдшер. — Для порядка.

Дядя Боря дико заморгал, но продиктовал наш адрес. Когда скорая уехала, он долго смотрел на меня, а потом не выдержал:

— Откуда ты… это знаешь? Как спасать? Такое в обычных книгах не написано.

— В журнале «Здоровье» читал, — слукавил я, отряхивая колени.

Мы пошли дальше. Дядя Боря то и дело покачивал головой:

— А я думал, пьяный лежит… как же… Человек бы помер. Молодец, Серёга. Вот что значит — грамотный. Умная молодёжь растёт!

Я молчал, а в голове крутилась мысль: «В будущем многие и вовсе снимали бы это на телефон вместо того, чтобы помочь».

Глава 10

Я проснулся от резкого звона будильника. Открыл глаза и уставился в потолок с трещинами и разводами, похожими на очертания материков. Сегодня день первого экзамена в аэроклубе. В груди поселилось странное чувство. Не волнение даже, а, скорее, сосредоточенная готовность. Сегодня проверят, чего я стою на самом деле. Можно ли так быстро стать другим человеком? Бег, подтягивания, упражнения на пресс. Всё как в будущем, только без современных тренажёров и пульсометров.

Резко поднялся с кровати. Потянулся, почувствовав, как хрустят позвонки, подошёл к радиоприёмнику и включил «Утреннюю зарядку».

«Раз-два, наклон влево! Три-четыре, вправо!» — весело командовал диктор.

Я автоматически повторял движения, мысленно проверяя себя: «Пульс ровный, дыхание свободное, мышцы в тонусе». После зарядки пошёл на кухню и быстро собрал лёгкий завтрак: два варёных яйца, ломоть чёрного хлеба с маслом и стакан чая с сахаром. Пока ел, мельком пробежался взглядом по вчерашним конспектам.

Надел спортивный костюм и вышел из дома. Сегодня на улице стояла типичная сентябрьская погода. Было прохладно, но ещё не холодно. Лёгкая пробежка до стадиона и обратно — нагружать себя не нужно. Так, разминка перед экзаменом.

Дома я принял быстрый душ, переоделся. Надел свою лучшую рубашку — голубую в мелкую клетку. Брюки со стрелками, пиджак со школьного выпускного. В зеркале отразился типичный советский паренёк. Только вдумчивые глаза выдают несоответствие возрасту. С собой захватил спортивный костюм и кеды.

Перед выходом ещё раз проверил документы: паспорт, медицинскую справку, направление из военкомата. В карман пиджака сунул блокнот и карандаш.

Я подошёл к зданию аэроклуба ровно за полчаса до начала экзаменов. На плацу уже собралось человек двадцать абитуриентов — парни, в основном, крепкие, подтянутые. Некоторые нервно переминались с ноги на ногу, другие, напротив, старались выглядеть самоуверенными — мол, какие тут сложности, тут и делать-то нечего.

Комиссия ещё не вышла, и мы ждали, сбившись в небольшие группы. Я прислонился к столбу и стал изучать присутствующих. И вдруг среди поступающих я увидел знакомое лицо. Ту самую девушку с остановки, что читала в газете про космонавтов. Сегодня она была в синем костюме, волосы собраны в аккуратный пучок. Стояла чуть в стороне, спокойно листая какие-то бумаги.

«Ну конечно, — мысленно усмехнулся я. — „Только начинаю интересоваться космосом“, говорила? Да ты, милая, явно не первый год готовишься к поступлению.»

В этот момент дверь с шумом распахнулась, и на плац вышел… тот самый мажорчик из военкомата. Всё тот же наглый взгляд, та же развязная походка. Он был одет с иголочки: свежий костюм, галстук с зажимом, ботинки с зеркальным блеском. Увидев меня, он заметно скривился, но быстро взял себя в руки.

«Ну вот, отличная компания собирается, — подумал я. — Значит, будет интересно.»

Мажорчик направился прямиком к девушке, о чём-то оживлённо заговорил, жестикулируя. Она лишь вежливо улыбнулась в ответ и отошла в сторону. Парень нахмурился, но тут снова раздался звук открываемой двери — и, наконец, на плац вышли и члены комиссии во главе с майором Крутовым.

За ними шёл высокий, сухопарый мужчина лет сорока в сером костюме. Он не стал участвовать в подготовке к экзаменам, просто отошёл в сторону и прислонился к стене возле двери, закуривая сигарету.

Но что-то в его позе, в том, как он медленно водил взглядом по собравшимся, заставило меня насторожиться. Его холодные и изучающие глаза на мгновение остановились на мне. И чего он так уставился?

«Странный тип, — подумал я. — Не инструктор, не врач… И почему-то все члены комиссии поглядывают в его сторону, будто ждут указаний.»

Мужчина докурил, раздавил окурок каблуком и не спеша подошёл к майору Крутову. Они о чём-то коротко переговорили, а потом незнакомец отошёл назад к двери и продолжил наблюдение. В отличие от остальных членов комиссии, он казался безликим, будто не отсюда.

«Надо будет присмотреться к нему повнимательнее, — мысленно отметил я. — В аэроклубе явно случайные люди не собираются.»

В этот момент мои размышления прервал резкий свисток. Майор Крутов, бросивший быстрый взгляд на таинственного незнакомца, скомандовал:

— Абитуриенты, построиться!

Мы выстроились в шеренги. Незнакомец в сером костюме занял позицию у дальнего угла плаца, откуда мог видеть всех сразу. Его присутствие словно нависло над нами незримым грузом. Даже мажорчик, обычно такой развязный, под его взглядом поёжился и старался не высовываться.

Тем временем мы быстро выстроились в три шеренги. Рядом со мной встал коренастый паренёк с широким, как блин, лицом, который тут же шепнул:

— Слышал, сегодня физу сдаём, а через пару дней — теорию. Говорят, отсеется половина.

Я кивнул, но ответить не успел, потому что майор начал зачитывать нормативы.

— Первое испытание — бег на три километра. Норматив — не более двенадцати минут. Затем подтягивания — минимум двенадцать раз. И завершим упражнениями на пресс — сорок раз за минуту. Десять минут на переодевание и подготовку! Разойдись!

Мы переоделись, под это дело выделили два кабинета. Девочкам отдельный, хотя их было — по пальцам сосчитать.

Комиссия в составе трёх человек — майора Крутова, женщины-врача и гражданского инструктора — заняла места у стартовой линии. Нас построили по четверо. Я оказался в третьей группе. Девушку поставили бежать отдельно, с двумя другими поступающими женского пола.

Пока первые бегуны ушли на дистанцию, я разминался, наблюдая за происходящим. Когда начались забеги, я заметил, как «серый человек» (я мысленно уже дал ему это прозвище) делает какие-то пометки в маленьком блокноте. Не оценки — он явно фиксировал что-то другое. Может, особенности поведения? Или реакцию на стресс? Этакий негласный экзаменатор. Хрен в пальто… то есть в пиджаке.

Особенно пристально он наблюдал за той самой девчонкой, с которой я столкнулся на остановке. Когда та легко, можно сказать, почти изящно пробежала дистанцию, я уловил на его лице едва заметное одобрение. Но стоило ей скрыться из виду, как его выражение снова стало каменным.

«Кто же ты такой? Товарищ Серый… — вертелось у меня в голове. — И почему тебя так интересуют поступающие в аэроклуб?»

Но ответа на этот вопрос у меня не было. Пока не было…

— Громов, на старт! — окликнул меня майор.

Я подошёл к линии, ещё раз напряг и расслабил ноги и спину и занял позицию. Свисток пронзил воздух. Я рванул вперёд, оставляя позади не только соперников по забегу, но и все лишние мысли. Впереди были три километра — это чёткая цель.

Я побежал, сразу задав высокий темп. Первые двести метров пролетел легко. Уже почти привыкшее к нагрузкам тело слушалось идеально, и я наладил ритм дыхания. Впереди бежали трое парней из моей группы, но я быстро начал их настигать.

Первый километр дался без проблем — мышцы разогрелись, пульс был ровный. Но на втором круге, когда я заходил за угол плаца, где стояла высокая стена с плакатами и склад спортинвентаря перекрывал обзор с места расположения комиссии, я заметил неладное. У самого края беговой дорожки, в тени навеса, стоял тот самый мажорчик со своим приятелем — угловатым парнем в потёртой спортивке.

И в тот момент, когда я поравнялся с ними, приятель мажорчика «случайно» шагнул на дорожку прямо передо мной, одновременно толкнув стоявшую рядом тележку с мячами.

Я едва успел отпрыгнуть в сторону, но левая нога подвернулась на выкатившемся мяче. Резкая боль пронзила колено. В голове пронеслось: вот суки!

Но останавливаться было нельзя.

Стиснув зубы, я перешёл на более короткий шаг, перераспределив нагрузку. Боль была резкой, но терпимой. Думаю, это небольшое растяжение. Прошипев сквозь стиснутые зубы ругательство, я посмотрел вперёд — оставалось ещё полтора километра.

Оглянувшись мельком, я увидел, как мажорчик и его друг переглянулись. Видимо, ждали, что я сразу сойду с дистанции.

«Хрен вам, » — подумал я и лишь прибавил скорость, несмотря на протестующую ногу.

Третий километр дался тяжело. Нога горела, но я перешёл на отработанное дыхание в два вдоха — два выдоха. Один за другим я обошёл всех бегунов своей группы, вырвавшись вперёд.

Последние сто метров я прошёл на пределе. В груди горело, в висках стучало, но финишную черту я пересек первым.

10 минут 48 секунд.

Даже с травмой я справился почти на минуту быстрее нормы. Хорошо.

Остановившись, я тяжело дышал, буквально чувствуя, как колено опухает. Заметил, как мажорчик сжал кулаки, когда понял, что его план провалился. И тут же я почувствовал чей-то взгляд. Оглянулся и увидел Серого, который по-прежнему стоял в стороне. Его блокнот был открыт, а карандаш замер над страницей. На его лице мелькнуло что-то вроде… понимания?

«Всё видел? Или мне показалось?» — подумал я и выпрямился, игнорируя боль в колене.

Первое испытание было пройдено. Но впереди ещё подтягивания и пресс. И, судя по всему, не только они.

После бега нам дали двадцать минут на отдых. Я сел на скамейку, осторожно ощупал травмированное колено, когда ко мне подошла та самая девушка с остановки.

— Здравствуйте, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Я Катерина. Поздравляю с отличным результатом. Что-то серьёзное? — её взгляд скользнул к моему колену.

— Спасибо, — кивнул я. — Сергей. Да нет, ерунда. До свадьбы заживёт, — улыбнулся я. — А вы ведь не всё тогда про себя рассказали? Да?

Катя слегка покраснела, опустила глаза. Несколько минут она мялась рядом в нерешительности, а потом, выдохнув, будто перед прыжком в воду, проговорила:

— Я хотела сказать… тогда, на остановке, я правда немного слукавила. Мой отец — ведущий инженер в ОКБ Яковлева. С детства слышала разговоры о самолётах, так что… — она сделала неопределённый жест рукой.

— Понятно, — улыбнулся я. — Значит, вместе учиться будем?

— Ой, если поступим… — начала она, но тут к нам подошла группа во главе с тем самым мажорчиком.

— Катюша! — громко произнёс он, нарочито игнорируя меня. — Поздравляю с блестящим результатом!

— Спасибо, Витя, — бледно улыбнулась Катя и непроизвольно сделала шаг в сторону, подальше от мажорчика. Я мысленно хмыкнул, заметив это.

— Хотя, — он бросил снисходительный взгляд в мою сторону, — некоторым, видимо, приходится компенсировать недостаток способностей… нестандартными методами.

Его друзья захихикали. Я поднял глаза:

— Методами вроде подножек в слепой зоне? Да, это действительно требует определённой… изобретательности.

Витя на мгновение смутился, но быстро взял себя в руки:

— Я бы на твоём месте не лез на рожон, Громов. В авиации ценят не только физическую подготовку, но и… как бы это сказать… правильное происхождение, — он многозначительно посмотрел на мою скромную одежду. — Лётчик должен быть породистым.

— Странно, я думал, у нас страна рабочих и крестьян. Или я что-то пропустил? Может, уже восстановили дворянские титулы?

Несколько стоявших рядом абитуриентов фыркнули. Виктор покраснел:

— Не борзей! Мой отец…

— … наверное, очень гордился бы, узнав, как его сын пытается за счёт его заслуг выставить себя героем, — спокойно закончил я, перебив его.

Будь мне и вправду только восемнадцать лет, может, я бы и не нашёлся так быстро, как его осадить — потому что меня захлёстывали бы обида и гнев. Но не теперь…

Катя подавила улыбку. Виктор открыл рот, чтобы что-то сказать, но я резко встал, опираясь на одну ногу больше, и шагнул к противнику. Пусть только дернется — и встречу двоечкой. При свидетелях первым бить нельзя, сразу вылечу. А тут, как будто защищался. Ну же, давай…

Но в этот момент раздался резкий свисток.

— К перекладинам! — громовым голосом скомандовал майор Крутов.

Витя бросил на меня злобный взгляд и, развернувшись, направился к снарядам. Катя задержалась на секунду:

— Ты… будь осторожнее с ним. Его отец действительно важный человек — замдиректора горторга.

— Спасибо за предупреждение, — кивнул я. — Но, кажется, у меня есть кое-что посильнее влиятельных родителей.

— Что же? — удивилась она.

— Чистая совесть и чувство юмора, — улыбнулся я, подмигнув ей, и пошёл к перекладине.

Я занял место среди абитуриентов, наблюдая за тем, как другие выполняют подтягивания. Виктор с друзьями стояли впереди, демонстративно перешептываясь и бросая в мою сторону насмешливые взгляды.

Когда подошла очередь мажорчика, он с размаху запрыгнул на перекладину и начал подтягиваться рывками, явно стараясь произвести впечатление. Десять раз он сделал, но последние три — с явным усилием и дерганьем, лицо покраснело, на лбу выступили капли пота. Спрыгнув, он самодовольно огляделся, будто ожидая аплодисментов. Понятное дело, ради него задерживать вступительные испытания для остальных никто не стал.

«Слабовато для парня с такими амбициями», — подумал я.

— Громов, к снаряду! — раздалась команда.

Подойдя к перекладине, я сделал глубокий вдох. Колено всё ещё ныло после забега, но на руках это не должно сказаться. Небольшой прыжок, и лёгким движением я ухватился за перекладину.

Первые десять подтягиваний дались легко. Я чувствовал, как работают мышцы — чётко, как хорошо отлаженный механизм. На пятнадцатом начал считать вслух, чтобы все слышали:

— … шестнадцать… семнадцать…

Вокруг воцарилась тишина. Даже Виктор перестал перешёптываться с друзьями. На двадцатом подтягивании я почувствовал лёгкое жжение в мышцах, но продолжал:

— … двадцать два… двадцать три…

Всё… харэ…

Отцепившись от перекладины, я услышал одобрительный гул. Даже майор Крутов кивнул, делая пометку в ведомости. Возвращаясь в строй, я почувствовал на себе взгляд всё того же Серого. Он по-прежнему стоял в стороне, но теперь его внимание было приковано только ко мне.

И тут произошло нечто странное. К нему подошла та самая Шапокляк — секретарь приёмной комиссии, с которой у меня интересный был разговор на собеседовании. Она что-то быстро зашептала ему на ухо, время от времени бросая в мою сторону колючие взгляды.

Серый слегка наклонился, чтобы лучше слышать её. Его лицо оставалось невозмутимым, но вот взгляд в мою сторону стал ещё более пристальным. Он медленно кивнул в ответ на её слова, не отводя взгляда от меня.

«Что-то здесь нечисто, — пронеслось у меня в голове. — Шапокляк явно говорит обо мне, а этот тип слушает слишком внимательно.»

Я сделал вид, что не замечаю их разговора, но был начеку. Ситуация становилась всё более интересной. Почему секретарь приёмной комиссии шепчется с этим загадочным наблюдателем? И почему их интересую именно я? Я где-то прокололся? Вроде нет.

В этот момент раздалась команда переходить к упражнениям на пресс. Я занял своё место, но периферийным зрением продолжал следить за странной парой. «Серый человек» что-то записал в свой блокнот, затем закрыл его и отошёл в тень, продолжая наблюдать.

Пресс дался мне легко. Сорок раз за минуту я сделал, даже не сбив дыхания. Мои тренировки все эти дни дали о себе знать. Колено по-прежнему ныло, но боль притупилась, превратившись в фоновое неудобство.

Когда последний абитуриент закончил упражнение, майор Крутов собрал комиссию для обсуждения результатов. Мы, тем временем, разбрелись по плацу: кто-то пил воду из фонтанчика, кто-то растирал ноющие от напряжения мышцы. Виктор с компанией стояли в сторонке, перешёптываясь и бросая в мою сторону недобрые взгляды. Катя, напротив, держалась ближе ко мне, будто чувствуя, что мажорчик ещё не успокоился.

— Ты правда не хочешь сообщить о травме? — тихо спросила она. — Врач могла бы осмотреть колено.

— Не стоит, — я усмехнулся. — Если скажу, это выльется в разборки. А мне не нужны лишние проблемы перед зачислением.

Катя хотела что-то ответить, но в этот момент дверь здания аэроклуба распахнулась, и на плац вышел майор Крутов с листом бумаги в руках.

Стало тихо, будто все разом перестали даже дышать. Впрочем, возможно, так оно и было.

— Абитуриенты, построиться! — скомандовал он.

Мы быстро выстроились в шеренгу.

— По итогам сегодняшних испытаний, — начал майор, — все абитуриенты справились с нормативами. Однако лучшие результаты показали следующие кандидаты.

Он зачитал три фамилии. Катя была второй.

— И, наконец, лучший результат по физподготовке — Громов Сергей.

В рядах абитуриентов прошелестел одобрительный шёпот. Виктор стиснул зубы, лицо его покраснело.

— Через два дня в девять утра — теоретический экзамен. Список допущенных будет вывешен на доске объявлений.

Комиссия стала расходиться. Я уже хотел пойти переодеться, как вдруг заметил, что Серый что-то говорит майору Крутову, и теперь уже оба бросают взгляды в мою сторону. Сейчас, правда, Шапокляк с ними не было.

Катя, стоявшая рядом, тоже заметила это.

— Ты в центре внимания, — тихо сказала она. — Этот человек… он не просто так здесь.

— Да, — я кивнул. — И мне очень интересно, почему.

В этот момент Серый резко развернулся и направился прямо к нам. Мужчина подошёл, остановившись в полушаге. Вблизи он казался ещё более необычным — холодные серые глаза, ни одной лишней эмоции на лице.

— Товарищ Громов? — спросил он коротко.

— Так точно.

— Пройдёмте со мной.

И не предложил, а будто бы приказал. Катя насторожилась, но я слегка тронул её локоть, мол, не вмешивайся.

— А вы кто? — спросил я спокойно.

— Нам нужно поговорить, это важно, — он повернулся и пошёл, даже не проверив, следую ли я за ним.

Мысленно хмыкнув, я шагнул за ним. Ну, пошли, товарищ загадка…

Глава 11

Мы вошли в небольшой кабинет с голыми стенами, заставленными шкафами с папками. Серый закрыл дверь, жестом предложил сесть, сам же остался стоять, прислонившись к подоконнику. Его пальцы механически поправили складку на рукаве — точное, выверенное движение.

Он достал пачку «Казбека» и протянул мне:

— Курите? — спросил он, уже зажигая спичку.

— Нет, — ответил я и услышал от Серого неопределённое хмыканье.

— В авиации многие курят. Снимает стресс, — он сделал первую затяжку, выпустил дым в сторону окна. — Вы откуда, товарищ Громов?

— Местный, — ответил я и откинулся на спинку стула, расслабившись.

— Почему именно этот аэроклуб?

— Ближайший к месту жительства.

Он чуть прищурился, будто проверял, не вру ли. Серый снова затянулся, потом неожиданно сменил тему:

— Вы прежде интересовались космонавтикой? — вопрос прозвучал небрежно, но я почувствовал подвох.

— Как и все, наверное, — ответил я. — После полёта Гагарина.

— А что именно вас заинтересовало?

Я сделал вид, что задумался. По мне, так вопрос был очень странным

— Сам факт, — после недолгой паузы проговорил я. — Человек в космосе — это же прорыв.

Серый моргнул — дважды, будто снимая невидимые пылинки с ресниц, а затем вдруг спросил:

— На собеседовании вы упомянули о «разных типах траекторий». Не каждый мальчишка с улицы знает такие тонкости.

«Чёрт. Значит, Шапокляк дословно протокол зафиксировала,» — подумал я, но вслух сказал другое:

— Это я нашёл в книге Шкловского «Вселенная, жизнь, разум» в районной библиотеке, — пожал я плечами. — И «Занимательная физика» Перельмана. Там про космос много интересного.

— Издание Шкловского — 1962 года, — тут же парировал Серый, постукивая пальцем по подоконнику, — оно содержит лишь общие рассуждения о космонавтике. Но там нет технических подробностей о баллистических траекториях.

Вот гад… Не просто так он спрашивает. Так, серьёзные разговоры, значит. Главное — продумать ответы и не выдать себя.

— Неужели вы вот так все научно-популярные книги наизусть знаете? — я сделал вид, что удивился. — Тогда помните, что в «Юном технике» за прошлый год была серия статей Циолковского с расчетами.

Серый слегка наклонился вперед, и свет из окна лег жесткими тенями на его лицо:

— Циолковский умер в 1935 году. Его работы переиздавались, конечно, но без современных технических подробностей. Вы говорите о вещах, которые не обсуждают в открытой печати.

Я сделал паузу, будто обдумывая ответ, затем улыбнулся:

— Вот в чём дело. Просто я встретил в библиотеке бывшего инструктора-лётчика. Он мне многое объяснял о траекториях, мы увлеклись разговором. А что касается космоса… — я развел руками, — ну люблю я эту тему.

Серый снова вынул из кармана пачку сигарет, закурил, выпустив струйку дыма в сторону окна.

— Любопытно… Очень любопытно. Случайный знакомый бывший инструктор-лётчик, Шкловский, Перельман… — он сделал паузу, — и при этом вы прекрасно разбираетесь в современных космических программах. Не находите это странным?

— Нахожу, что у нас прекрасная система образования, — парировал я и улыбнулся. — И библиотеки хорошо наполняются.

Он внезапно перешёл на другой фланг:

— Вы уверенно говорили с Дмитриевой о схемах выведения на орбиту. Как вы считаете, какой угол атаки оптимален для… — он на секунду замялся, подбирая слова, — … определённых высотных режимов?

Ловушка. Мы с Катей такие темы и близко не обсуждали, да и в 64-м такие детали не печатали даже в спецлитературе. Я усмехнулся:

— Товарищ, вы меня переоцениваете. Мы с Катериной обсуждали статью из газеты. У меня как раз не было такой газеты. Там было написано о подготовке наших космонавтов к будущим рекордам.

Тишина повисла на несколько секунд. Серый неожиданно оттолкнулся от подоконника и сел напротив, сцепив пальцы.

— Вы… необычный человек, Громов. Слишком подготовленный для своего возраста. Слишком… — он поискал слово, — … уверенный.

Всё-таки решил выражаться мягко. Пока или…? Я встретил его взгляд:

— Спасибо. Но я просто хочу летать. Если это проблема — скажите прямо.

Он вдруг улыбнулся, впервые за весь разговор. Сухо, без тепла.

— Проблема? Наоборот. Такие кадры… ценятся, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Вы умеете отвечать, не отвечая, товарищ Громов.

Я промолчал. Серый с полминуты смотрел на меня изучающе, а затем резко сменил тему:

— Почему же аэроклуб? С такими знаниями вам прямиком в МАИ.

— Люблю, когда теория с практикой идут вместе, — пожал я плечами. — А вы почему интересуетесь?

Серый замер на секунду. Он явно не ожидал встречного вопроса.

— Моя работа — задавать вопросы. Ваша — хорошо учиться. Если, конечно, — он прищурился, — вас примут.

Я почувствовал лёгкий укол, но виду не подал.

— Результаты говорят сами за себя.

— Результаты — да, — он резко встал и вернулся к подоконнику. — Но есть нюансы. Например, ваш… конфликт с товарищем Семёновым.

«Ага, — подумал я, — значит, Витя у нас — Семёнов. Понятно.»

— Конфликта не было, — спокойно сказал я. — Была попытка сбить меня с дистанции на экзамене. Которую вы, кстати, видели.

Серый замер с сигаретой на полпути ко рту.

— Советую быть осторожнее с такими заявлениями, — сказал он.

— А я советую, — я поднялся, встречая его взгляд на равных, — разбираться в первую очередь с теми, кто мешает готовить кадры для Родины.

Наступила тишина. Серый изучающе смотрел на меня, потом вдруг кивнул, как будто поставил галочку в невидимом списке.

— Теоретический экзамен — послезавтра, — проговорилон и указал рукой на выход. — Не оплошайте.

— Не собираюсь, — хмыкнул я.

Это было похоже на прощание, поэтому я развернулся и пошёл к двери. Когда я уже брался за ручку, его голос остановил меня:

— Кстати… «До свадьбы заживёт» — это из какого фильма?

Я обернулся, поймав в его глазах искорку любопытства.

— Из жизни.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

* * *

Я вышел из здания аэроклуба и даже прищурился от резкого дневного света. После полумрака здания солнце казалось ослепительно ярким.

У входа я увидел Катю. Она нервно расхаживала туда-сюда и теребила ручки спортивной сумки. Увидев меня, девушка резко остановилась и сделала вид, что просто гуляет и разглядывает здание, а затем небрежно бросила:

— Всё хорошо? — при этом поправила рукой прядь волос, выбившуюся из аккуратного пучка, и приняла равнодушное выражение лица, но я успел заметить, как её глаза на мгновение вспыхнули беспокойством. — Что он от тебя хотел?

— Все нормально, — усмехнулся я, спускаясь по ступенькам. — Обычные вопросы. Откуда, почему аэроклуб, какие книги читаю. Работа у него такая…

— А кто он?

— Думаю, кто-то из сотрудников клуба по идеологической линии, — немного слукавил я, понимая, что сто пудов со мной беседовал не преподаватель и не замдиректора, а КГБшник, курирующий заведение.

Катя кивнула, но от меня не ускользнуло, как её пальцы разжали ремень сумки, будто тело само решило, что можно расслабиться.

— Тебе куда? — спросил я, доставая из кармана пиджака мятый трамвайный талон.

— На остановку, — ответила Катя, делая вид, что проверяет часы. — Ты тоже туда?

— Ага.

— Значит, нам по пути.

Мы зашагали вдоль забора аэроклуба. Катя держалась чуть впереди, будто торопилась, но время от времени замедляла шаг, чтобы поравняться. Где-то гудел трактор. Неподалеку шла стройка.

— Теория послезавтра, — сказала Катя, глядя под ноги. — Ты готовился?

— Как мог. Статьи в журналах, книги из библиотеки…

— А я отца замучила, — она вдруг улыбнулась. — Он мне схемы рисовал за завтраком. Мама ругалась, что крошки на чертежи сыпятся и чернила кругом.

Я хотел ответить, но в этот момент из-за угла вывернул «Москвич-407». Такой же серый, как и мой недавний собеседник. Машина медленно проехала мимо, и я поймал себя на мысли, что невольно слежу за ней взглядом.

— Что? — насторожилась Катя.

— Да так… Показалось.

Несколько минут мы шли молча, а затем Катя, как бы невзначай, сказала:

— У меня отцовские записи есть. Если хочешь, могу дать почитать.

Я улыбнулся её попытке сохранить деловой тон:

— Не откажусь.

— Только они дома. Можно… ну, вечером увидеться, — сказала она, наконец, посмотрев на меня.

— Извини, но вечером у меня дела, — покачал я головой и заметил, как девушка слегка поджала губы. — Но завтра я свободен. Можно встретиться у входа в Парк Горького часов в пять.

Катя улыбнулась и кивнула — немного слишком торопливо, глаза её блеснули, а щёки чуть порозовели.

— Идёт, — сказала она. — Только не потеряй конспекты. Это… ценные материалы, — добавила она, и мы продолжили свой путь к остановке.

На остановке уже толпился народ: пара бабушек, школьники и усталого вида мужчина в заношенном пиджаке.

— До завтра, — сказала Катя, делая шаг к подножке подъехавшего трамвая.

— До завтра, — кивнул я.

Катя вошла внутрь, но в дверях вдруг обернулась:

— А он… тот мужчина… Он и правда просто спрашивал про книги?

Я задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно, и улыбнулся:

— А что он ещё мог спрашивать?

Трамвай дёрнулся, увозя девушку. Я подождал, пока он скроется за поворотом, и зашагал в противоположную сторону. Туда, где между пятиэтажками я в прошлые разы видел надпись: «Библиотека». Не мешало проверить, какие именно статьи Циолковского переиздавались в прошлом году.

Библиотека дыхнула прохладным полумраком, запахом старых книг и типографской краски.

— Здравствуйте. Подшивку «Техника — молодёжи» за 1963 год, пожалуйста, — попросил я у библиотекарши в роговых очках.

Она кивнула и через минуту принесла стопку потрепанных журналов. Я прошёл в читальный зал и уселся за стол возле окна. Листая страницы «Техники — молодёжи», я быстро отыскал статью Циолковского. Ту самую, с рисунком ракеты на фоне звёзд. Но, как и говорил Серый, здесь не было ни цифр, ни схем. Только восторженные мечты: «Человечество не останется вечно на Земле…»

«Хорошо, что проверил», — подумал я, закрывая журнал.

Взгляд упал на часы над входом. До лекции профессора А. А. Штернфельда в Политехническом музее оставалась ещё уйма времени.

Я вышел из библиотеки, поднял воротник пиджака — ветер резко усилился, и по небу уже плыли тяжёлые свинцовые тучи.

«Ну вот, дождь скоро начнётся», — подумал я, разглядывая потемневшие облака.

Решил не рисковать и поехать домой, переодеться и взять плащ. На трамвайной остановке пришлось ждать почти десять минут. Видимо, из-за надвигающейся непогоды все ринулись по домам.

Дома я быстро разогрел на плите вчерашний борщ, запил крепким чаем. Пока ел, за окном уже забарабанили первые капли.

«Удачно я успел», — подумал я.

Перед выходом из дома я вытащил из шкафа тёплый свитер и прорезиненный плащ-дождевик и вышел на улицу.

* * *

Трамвай скрипел и покачивался на стыках рельсов, а я сидел у окна, наблюдая, как дождь превращает московские улицы в блестящее зеркало. Капли стекали по стеклу, сливаясь в причудливые узоры. В голове крутились все те вопросы, которые задал Серый. Мне было интересно, он действительно просто проверял мои знания и благонадежность, так сказать, в русле рутинной работы — или ему что-то напела Шапокляк? Трамвай дёрнулся, вырывая меня из мыслей, и через распахнутые двери ворвался влажный воздух. В вагон втиснулась стайка школьников с портфелями.

Когда трамвай свернул к нужной мне остановке, я уже стоял у двери. На остановке выскочил первым. Дождь к этому времени превратился в мелкую морось.

Политехнический музей возвышался передо мной, как храм науки — массивное здание с колоннами. Огни из высоких окон отражались в лужах, создавая ощущение, будто всё здание светится изнутри.

«Как же давно я здесь не был», — подумал я и вошёл внутрь.

У входа толпились люди — студенты в промокших пальто, пожилые интеллигенты с портфелями, пара военных. Все торопились внутрь, спасаясь от сырости. Я задержался на мгновение, глядя на афишу:

'Проф. А. А. Штернфельд

«Перспективы изучения верхних слоёв атмосферы»

Начало в 18:30'

Я стряхнул капли воды с плаща и направился к залу, где уже слышались оживлённые голоса.

Зал Политехнического музея был полон. Народ сидел даже на подоконниках. Я протиснулся к свободному месту у колонны, ловя обрывки разговоров:

— Говорят, в Америке уже готовят полёт к Марсу… — протянул какой-то парень в очках.

— Вряд ли, у них и на орбиту-то толком не выходят! — отвечал ему мужчина в форме.

Вдруг зал взорвался аплодисментами — на сцену уже вышел Штернфельд. Невысокий, подвижный, с пронзительным взглядом за толстыми стёклами очков. Легендарный теоретик космонавтики действительно выглядел как школьный учитель.

— Товарищи! — его голос, несмотря на возраст, звенел молодостью. — Сегодня мы стоим на пороге эпохи, когда слова Циолковского о покорении космоса становятся реальностью. Уже в этом десятилетии автоматические станции достигнут Венеры и Марса!

Он щёлкнул указкой, и на экране проектора появилась схема:

— Возьмём для примера полёт «Космоса-1» — первого аппарата этой серии. Как известно из открытых публикаций, такие спутники используют эллиптические орбиты для изучения радиационных поясов. Конечно, точные параметры орбит — это служебная информация, но общий принцип можно понять из работ Циолковского о многоступенчатых ракетах…

В третьем ряду кто-то ахнул. Я обернулся и увидел коренастого парня, в котором узнал своего соседа с экзамена. Он жадно записывал каждое слово в свой блокнот, язык даже набок высунул от усердия.

Штернфельд продолжал, рисуя мелом сложные формулы:

— Для пилотируемого полёта на Марс потребуется корабль массой не менее пятисот тонн на орбите. Но главная проблема — радиация! Это большая и зловещая сила. Наши исследования показывают…

Вдруг он сделал паузу, задумчиво потер переносицу:

— Хотя… Может, лучше сначала создать орбитальную станцию? — профессор поправил очки. — Ведь ещё Циолковский писал о «космических поселениях» как промежуточных базах. Современные технологии уже позволяют задуматься о таком…

Зал загудел, а я подумал, что он намекает на «Союз», о котором пока не говорят открыто. Когда зал вновь зааплодировал, коренастый парень вдруг вскочил:

— А как же искусственная гравитация? Без неё длительные полёты невозможны!

Штернфельд одобрительно кивнул:

— Верно подметили! Циолковский предлагал вращающиеся конструкции. Но пока это лишь теория — на «Востоках» места для таких экспериментов нет.

Не выдержав, я поднял руку:

— В работах Цандера есть любопытные расчёты по двигателям малой тяги. Возможно ли их практическое применение для дальних полётов? И правда ли, что для межпланетных перелётов рассматривают системы с… перспективными двигательными установками?

В зале стало тихо. Профессор задумался, поправил очки:

— Интересный вопрос, молодой человек. Теоретические исследования ведутся, но пока это область закрытых исследований, — его взгляд стал изучающим. — Вы откуда?

— Аэроклуб ДОСААФ, — бодро ответил я, а про себя ругнулся: «Хорош. За тобой и так уже присматривают».

Впрочем, учёный быстро переключился на следующий вопрос. После лекции коренастый парень — он представился Володей — схватил меня за локоть:

— Привет. Слушай, ты же на экзамене был! Давай в буфет, там пирожки с повидлом отличные и не только!

Я кивнул, и мы стали медленно продвигаться к выходу из зала. В буфете и правда вкусно пахло жареными пирожками и чаем. Я остановился в проходе и огляделся: на стене висел потертый плакат «Экономьте хлеб» с крошащимся батоном на рисунке. Между столиками сновала уборщица, сердито стучавшая совком. Володя, толкая меня локтем, пробился к стойке и шлепнул на поднос две порции сметанников, пару пирожков и стаканы с чаем.

— Ты слышал, как он про гомановские траектории говорил? — бухнулся он на стул, расплёскивая от волнения чай. — Я в «Технике — молодёжи» читал, но там формулы не разжёвывали!

Я покрутил в руках пирожок — тесто оказалось резиновым, но начинка ещё теплой.

— А ты обратил внимание, как он про радиацию в поясах Ван Аллена? — осторожно начал я. — Говорит: «Проблема», но не уточняет, как её решают. В «Природе» была статья «Защита от космической радиации». Так вот, там обсуждали этот вопрос.

Володя оживился, достал из кармана засаленный блокнот:

— А я подсчитал! Если… — он начал чертить карандашом, но линии расплылись на мокрой от чая бумаге. — Чёрт! Ну, в общем, даже пять сантиметров свинца — это плюс тонны две к массе корабля!

За соседним столиком пожилой мужчина в очках одобрительно крякнул:

— Молодёжь, а мыслите здраво. В прошлом году сборник вышел, «Космические исследования», там была статья Петрова — «Защита от корпускулярного излучения», почитайте. И вот там как раз полиэтилен с свинцом сравнивают. В библиотеке МАИ должен быть…

Мы переглянулись. Володя первым опомнился:

— Товарищ, а вы… вы физик?

Мужчина усмехнулся, собирая газеты со своего стола:

— Преподаю в МВТУ. А вам, молодые люди, советую почитать Штернфельда. Его «Искусственные спутники Земли» в библиотеке есть. Только ищите первое издание Штернфельда, 1958 года, синяя обложка. Там… — он понизил голос, — … приложения с примерами расчётов есть. В новых тиражах-то их заменили на схемы без цифр.

Когда мужчина ушёл, Володя глянул на меня горящим взглядом и присвистнул:

— Вот это удача! Значит, правду говорят, что в буфете Политеха даже профессора чаёвничают.

Я, задумчиво водя ложкой по варенью на блюдце, обронил:

— А ведь Штернфельд сегодня намеренно не сказал про сроки лунной экспедиции. Ты заметил? Сравни: в 1961-м обещали «к 1970 году», а сегодня — «в перспективе».

Володя вдруг понизил голос, оглянулся и подался вперёд:

— Мой брат в Саратове на авиазаводе работает — они там агрегаты для тех самых самолётов делают. Так вот, механик один, который с испытателями ездит, рассказывал… — он облизал губы и зашептал: — будто в Жуковском видели новую машину — не самолёт, но и не ракета… Говорят, кабина на троих, а крылья — как у ласточки!

Я резко поднял бровь — это уже пахло нарушением режима:

— Ты это где услышал?

— Да так… в заводской столовой болтали, — он махнул рукой и откинулся на спинку стула. — Может, брешут, конечно. Но брат говорит, их цех вдруг на сверхурочные посадили, чертежи какие-то странные пришли…

Мы ещё час болтали о мирном космосе, пока уборщица не начала сердито греметь тазами, вытирая со столов. Когда Володя говорил о космосе, его круглое лицо с родинкой на подбородке преображалось. Короткие пальцы в чернильных пятнах чертили в воздухе замысловатые траектории, а голос срывался на фальцет от возбуждения. Видно было, что этот паренёк из рабочей семьи знает о космосе очень много.

На улицу мы вышли, когда уже стемнело. Фонари отражались в лужах, как те далёкие звёзды, о которых только что говорил Штернфельд. Из репродуктора у кинотеатра лилась мелодия «Севастопольский вальс». Значит, уже 21:30, началась вечерняя музыкальная передача.

Дождь прекратился, и мы с Володей с удовольствием прошлись до остановки, болтая о всякой ерунде. На прощание он сунул мне бумажку с адресом:

— Если что — я в общежитии МАИ на Дубосековской, 4/6. Только, понимаешь… после десяти вечера меня спрашивай как «Володю с третьего этажа» — вахтёрша посторонних не пускает.

Когда трамвай Володи скрылся за поворотом, я вдруг заметил краем глаза тот самый серый «Москвич», который видел днём. Он стоял в тени, с потушенными фарами. Я медленно пошёл пешком, насвистывая «Севастопольский вальс», но спину будто сверлили невидимые глаза наблюдателя, притаившегося в темном салоне автомобиля.

Глава 12

Утро началось с уже привычного резкого звонка будильника. Я потянулся, выключил его и сразу же встал — организм стал привыкать к ранним подъёмам. За окном едва светало, но город уже начинал просыпаться: где-то вдалеке гудел трамвай, а с кухни соседей доносился запах жареного хлеба.

Включил радио и приступил к зарядке. Размял шею, сделал несколько наклонов, а затем и отжимания. Уже сорок раз, без остановки. Потом пресс. Потом приседания. Тело отзывалось только лёгкой приятной болью.

Теперь, когда мышцы разогрелись, я надел спортивные брюки, майку, кеды и вышел на улицу. Воздух был по-осеннему свежий, с едва уловимым запахом мокрого асфальта после вчерашнего дождя. Первые шаги всегда тяжёлые, но уже через пару минут тело вошло в ритм. Бежал по привычному маршруту: через дворы, потом вдоль сквера и к школьному стадиону.

Когда стадион показался впереди, дыхание уже стало ровным, всё тело разогретым. Именно тогда я и заметил дядю Борю, который топтался у входа, явно не зная, с чего начать. Его спортивный костюм, когда-то синий, выцвел до серо-голубого оттенка, на локтях проступили потертости. На ногах надеты кирзовые сапоги, явно не предназначенные для бега.

— Дядь Борь? — удивился я, замедляя шаг. — Ты чего здесь в такую рань?

Сосед стоял в своём потрёпанном наряде, несмело разминал колени и смотрел на дорожку с видом человека, готовящегося к каторге.

— Ага, это я, — хрипло ответил он, поднимая голову. — Не ждал, да?

— Не то слово. Так чего?

Дядя Боря фыркнул, потёр ладонью щетинистую щёку.

— Э-э… Да вот… Давно собирался, — сказал он, глядя куда-то за мою спину. — После того случая… — дядя Боря резко оборвал себя, сменив тему. — В общем, хватит киснуть. Посмотрел на тебя — пацан пацаном, а такой упорный. Каждый день тут мелькаешь, как по часам. А я? — Он шлёпнул себя по брюшку. — Живот отрастил, как у председателя.

— На меня? — опешил я и заметил, как взгляд соседа на секунду задержался на восточной трибуне. Там, где обычно собирались местные алкаши. Пустые бутылки из-под портвейна всё ещё валялись под скамейками, поблёскивая в лучах солнца.

— Ну да.

В его голосе прозвучала какая-то застарелая, глубокая горечь. Я знал, что дядя Боря когда-то хотел стать лётчиком, но что именно с ним случилось — нет. Он так и не рассказал мне об этом. Только оговорки в разговорах с соседом проскальзывали, что «не повезло», да «не по своей вине».

— Хватит, — резко сказал он, будто отгоняя мысли. — Решил — пора двигаться дальше. Начну со здоровья. В общем, это самое… Пиво бросаю. Вот, бегать начинаю. Потом, может, и с куревом завяжу.

— Да ты герой, — ухмыльнулся я.

— Ага, герой, — проворчал он. — Ладно, чего стоим? Побежали, что ли?

— В сапогах будешь бегать?

— Я в армии только в них и бегал.

— На сегодня сойдет, а к следующей тренировке купи кеды в «Спорттоварах».

— Ну ла-а-адно…

Мы начали с медленного темпа. Дядя Боря пыхтел, как паровоз, но держался. Первый круг прошли нормально, на втором он начал отставать. К середине второго круга его дыхание стало хриплым, лицо покраснело.

— Всё… — выдохнул он. — Хватит, — поднял голову, и я увидел в его глазах странную смесь — и злость на себя, и какое-то новое упрямство. — Ты беги… Я… потом догоню.

Дядя Боря плюхнулся на скамейку и достал из кармана смятую пачку сигарет. Пальцы его дрожали, когда он пытался вытащить одну сигарету. Я видел, как он сжал зубы, вдруг резко смял всю пачку и швырнул её в урну.

— С сегодняшнего дня — завязываю, — пробормотал он.

Я хмыкнул и сделал ещё несколько шагов на месте.

— Ладно, дядя Боря, не надрывайся сразу, — сказал я, видя, как он напряжённо сжимает кулаки. — Главное ведь — начать.

Сосед хрипло рассмеялся:

— Ты мне, пацан, лекции читаешь? Да я тебя ещё в раз уделаю, дай только дух перевести!

Но в его голосе я не услышал злости. Только какая-то непонятная мне грусть. Он махнул рукой:

— Валяй, беги. А я… я тут посижу, воздухом подышу.

Когда я пробегал третий круг, сосед всё ещё сидел на скамейке, но теперь его спина была прямее, а взгляд — твёрже. На четвёртом круге он уже ходил быстрым шагом по дорожке, размахивая руками, как учили на советских плакатах про «Бег для здоровья».

На пятом круге я увидел, как он подошёл к той самой урне, заглянул было внутрь, но так и не достал смятую пачку. Вместо этого решительно повернулся и зашагал к выходу, высоко подняв голову.

Я бежал дальше, уже один, не отвлекаясь. Когда я заканчивал десятый круг, с другой стороны стадиона снова показался дядя Боря. Шёл он тяжёлой походкой, но в руках у него были две бутылки нарзана. Одну протянул мне:

— На, спортсмен, попей. Завтра… завтра больше кругов осилю.

В его глазах читалась решимость. Значит, это не пустые слова. Что ж, хорошо. Мы молча выпили нарзан, глядя на восходящее солнце. Впереди был новый день — и для него, и для меня.

Домой я вернулся разгорячённым после пробежки. В прихожей скинул кеды, потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы. В ванной включил воду — сначала ледяную, чтобы взбодриться, потом тёплую, чтобы расслабить мышцы. Струи воды смывали пот и утреннюю усталость, оставляя только лёгкость во всём теле.

Я готов к новому дню. Пусть подвигов пока и не предвидится, даже самые обычные дела можно делать лихо и с задором.

На кухне я разогрел вчерашнюю гречневую кашу, добавил ложку топлёного масла. Пока ел, включил радиоприемник, где сейчас шла какая-то передача. Я прислушался, но голос диктора потонул в треске помех.

Посуду помыл быстро, проверил по часам — до встречи в библиотеке оставался ещё час. Достал из шкафа тетрадь с конспектами, пробежался глазами по своим записям. Особенно тщательно перечитал раздел о расчётах аэродинамических сил — сегодняшний разговор с бывшим инструктором мог мне пригодиться на экзамене.

* * *

В читальном зале было тихо, только скрипели стулья да шелестели страницы. В углу, за столом у окна, сидел пожилой мужчина с седеющей головой — волосы его были острижены коротко. Это и был Николай Петрович, бывший лётчик-инструктор.

Он поднял голову, увидел меня и кивнул:

— А, Громов! Присаживайся..

Я сел напротив, положил перед собой тетрадь. Николай Петрович отложил в сторону журнал «Авиация и космонавтика»:

— Ну что, как подготовка к экзаменам? — поинтересовался он, с любопытством поглядывая на тетрадь.

— Нормально, — кивнул я. — Особенно интересуют практические моменты. Теорию-то в книгах найти можно, а вот нюансы…

— Нюансы, — усмехнулся он, — это самое важное. Ладно, спрашивай, что непонятно.

Я открыл тетрадь на закладке:

— Вот, например, на экзамене могут спросить про расчёт угла атаки при разном весе самолёта. В учебниках такие формулы есть, но как это работает на практике?

Николай Петрович задумался, потом провёл пальцем по столу, будто рисуя схему:

— Представь: ты на взлёте. Машина тяжёлая, топлива — полный бак. Угол атаки должен быть таким, чтобы подъёмная сила росла, но не до сваливания. На Як-18, например, оптимально — восемь-десять градусов. А если легче — можешь взять меньше.

— А как почувствовать этот момент? Без приборов? — подался я вперёд. Беседа меня и правда увлекла, а говорить всё-таки надо было потише.

— По ощущениям, — он прищурился, откинувшись на спинку стула, будто вспоминал давно минувшие дни. — Если машина идёт мягко, как по маслу — угол правильный. Если трясёт или нос тянет вниз — ошибся.

Я записал, потом перевернул страницу:

— А при заходе на посадку в сильный боковой ветер? В учебнике пишут про «подворот» и «снос», но как это выглядит в реальности?

Николай Петрович оживился, сел ровно и начал рассказывать, иногда помогая себе жестами:

— А вот это интересно! Боковик — это как течение в реке. Если дует слева — самолёт сносит вправо. Значит, надо развернуть нос против ветра, но не переборщить, иначе потеряешь скорость. На практике проще всего смотреть на дым из труб или флаги на аэродроме. Они покажут направление.

— А если ветер порывистый?

— Тогда садись с запасом скорости, — твёрдо сказал он. — Лучше перелететь, чем не долететь.

Мы говорили ещё около часа. Я спрашивал про расчёты центровки, про поведение самолёта в штопоре, про особенности полётов в горах. Николай Петрович отвечал хоть и полушёпотом, но подробно, иногда рисуя схемы на листке бумаги. Всё это было мне интересно ещё и потому, что в будущем всё работает на автоматике — и к этому я и привык. А здесь и сейчас люди могли рассчитывать только на своё мастерство.

Потом наш разговор плавно перешёл на будущее авиации.

— Скоро, — сказал задумчиво Николай Петрович, глядя в окно, — все эти поршневые двигатели уйдут в прошлое. Уже сейчас турбореактивные дают в разы больше мощности.

Я хорошо знал, что ждёт авиацию в будущем, но даже мне было чертовски интересно послушать мнение этого человека.

— А как насчёт сверхзвуковых пассажирских? — спросил я.

— Обязательно будут, — уверенно ответил он. — Туполев уже работает над этим. Лет через десять-пятнадцать из Москвы в Хабаровск за три часа будем летать. Представляешь?

— А… космос? — осторожно спросил я.

— Космос… — Николай Петрович задумался, поглаживая подбородок. — Тут всё сложнее. Пока даже орбитальные станции — это фантастика. Но, — он понизил голос, — я слышал разные слухи. Ничего конкретного и наверняка больше выдумки, чем правда, но информация обнадёживающая.

— Спасибо вам большое, Николай Петрович… Мне, честно сказать, пора уже. Не заметил, как время пролетело. Больно интересно вы рассказываете, Николай Петрович.

Мужчина отмахнулся, мол, пустяки, но по блеску в глазах я видел, что ему мои слова были приятны. Он встал, поправил пиджак и проговорил:

— Ладно, Сергей, не буду задерживать тебя. Поболтаем в другой раз. Я здесь часто бываю. Успехов в экзамене. Но главное, — он поднял указательный палец вверх и внимательно посмотрел мне в глаза, — не заучивай, а понимай. В небе формулы не помогут, если не чувствуешь машину.

Я кивнул, поблагодарил и пошёл на выход из библиотеки. Нужно было успеть домой, чтобы переодеться и взять деньги. Как бы там ни было, а встречаюсь я с девушкой, которую нужно будет угостить.

* * *

Я пришёл к главному входу в Парк Горького за двадцать минут до назначенного времени. Осеннее солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в красновато-золотистые тона.

У киоска «Цветы» стояла небольшая очередь. В основном, там толпились парни разных возрастов — с видом, вроде бы, решительным, но в то же время со слегка растерянными взглядами.

Когда подошла моя очередь, я выбрал скромный, но красивый букет — несколько алых гвоздик, перевязанных белой лентой. Продавщица, женщина с добрыми морщинками у глаз, одобрительно кивнула:

— Хороший выбор, молодой человек. Гвоздики — цветы сильных людей.

Я поблагодарил её и отошёл к фонтану, время от времени поглядывая на карманные часы. Вокруг царила обычная для вечера оживлённая атмосфера: парочки, держась за руки, направлялись в парк, дети толпились у лотка с мороженым, а пожилая пара неспешно прогуливалась по аллее. Ровно в пять я заметил Катю. Она шла быстро, почти бежала, но, увидев меня, резко замедлила шаг, словно вспомнив, что нужно держаться сдержанно. На ней сегодня было простое платье в мелкий цветочек, сверху наброшена лёгкая бежевая кофта — и всё это очень ей шло. Волосы, собранные в аккуратный хвост, слегка растрепались от быстрой ходьбы, а на щеках играл лёгкий румянец — то ли от спешки, то ли от волнения.

— Привет, — сказала она, останавливаясь передо мной, слегка запыхавшись. — Я не опоздала?

— Нет, — улыбнулся я. — Ты как раз вовремя.

Тут же протянул ей букет. Катя замерла на секунду, её глаза расширились, а щёки стали ещё розовее. Она растерянно потянулась за цветами, потом резко отдёрнула руку, словно снова напомнила себе мысленно, что нужно вести себя спокойнее.

— Ой… Спасибо, — прошептала она, наконец принимая букет. Её пальцы слегка перебирали цветы. — Я… я не ожидала…

Я видел, как она суетится, как её взгляд мечется от цветов ко мне и обратно, как она пытается казаться невозмутимой, но каждое её движение выдаёт внутреннее волнение. В душе мне стало тепло от этого зрелища, но внешне я сохранял спокойствие. Не хотел смущать её ещё больше.

— Это просто цветы, — сказал я мягко.

Катя кивнула, но её смущение никуда не делось. Она нервно провела рукой по хвостику, поправила выбившиеся пряди, потом вдруг вспомнила что-то и полезла в свою сумочку.

— Ах да! Конспекты! — воскликнула она, доставая аккуратно перевязанную пачку листов. — Вот, как обещала, — с этими словами она протянула листы мне.

Я взял конспекты и аккуратно пролистал несколько страниц. Почерк был чётким, аккуратным, записи — с выделенными формулами и схемами. Было видно, что Катя потратила на это много времени.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Это очень поможет.

Я убрал конспекты во внутренний карман пиджака — там они в безопасности. Катя тем временем переминалась с ноги на ногу, то опуская взгляд на цветы, то бросая короткие робкие взгляды на меня. Молчание становилось немного неловким.

— Может, прогуляемся? — предложил я, жестом указывая на вход в парк. — Погода хорошая.

Катя подняла на меня глаза, закусила нижнюю губу — явный признак внутренней борьбы между желанием согласиться и попыткой сохранить видимость равнодушия. Но в конце концов она кивнула:

— Давай… только ненадолго. Нам к экзаменам готовиться нужно.

Мы пошли по главной аллее, засаженной уже пожелтевшими деревьями. Катя держала цветы так, будто они были сделаны из хрусталя.

— Ты… ты хорошо подготовился к экзамену? — наконец нарушила молчание девушка.

— Думаю, что да, — ответил я. — Твои конспекты точно пригодятся.

— Они… они не все мои, — призналась она. — Часть папа помогал делать. Он… он хорошо разбирается в аэродинамике.

— Передай ему спасибо, — улыбнулся я. — И тебе, конечно, тоже.

Мы дошли до фонтана и остановились, наблюдая, как вода переливается в лучах заходящего солнца. Катя, кажется, немного расслабилась. По крайней мере, перестала сжимать букет так, будто боялась, что он улетит.

— Красиво, — прошептала она, глядя на воду.

Мелкие капли красиво сверкали в лучах заходящего солнца.

— Да, — согласился я, но смотрел сейчас не на фонтан — мой взгляд случайно упал на афишу неподалёку.

На деревянном щите, украшенном гирляндами из жёлтых кленовых листьев, красовалась завлекающая надпись:

«Кинотеатр под открытым небом. Сегодня в 18:00 — „Я шагаю по Москве“, реж. Г. Данелия»

Точно, я ведь недавно уже видел такую афишу. Лёгкая, трогательная история о молодости, дружбе и первых чувствах, которая как раз вышла весной и быстро стала невероятно популярной.

— Катя, — я осторожно тронул её за локоть, — хочешь сходить в кино? Вот, смотри, сегодня как раз хороший фильм идёт.

Она повернулась к афише, и я увидел, как в её глазах мелькнул интерес.

— Ой, а я его ещё не видела! — воскликнула она, но тут же смутилась. — То есть… если ты хочешь, то можно…

— Пойдем, — улыбнулся я. — У нас как раз полчаса до начала — успеем купить билеты и по мороженке.

Катя кивнула, крепче прижав к груди цветы. По пути к кинотеатру мы задержались у лотка с мороженым. Я взял два вафельных стаканчика: Кате с шоколадным сиропом и крошкой, себе просто пломбир.

— Держи, — протянул я ей мороженое, — только аккуратнее, не запачкай платье. Уж очень оно у тебя красивое и нарядное.

— Спасибо, — она осторожно взяла стаканчик, и я заметил, как её глаза загорелись. — Ой, а у меня такое мороженное с детства любимое!

Купив билеты, мы устроились на одной деревянных скамеек. Осенний вечер становился прохладнее, но зрителей собралось немало. В основном, здесь были молодые пары и компании студентов.

Когда начался фильм, я украдкой наблюдал за Катей. Она смотрела на экран, широко раскрыв глаза, иногда замирая с поднесённым ко рту мороженым. Особенно она оживилась во время сцены, где герои бегали по ночной Москве. Катя даже тихонько хихикнула, когда герой НикитыМихалкова упал в фонтан.

К середине сеанса уже стало заметно холоднее. Я увидел, как Катя слегка ёжится, потирая плечи в тонкой кофточке, но не подаёт виду, чтобы не прерывать просмотр.

— Тебе холодно? — шепотом спросил я, наклоняясь к ней поближе.

— Немного, — призналась она, — но ничего, досмотрим.

Я молча снял пиджак и осторожно накинул ей на плечи. Катя чуть вздрогнула от неожиданности, потом повернулась ко мне. В свете от экрана её глаза блеснули, как два изумруда.

— Спасибо… — прошептала она и отвела взгляд в сторону.

Фильм мы досмотрели под тихий шелест осенней листвы и смех зрителей. Когда зажгли свет и люди стали расходиться, Катя сняла пиджак и протянула его мне.

— Спасибо за кино… и за всё, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Фильм замечательный.

— Да, — согласился я, принимая пиджак. — Особенно мне сцена у фонтана понравилась.

Катя улыбнулась, и мы пошли к выходу из парка, обсуждая фильм. Она оживилась, рассказывая, как ей понравилась песня Никиты Михалкова, а я заметил, что теперь она говорит свободнее, будто и не было между нами никакого смущения и неловкости. Вот она, сила искусства.

На прощание у трамвайной остановки Катя вдруг сказала:

— Может… может, как-нибудь ещё сходим куда-нибудь? После экзаменов? Отметим.

— Конечно, — улыбнулся я. — Только в следующий раз ты выбирай, куда, — она кивнула, соглашаясь, крепче сжала цветы и запрыгнула в подъехавший трамвай.

* * *

Я шёл домой в приятном послевкусии этого вечера. В ушах ещё звучала мелодия из фильма, и я невольно насвистывал её, ступая по знакомым мостовым. Улицы постепенно пустели — сентябрьский вечер становился всё холоднее, но внутри приятное тепло.

На остановке трамвая я купил вечернюю газету — уже вошло в привычку. Пока шел, машинально просматривал заголовки. Ничего особо интересного — обычная московская жизнь.

Когда вышел к своему двору, уже совсем стемнело.

Подходя к подъезду, я заметил припаркованную чёрную «Волгу». Машина выглядела чужеродно среди наших старых «Москвичей» и «Побед». На мгновение меня кольнула настороженность, но я отмахнулся — мало ли у кого из жильцов гости.

Поднимаясь по лестнице, я продолжал насвистывать мелодию из кино. На площадке перед нашей квартирой приятно пахло сдобой. Видимо, мама пекла пироги. Я достал ключи, уже представляя, как сниму ботинки, выпью чаю с этим самым пирогом и почитаю Катины конспекты перед сном.

Но едва я переступил порог, как в коридоре появилась мама. Не в привычном синем халате, а в нарядном платье с кружевным воротничком. Лицо её было необычно румяным, а глаза блестели.

— Серёжа, как хорошо, что ты вернулся! — сказала она с какой-то непривычной оживлённостью. — У нас гости.

Я внутренне подобрался. После разговора с Серым любое неожиданное событие казалось подозрительным. Я нахмурился, медленно снимая ботинки.

— Какие ещё гости? — проворчал я.

— Заходи на кухню, увидишь, — мама загадочно улыбнулась и сделала шаг назад, пропуская меня.

Я прошёл по коридору на кухню. На столе стоял чайный сервиз, тарелки с пирогами и даже какая-то ваза с конфетами. И за этим столом сидел…

— Здравствуйте, Сергей, — мужчина встал, протягивая руку. — Рад с вами познакомиться при более приятных обстоятельствах.

О, вот так сюрприз… Это был тот самый человек, которого я на днях спас на остановке.

Глава 13

Гость крепко пожал мою руку. Я отметил, что его ладонь была горячей и немного шершавой — чувствовалось, что человек привык к работе.

— Иван Семёнович Шапочкин, — представился он. — Заведующий овощебазой номер семь.

Я кивнул, оценивая ситуацию. В 1964 году такая должность означала серьёзные связи: снабжение магазинов, взаимодействие с партийными чиновниками, возможность достать редкие товары.

— Сергей, — ответил я просто.

Мама засуетилась, пододвигая стул:

— Садитесь, Иван Семёнович, чайку попьём! Пироги только из духовки, с капустой есть, с яблоками.

Гость улыбнулся, сел.

— Спасибо, Елена Георгиевна, но я ненадолго, — он повернулся ко мне, и его взгляд стал серьёзнее. — Сергей, я человек прямой. Ты мне жизнь спас, и я в долгу не останусь. Скажи, чем я могу помочь. Позволь, я сразу поясню, что могу достать в Москве многое… Ты не стесняйся, только скажи.

Я пожал плечами:

— Да, у нас, так-то, все есть…

— Похвальная скромность, но ведь это твой подвиг — ты мне жизнь спас, пока другие мимо проходили.

— Кто угодно на моём месте так бы поступил, просто не разглядели, что не алкаш лежит, а у вас приступ…

— Кто угодно этого не сделал — это был ты, — Иван Семёнович хмыкнул, — что ж, не хочешь, не говори. Но я всё равно в долгу не останусь. Ладно, не буду вам докучать, надеюсь, еще увидимся.

— Вот возьмите пирожок, макайте в варенье, — улыбнулась мать.

— Теплые… — приняв угощение, проговорил гость. — У-у… Какие вкусные! Ну, теперь я вдвойне обязан… Может, из техники бытовой что-то надо или мебели? Ну? Вы только намекните.

Мать приоткрыла рот, явно собираясь вставить что-то насчет пылесоса, но я едва заметно покачал головой. Она сжала губы и лишь молча отпила чай в кружки.

— Нам ничего не надо, — ответил я. — Живём нормально, всё у нас есть.

Как-то не привык я принимать подарки от посторонних, да и не за презенты оказал тогда помощь человеку.

Иван Семёнович зажевал губу, постучал пальцами по столешнице.

— Ну как же так? Я же должен как-то отблагодарить. Если уж на то пошло, мне и самому это нужно. Вы подумайте, ладно?

Я задумался на секунду. В голове мелькнул образ дяди Бори — его потрёпанный спортивный костюм, дрожащие руки, выброшенные сигареты. Он начинает новую жизнь, хорошо бы ему подсобить в этом. Пусть будет дополнительный стимул.

— Вот что, Иван Семёнович. Есть у меня один товарищ, — начал я не спеша. — Сосед. Дядя Боря. Годков немолодых, за пятьдесят уже. Хороший мужик, только работа у него… непостоянная. Шабашка. Возьмёте его к себе? Вот это было бы мне приятно.

Гость задумался, снова постучал пальцами по столу, а затем просиял:

— Это можно устроить. Он кто по специальности?

— Грузчиком трудится, университетов не кончал.

— Ну, это и не нужно, у нас работа другого профиля, так сказать. Начнёт с низов, конечно же. А там посмотрим, как себя покажет. Грузчиком для начала пойдёт к нам на склад?

— Да хоть бы и грузчиком, — сказал я и добавил: — Но на постоянку. А дальше пусть сам думает, старается.

— Если с дисциплиной и трудолюбием у этого Бориса все нормально, то в грузчиках не задержится, — заверил гость. — Прямая дорога в кладовщики. Ну и дальше, как себя покажет…

— Спасибо, я с ним поговорю. Он будет стараться.

— Замечательно, — Иван Семёнович махнул рукой. — Да хоть завтра пусть и выходит. Я кадровичке скажу. Хотя нет, давай вот как — скажи, к восьми утра пусть подходит к овощебазе седьмой. Пусть спросит бригадира Степаныча. Он на него посмотрит, а после с трудовой — в кадры. Я всё устрою. База на Сельскохозяйственной улице находится, склад № 3.

Я кивнул. Дядя Боря, конечно, не ожидает такого поворота, но это ему должно помочь. Потому что в последнее время он приуныл, явно не радовался ночным шабашкам. Да и возраст уже не тот, чтобы по ночам вагоны разгружать.

Гость отхлебнул ещё чаю, но задерживаться не стал.

— Мне пора. Заходите как-нибудь, если что — обращайтесь.

Мы вышли в коридор, чтобы проводить гостя до двери. Но пока Иван Семёнович натягивал пальто и поправлял шляпу, мать тихо ойкнула и вдруг засуетилась:

— Совсем забыла! Иван Семёнович, до свидания, а мне надо бежать!

— Куда это ты? — удивился я, наблюдая, как мать накидывает платок на плечи.

— К Зинаиде Павловне! Они с мужем телевизор купили. «Рекорд», новый, — с нотками гордости сказала она. — Теперь всем подъездом у них собираемся, передачи смотрим вечером.

Мать кивнула нам и, накинув платок, вышла. Иван Семёнович проводил её задумчивым взглядом.

— Всего доброго, — сказал он мне, пожав на прощание руку, и вышел. — Рад был познакомиться, Сергей.

— Взаимно, до свидания, Иван Семенович.

Я же закрыл дверь и пошёл к себе — пора конспекты штудировать. Завтра первая часть экзамена по теории, нельзя оплошать, а ещё хуже — наоборот, сболтнуть лишнего.

* * *

Утро выдалось прохладным, с лёгкой дымкой над стадионом. Я уже разминался у входа, когда заметил знакомую фигуру в выцветшем спортивном костюме. Дядя Боря шёл медленно, по-прежнему в тех же кирзовых сапогах, но сегодня его шаг был увереннее.

— Физкульт-привет, Серый! Я не опоздал? — хрипло спросил он, подходя ближе.

— Ты? Да никогда, — улыбнулся я.

Мы начали с ходьбы, чтобы разогреться. Дядя Боря при этом всё пыхтел. Я выждал паузу, пока мы заворачивали за первый вираж, и наконец сказал:

— Кстати, у меня для тебя новость. В понедельник ты выходишь на работу.

Он замер. Глаза расширились, потом сузились, будто он пытался понять — не подшучиваю ли я.

— Чего? — спросил он. — Это ты чего удумал?

— Грузчиком на седьмую овощебазу, но на постоянку. В понедельник к восьми утра, склад № 3 на Сельскохозяйственной. Спрашивай бригадира Степаныча.

Дядя Боря стоял неподвижно. Часто моргал. Потом резко отвернулся, будто поправляя шнурок, хотя шнурков на сапоге и не водилось.

— Ну, пойдёшь?

— Это… — голос его сорвался, он откашлялся. — Это как так вышло-то?

— Знакомый один устроил. Помнишь, мы человека спасли на остановке? Вот, он приходил. Представляешь, он зав овощебазы.

Он медленно выпрямился, потер подбородок. Потом резко протянул руку.

— Спасибо, Серёга, — ладонь его была твёрдой, шершавой от работы, но сейчас она слегка дрожала.

Больше он ничего не сказал. Просто развернулся и вдруг ускорил шаг, переходя на бег. Я догнал его, и мы пробежали первый круг в молчании.

На этот раз он продержался дольше. Первый круг прошёл ровно, на втором — запыхался, но не сбавил шаг. Лицо покраснело, дыхание стало хриплым, но он бежал, стиснув зубы. Когда мы закончили второй круг, он остановился, упёршись руками в колени.

— Всё… хватит… Уф! Умотал дядю Борю! — выдохнул он, но в глазах была уже не злость, а какое-то новое упрямство.

— Завтра три круга сделаем, — сказал я.

— Ага, — усмехнулся он и вытер лоб рукавом. — Завтра.

Мы пошли к выходу. Дядя Боря шёл молча, но я видел, как он украдкой проводит рукой по глазам. Потом повернул голову ко мне и спросил:

— А что, на базе-то… форма какая? Сапоги-то мои пойдут? Хе…

— Думаю, да, — ответил я. — Там не парад, а работа. Но спецовку выдадут, не сомневайся.

Дядя Боря кивнул, задумался.

— Ладно… Значит, в понедельник.

У стадионных ворот мы разошлись. У соседа свои дела, ну а мне пора было домой и на экзамен. Перед тем, как повернуть за угол, дядя Боря вдруг крикнул мне вслед:

— Серёга!

Я обернулся.

— Спасибо.

Он не стал ждать ответа, резко развернулся и зашагал прочь, высоко подняв голову. Ну а я побежал дальше, улыбаясь про себя.

* * *

Здание аэроклуба встретило меня шумом голосов и нервным гудением экзаменующихся. В коридоре толпились курсанты — кто-то лихорадочно листал конспекты, кто-то курил на крыльце, выпуская клубы дыма в осенний воздух.

Я сразу заметил Катю. Она стояла у стены, сосредоточенно просматривая записи.

— Привет, — подошёл я к ней. — Готова?

Катя чуть вздрогнула от неожиданности, подняла глаза и улыбнулась:

— Привет. Надеюсь. Хотя… — она понизила голос, — … всякое может быть. Виктор всё говорил о каких-то «избранных», — Катя кивком головы указала куда-то в сторону.

Я посмотрел в указанном направлении. У окна, развалясь на подоконнике, сидел мажорчик. Сейчас он демонстративно отвернулся, делая вид, что не замечает меня.

— Пусть болтает, — пожал я плечами. — Это он умеет.

В этот момент в коридоре появился Володя, с которым мы разговаривали в буфете Политехнического музея.

— Сергей! — он оживлённо махнул рукой.

— Привет! — улыбнулся я и повернулся к Кате. — Познакомься, это Володя, тоже болеет небом. А это Катя.

— Очень приятно, — парень вежливо кивнул. — Сергей говорил, ты отлично разбираешься в технике.

Катя смутилась, но тут же оживилась:

— Вы слышали, в «Юном технике» писали про новую модель Як-18? Говорят, на нём теперь можно отрабатывать сложные манёвры!

— Точно! — оживился Володя. — И ещё там модернизировали приборную панель.

— А я читала, — добавила Катя, — что в Подмосковье начали строить новый аэродром для учебных полётов. Говорят, там даже ночные смены будут!

Мы увлеклись разговором об авиационных новинках. Володя рассказывал про недавние соревнования авиамоделистов, Катя — про статью в «Крыльях Родины», где писали про новые методы обучения пилотов. Даже мажорчик пару раз искоса посмотрел в нашу сторону — тема была слишком интересной, чтобы совсем уж игнорировать.

Вдруг коридор затих. Из кабинета вышел майор Крутов в безукоризненно отглаженной форме.

— Товарищи поступающие, построиться! — скомандовал он.

Все мгновенно вытянулись в шеренгу. Крутов обвёл нас строгим взглядом.

— Теоретический экзамен проходит в три этапа. Первый — письменные задания по основам аэродинамики и конструкции самолётов. Второй — устные ответы по билетам. Третий — решение практической задачи на расчёт полётных параметров.

Он сделал паузу, давая нам время на усвоение информации.

— На письменную часть — сорок минут. Кто не сдаст — до устного не допускается. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда заходите по списку. Первая пятёрка — за мной.

Когда Крутов развернулся и ушёл в кабинет, мажорчик тут же выскользнул вперёд, нарочито задев меня плечом.

— Держись, выскочка, — прошипел он. — Сегодня узнаешь, кто тут на самом деле имеет право на небо.

Хотелась дать ему леща, но я сдержался — понимал, что он специально провоцирует меня при свидетелях. Ладно… живи пока…

Катя тревожно посмотрела на меня, но я лишь успокаивающе улыбнулся.

— Не переживай, — сказал я. — Кстати, конспекты твои мне очень помогли. Спасибо.

Она кивнула, но пальцы её всё ещё нервно перебирали край блузки.

— Только… — она вдруг замялась, — … среди экзаменаторов мой отец… Он очень строгий.

Я удивлённо поднял бровь. Так вот чьи конспекты были такими точными!

— Обещаю не позориться, — пошутил я.

Дверь кабинета снова открылась.

— Следующая группа — заходите!

Мы с Володей переглянулись.

— Поехали, — сказал он.

— Поехали, — кивнул я и шагнул вперёд.

Дверь кабинета закрылась за нами с глухим стуком. За столом сидели три экзаменатора. Справа — майор Крутов, его лицо было невозмутимым, как всегда. В центре — седовласый мужчина в очках, которого я сразу узнал по сходству с Катей. Слева — тот самый Серый, с которым я разговаривал после экзамена по физподготовке. Его присутствие здесь было неожиданным, но я постарался не показывать удивления.

— Фамилия? — спросил Крутов, разворачивая журнал.

— Громов.

— Приступайте к письменной части.

Я сел за указанное место, положив перед собой два карандаша (один запасной) и резинку. На столе передо мной лежал лист с вопросами. Я пробежал глазами:

1. Основные силы, действующие на самолёт в полёте.

2. Принцип работы элеронов.

3. Расчёт минимальной скорости для горизонтального полёта Як-18.

4. Действия пилота при отказе двигателя.

Вопросы были стандартными, всё это я знал назубок. Взял карандаш и начал писать, стараясь выводить буквы чётко. В голове всплывали строчки из учебников и конспектов Кати: «Подъёмная сила зависит от угла атаки и площади крыла… Элероны создают крен за счёт разницы подъёмной силы…»

Через двадцать минут я уже заканчивал последний ответ, когда услышал шёпот за спиной:

— Смотри-ка, выскочка уже почти закончил. Наверное, списывает.

Это был голос мажорчика — Виктора. Он сидел сзади и, видимо, не мог удержаться от комментария. Видел, что строчу я быстро, почти без остановки, и это его явно задело.

Я обернулся и взглядом показал ему «ша». И продолжил писать. Но мажорчик и его прихвостень продолжали шушукаться.

— Тишина в зале! — рявкнул Крутов.

Я дописал последнюю фразу и поднял руку.

— Сдаю.

Крутов взял мою работу, пробежал глазами и кивнул:

— Переходите к устному экзамену.

Я подошёл к столу экзаменаторов. Катин отец снял очки и протёр их клетчатым носовым платком, изучая меня взглядом.

— Билет номер семь, — сказал он сухо.

Я развернул билет и зачитал:

1. Аэродинамические характеристики крыла.

2. Порядок действий перед взлётом.

3. Особенности полёта в турбулентности.

И снова вопросы показались мне несложными.

— Крыло создаёт подъёмную силу за счёт… — начал я, но тут Серый перебил:

— Подождите. Сначала скажите, как вы понимаете термин «критический угол атаки»?

Вопрос прозвучал не по билету, а ведь обычно принято сначала закнчивать основной ответ. Я почувствовал напряжение в его взгляде — Серый явно проверял меня.

— Это угол, при котором воздушный поток отрывается от поверхности крыла, — ответил я ровно. — Превышение ведёт к сваливанию.

— А как определить его на практике? — прищурился Серый.

— По поведению самолёта. Если ручка управления начинает дрожать, а нос опускается — значит, близко к критическому, — ответил я без запинки.

Серый скупо беззвучно кивнул, но в его взгляде читалось что-то вроде одобрения.

Катин отец снова хмыкнул и вернулся к теме билета:

— Продолжайте.

Я рассказал про подготовку к взлёту. Про проверку приборов, рулей, закрылков. Упомянул про важность центровки. Когда дошёл до турбулентности, заметил, как Виктор за моей спиной начал что-то шептать своим соседям.

— В турбулентности главное — сохранять…

— Шш-ш-ш, — донёсся сзади шипящий звук.

Я стиснул зубы, но продолжил:

— … сохранять скорость и не делать резких движений рулём.

— А если самолёт начинает болтанку? — снова встрял Серый.

— Плавно уменьшаю угол атаки и…

— Шш-ш! — снова раздалось сзади.

Я резко обернулся. Виктор сидел, делая невинное лицо, но его друзья ухмылялись.

Я закончил ответ, стараясь говорить чётко, хотя внутри возникло желание вмазать мажорчику по роже.

— Практическая задача, — сказал Катин отец, пододвигая мне листок. — Рассчитайте посадочную скорость для Як-18 при ветре 5 м/с, встречный.

Я взял карандаш, вспомнил формулу: «Базовая скорость плюс половина скорости ветра…»

— Примерно 85 км/ч, — ответил я через минуту.

— Почему «примерно»? — поднял бровь Серый.

— Потому что точное значение зависит от веса самолёта и температуры воздуха за бортом, — сказал я.

Серый обменялся взглядом с Катиным отцом. Тот едва заметно улыбнулся.

— Достаточно, спасибо за подробный ответ, — сказал Крутов. — Можете покинуть экзаменационный зал.

Когда я выходил, Серый вдруг окликнул меня:

— Громов! Вы случайно не читали последний номер «Техники — молодёжи»? Там интересная статья про аэродинамику.

«Проверяет, насколько я увлечён темой…»- мелькнуло у меня в голове, пока я оборачивался.

— Читал, — ответил я нейтрально. — Но больше люблю практические занятия.

Серый кивнул, и я вышел в коридор, где ждала Катя.

— Ну как? — спросила она, и я увидел в её глазах искреннее беспокойство.

— Вроде, нормально, — улыбнулся я.

Правда, пока я сам не был в этом до конца уверен.

* * *

Я стоял у выхода из аэроклуба, прислонившись к кирпичной стене. Осеннее солнце грело уже не так сильно, но на небе не было ни облачка. Через десять минут дверь распахнулась, и появился Володя, вытирая вспотевший лоб рукавом.

— Ну как? — спросил я.

— Вроде, пронесло, — он нервно улыбнулся. — Хотя этот тип в сером костюме задал мне вопрос про аварийный слив топлива. Откуда я должен был знать? Ведь мы же ещё не летчики!

Мы уже собирались уходить, когда из дверей вывалился мажорчик с красным от злости лицом. Увидев нас, он резко остановился. Что-то пробормотал беззвучно, наверное, проклинал. И скрылся. Похоже, ему и так досталось — у меня даже как-то погасло желание начистить его противную рожу.

А мы направились прямиком в кафе. Результаты экзамена должны были объявить завтра. Я окинул взглядом интерьер кафе: полированные деревянные столики, стулья с зелёными сиденьями, на стенах — плакаты с изображением достижений советской космонавтики. Катя уже сидела у окна, перед ней стоял гранёный стакан с морсом и лежала раскрытая книга.

— Ну как? — спросила она, когда мы подошли.

— Выкрутились, — улыбнулся Володя, снимая пиджак и вешая его на спинку стула.

Мы заказали кофе и пирожные «Картошка». Разговор за столом то и дело перескакивал с экзамена на планы на будущее. Володя рассказывал, что мечтает попасть в гражданскую авиацию, Катя сказала, что хочет стать авиаинженером, как отец.

— А ты? — спросила Катя, обращаясь ко мне.

— Видно будет, — улыбнулся я.

— Ну летать же будешь?

— Конечно.

Через час мы распрощались у выхода.

Дома меня ждал сюрприз. Едва я переступил порог, как мать вышла из кухни с сияющими глазами.

— Сережа! Ты только посмотри! — она взяла меня за руку и подвела к углу комнаты.

Там, на тумбе, стоял новенький телевизор «Рекорд-6» — одна из последних моделей 1964 года, с 35-сантиметровым экраном и улучшенной чёткостью изображения. На верхней панели красовалась табличка «Сделано в СССР».

— Откуда такое? — спросил я, нахмурившись.

— Приезжал человек от твоего Ивана Семёновича, — объяснила мать. — Сказал, что в благодарность за спасение. Так ещё установили антенну, всё настроили… Ой, Сережа, теперь будем «Голубой огонёк» смотреть дома! Никуда ходить не надо! Ты не рад?

Я подошёл к телевизору, провёл пальцем по тёплой деревянной поверхности. Включил. На экране сразу появилось изображение. Шла передача про уборку урожая.

— Ну что, — улыбнулся я, — сегодня всем подъездом у нас собираться будем?

Мать засмеялась и ушла на кухню, к плите, где уже шумел кипятком чайник:

— Давай-ка сначала поужинаем, герой ты мой. А там видно будет.

За окном темнело. Телевизор, чай с пирогами и тёплая домашняя атмосфера — идеально я завершал вечер. После всех сегодняшних событий это было как нельзя кстати.

Глава 14

Аэроклуб им. Чкалова.

Экзаменационный кабинет.

Вечер после экзамена.

Кабинет, где проходил экзамен, опустел. На столе лежали аккуратно сложенные работы абитуриентов, рядом — чернильница и несколько затупленных карандашей. За окном медленно садилось солнце, отбрасывая длинные тени на паркетный пол. Тишину нарушало лишь размеренное тиканье настенных часов.

— Ну что, коллеги, — начал Крутов, откладывая последний лист, — какие впечатления? — спросил он и посмотрел сначала на особого члена комиссии, который сейчас стоял возле окна и по своему обыкновению дымил в окно, изредка поглядывая на улицу, а затем и на второго члена комиссии. — Георгий Петрович?

— Обычный набор, — пожал плечами тот, методично складывая свои бумаги в портфель, явно торопясь уйти. — Есть способные, есть не очень.

Крутов кивнул.

— Ваша дочь справилась блестяще.

Мужчина расплылся в улыбке и кивнул, но вслух серьёзно добавил:

— Есть над чем работать.

Мужчина в костюме со стальным отливом стоял у окна. Потушив сигарету, он медленно провёл ладонью по подбородку.

— А что скажете про Громова? — спросил он, отрываясь от окна.

Крутов слегка прищурился, на лице появилась довольная улыбка, как у отца, который гордится своим отпрыском:

— Очень интересный молодой человек. Знающий, подготовленный. Ответы чёткие, без воды. так сказать. Да и физически крепок — сдал нормативы на «отлично», хотя по внешнему виду так и не скажешь. Есть стержень у парня.

— Хм, — тот склонил голову набок. — А не кажется вам, что он слишком хорошо подготовлен для своего возраста?

Георгий Петрович оторвался от бумаг, поправил очки и пожал плечами:

— Пока ничего особенного не заметил. Отличник, да. Но ведь таких немало.

— Да? — мужчина медленно прошёл к стулу и сел, откидываясь на спинку. — А откуда у него такие знания?

— Любознательный. Учился, видимо, — пожал плечами Крутов.

— В обычной школе? — прищурился мужчина. — Или где-то ещё?

Георгий Петрович оторвался от портфеля, взглянул на говорившего:

— Александр Петрович, вы что-то хотите сказать?

— Просто интересно, — мотнул головой он. — Парень знает вещи, о которых не всегда пишут в учебниках. Особенно для его возраста.

Крутов нахмурился.

— О чём вы, Александр Арнольдович?

Тот повёл плечом, как будто ему не нравилось собственное имя — или наоборот, вызывало прилив энергии.

— Ну, например, — он постучал пальцем по столу, — его взгляды на современную авиацию. Не кажется ли вам, что он чересчур уверенно рассуждает о вещах, которых вообще не должны знать вчерашние школьники?

— Он просто увлечённый парень, — парировал Крутов. — Читает литературу, интересуется. Сейчас вся страна смотрит в небо. Вам ли не знать, Александр Арнольдович.

Мужчина хмыкнул, резко встал и снова развернулся к окну, прикуривая вторую сигарету.

— А ещё, — продолжил Александр Арнольдович, выпуская струю дыма и прищуриваясь, остановив взгляд на сумерках за окном, — вы слышали его ответ про критический угол атаки. Он ответил не по учебнику, не по теории, а как практик. Откуда такие познания?

— Может, читал специальную литературу, — вставил Георгий Петрович, с раздражением засовывая очередную стопку бумаг в портфель. Было видно, что разговор ему неприятен.

— Или кто-то подсказал, — усмехнулся Серый.

Тишина повисла на несколько секунд.

— Вы что-то знаете про него? — спросил Крутов напрямую.

Александр Арнольдович затушил недокуренную сигарету и развёл руками:

— Просто вопросы.

— Какие? — нахмурившись, спросил Крутов.

— Семья у него… не совсем обычная.

— Мать работает на почте, отец — работяга, — отрезал Крутов, шагая по кабинету. — Что тут необычного? Мы же проверяли его. Как и всех.

Видно было, что он хотел бы и ещё что-то сказать, более решительное — но сдерживается. Александр Арнольдович усмехнулся:

— Если бы вы знали, кто его отец… И он с ними не живет, между прочим.

Крутов остановился и посмотрел на говорившего:

— Ну и кто же его родитель?

В этот момент Георгий Петрович резко закрыл портфель и с шумом задвинул стул.

— Извините, коллеги, но мне пора, — сухо сообщил он. — Дела не ждут.

Он кивнул и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Когда его шаги затихли, Александр Арнольдович подошёл ближе к Крутову и, понизив голос, сказал, глядя тому в глаза:

— Присмотритесь к Громову.

— Почему?

— У его отца… интересное прошлое.

— Какое? — спросил Крутов, поправляя галстук. Ему всегда было некомфортно в компании куратора из комитета, особенно, когда он смотрел вот так, будто в самую душу.

Его собеседник наклонился к самому уху и что-то зашептал. Не прошло и пары секунд, как майор отшатнулся, глаза расширились от удивления:

— Не может быть… Тот самый? — спросил он ошарашенно.

Александр Арнольдович молча кивнул. Крутов дошёл до своего места и медленно опустился на стул, провёл рукой по лбу:

— Вот чёрт…

На минуту в кабинете повисла полная тишина.

— Так что всё же присмотритесь к нему, — сказал Александр Арнольдович и, подхватив шляпу, направился к двери.

— А если он просто хочет летать? — спросил его в спину Крутов.

— Может быть, — обернулся тот. — А может, не только.

Настенные часы продолжали тикать, отсчитывая секунды в тяжёлой тишине.

* * *

Плац аэроклуба.

Утро. 1 октября 1964 года.

7:30

Холодный осенний ветер гулял по плацу, заставляя курсантов плотнее застёгивать гимнастёрки. Стояли мы по стойке «смирно» — ровными шеренгами, подтянутые, с горящими глазами. Перед нами, на небольшом деревянном возвышении, выстроились инструкторы и руководство клуба. В центре — майор Крутов, его форма безупречно отглажена, лицо подчёркнуто строгое, но в глазах читалось что-то вроде скрытого удовлетворения.

Он сделал шаг вперёд, и плац мгновенно замер.

— Товарищи курсанты! — его голос, привыкший отдавать команды, разнёсся над рядами. — Поздравляю вас с началом учебного года! Сегодня вы делаете первый шаг в небо. Но помните — лётное дело требует не только знаний, но и дисциплины, выдержки, беспрекословного выполнения приказов. Здесь нет места разгильдяйству и халтуре!

Я стоял в первой шеренге, слушал и мысленно думал о том, как провёл последние дни сентября.

Каждое утро у меня начиналось со стадиона. Дядя Боря теперь бежал рядом, уже не пыхтел, как паровоз, а держался ровно, даже пытался шутить прямо на бегу. В тот понедельник он действительно вышел на работу. Вернулся вечером усталый, но довольный. Зашёл ко мне и сказал:

— Степаныч — мужик строгий, но справедливый.

С тех пор он каждый вечер заходил к нам и рассказывал о своих успехах на работе.

После пробежки я обычно заглядывал в библиотеку, где Николай Петрович рассказывал мне о полётах, да и не только. Ещё он любил делиться разными историями из своей преподавательской деятельности.

— Помню, был у меня курсант — Сашка Гуров, — рассказывал он, поправляя очки. — Талантливый парень, но горячий. Однажды на взлёте забыл проверить закрылки. Еле посадил машину. После этого я ему сказал: «Тебе что, жизнь не дорога?» А он мне: «Я же почти правильно всё сделал!» И главное, серьёзно так, будто о ерунде речь!

Видно было, что эта давняя история всё ещё будоражит его.

— И что вы ему ответили? — спросил я тогда.

— Сказал: «В небе нет 'почти правильно». Там или точно, или никогда. И что ты думаешь? После этого он стал одним из лучших.

Результаты экзаменов мы узнали на следующий день. Володя, Катя и я — прошли. Мажорчик Виктор — тоже прошёл.

Мы тогда отправились в кафе — небольшое заведение рядом с клубом, отпраздновать поступление.

— За нас! — поднял стакан с компотом Володя.

— За небо, — добавила Катя.

— За то, чтобы ни у кого не было «почти правильно», — улыбнулся я, вспоминая слова Николая Петровича.

Экзамен прошли двадцать четыре человека, и это из почти сотни подавших заявления. Конкурс, выходит, был четыре человека на место. И теперь нас разделили на две учебные группы по двенадцать-тринадцать человек в каждой.

Меня выбрали старостой первой группы. Видимо, сыграли роль мои результаты на вступительных — я был в тройке лучших. В моей группе оказались Катя, Володя и ещё десять парней. В основном, конечно, рабочие ребята, но есть и сын учительницы, и паренёк из семьи инженеров.

А вот во второй группе старостой стал тот самый Виктор. Как выяснилось, сын замдиректора горторга. Не то чтобы он сильно выделялся знаниями (результат был явно средненький, среди лидеров его не назвали — да и я прекрасно помнил, с каким лицом он вылетел тогда на крыльцо), но… видимо, сыграла роль «рекомендация сверху». В его группе оказались ребята постарше, лет по двадцать-двадцать два, среди них были: сын директора местного завода и пара «целевиков» от предприятий.

Теперь я буду отвечать за журнал посещаемости, следить, чтобы конспекты все вели. А вот Виктор у себя в группе уже вовсю выделывался, мол, я староста, мне виднее.

Интересно, как Виктор будет сдавать зачёты? В авиации ведь не получится отмазаться блатом. Инструктор в кабине сразу увидит, кто чего стоит. Или ему и тут все сойдет?

Но это — дела будущего, а пока у нас впереди четыре месяца теории: аэродинамика, метеорология, конструкция самолётов. Потом занятия на тренажёрах. И только весной начнутся первые настоящие полёты на Як-18.

А ещё нас ждут обязательные политинформации по средам, субботники на аэродроме, соцсоревнования между учебными группами и бесконечные конспекты. Но ради неба можно и потерпеть…

Крутов резко поднял руку, прерывая мои размышления. Его команда эхом разнеслась по плацу:

— Курсанты, смирно!

Двадцать четыре человека чётко вытянулись в две шеренги: первая и вторая учебные группы. Я стоял во главе первой группы, Виктор Семёнов — во второй. Форма ДОСААФ сидела на нас непривычно по-военному, добавляя торжественности и значимости этому утру. Собственно, так оно и было — важный день для каждого из нас.

— Приказ № 37 по учебной части! — Крутов развернул документ. — С сегодняшнего дня начинаются занятия по единому расписанию для всех групп, — Крутов медленно и внимательно обвёл нас суровым взглядом из-под косматых бровей.

Расписание майор зачитал чётко, по-военному:

— Понедельник — аэродинамика в аудитории 202. Преподаватель — полковник Лисин, ветеран войны. Среда — конструкция Як-18У в ангаре номер три. Пятница — политинформация в ленинской комнате.

Он оторвался от бумаги и посмотрел на нас, прочистил горло и продолжил:

— Первая группа начинает занятия с 8:00, вторая — с 14:00. Программа единая для всех, — подчеркнул Крутов, бросив взгляд на вторую шеренгу, где небрежно переминался с ноги на ногу Семёнов. — Громов, как староста первой группы, отвечает за оформление стенгазеты «Крылья родины» к седьмому ноября. Материалы возьмёшь у библиотекаря.

— Есть организовать! — ответил я.

Потом Крутов перевёл взгляд на вторую группу:

— Семёнов! Ваша группа отвечает за подготовку альбома «История советской авиации». Фотографии, схемы, биографии лётчиков-героев — всё должно быть! К седьмому ноября на проверку.

Семёнов нехотя кивнул, но в его глазах мелькнуло раздражение. Видимо, рассчитывал отсидеться, а теперь придётся что-то делать.

Майор продолжил:

— Особое внимание всем! Без правильно оформленных конспектов никто не будет допущен к полётам. Это не школа, здесь каждая запись может спасти вам жизнь в будущем.

Когда строй начал расходиться, я поймал взгляд Семёнова. Он ехидно ухмыльнулся:

— Ну что, Громов, будешь картинки клеить?

— А ты — историю учить. Может, хоть так что-то запомнишь.

После построения наша группа направилась в аудиторию № 202 — просторный класс с высокими окнами, откуда открывался вид на лётное поле. На стенах висели портреты Чкалова, Гагарина и генсека, а также схемы самолётов.

— Товарищи курсанты! — громко проговорил Крутов, стоя перед нами. — Прежде чем приступить к началу обучения, нужно познакомиться. Сейчас каждый из вас встанет, назовёт свою фамилию, имя, отчество, место работы или учёбы и расскажет, почему решил стать лётчиком. По порядку!

Первым встал я, как староста. Чувствуя на себе одиннадцать пар глаз, чётко отрапортовал:

— Громов Сергей Васильевич. Ученик 10″Б' класса московской средней школы № 201 имени Зои и Александра Космодемьянских. С детства мечтал о небе. Увлечён полётами и… космосом.

Крутов хмыкнул и перевёл взгляд на Катю. Она тут же поднялась, и, хоть голос её подрагивал от волнения, заговорила твёрдо и чётко:

— Дмитриева Екатерина Георгиевна. Ученица спецшколы № 57 с углублённым изучением физики. Мечтаю работать в ОКБ Яковлева.

Володя вскочил так резко, что стул громко грохнулся на пол:

— Авдеев Владимир Николаевич! Ученик вечерней школы № 12. Днём работаю слесарем-сборщиком на заводе «Красный пролетарий». В небо тянет с детства!

Далее все вставали по очереди и назывались:

— Рыков Александр Васильевич! Тракторист из совхоза «Люберецкий». После школы сразу на работу. На аэродром в Быково каждые выходные бегал — за самолётами наблюдать.

— Я Зайцев Михаил Алексеевич, — негромко проговорил паренёк и густо покраснел. — Студент 1 курса вечернего отделения МАИ. Днём работаю лаборантом в ЦАГИ.

— Белов Юрий Дмитриевич. Ученик школы рабочей молодёжи № 25. Работаю, это, мотористом в авиаремонтных мастерских…

— Кузнецов Андрей Сергеевич. Комсомолец, бригадир слесарей на заводе «Знамя труда»…

Прозвучало ещё несколько имён. Вроде бы, это просто анкетные данные — но каждый произносил их как-нибудь иначе, непохоже на других. У кого-то были и выдающиеся для этого возраста и времени достижения — как у Александра Петрова, который уже имел за плечами дюжину парашютных прыжков (что всё-таки не очень меня удивило, ведь он был из военной династии). Подошла очередь коренастого паренька с украинским акцентом:

— Шевченко Иван Михайлович. Приехал из Киева, окончил ФЗУ, работаю механиком в гараже особого назначения.

Один парень, Николай, представившись, добавил: — Нет, шахматы — это хорошо, но мне тесно за доской. Хочу почувствовать настоящую свободу — в небе.

Последним встал высокий парень с техническими чертежами, торчащими из планшета.

— Фёдоров Олег Васильевич. Слесарь-монтажник 5 разряда авиазавода № 23. Вечернее отделение авиационного техникума, — он достал из кармана потрёпанную книжку: — У меня, товарищ майор, два рацпредложения по улучшению сборки крыльев. Но хочу не только собирать самолёты — хочу их испытывать! Как наш знаменитый Галлай!

Крутов одобрительно кивнул, когда круг знакомств замкнулся, и прошёлся вдоль первых рядов:

— Запомните эти имена и лица. Теперь вы — одна команда. В небе придётся доверять друг другу как самим себе.

После знакомства полковник Лисин, преподаватель, начал первую лекцию по аэродинамике. Его голос, слегка хриплый, звучал чётко и требовательно:

— Подъёмная сила — это не просто формула в учебнике. Это то, что будет держать вас в воздухе, когда откажет двигатель на высоте трёх тысяч метров, — он резко развернулся к доске и вывел мелом профиль крыла. — Кто объяснит, почему верхняя поверхность изогнута сильнее?

Я знал ответ, но не спешил поднимать руку — дал другим шанс проявить себя. Миша Зайцев, наш «технарь», неуверенно пробормотал что-то о разнице давлений. Полковник кивнул, но взгляд его скользнул ко мне. Видимо, он всё-таки заметил мой первоначальный порыв ответить.

А потом полковник Лисин неожиданно резко хлопнул указкой по доске. Звук заставил даже задремавших на последних партах встрепенуться.

— Внимание! Это не школьный урок, где можно зевать! — его голос прозвучал как выстрел. — Сейчас я покажу вам, к чему приводит незнание элементарных законов аэродинамики.

Он достал из портфеля потрёпанную папку и вынул несколько фотографий.

— 1947 год. Курсант Игнатов. Решил, что может пренебречь углом атаки, — Лисин резким движением бросил на стол снимок разбитого Як-18. — Выжил чудом. С тех пор ходит с тростью.

Фотография переходила из рук в руки. Я внимательно изучил её: обломки фюзеляжа, торчащие из снега, как сломанные рёбра.

— 1951 год. Курсант Петровский, — ещё один снимок начал своё путешествие. — Не рассчитал посадочную скорость. Врезался в ангар.

На этот раз фотографию я не взял — и так всё было ясно по бледным лицам товарищей.

Лисин обвёл нас тяжёлым взглядом:

— В небе нет мелочей. Ошибка в расчёте на одну десятую — и ты уже не лётчик, а одна только цифра, статистика. Понятно?

В аудитории повисло тягостное молчание. Далее пошла вводная теория, а под конец урока Лисин проговорил:

— Неплохо для первого дня, — сказал он, и в голосе появились тёплые нотки. — Но теория теорией, а давайте-ка я покажу вам кое-что интересное.

Он снова что-то достал из портфеля, но на этот раз не фотографии аварий, а небольшую модель самолёта — точную копию Як-18, сделанную из дерева и металла. Зелёные крылья, звёздочки на бортах, пропеллер — всё как на настоящем.

Мечта любого мальчишки.

— Это моя первая модель. Её я сделал, когда сам был курсантом, — он бережно провёл пальцами по крыльям. — Видите, как точно переданы все изгибы профиля? Это и есть аэродинамика в действии.

Полковник подошёл к окну и запустил модель — она плавно пролетела через весь класс и аккуратно приземлилась у моих ног.

— Ваше первое задание, — он оглядел нашу группу, — к следующему занятию сделать чертёж крыла. Не просто схему, а с вашими вариантами улучшения. Фантазируйте! Все великие конструкторы начинали с мечты.

Класс оживился.

— А теперь, — Лисин подошёл к шкафу и достал несколько настоящих лётных шлемов, — кто хочет примерить?

Руки взметнулись вверх, полковник улыбнулся:

— По очереди, товарищи курсанты.

Я примерил шлем и зажмурился — как же мне не хватало этих ощущений. Когда я открыл глаза, то поймал взгляд преподавателя, в котором читалось одобрение. Возможно, он увидел во мне того самого курсанта, каким был сам много лет назад?

— До завтра, товарищи курсанты. Не забудьте — мечты должны быть смелыми, а расчёты — точными.

Этот первый урок запомнился мне не теорией, а тем особенным блеском в глазах полковника, когда он говорил о полётах. Как будто за строгой формой и высоким званием всё ещё жил тот самый мальчишка, впервые поднявший в небо деревянную модель.

После занятий мы пошли поесть всей группой. Гречка с тушёнкой, компот из сухофруктов, чёрный хлеб — вот что мы обнаружили, когда пришли в столовую. Моя группа заняла крайний стол.

— Ну что, будущие лётчики, как вам первый день? — Володя с аппетитом уплетал свою порцию, шутя и подмигивая.

Внезапно стол резко качнулся. Я посмотрел вперёд и увидел, как на него облокотился здоровяк из второй группы, один из «соратников» мажорчика.

— О, книжные черви подкрепиться приползли! — он ухмыльнулся, глядя на Мишу, который аккуратно вытирал запотевшие очки. — Что, очкарик, формулы в супе разглядываешь?

Такое отношение к моим людям (а я свою группу уже считал командой) я не был намерен терпеть. Встал медленно, без лишних движений. Голос мой прозвучал ровно, но так, что за соседними столами замолчали:

— В авиации, товарищ, прежде чем открывать рот, проверь, сможешь ли ответить за свои слова. Особенно если твоих знаний не хватает даже на понимание элементарных законов физики.

В столовой раздался сдержанный смешок. Здоровяк покраснел, глаза сузились:

— Ты чего, выскочка⁈

— Я, как староста первой группы, лично объясню тебе важность сдержанности, а если попроще — то умения держать язык за зубами, если староста твоей группы не справляется со своими обязанностями, — я сделал шаг вперёд, руки держал за спиной. — Но сначала извинись перед товарищем Зайцевым.

Тишина. Даже повара за стойкой замерли. Здоровяк оглянулся — его «командир», Виктор Семёнов, демонстративно изучал меню, делая вид, что не замечает происходящего.

— Ладно… извини, — пробормотал обидчик и быстро отошёл к своему столу.

— Спасибо, — тихо проговорил Миша.

Я посмотрел на него долгим взглядом и проговорил:

— Мы команда, помнишь? А команда своих не бросает. Никогда, — я обвёл свою группу взглядом. — Запомните это.

На выходе из столовой я увидел, что Кате преградил дорогу сам мажорчик. Он расстегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки и криво ухмылялся:

— Катенька, — услышал я, когда подошёл поближе, — сегодня в «Октябре» показывают новый фильм про лётчиков. Пойдёшь? Я билеты достал. В пятом ряду, — он демонстративно достал два билета с золотым тиснением и помахал ими в воздухе.

Катя поджала губы, но ответила твёрдо:

— Спасибо, но я сегодня занята. Готовлюсь к завтрашним занятиям.

Виктор нахмурился:

— Да ладно тебе, зубрить! Я всё тебе объясню. Мой отец…

Я проговорил, прерывая его:

— Товарищ Семёнов, вы же слышали ответ. Или вам повторить на языке, который вы понимаете?

Он резко повернулся ко мне:

— Ты чего, Громов? Я не с тобой разговариваю!

— Но я разговариваю с вами, — мой голос звучал спокойно, но мажорчик непроизвольно сделал шаг назад. — Ты в курсе, что, если девушка сказала «нет», это значит — «нет»?

Виктор сузил глаза:

— Ты мне указы раздаёшь, выскочка? Мой отец…

— Твой отец, — я сделал шаг вперёд, — скорее всего, не знает, как ты используешь его положение. И мне кажется, ему не понравится, если он узнает об этом.

Рядом кто-то сдержанно засмеялся. Виктор огляделся — даже его друзья из второй группы смотрели сейчас в потолок или на окна. Куда угодно, только не на нас.

— Мы ещё поговорим, — пробормотал он, пряча свои билеты.

— Обязательно, — кивнул я.

Когда Виктор ушёл, Катя тихо сказала:

— Спасибо. Достал уже, сил нет.

Я вышел из здания аэроклуба после этого насыщенного дня и глубоко вдохнул прохладный октябрьский воздух. Улицы уже погружались в вечерние сумерки.

Я шёл не спеша, мысленно прокручивая события дня: первую лекцию Лисина, знакомство с группой, стычку в столовой… Всё это было ново, непривычно, но чертовски интересно.

Настроение слегка подпортил только эпизод с Виктором. Этот мажорчик явно не собирался отступать, и я понимал — рано или поздно конфликт разгорится снова. Семёнов вряд ли остановится на одних словах и подначках. Я понимал это и был готов.

Свернул в родной двор, где уже зажглись окна в квартирах, и вдруг остановился. У подъезда, на старой деревянной скамейке, сидел дядя Боря. В руках он держал две бутылки «Боржоми» и завёрнутый в газету беляш.

Увидев меня, он улыбнулся и хрипло проговорил:

— Ну что, космонавт, расскажешь, как первый день прошёл? — он протянул мне бутылку с водой, в которой хитро поблёскивали в свете фонаря пузырьки.

Я улыбнулся и присел рядом.

— Первый день прошёл замечательно, дядя Боря, — начал я, откидываясь на спинку скамейки, глядя в небо, где уже появились первые звёзды.

Глава 15

Я ковырял ложкой в тарелке с перловкой, разглядывая жирные круги на поверхности. За всё время с первого дня я уже успел привыкнуть к двум неизменным блюдам: гречка с тушёнкой по чётным дням, перловка с кусочками мяса — по нечётным.

Рядом Володя с аппетитом уплетал свою пайку, периодически запивая компотом.

— Ну что, команда, первая неделя пролетела, а? — хмыкнул он, вытирая рот рукавом. — Как будто вчера только пришёл, а уже и крылья отращиваю.

Я улыбнулся и откинулся на спинку стула. В голове сами собой всплывали моменты этих семи дней. И один из них был связан как раз с Володей, который быстро проявил себя главным хохмачом нашей группы.

В то утро полковник Лисин стоял у доски, скрестив руки. Его взгляд сурово скользил по нашим лицам, будто сканируя.

— Товарищи курсанты, сегодня проверим, кто из вас действительно чует аэродинамику, а кто просто дышит в этом направлении.

Он взял мел и споро нарисовал на доске кривую, в которой я без труда узнал профиль крыла.

— Это — основа, — сказал Лисин, тыча в кривую указательным пальцем. — Без него самолёт просто груда металла. Итак, первое задание.

Он взял стопку листов бумаги и зашагал вдоль рядов, раздавая по одному листу нам.

— Закройте глаза и нарисуйте профиль крыла. Без подглядываний.

Володя тут же зажмурился и с энтузиазмом начал водить карандашом по бумаге. Вскоре Лисин начал собирать работы.

— Авдеев! — рявкнул он, глядя на листок Володи. — Это что?

— Профиль крыла, товарищ полковник! — бодро отрапортовал Володя.

— Это, товарищ курсант, похоже на то, что остаётся от картошки после того, как её съест корова!

В классе раздался смех. Даже обычно невозмутимая Катя фыркнула в ладонь.

— Зато устойчивый! — не сдавался Володя. — Если самолёт такой сделать, он вообще никуда не свалится!

— В землю врежется — да, — сухо заметил Лисин. — На внеочередное мытьё кабинетов после занятий!

Володя тяжело вздохнул, кто-то сзади сдавленно хихикнул.

— Вы думаете, это смешно? — его голос стал почти шепотом. — Представьте: ночь, кабина трясётся как в лихорадке, приборы отказали, а вам нужно чувствовать машину. Не видеть, а именно чувствовать.

Он быстро подошёл к Володе, который всё ещё мял в пальцах свой «картофельный» рисунок.

— Авдеев! В небе у вас не будет времени доставать линейку и чертить! Вы должны знать профиль крыла так же хорошо, как свою ладонь.

Повернулся и оглядел нас всех, методично стуча пальцем по виску:

— Лётчик думает не только головой. Лётчик думает руками, спиной, вестибулярным аппаратом. Когда вы дергаете ручку на посадке, вы должны чувствовать, как воздух обтекает крыло. Без приборов, без видимости.

В классе повисла тишина. Даже вечно неугомонный Рыков перестал ёрзать.

Лисин медленно развернулся к доске:

— Поэтому завтра те, кто нарисовал хоть что-то похожее на крыло — пойдут на тренажёр. Остальные… — он бросил взгляд на Володин шедевр, — будут тренироваться до тех пор, пока их руки не запомнят эту кривую лучше, чем лицо собственной матери.

Повисла небольшая пауза. Потом он добавил уже спокойнее:

— Потому что когда-нибудь это спасёт вам жизнь. Когда в кабине будет темно, холодно, а земля — очень близко.

Затем он взял на проверку мой листок. Я, конечно, мог нарисовать идеальный профиль, но слегка «испортил» кривую, чтобы особо не выделяться.

— Громов… — Лисин прищурился. — Почти правильно. Но вот здесь… — он ткнул пальцем в место, где я намеренно сделал небольшой изгиб менее плавным. — Здесь нужно подправить.

— Товарищ полковник, я торопился, — слукавил я.

— В небе торопиться — себе дороже. Исправить к следующему занятию.

Затем он подошёл к доске и резко стёр рисунок.

— А теперь — внимание!

Он нарисовал крыло с резким изломом.

— Кто скажет, что здесь не так?

Я знал ответ — это был профиль для сверхзвуковых скоростей, которые только начинали изучать, поэтому поднял руку.

— Ну? — Лисин обвёл взглядом класс. — Опять только Громов знает?

— Это… крыло для быстрых самолётов? — неуверенно сказал Миша Зайцев.

— Правильно, но не совсем. Это крыло для скоростей, которые пока ещё не достигнуты. Но будут. И кто-то из вас, возможно, будет их испытывать.

Он посмотрел прямо на меня.

— Громов, тебе кажется, этот профиль эффективен?

Я сделал вид, что раздумываю, но недолго.

— На сверхзвуке — да. Но на малых скоростях он будет «сыпаться».

Лисин замер и прищурился.

— Откуда ты это знаешь?

— Читал журнал «Техника — молодёжи». Там в статье «Крылья для скорости звука» было упоминание испытаний X-15. Без деталей, но с базовыми принципами. Ещё читал книгу «Сверхзвуковые самолёты» Озерова, она есть в районной библиотеке.

— Хм… — Лисин нахмурился. — Интересно. Очень интересно…

Володя шепнул мне, наклонившись к уху:

— Ты, Громов, или гений, или шпион. Ха!

— Или просто умею читать, — улыбнулся я.

Я вынырнул из воспоминаний, когда в мою тарелку плюхнулся кусок чёрного хлеба.

— Очнулся, профессор? — Володя, красный после физподготовки, размахивал ложкой. — Лисин тебя завтра опять на «доску почета» вывесит. А меня опять в «стойку».

Катя фыркнула:

— Если будешь так рисовать, тебя не в лётчики, а в художники отправят. В абстрактный стиль!

— А что, — Володя важно надул щёки, — я новое направление создам! Кубизм авиационный!

Я улыбнулся, но тут же мысленно вернулся к ещё одному примечательному моменту прошедшей недели.

Капитан Ветрова, наша преподавательница по метеорологии, ворвалась тогда в класс, как фронтовой штурмовик Ил-2. На плече у неё болталась потрёпанная планшетка с картами погоды, в руках она несла коробку с барометрами — старыми, с белыми шкалами, но аккуратно протертыми до блеска.

— Ну что, курсанты, сегодня будем учиться слушать небо.

Она опустила ящик на стол и поправила пучок седых волос. Затем раздала нам барометры-анероиды.

— Кто скажет, какое давление считается нормой? — спросила она и глянула на нас поверх очков.

— Семьсот пятьдесят! — выкрикнул Саша Рыков, который часто был уверен в своей правоте, даже если никто в ней не был уверен.

Ветрова покачала головой.

— Ну что ж, Рыков, если бы ты был барометром, то все самолёты уже давно падали бы, как осенние листья, — усмехнулась она. — Норма — семьсот шестьдесят. Запомните, как своё имя.

Ветрова подошла к окну и распахнула его. В класс ворвался прохладный воздух.

— А теперь, товарищи курсанты, посмотрите в небо и скажите — какая погода будет завтра?

Мы столпились у окна и дружно уставились на улицу.

— Вон вороны на проводах сидят — к потеплению! — уверенно заявил Иван.

— А облака клочьями — к ветру, — добавил Фёдоров, прищурившись.

Я молча наблюдал за тонкими перистыми облаками, плывущими высоко в небе. Это был верный признак приближения тёплого фронта. Но говорить об этом было рискованно.

— Громов, а ты что молчишь? — Ветрова уставилась на меня.

— Не уверен, Мария Андреевна. Думаю, к вечеру может дождь начаться, — осторожно сказал я.

— И почему ты так решил?

— Облака как крючья — высококучевые. Они перед фронтом обычно появляются, — ответил я, стараясь звучать так, будто говорю наугад.

В классе на секунду повисла тишина.

— Правильно, — наконец сказала Ветрова, пристально глядя на меня. — Но откуда ты это знаешь? По программе мы такие детали ещё не проходили.

Опять ведь выделился… — подумал я и посмотрел на Ветрову, которая продолжала глядеть на меня, ожидая ответа. Надо быть осторожнее.

— Я недавно в библиотеке познакомился с бывшим лётчиком-инструктором. Он меня заметил, скорее — и мне многое рассказал, — ответил я. — Говорил что раньше, когда приборов не хватало, так погоду и определяли.

Ветрова задумалась, потом махнула рукой.

— Ну что ж, знакомый у тебя толковый. Но запомните все: вороны воронами, а барометр лётчика не обманет.

И так бы всё и закончилось вполне обыденно, но после урока Ветрова подозвала меня:

— Громов, задержись на минутку.

Я кивнул своим, чтобы шли и не ждали меня, а сам подошёл к преподавателю.

— Ты, я вижу, парень с головой, — сказала она тихо, поглядывая на дверь. — Но прими совет. Знания — это хорошо, а вот слишком умные глаза — плохо. В наше время лучше быть как все. Особенно с твоей фамилией.

Она хлопнула меня по плечу и вышла, а я остался один в пустой аудитории.

И вот сейчас я снова задался вопросом: да что не так с моей фамилией? Мать — обычный почтовый работник. Это я уже выяснил и сам, когда ходил к ней на работу. А вот об отце и других родственниках я совсем ничего не знал. И это непорядок. Нужно выяснить. Вдруг в семье Громовых есть нечто такое, что поставит крест на моей карьере и дальнейших планах? Этого допустить нельзя.

Я посмотрел на часы — пора было идти на лекцию по конструкции самолёта.

— Подъём, пора грызть гранит науки, — сказал я и встал со стула. Моему примеру последовали и остальные.

Ангар №3 встретил нас гулом голосов и запахом авиационного бензина. Инженер, фронтовик Смирнов в звании целого майора и с орденом Красной Звезды на выцветшей гимнастёрке, опираясь на трость, обходил разобранный Як-18У. Его лицо, изборождённое шрамами, кого-то даже пугало. Может, ещё и потому, что на левом глазу он носил черную повязку. Но в первую очередь вызывало уважение.

Вообще этот преподаватель уже стал местной легендой. Ещё до того, как мы впервые переступили порог ангара, каждый из нас уже хоть раз слышал об инженере майоре Смирнове.

— Говорят, он потерял глаз, когда испытывал новый двигатель на МиГ-19, — шёпотом рассказывал Володя во время обеда. — Лопнула турбина, осколок — раз! — и готово.

— Чушь! — фыркал в ответ Фёдоров, наш заводской. — Это было в 52-м, на полигоне. Он полез чинить топливную систему, а там утечка. Пары рванули — и шланг ему по лицу…

Но самая эпичная версия принадлежала Юре Белову, который клялся, что слышал её от старого механика:

— Да вовсе не потерял он глаз. Он его отдал.

— Как это — отдал⁈

— А так. В 58-м году на аэродроме под Свердловском у Ил-28 заклинило турбокомпрессор. Если бы он не успел его отключить — двигатель бы разорвало, и пол-экипажа с ним. Но рубильник заело. Надо было, конечно, что-то делать. Тогда он сунул туда монтировку… а турбина её выхватила и — хрясь! — по лицу.

— И что, он ещё и с двигателем справился⁈

— А как же. С одним глазом, в кровище, но довёл машину до выключения. Потом, говорят, этот осколок турбины в медсанчасти из-под века доставали…

Правда это или нет — никто не знал. Но когда Смирнов входил в ангар, даже самые болтливые замолкали. Потому что этот человек действительно знал самолёты лучше, чем собственные руки.

А его стеклянный глаз, как шутливо говорили механики, «видел больше, чем все наши вместе взятые».

— Товарищи курсанты, — басовито проговорил Смирнов. — Сегодня изучим конструкцию учебно-тренировочного самолёта Як-18У. Записывайте: длина — 8,18 метров, размах крыла — 10,6 метров…

Смирнов любовно провёл ладонью по обшивке и продолжил:

— Фюзеляж выполнен по схеме полумонокок. Кто знает, что это значит?

Я ответил:

— Это когда нагрузку воспринимает и каркас, и обшивка совместно, товарищ майор.

— Верно. В отличие от конструкции старых По-2. Запомните: здесь каждый квадратный сантиметр работает! — он постучал костяшками пальцев по шпангоуту. — Эти рёбра жёсткости — как у вас в грудной клетке. Только ломать их нельзя — на самолёте не заживает, как на человеке.

Пока Смирнов рассказывал про полумонококовую конструкцию, я сравнивал её с композитными корпусами из моей прошлой жизни. Как же всё просто и… гениально было в этом времени. Никакого углепластика, только алюминий и расчёты. И ведь летало же! Мои пальцы сами собой повторили движение Смирнова, ощупывая швы обшивки. Точно так же я когда-то водил руками по музейному Яку в Монино, за стеклянной витриной.

Смирнов вдруг хлопнул ладонью по одному из шпангоутов и сказал:

— Видите эту вмятину? — мы кивнули и уставились на вмятину. — Это не заводской брак. Это — автограф одного сержанта, Петухова. Хотите знать, как он тут появился?

Мы, конечно, замерли в ожидании и снова закивали. Смирнов прикурил «Беломор», сел на ящик с инструментами и начал рассказывать.

— Было это в 51-м году на Ходынском аэродроме. Пригнали нам новенький Як-11. Красавец, блестит, как зеркало. А сержант Петухов — механик у нас был — ну, фанатик чистоты. Каждый вечер с тряпкой и ведром вокруг самолёта крутился, до блеска натирал.

Смирнов выпустил дым колечком, и оно поплыло вверх, к потолку ангара.

— И вот однажды приходит проверка — полковник из инспекции. Осматривает самолёт, ходит вокруг, хвалит: «Молодцы. Говорят, чистота — залог исправности!» А потом заглядывает в кабину и видит — на приборной доске соринка. Одна-единственная! Ну, полковник, конечно, Петухова давай чихвостить: "Ты что, сержант, снаружи надраил, а внутри забыл?

Мы уже начали посмеиваться — ситуация нам знакомая.

— Петухов, естественно, вскипел. Хватает тряпку, лезет в кабину и давай драить панель так, будто от этого зависит будущее авиации, не меньше. А полковник стоит рядом, бровью водит. И тут… БАМ!

Смирнов стукнул кулаком по металлу, заставив нас взрогнуть.

— Петухов так размахнулся, что локтем заехал прямо в шпангоут за спинкой кресла! Вмятина как раз вот такая, как вы видите. Полковник аж подпрыгнул тогда. А Петухов вылезает из кабины бледный, как мел, и говорит: «Товарищ полковник, пыль убрал… и лишний металл тоже».

Смирнов усмехнулся, поскрёб ногтями небритую щёку:

— Так этот шпангоут и летал потом с «автографом» Петухова. А сержанта с тех пор в части так и звали — Шпангоут.

Я ухмыльнулся и представил, как через полвека какой-нибудь экскурсовод будет водить школьников вокруг этого самого самолёта и повторять слова Смирнова.

Инженер-майор встал, отряхнул брюки и добавил серьёзно:

— Так, орлы, — он подошёл к демонтированному крылу, — Обратите внимание на профиль ЦАГИ-541. Верхняя поверхность более выпуклая. Почему? Зайцев!

В этот момент я едва сдержался, чтобы не блеснуть знаниями. Но надо дать и другим себя проявить. ЦАГИ-541… Через десять лет будут суперкритические профили. Но этот, как хороший винтажный велосипед: примитивно, зато безотказно. В памяти всплыли цифры из учебника по истории авиации. Этот самый профиль обеспечивал подъёмную силу всего 0.3, зато прощал ошибки пилота. Тем временем Миша растерянно поправил очки и ответил:

— Для создания разницы давлений, товарищ майор?

— Правильно, но неполно. За счёт этого увеличивается подъёмная сила. А эти вырезы на законцовках — для уменьшения вихревого сопротивления.

И тут, почти без паузы, он строго посмотрел на Володю и сказал:

— Авдеев, не вздумай на них садиться — дюраль тебе не железобетон!

Володя, который и правда собирался присесть, аж подпрыгнул, а Смирнов продолжил:

— Шасси убирающееся, с хвостовой опорой. Почему не переднее? Петров!

Александр, наш парашютист, вытянулся и бойко ответил:

— Для учебного самолёта проще и дешевле, товарищ майор!

— Верно. И надёжнее. Запомните: при посадке держите строго прямую — с хвостовым колесом развернётесь, как юла! — он показал амортизационную стойку: — Рессорно-пружинного типа. Если услышите скрип — значит, вы сели неправильно.

«И починить можно в поле голыми руками», — подумал я, рассматривая шасси без электроники и датчиков.

Смирнов прошёл немного, мы за ним. Он остановился у капота и постучал по нему костяшками пальцев:

— Здесь стоит М-11ФР — 160 лошадиных сил. Не «Чайка», конечно, но для учёбы хватит. Главное — следить за температурой масла. Кто скажет, почему? Фёдоров! — ткнул пальцем в нашего заводчанина Смирнов.

Олег слегка задумался, но ответил уверенно:

— При перегреве вязкость падает, может заклинить, товарищ майор!

— Молодец. Это вам не «Победа» — в воздухе к обочине не припаркуешься.

Смирнов кашлянул и перешёл к следующей детали.

— Особое внимание уделите тросовой системе управления. Видите эти ролики? Если их не смазывать — рули будут ходить туго, как дверь в старом сарае. — Он резко дёрнул ручку: — Но и перетягивать нельзя, потому что трос порвётся. Важна золотая середина, орлы!

«Вот она, разница эпох, — поймал я себя на мысли после этих слов Смирнова. — В будущем компьютеры считают нагрузки, а здесь — всё на чутье и опыте. К этому нужно будет привыкнуть.»

В конце занятия Смирнов подвёл итоги:

— Як-18У — надёжная машина. Но даже лучший самолёт — это всего лишь инструмент. Главное — голова на плечах и знания в ней. Ну, на сегодня всё. На следующей лекции разберём систему зажигания. С собой иметь тетради и карандаши.

Когда мы выходили, Володя спросил:

— Товарищ майор, а правда, что на Яках можно делать «бочку»?

Смирнов усмехнулся:

— Можно, Авдеев. Но сначала научись взлетать и садиться. А то получится не «бочка», а «компот».

Володин вопрос про «бочку» вызвал у меня лёгкую усмешку. Если бы он знал, какие фигуры высшего пилотажа будут выполнять через полвека… Но здесь и сейчас даже простая «бочка» требует настоящего мастерства. Я разжал и снова сжал кулаки, представляя, как уже скоро эти пальцы будут чувствовать каждое движение ручки управления, каждое вздрагивание машины в воздухе. В груди приятно защемило: не от тревоги, а от предвкушения. Скорее бы!

Занятие закончилось, и мы с группой вышли из ангара, щурясь от осеннего солнца. И уже направлялись к зданию аэроклуба, обсуждая урок, когда дежурный курсант окликнул меня:

— Громов! К командиру вызывают. Срочно.

Я обменялся взглядами с Володей и Катей, те лишь пожали плечами. Быстрым шагом я направился к кабинету Крутова.

Постучав в дверь с табличкой «Майор Крутов П. А.», услышал сдержанное:

— Войдите.

В кабинете за столом сидел сам Крутов, а напротив него — незнакомый мужчина лет сорока пяти, в сером костюме, но с военной выправкой. На столе перед ними исходили паром чашки с чаем.

— А, Сергей, — Крутов отложил папку. — Есть поручение. В пятницу на политинформации будет присутствовать важный гость, — он сделал многозначительную паузу и продолжил: — Герой Советского Союза полковник ВВС ССР Юрий Алексеевич Гагарин. Нужно подготовиться.

Внутренне я опешил. Встретить такого человека лично — это не просто мечта миллионов, это, как прикоснуться к истории, к легенде. Но внешне я остался невозмутим. Крутов пристально посмотрел на меня, а затем, хмыкнув, продолжил:

— Начнём со стенгазеты. Тема: «Советский человек — покоритель космоса». Используем только официальные материалы: эту фотографию Гагарина в лётной форме, — он постучал указательным пальцем по снимку, который лежал перед ним на столе, — схему полёта «Востока-1» из последнего номера «Техники — молодёжи», проверенные цитаты из его выступлений. Особое внимание нужно уделить точности всех дат и фактов. Сверяйте по центральным газетам.

Крутов отодвинул снимок в сторону и продолжил:

— Теперь о подготовке личного состава. Все курсанты должны быть в парадной форме: гимнастёрки с начищенными пуговицами, обязательные значки ДОСААФ и ГТО. За час до мероприятия лично проверишь каждого. Тех, кто не соответствует требованиям, придётся отстранить от присутсвия.

Он открыл блокнот и просмотрел записи:

— Вопросы к Юрию Алексеевичу тоже нужно подготовить заранее. Рекомендую такие темы: как лётная подготовка помогла в космосе, важнейшие качества космонавта, пожелания будущим лётчикам. Категорически избегаем вопросов о технических деталях ракет и любых сравнений с американскими достижениями.

Я коротко кивнул. Конечно, это было не всё — заранее уже была продумана каждая деталь.

Перейдя к оформлению зала, Крутов пояснил:

— На сцене должно быть красное знамя ДОСААФ, портреты только официальные. Лозунг на стяге сделаем, возьмём его из последнего доклада Никиты Сергеевича — «Космос — мирному труду!». Проверьте микрофон и усилительную аппаратуру, подготовьте место для гостя.

В завершение инструкции Крутов особенно подчеркнул:

— Встречаем у входа без излишней помпезности. После выступления — организованное фотографирование, построение по росту. Самодеятельные подарки исключены — только согласованные сувениры.

Он замолчал, давая мне осмыслить сказанное, затем добавил уже более мягко:

— Юрий Алексеевич — человек простой и доступный, но помни и ребятам передай — он символ нашей эпохи. Всё должно быть безупречно.

Я чётко кивнул:

— Будет сделано, товарищ майор.

Крутов снова хмыкнул, затем добавил, понизив голос:

— И заканчивайте лаяться с группой Семёнова. Вы же не дворовые псы, а будущие лётчики.

Я выпрямился:

— Конфликты прекращены, товарищ майор. Но если ещё раз попробуют на моих ребят нападки делать — поступлю как положено старосте группы, — добавил я многозначительно.

Крутов усмехнулся уголком рта и махнул рукой:

— Ладно, свободен.

Я уже поворачивался к выходу, когда незнакомец вдруг спросил тихим, но сильным голосом:

— Фамилия, случаем, у вас не Громов?

— Так точно, — ответил я, останавливаясь.

Мужчина внимательно осмотрел меня с ног до головы, потом едва заметно кивнул. Я повернулся и вышел, но успел услышать за спиной его шёпот:

— Вылитый отец…

Дверь захлопнулась, и я остался переваривать новые вопросы. Медленно пошёл по коридору, раздумывая. Так кто же был мой отец? И почему о нём вдруг резко все заговорили?

Я мотнул головой, отодвигая мысли об отце Сергея на второй план. Сейчас важнее было другое — подготовиться к встрече с Легендой, ведь времени осталось крайне мало.

Глава 16

Я вышел из кабинета Крутова, обдумывая услышанное. Коридор аэроклуба был пуст, только где-то вдалеке слышались шаги и обрывки разговоров. Ботинки глухо стучали по деревянному полу, пока я направлялся в читальный зал, где моя группа должна была готовить материалы к стенгазете «Крылья Родины» — приближалось седьмое ноября.

Но, повернув за угол, я услышал оживлённые голоса ещё до того, как открыл дверь. В читальном зале царила привычная рабочая суета: Володя что-то увлечённо чертил на листе ватмана, Катя аккуратно выводила заголовок каллиграфическим почерком (с помощью пера и баночки красной туши), а остальные рылись в стопках газет, выискивая подходящие материалы.

— А вот и наш староста! — первым заметил меня Володя, отрываясь от эскиза. — Ну рассказывай… Что хотел Крутов? Мы уже полгазеты сделали, смотри! — он гордо указал на лист ватмана, где среди стандартных лозунгов красовался его рисунок. Тут виден был фирменный почерк — самолёт был похож на серебристого упитанного голубя.

Я закрыл за собой дверь и, сделав паузу для драматического эффекта, обвёл взглядом группу.

— Други, — начал я ровным и спокойным голосом, — работу над «Крыльями Родины» придётся временно приостановить.

В комнате воцарилась тишина. Рыков замер с ножницами в руках, дважды моргнув от удивления. Я держал лицо.

— В пятницу к нам приезжает почётный гость — Юрий Алексеевич Гагарин, — продолжил я, и в тот же миг все словно бы ошалели.

— ЧТО⁈ — Володя так резко вскочил с подоконника, что чуть не опрокинул баночку с гуашью. — Ты… ты шутишь⁈ Сам Гагарин?

Катя, необычайно взволнованная, схватила меня за рукав, заглядывая мне в глаза:

— Серёжа, это правда? Ты нас не разыгрываешь? Юрий Алексеевич приедет к нам⁈

— Крутов лично мне сказал, — кивнул я, улыбнувшись, глядя на их реакцию.

Комната мгновенно превратилась в растревоженный улей. Саша Рыков, забыв про ножницы, начал лихорадочно тереть пуговицы на гимнастёрке:

— Мать честная, это мне же форму надо гладить! Пуговицы чистить!

— А я ему что скажу? — завопил Володя, мечась по комнате. — Я же только про «кукурузники» что-то знаю, а он — космонавт! Уф…

— Не прибедняйся, — махнула на него рукой Катя, — знаешь ты поболее некоторых. Третий по результатам экзаменов, а это немало, — она пыталась сохранить подобие спокойствия, но её пальцы сжимали карандаш так, что тот вот-вот мог сломаться.

Миша Зайцев, наш тихий интеллигент, вдруг снял очки и начал нервно протирать их носовым платком:

— Я… я, кажется, забыл, как дышать…

— Так, — я резко хлопнул в ладоши, заставив всех замолчать. — Спокойно.

Я быстро восстановил в голове указания Крутова и продолжил:

— Во-первых, нам нужно сделать новую стенгазету. Тема: «Советский человек — покоритель космоса». Нам нужны официальные фото и цитаты.

— Я займусь оформлением! — тут же вызвалась Катя, хватая чистый лист ватмана. — В «Огоньке» были отличные снимки…

— Во-вторых, — продолжал я, — всем быть в идеальной форме. Ты, Саша, прав. Пуговицы, ремни, сапоги — всё натереть до блеска.

— Ой, мамочки… — простонал Фёдоров, осматривая свои поношенные сапоги. — Мне бы их хоть неделю назад начать чистить…

Володя, уже оправившись от первого шока, вдруг оживился:

— А вопросы! Мы же должны что-то спросить! Я… я даже не знаю, о чём такого человека спрашивать! Точнее, не знаю, с чего начать — вопросов важных очень много!

— Спокойно, — повторил я и достал листок с пометками Крутова. — Вот рекомендованные темы. Никаких технических деталей и никаких американцев. Сами понимаете, всё это не для публичных обсуждений.

— А фотографироваться будем? Разрешат? — с надеждой спросил Саша.

— Будем, — кивнул я. — Построение по росту. Общее фото обещали.

Володя вдруг схватился за голову:

— Так я же самый высокий! Это что! Это я буду рядом с ним стоять! Ой! Мама дорогая…

Комната снова наполнилась возбуждёнными возгласами. Я дал им пару минут, чтобы выплеснуть эмоции, а затем снова громко хлопнул в ладоши, привлекая их внимание:

— Миша, иди в библиотеку и возьми последние номера «Техники — молодёжи», — начал я раздавать указания. — Саша, бери давай гуталин и чисти сапоги — не только свои, всем, у кого не блестят. Как раз впитается. Володя… Володя, перестань гипервентилировать и помоги Кате с макетом.

Ребята тут же принялись исполнять поручения, ну а я наблюдал за этой суетой, сам прекрасно чувствуя торжественность момента. Ведь даже Фёдоров, наш убеждённый скептик, теперь сиял как мальчишка в ожидании деда Мороза.

— Представляешь, — прошептал он, — Гагарин… Вот бы у него спросить, каково это — видеть Землю со стороны…

Володя, уже пришедший в себя, вдруг выпрямился и торжественно заявил:

— Товарищи! Это исторический момент! Мы должны быть достойны!

— Да-да, — подхватил Саша, — особенно ты, Авдеев. Смотри, не ляпни чего лишнего. Шутник.

— Я⁈ — возмутился Володя. — Да я…

— В общем, — я перебил зарождающийся спор, — работаем. Сегодня среда, а визит уже в пятницу. У нас не так много времени на подготовку. Всё должно пройти идеально.

Комната снова наполнилась деловой суетой, но теперь в ней чувствовалось особое, праздничное настроение. Катя аккуратно размечала ватман, Миша склонился над стопкой журналов, Володя сосредоточенно выводил буквы, высунув от усердия кончик языка.

Я прислонился к стене и смотрел на них, на этих простых советских парней и девчонку, которые ещё вчера спорили о том, кто лучше рисует профиль крыла, а сегодня готовились встретить человека, ставшего легендой ещё при жизни.

… Зевать хотелось страшно, даже челюсть ломило. Я сидел на лекции по аэродинамике, механически записывая за преподавателем формулы, но мысли мои были далеко. Вчера мы с ребятами засиделись допоздна в читальном зале, а сегодня снова встали затемно, чтобы успеть доделать все приготовления.

Глаза слипались от недосыпа, но внутри бушевала странная смесь волнения и гордости. Стенгазета «Советский человек — покоритель космоса» получилась на славу. Катя с Володей сделали аккуратные колонки текста, Миша подобрал лучшие фотографии из «Огонька», а я лично трижды перепроверил все даты и цитаты. Вопросы тоже заготовили. Написали их на карточках и отрепетировали с группой, чтобы никто не растерялся в ответственный момент.

Лектор что-то говорил о пограничном слое, но я ловил себя на том, что мысленно уже составляю список того, что ещё предстоит сделать для украшения зала. После звонка нужно будет забрать красное знамя ДОСААФ с золотой бахромой и повесить его на центральную стену в зале, где будет проходить встреча. Так, что ещё…

Ещё нужно повесить портреты Гагарина, Терешковой и Циолковского в одинаковых деревянных рамках и расположить их по правую сторону от знамени. Я подумал и мысленно добавил к этому списку портрет Жуковского — основоположника советской авиации.

Также необходимо проверить готовность тематических плакатов — за это у нас отвечали парни из группы мажорчика. Удивительно, но с ним на этот раз получилось обговорить всё без споров и конфликтов. Он даже отца ни разу не упомянул. Видимо, Виктора тоже впечатлила предстоящая встреча.

«Значит, — я мысленно вызвал схему зала в голове, — плакат: „Космос — мирному труду!“, написанный крупными буквами, повесим над сценой. „Слава советской науке!“ с изображением спутника и ракеты повесим на стену справа, а „Покорители космоса — гордость Родины!“ — с фотографиями Гагарина и Терешковой — слева,» — подумал я и продолжил вспоминать, что ещё осталось сделать.

Кафедру для выступлений нужно будет накрыть красной тканью. Поставить графин с водой и стакан. Проверить, чтобы не дребезжали, когда колонки вещать будут. Нужно микрофон установить и проверить заранее. Как говорил Крутов, «чтобы не гудел, как старая радиола».

Ну и финальный штрих — нужно притащить макет «Востока-1», у нас такой валяется в методическом кабинете, и поставить на отдельный столик у сцены. Будет неплохо смотреться… Но хотелось чего-то ещё. Ну ладно — живые цветы в горшках расставим по краям сцены — ведь, наверное, можно найти герань или декабрист. Или выпросить монстеру из кабинета Крутова. Пожалуй, схожу и договорюсь с дежурным по клубу.

Преподаватель закрыл журнал, и только так я и понял, что кончилась лекция. Вынырнув из своих мыслей, посмотрел на доску и переписал оставшиеся формулы. Впереди была перемена и ещё одно занятие — последний рывок перед завтрашним знаменательным днём.

Главное, чтобы всё выглядело торжественно, но без излишеств. Не так, что притащили всё лучшее сразу — за этим надо будет проследить. Гагарин не любил… не любит помпезности. Должно быть сдержанно и достойно.

Я поймал взгляд Володи, который сидел через ряд. Он подмигнул мне и показал на часы — время пошло.

Выйдя из аудитории в шумный коридор аэроклуба, я снова удивился. Весь аэроклуб действительно гудел как растревоженный улей. Группы курсантов сновали по коридорам, неся плакаты, вёдра с краской и прочий инвентарь. Даже обычно невозмутимые преподаватели куда-то спешили с озабоченными лицами.

— Громов! — Володя догнал меня, запыхавшись. — Пошли за знаменем, пока его кто-нибудь не перехватил.

Мы направились в кабинет начальника аэроклуба — именно там, в специальном шкафу со стеклянными дверцами, хранилось парадное знамя ДОСААФ. По пути Володя нервно теребил край своей гимнастёрки:

— Представляешь, Гагарин… Вот бы у него спросить, как он себя чувствовал, когда…

Его слова прервал громкий крик, донёсшийся из актового зала. Мы с Володей переглянулись и ускорили шаг.

— … И КТО ЭТО СДЕЛАЛ⁈ — раздавался знакомый визгливый голос мажорчика Семёнова. — Я ЖЕ ЧЁТКО СКАЗАЛ: БУКВЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ КРАСНЫЕ, А НЕ ЭТОТ ГРЯЗНО-РОЗОВЫЙ ОТТЕНОК!

Я даже поморщился. Вот шумит! Когда мы вошли в зал, картина предстала удручающая. Семёнов, красный от ярости, тыкал пальцем в слегка кривоватый плакат «Слава советской науке!», где буквы действительно приобрели странный розоватый оттенок. Двое его подручных стояли по стойке «смирно», опустив головы.

— Да мы просто… — попытался оправдаться один из них, тощий паренёк с перепачканными в краске руками.

— МОЛЧАТЬ! — взвизгнул Семёнов. — Из-за вас теперь весь аэроклуб будет смеяться надо мной! Это же Гагарин приедет, а не какой-то там… там… — он запнулся, подбирая сравнение, — там пионерский слёт!

Я тихо фыркнул. Семёнов резко обернулся и, увидев нас, скривил губы в презрительной усмешке:

— А, Громов. Пришёл посмотреть, как настоящие патриоты готовятся к встрече героя? — он театрально взмахнул рукой в сторону испорченного плаката. — Хотя что с тебя взять…

Володя резко шагнул вперёд, но я удержал его за рукав.

— Семёнов, — сказал я спокойно, — если не заткнёшься, то завтра на встрече будешь не с Гагариным фотографироваться, а в медпункте гипс снимать, — я специально сделал паузу, давая ему представить эту картину. — А теперь давай без истерик. Плакат можно спасти.

Семёнов надул щёки, но промолчал. Его подчинённые с надеждой посмотрели на меня.

— Во-первых, — продолжил я, подойдя к плакату, — розовый оттенок дала слишком жидкая краска. Вот если б наоборот, было бы сложнее. А тут нужно нанести ещё один слой — погуще, — я повернулся к Володе: — Сбегай в художественную, возьми ещё красной гуаши.

— А во-вторых, — я обернулся к Семёнову, — если хочешь, чтобы всё было идеально, лучше не орать как потерпевший, а помогать исправлять ошибки. Или ты думаешь, товарищ Гагарин оценит твой командный голос?

Семёнов скрипнул зубами, но спорить не стал. Вместо этого он выхватил у одного из своих подручных кисть:

— Ладно, давай исправлять. Но если не получится… — он не договорил, но взгляд его говорил сам за себя.

Но краски ещё не было, и Семёнов теперь так и стоял с кистью наперевес, что твой Том Сойер. К счастью для его вечно раненого тщеславия, пауза не затянулась. Вскоре Володя вернулся с краской, и мы оставили парней Семёнова с ним самим во главе возиться с плакатом. По пути к знамённому шкафу Володя покачал головой:

— И как только он умудрился испортить простой плакат? Там же всего три слова!

Мы подошли к кабинету начальника, где за стеклянной дверцей шкафа алело шёлковое знамя ДОСААФ с вышитой золотом аббревиатурой. Завтра оно будет гордо реять на самом видном месте, встречая первого космонавта Земли.

— Да ему просто нравится командовать, — пожал я плечами. — Ну, пусть поорёт, если они сами не против. Главное, чтобы к завтрашнему дню всё было готово.

Володя хмыкнул — сам он так смело про Витю не высказывался, но в душе явно был согласен. Но Семёнова мы быстро забыли. Кому он сейчас вообще интересен?

Тем более, что перемена заканчивалась, а мы всё ещё не закончили со знаменем.

Глава 17

Мы выстроились в актовом зале, который теперь сиял чистотой и праздничным убранством. Красное знамя ДОСААФ было прикреплено над сценой и словно бы приветствовало всех входящих, портреты Гагарина, Терешковой, Циолковского и Жуковского в лаконичных деревянных рамках смотрели на нас со стены. Впереди стоял майор Крутов, рядом двое штатских: мужчина лет пятидесяти, которого я уже видел в кабинете Павла Алексеевича, и молодая женщина с блокнотом — вероятно, корреспондент местной газеты.

Я стоял в первом ряду курсантов, сохраняя выправку. Слева от меня ёрзал Семёнов, то и дело поправляя и без того безупречно начищенные пуговицы.

— Ты только посмотри, как он нарядился, — шепнул мне Володя, стоящий справа.

И действительно, мажорчик выделялся даже среди преподавателей — новенькая форма, сапоги с зеркальным блеском, даже волосы, кажется, были намазаны чем-то блестящим.

Вдруг у входа послышались оживлённые голоса, и зал замер. Дверь распахнулась, и первым вошёл… нет, это был не Гагарин, а высокий полковник с «Золотой Звездой» Героя на груди. За ним следовали ещё двое военных, и только потом — он.

Юрий Алексеевич Гагарин.

Не фотография, не кинохроника, а живой человек, в кителе, с той самой знаменитой улыбкой. Он вошёл легко, почти по-лётному, и сразу оглядел зал, словно не мы так ждали встречи с ним, а он хотел запомнить каждого.

Внешне он выглядел именно так, как я его и представлял себе ещё в далёком детстве в прошлой жизни: невысокого роста, в военной форме, которая на нем сидела идеально, с открытой, располагающей к себе улыбкой. Но в этот самый момент для присутствующих он казался самым большим человеком на свете.

Зал аэроклуба замер. Мы стояли в парадном строю, вытянувшись по струнке, и даже дышали как-то особенно тихо, будто боялись нарушить торжественность момента.

— Товарищи! — голос Юрия Алексеевича прозвучал тёпло и одновременно мощно.

Зал мигом взорвался аплодисментами. Кто-то не выдержал и крикнул: «Ура!» — и тут же смутился, но Гагарин только рассмеялся.

— Спасибо за такую встречу! — он поднял руку, и овации постепенно стихли. — Очень приятно видеть столько молодых, увлечённых лиц. Значит, авиация в надёжных руках!

Крутов сделал три чётких шага вперёд и отрапортовал:

— Товарищ полковник! Личный состав аэроклуба ДОСААФ построен для встречи с вами!

Гагарин пожал руку Крутову:

— Спасибо, товарищ майор. Очень рад быть среди будущих покорителей неба.

После начались обычные в таких случаях церемонии — представление руководства, краткий доклад о работе аэроклуба. Я стоял, стараясь не пропустить ни слова, когда вдруг заметил, как Крутов что-то тихо сказал Гагарину, и тот с интересом посмотрел в нашу сторону.

— Давайте без формальностей, — он улыбнулся, — давайте без церемоний. Я ведь не с проверкой пришёл, а к товарищам.

И тут же шагнул к нам. Не к трибуне, не к подготовленной кафедре, а прямо в первую шеренгу.

Володя аж подпрыгнул, когда Гагарин остановился рядом с ним.

— Как фамилия? — спросил он по-дружески.

— Ав-Авдеев, товарищ Гагарин! — Володя выпалил это так громко, что даже сам испугался.

— Ну вот, уже знакомы, — рассмеялся Гагарин и пожал ему руку.

Потом он повернулся ко мне. Я почувствовал, как у меня участился пульс, ведь передо мной стояла легенда во плоти. Его глаза были невероятно живыми — чуть озорными, без намёка на звёздность.

— А вы кто у нас? — спросил он.

— Сергей Громов, товарищ Гагарин, — ответил я чётко.

— Староста группы, — добавил Крутов.

— А, значит, на вас лежала вся ответственность! — Гагарин шутливо подмигнул и одобрительно кивнул в сторону стенда с цитатами Циолковского: — Хорошая газета. Особенно про Циолковского. Я сам им в юности зачитывался.

— Так точно, товарищ полковник! — ответил я, глядя перед собой. — Спасибо, товарищ Гагарин. Вся группа трудилась над ней.

— Юрий Алексеевич, — поправил он. — Мы же не на партсобрании. Ну, раз вы главный в группе, тогда с вас и первый вопрос. О чём хотите поговорить?

В голове моментально пронеслось всё, что мы готовили: про «Восток-1», про тренировки, про звёзды… Но вдруг я понял, что больше всего мне хочется спросить не о космосе, а о нём самом.

— Товарищ Гагарин… — я сделал небольшой вдох. — А вам до сих пор снятся полёты?

Он на секунду задумался, потом улыбнулся — уже не официально, а как-то по-домашнему.

— Каждую ночь, — ответил он просто. — И не только снятся, — добавил он многозначительно.

Я понял, о чём он сказал. Это перекликалось и с моими собственными воспоминаниями о выходах в открытый космос, которые всплывали в самые неожиданные моменты. Например, когда мочишь лицо холодной водой или вдруг замечаешь особенно синее небо… Полёты становятся не просто работой, а состоянием души, неотъемлемой частью личности. Ну и не стоит забывать о «фантомных ощущениях» невесомости после возвращения на Землю, когда мысленно ты всё ещё продолжаешь летать.

Гагарин пожал мне руку. Ладонь его оказалась твёрдой, с характерными шершавыми участками у основания пальцев, и у меня сразу мелькнула мысль о парашютных стропах.

Ну а потом Гагарин окинул взглядом нашу группу и прищурился.

— Ну что, товарищи, — он повернулся ко всем, — давайте по-простому. Встаньте в круг, не стесняйтесь.

Крутов кивнул, и строй тут же рассыпался в свободное полукольцо. Даже Семёнов, обычно такой заносчивый и гордый, расслабился и придвинулся поближе.

— Вот так лучше, — улыбнулся Гагарин. — Вижу, подготовились серьёзно. И стенгазета хорошая, и форма — хоть сейчас на парад. — Он одобрительно потрогал пуговицу на гимнастёрке ближайшего курсанта. — Но главное — глаза горят. Это в авиации самое важное.

Юрий Алексеевич сделал паузу, огляделся, затем неожиданно спросил:

— Кто из вас уже летал самостоятельно?

Несколько рук тут же взметнулись вверх. Гагарин кивнул:

— Отлично. А теперь скажите честно — страшно было в первый раз?

В зале засмеялись. Один из старшекурсников, широкоплечий парень с орлиным носом, нерешительно поднял руку:

— Товарищ Гагарин, если честно… да. Особенно когда мотор чихнул на развороте.

Гагарин рассмеялся — звонко, по-мальчишески:

— Вот видите! А мне потом говорят: «Гагарин, ты же в космос летал, тебе не страшно!» Да я на «Яке» в первый раз трясся так, что штурвал потом отжимать пришлось!

Зал взорвался смехом. Даже полковник из свиты улыбнулся.

— Серьёзно? — не удержался Володя.

— Абсолютно! — Гагарин сделал выразительную паузу. — Но вот что интересно — этот страх, он… особенный. Не парализует, а наоборот — заставляет собраться. Как перед экзаменом. Вы же понимаете, о чём я хочу сказать?

Мы закивали. Он говорил удивительно просто, без намёка на менторство, просто делился опытом с младшими товарищами.

— Юрий Алексеевич, — вдруг робко спросила Катя, — а правда, что вас чуть не отчислили из училища из-за… посадки?

Конец фразы она произнесла уже чуть ли не шёпотом, так стеснялась.

Гагарин прищурился:

— О, легенды уже пошли! — Он повернулся к полковнику: — Видишь, Михаил, какую славу мне создали?

Полковник хмыкнул, а Гагарин, обернувшись к Кате, объяснил:

— Было дело. На «МиГе» приземлился с перелётом — знаете, когда так торопишься коснуться полосы, что забываешь про скорость и вытяжку, и вместо плавного касания получается «козёл» через всю посадочную зону. — Гагарин показал рукой резкий скачок в воздухе. — Не долетел метров двести до положенного места, плюхнулся как курносый первокурсник. Ну, начальство, конечно… — он сделал выразительный жест рукой, будто выкручивал мокрую тряпку, и мы снова засмеялись.

Володя не удержался от вопроса:

— Так за что же вас — за раннее касание или за перелёт?

— За оба греха разом! — рассмеялся Гагарин. — В авиации, друзья, как в хорошем рецепте: чуть пересолил — уже испортил блюдо. Но это был ценный урок. Помню, командир эскадрильи тогда сказал мне: «Гагарин, ты либо станешь лучшим пилотом, либо сломаешь себе шею». Пришлось выбирать первое.

Он вдруг замолчал, взгляд его стал чуть отстранённым, будто он снова видел ту самую полосу под колесами.

— Знаете, — продолжил он уже серьёзнее, — в космосе то же самое. Все системы дублированы, но расслабляться нельзя ни на секунду. Как в полётах — один неправильный расчёт, и…

Он не договорил, но мы поняли.

— Товарищ Гагарин, — не выдержал Семёнов, — а как вы… то есть, каково это — видеть Землю из космоса?

Гагарин задумался. В зале повисла тишина.

— Представьте, — он медленно поднял руку, будто рисуя в воздухе, — вы летите на высоте трёхсот километров. В иллюминаторе — вот такая полоска, — он сложил пальцы кольцом. — И в ней… В ней вся наша планета. Голубая. Хрупкая. Без границ.

Он замолчал, словно подбирая слова.

— Вы знаете, я тогда подумал: как же мы, люди, мелочно делим её на кусочки. А из космоса — она одна. Общий дом.

В зале стало тихо-тихо. Когда Гагарин заговорил о виде Земли из космоса, у меня перед глазами промелькнули другие картинки. Его слова: «голубая, хрупкая, без границ» — отозвались во мне эхом. Ведь я-то знал этот вид не по рассказам. В моей прошлой жизни, в том далёком будущем, которое теперь казалось сном, я видел это своими глазами.

Вспомнилось, как во время выхода в открытый космос я на несколько секунд отпустил поручень и просто повис в невесомости. Подо мной проплывал Тихий океан — бескрайняя синева, подёрнутая кружевами облаков. Никаких стран, никаких границ. Только тончайшая голубая плёнка атмосферы на горизонте, такая хрупкая, что, кажется, её можно порвать одним касанием.

«Он прав», — подумал я, глядя на Гагарина. Этот человек, стоявший сейчас передо мной, первым увидел то, что мне довелось наблюдать лишь спустя десятилетия. И описал это теми же словами, что крутились у меня в голове тогда, на орбите.

Семёнов кашлянул, выдернув меня из воспоминаний. Его бледное лицо с непонятной ухмылкой напоминало маску. «Тебе никогда не понять этого, дружок», — мелькнуло у меня в голове. Ему бы только знак отличия заполучить или мнимый авторитет среди пацанов, а Гагарин — он говорил о вещах, которые важнее любых регалий.

— Но хватит о серьёзном! — Гагарин вдруг встряхнулся, словно сбрасывая груз воспоминаний. — Давайте лучше о ваших планах. Кто куда после аэроклуба?

Поднялся лес рук. Кто-то крикнул: «В Черниговское училище!», кто-то — «В гражданскую авиацию!». Гагарин кивал, шутил, давал советы.

— Главное — не бойтесь мечтать, — сказал он напоследок. — Я вот в ваши годы о космосе и не думал. А жизнь… — он хитро подмигнул, — жизнь иногда преподносит сюрпризы.

Потом последовали общие фотографии. Юрий Алексеевич встал в центр, обнял за плечи Володю и Катю, а мне сказал:

— Староста, становись рядом!

Когда фотограф щёлкнул затвором, я поймал себя на мысли, что этот кадр станет для нас всех не только самым дорогим воспоминанием, но и частью новой истории.

После группового фото Гагарин вдруг хлопнул себя по карману и обернулся к сопровождавшему его полковнику:

— Михаил, а где же наши «крылатые сокровища»? Не забыл?

Тот улыбнулся и достал из портфеля небольшую коробку, обтянутую бархатом. Гагарин открыл её, и я увидел внутри десятки значков с изображением взлетающего самолёта и надписью «ДОСААФ».

— Это вам на память от нашего отряда космонавтов, — сказал Юрий Алексеевич, беря первый значок. — Каждый, кто носит такой — наш боевой товарищ.

Он начал вручать значки, называя курсантов по фамилиям. Удивительно, но он ни разу не ошибся, хотя видел нас впервые.

— Авдеев! — Володя вытянулся в струнку, когда Гагарин прикрепил значок к его гимнастёрке. — Лети так, чтобы звёзды завидовали!

Когда очередь дошла до меня, Гагарин задержал значок в руке:

— А старосте — особый экземпляр. — Он повернул значок — с обратной стороны была выгравирована дата: «12 апреля 1961».

Я осторожно взял его и поблагодарил:

— Спасибо, товарищ… Юрий Алексеевич.

— Носи с гордостью. Теоретик пока ещё, верно?

— Так точно, теорию ещё сдаю.

— И правильно! — Гагарин оживился. — Я сам в аэроклубе полгода учебники грыз, прежде чем в кабину сел.

В этот момент сзади раздался сдавленный кашель. Я обернулся и увидел Семёнова, стоявшего неестественно выпрямившись. Его начищенные сапоги нервно постукивали по полу, а пальцы судорожно теребили идеально отглаженные стрелки на галифе. Лицо мажорчика, обычно надменное, сейчас было перекошено: губы плотно сжаты, брови сведены в одну линию. Он даже не пытался скрыть, как злобно смотрит на значок в моих руках.

— Семёнов, — кивнул ему Гагарин, — тоже староста, верно?

— Так точно, товарищ Гагарин! — он вытянулся, но в голосе прозвучала фальшивая нота. Его глаза бегали от моего значка к лицу космонавта и обратно.

Гагарин протянул ему обычный значок. Семёнов взял его так, будто это была подачка — пальцы сжались слишком резко. Он быстро приколол значок к груди, но его взгляд снова упал на мой — с той же немой яростью.

— Ну вот, теперь у вас у всех есть частичка нашей космической семьи, — улыбнулся Гагарин, не заметив этого молчаливого противостояния.

Семёнов фальшиво улыбнулся в ответ, но когда Гагарин отвернулся, его лицо мгновенно стало каменным. Он демонстративно поправил свой значок, будто пытаясь придать ему больше значимости.

Тем временем Юрий Алексеевич отошёл к центру зала и продолжил:

— Вот вам мой главный секрет подготовки, — он достал потрёпанную записную книжку. — Всё, что изучал — я конспектировал. А потом, — хитро подмигнул, — перед сном представлял, будто уже лечу.

Зал затих.

— У нас был один тренажёр — «Люлька» звали. Садишься в кресло, а тебя крутит во всех плоскостях. Первый раз меня так вжарило, что три дня по стеночке ходил! — Гагарин рассмеялся, видя наши лица. — Инструкторы потом сказали: «Если в небе так закрутит — вспоминай земные тренировки».

Когда Юрий Алексеевич заговорил про «Люльку», я невольно улыбнулся. Наши современные тренажёры в ЦПК, конечно, куда совершеннее, но принцип тот же — тело запоминает, даже когда голова отказывается работать. Я вспомнил свои первые тренировки на центрифуге, когда после восьми g казалось, что лицо сейчас оторвётся от черепа. А потом — тот же восторг открытия: оказывается, человеческий организм может адаптироваться к чему угодно.

— И вспомнили? — вырвалось у кого-то, возвращая меня в реальность.

— Ещё как! — Гагарин серьёзно поднял палец. — На орбите меня развернуло. Я сразу схватился за ручку и мысленно увидел все схемы. Вот почему, — обвёл взглядом зал, — ваши конспекты важнее всех значков и регалий. Без теории нет практики.

— Ну а теперь, — он посмотрел на часы, — кто покажет ваш учебный класс? Особенно интересно, как сейчас аэродинамику преподают.

* * *

Вечер пятницы.

Квартира на окраине города.

В полумраке горела только одна лампа под абажуром, отбрасывая на стены причудливые тени. На стареньком патефоне скрипела пластинка с «Rock Around the Clock» — кто-то из гостей притащил её «из-за бугра», и теперь музыка гремела, нарушая тишину советского вечера.

В углу, на потертом диване, сидел Витя Семёнов. В руке он сжимал стакан с дешёвым портвейном, который уже успел пролиться на его новенькие брюки, оставив тёмные пятна. Вокруг шумели, смеялись, парочки прижимались друг к другу в такт музыке, но Виктор словно не замечал этого.

— Ты представляешь? — он хрипло бросил своему другу, Кольке, который сидел рядом, развалившись. — Этот Громов… Громов!..

Он ударил кулаком по подлокотнику, и вино в стакане качнулось, капли выплеснулись через край.

— Весь день только и слышу: «Громов молодец», «Громов организовал», «Громову Гагарин руку пожал»! — он передразнил чей-то голос, скривив губы. — А теперь ещё и отец!..

Виктор резко допил остатки портвейна и швырнул стакан на пол. Тот не разбился, покатился по ковру, лишь коротко звякнув о ножку дивана, но никто не обратил внимания — здесь и не такое видели.

— Приходит вечером, понимаешь? Смотрит на меня и говорит: «Вот Громов — без помощи отца пробился, а ты…» — Виктор замолчал.

Колька, уже изрядно захмелевший, кивнул.

— Да уж… — он неуверенно почесал затылок. — А меня из-за него в аэроклуб не взяли. Говорят, мест нет. Хотя я… я же лучше многих!

Виктор медленно повернул голову и уставился на друга. Его глаза, обычно холодные и надменные, сейчас горели мутным, пьяным огнём.

— Так разберись с ним, — прошипел он.

Колька замер, затем неуверенно фыркнул:

— Ты о чём?

— О том, что хватит терпеть! — Виктор вскочил, шатаясь. — Нужно, чтобы этот выскочка… чтобы он… — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы он исчез. Понимаешь? Чтобы никто больше не ставил его в пример!

В комнате стало тише. Даже музыка будто притихла. Колька смотрел на Виктора, и постепенно его лицо растянулось в ухмылке.

— А… а если что? — он кивнул в сторону окна, за которым угадывался силуэт милицейской будки.

Виктор презрительно скривился.

— Ты же знаешь, кто мой отец. Разберёмся.

Колька задумался на секунду, затем резко кивнул.

— Ладно. Договорились.

Виктор налил себе ещё вина, но пить уже не стал — просто сидел, сжимая стакан, и смотрел в одну точку. Где-то там, в этой темноте, ему мерещилось лицо Громова — спокойное, уверенное. То самое лицо, которое сегодня улыбалось Гагарину.

«Погоди, — думал Виктор. — Всё ещё впереди.»

Глава 18

Я шёл по вечерней Москве и всё вспоминал прошедшую встречу. Вокруг уже зажглись фонари, которые отбрасывали на асфальт длинные тени. Где-то впереди гудела трамвайная линия, доносились голоса молодежи из дворовых беседок. Обычный вечер. И всё же — совершенно особенный.

Я нащупал в кармане гимнастёрки тот самый значок, с датой «12 апреля 1961». Не думал, что приму такой из рук первого космонавта! А особенно вспоминался один момент возле стенгазеты, когда мы с ним остались практически один на один.

Юрий Алексеевич в тот момент подошёл вплотную к стенгазете и остановился перед фотографией 1961 года, где он сам стоял в шлемофоне, окружённый техниками, у подножия ракеты. Его лицо на снимке было сосредоточенным, совсем не таким, как сегодня. И вдруг он тихо проговорил что-то. Так, что слышал это только я.

— Эх, какие были времена… Все просто было: полетел, вернулся, работу сделал. А теперь… — он махнул рукой в сторону сопровождающих, — целое представление, с каждым шагом.

Я не знал, что ответить, поэтому промолчал. Он посмотрел на меня, понял, что я всё слышал, и спросил о другом:

— Как тебе Як-18?

— Надёжная машина, — ответил я. — Но знакомые лётчики рассказывали, что на виражах, если с углом напора промажешь…

— … заносит, как на салазках с горки! — закончил Юрий Алексеевич фразу и улыбнулся. — У нас в училище один курсант так в сугробе оказался. Жив-здоров, кстати, сейчас в Иркутске летает.

Полковник из его сопровождения сделал предупредительный жест. Гагарин подмигнул:

— Ну всё, поехали, как говорится. Экскурсию продолжать.

Тогда я увидел не парадного Гагарина, а простого лётчика, который скучает по настоящей работе.

Я достал значок, рассмотрел его еще раз. «12 апреля 1961» — дата, которая в моём прошлом была историей. Да, праздничной, торжественной, очень особенной датой, но сегодня… Сегодня я видел человека, сотворившего эту историю. И он оказался ещё проще и человечнее, чем о нём говорили.

— Главное — держите курс! — сказал он нам, когда прощался. — И не забывайте: облака тоже когда-то были для человечества мечтой!

«В этот раз всё будет иначе, — подумал я. — В этот раз мы ничего не потеряем, Юра. Уж космос точно. Ведь не зря я оказался здесь.»

Я свернул к знакомому подъезду, а там с лавочки вдруг подскочил дядя Боря, тут же приложив палец к губам. Затем он буквально схватил меня за локоть и оттащил в угол, где нас не было видно, зато мы сами видели весь двор, как на ладони.

Да что такое?

— Серёга, ты чего натворил? — прошипел он, озираясь. — Тут за тебя хмырь узнавал.

Я насторожился:

— Какой это хмырь?

— А я знаю? Вроде, из органов. Тип в сером плаще. Выспрашивал по соседям, мол, с кем общаешься, чем живешь. Якобы для характеристики какой-то надо… Но я не дурак, понимаю, что копал под тебя. Да, Серый?

— Возможно… — я задумчиво поскреб затылок. — Дядь Борь, а как он выглядел?

— Как? А никак, — он развёл крепкими руками. — Обыкновенно, на улице встретишь и не запомнишь. Вот только глазки въедливые. Нырк туда, нырк сюда. Ага, и голос, как масло льет, но тягучее… Так это. Ты чего натворил-то?

— Все нормально, дядь Борь, не заморачивайся, обычная проверка по линии аэроклуба, — улыбнулся я, а про себя отметил, что тип похож по описанию на нашего КГБ-шного куратора. Чего это он за меня взялся? Ну, ясно чего — работа такая.

— Ещё что спрашивал? — спросил я, собравшись с мыслями.

— Какие книги дома читаете, газеты какие выписываете… — дядя Боря понизил голос до шёпота.

— Спасибо, дядя Боря, — я сжал его жилистую руку. Он кивнул, понимающе щёлкнул языком:

— Береги себя, космонавт. Такие гости просто так не приходят. Как бы…

— Прорвемся!

Я медленно поднимался по лестнице домой, а в голове крутились мысли. Снова всплыл в мыслях отец, о котором память Сергея упорно молчит, словно его и не было. Кто он такой — и почему от одного лишь упоминания о нём люди сразу меняются? Нужно аккуратно выяснить. Ещё этот Серый, который наблюдает за мной.

Дверь в квартиру скрипнула, казалось, особенно громко. Я остановился на пороге, вдруг осознав: теперь каждое моё действие, каждое слово будет под прицелом. Но отступать не собирался. Я вошёл в квартиру, тщательно закрыв за собой дверь.

Щёлкнул выключателем, и в прихожей вспыхнула лампочка под потрескавшимся стеклянным плафоном.

— Мам, я дома! — привычно крикнул я, но в ответом мне было только тиканье ходиков на кухне.

«Наверное, у соседки чай пьёт», — подумал я, снимая сапоги. Наша соседка снизу часто звала мать «на пять минут», которые порой растягивались до вечера.

Переодевшись в домашние штаны и клетчатую рубаху, я обошёл квартиру в поисках ответов. В углу гостиной стоял сервант с хрусталём «для гостей», на стене висел ковёр с оленями. На этажерке пылится всякая всячина, среди которой я разглядел стопку пластинок.

Начать поиски я решил с комода, накрытого вышитыми салфетками. В верхнем ящике я обнаружил мамины грамоты за трудовые успехи («Лучшему работнику почтового отделения № 17»), партбилет с красной корочкой. В нижнем ящике лежали мои детские вещи: бирка из роддома, крохотные пинетки, серебряная ложечка. Ни единого намёка на отца.

Я перешёл к книжному шкафу. Там обнаружились подшивка «Крестьянки», томик Маяковского, книга «Как закалялась сталь»… Я стал брать книги в руки и листать их, но и между страниц я не нашёл ни одной закладки, никаких пометок.

Между Пушкиным и справочником почтовых индексов заметил потрёпанный фотоальбом. Я было обрадовался находке, но, когда раскрыл, меня ждало разочарование.

Страница за страницей я рассматривал снимки и не находил того, что я искал. Вот я в детском саду, вот я у парты, мать с коллегами у почтамта… А там, где должны быть семейные фото — аккуратные прямоугольные прорези. Кто-то вырезал крепко приклеенные снимки ножницами, оставив лишь подписи на пожелтевшей бумаге: «Сереже 1 год», «На море»…

Я захлопнул фотоальбом и вернул его на полку. Встал посреди зала, уперев руки в бока и задумался. Взгляд мой блуждал по комнате, пока не наткнулся на висевшие на стене три фотографии в рамках: я в пионерском галстуке, мать на субботнике и её портрет у почтового ящика с надписью «Лучшему работнику». Рядом висело старое зеркало в деревянной раме. Я подошёл и стал приподнимать по очереди зеркало и фотографии — иногда ведь люди прячут важные бумаги за ними. Форменный обыск, в общем, учинил — но и там было пусто, только пыль да паутина.

Взгляд мой снова упал на сервант. Я подошёл к нему и опустился на корточки перед нижним шкафчиком. Открыв его, я обнаружил папки с документами. Квитанции за квартиру, диплом матери… И снова никаких следов отца, будто всегда были только я и мать.

В этот момент на лестнице скрипнула дверь, послышались шаги.

— Серёжа, ты дома? — раздался голос матери из коридора. — Почему в темноте сидишь?

Я положил папку с документами обратно в шкафчик, прикрыл дверцу серванта, поднялся и вышел из комнаты, щурясь от яркого света. Мать стояла возле вешалки, снимая с шеи шерстяной платок.

— Газету читал, не заметил, как стемнело, — сказал я, подходя ближе. — Привет, мам. А ты где была?

— У тёти Кати, — вздохнула мать, пытаясь одной рукой расстегнуть пуговицы на пальто. — У неё внук из армии приехал. Полподъезда пришли к ним в гости… Такой красивый в форме, прямо орёл!

Я хмыкнул, машинально помогая матери снять драповое пальто, пока она рассказывала.

— Спасибо, сынок, — сказала она, повернувшись ко мне и поправив растрепавшиеся волосы.

Лицо её было усталым, но довольным. Я буркнул: «Не за что» и повесил пальто на вешалку.

— А у нас на почте-то сегодня скандал был, — продолжала мать, проходя на кухню и включая свет под зелёным абажуром. — Валентина Петровна опять марки пересортировала. Третий раз за месяц…

— Ну и? — спросил я, войдя на кухню и взяв со стола яблоко.

— Ну и начальник ей выговор объявил при всём коллективе. Она в слёзы, конечно, — мама достала из сетки батон и банку тушёнки. — Будешь ужинать? Я могу яичницу сделать.

— Давай, — кивнул я, садясь на стул. Он привычно скрипнул подо мной. — Кстати, тётя Катя говорила, когда её внук в часть возвращается?

Мама поставила сковороду на газовую плиту, кусок жира стал таять.

— Послезавтра, кажется. Ой, Серёжа, передай-ка мне соль, — она помешала яйца деревянной лопаткой. — Говорит, в ракетные войска его переводят. Под Свердловск.

Я протянул ей солонку с отколотым краем.

— Престижно, — проговорил я, наблюдая, как желтки растекаются по сковороде. — Только холодно там, на Урале.

— Ничего, — махнула рукой мама, — у них там, говорят, отличные казармы. С горячей водой и всеми удобствами, — она переложила яичницу на тарелку и поставила передо мной. — Ешь, пока горячая.

Я взял вилку, вдруг осознав, как странно: вот мы говорим о соседях, о работе, о яичнице — обо всём на свете, кроме самого главного.

— Спасибо, — сказал я, накалывая кусочек. — Очень вкусно.

Мама улыбнулась, вытирая руки о фартук с вышитыми васильками. Я отложил вилку в сторону, собираясь с мыслями. Надо было начинать расспросы осторожно, чтобы мать не поняла, что я по некой таинственной для неё причине совершенно ничего не помню об отце.

— Сегодня нас в аэроклубе Гагарин спрашивал про родителей… — я снова взял вилку и сделал вид, что раздумываю, сидя над яичницей. — Вот интересно, а папа-то в каком полку служил? Может, и он с Гагариным рядом был?

Мать резко отвлеклась от мытья сковороды. Её пальцы на мгновение сжали край раковины.

— Да какой там полк… — она отвернулась, включая воду посильнее. — Обычный советский человек был. Ты же сам знаешь.

Я нарочно медленно жевал, давая ей время. Потом кивнул:

— Ну да, просто вот Гагарин рассказывал про их учебную эскадрилью под Оренбургом… Может, папа там же учился?

Мать резко хлопнула шкафчиком, убирая тарелку.

— Хватит трепаться-то. Ужин остынет, — она вытерла руки о фартук с силой, слишком тщательно, хотя они уже были сухими. — Да и что вспоминать-то… Война, потом восстановление — всем тяжело было.

Я сделал вид, что задумался:

— А фотографии его где-нибудь есть? Хотел ребятам в клубе показать. Вот Володька Авдеев своего отца-фронтовика на стенд повесил…

Мать вдруг резко закашлялась. Потом подошла к буфету, достала стакан.

— Какие фотографии… — она налила воды из графина, руки слегка дрожали. — Всё утеряно было ещё при переезде. Да и некогда мне копаться в старых бумагах — на почте аврал, квартплату надо копить… — Она сделала глоток, потом вдруг спросила преувеличенно бодро: — Ты чаю хочешь? Я поставлю.

Я понял, что дальше давить бесполезно, всё равно ничего не скажет.

— Ладно, не надо, — я отодвинул тарелку. — Просто подумал… Вдруг какие-то документы остались. Для анкеты в аэроклубе просят.

Мать резко обернулась:

— Какие ещё документы? Ты что, в военное училище собрался? — Голос её стал резким, необычным для неё.

— Формальности, — япожал плечами, изображая безразличие.

Она подошла и неожиданно обняла меня за плечи, а потом заглянула в глаза.

— Не копайся ты в этом, сынок, — прошептала она странно надтреснутым голосом. — Живи своим умом. Твой отец… он был как все. Хороший человек. И хватит.

Потом она резко отпустила меня и засуетилась у плиты, хотя чайник ещё даже не закипел. Я видел, как она украдкой провела рукой по глазам. В коридоре неожиданно зазвонил телефон, и мать бросилась к нему с явным облегчением.

Лишь бы подальше от моих вопросов.

— Алло? Да, это я… — её голос снова стал обычным, будто ничего не произошло. — Ах это ты, Катя…

Я остался сидеть за столом, глядя на остывающую яичницу. В голове крутилась одна мысль: «Значит, не просто „вышел за хлебушком“, как говорили в будущем. Значит, что-то было не так». Из коридора доносились обрывки разговора: «Да, заходите… Нет, Серёжа дома… Да, он в порядке…»

* * *

Будильник зазвенел резко и неожиданно, вырывая меня из глубин сна. Я провёл ладонью по лицу, разгоняя остатки сна, потянулся и встал с кровати. В комнате было прохладно — батареи едва грели. Но это даже кстати. После сна хотелось бодрости, а не дремотного тепла.

Я встал, сделал несколько глубоких вдохов и приступил к зарядке. Наклоны, приседания, отжимания. Тело постепенно оживало, а мысли прояснялись. После зарядки я быстро умылся ледяной водой из-под крана (горячая не шла) и, надев спортивную форму, вышел на улицу.

Утро было свежим, с лёгким туманом, который стелился над асфальтом. Я побежал по знакомому маршруту — вокруг двора, потом через сквер к стадиону. Изредка попадались такие же, как я, любители утреннего бега. Бег успокаивал, помогал думать. В голове крутились вчерашние события: загадочный «хвост» в сером плаще, разговор с матерью об отце.

После пробежки я вернулся домой, а мать уже вовсю хлопотала на кухне. На столе исходила паром овсяная каша, рядом — хлеб и стакан чая с молоком.

— Прибежал? — только и спросила она, не оборачиваясь.

— Да, — кивнул я, садясь за стол. — Погода отличная.

Она молча кивнула. Вчерашний разговор словно повис между нами невидимой стеной.

Я кивнул и сел завтракать, машинально оглядывая кухню. Обои пожелтели, кое-где отклеились по углам. Плита у нас старенькая, с ржавыми газовыми конфорками, которые вечно перекашивались, в прихожей шкаф шатается…

— Надо бы ремонт сделать, — сказал я вслух, больше сам себе, нежели матери.

Она обернулась и вскинула брови в удивлении:

— Какой ремонт?

— Да вот… стены подкрасить, пол перестелить. Шкаф в прихожей вообще шатается — чуть дверцу не сорвал, когда пальто вешал вчера.

Она вздохнула и вернулась к прерванному занятию:

— Денег нет, сынок. Да и зачем? Живём ведь.

Я не ответил, просто решил, что нужно мне заняться поиском нормальной работы. Шабашки нерегулярные, да и денег там — не сказать что много.

Я допил чай и задумался: где можно подработать? Начать я решил с ДОСААФ. Там хотя бы можно оставаться в теме авиации.

— Я, возможно, вечером задержусь, — сказал я, вставая из-за стола. Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, но кивнула.

После завтрака я направился в аэроклуб. По дороге размышлял, как подойти к вопросу с работой. Просто так просить «дайте подработать» — не вариант. Нужно самому предложить что-то полезное.

Когда я прибыл в аэроклуб, то застал привычное оживление. В ангарах возились с техникой механики, на лётном поле инструктор объяснял что-то группе курсантов. Не отвлекаясь, я прошёл в здание, где располагался кабинет Павла Алексеевича.

Крутов был человеком старой закалки: фронтовик, лётчик-истребитель, прошедший всю войну. Строгий, но справедливый и понимающий. Если и есть вариант с работой, он поможет.

Я постучал в дверь.

— Войдите! — раздался из-за двери хрипловатый голос.

Шагнув внутрь, я увидел Крутова, который сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то писал. Заметив меня, он отложил ручку и прищурился:

— А, Сергей. Что-то случилось?

— Нет, товарищ майор. Хотел посоветоваться с вами насчёт подработки.

Крутов нахмурился, но кивнул, указывая на стул:

— Садись.

Я сел и коротко объяснил ситуацию: хочу заработать, но так, чтобы это не мешало занятиям в аэроклубе. Учёба должна быть в приоритете, но и матери помочь нужно.

Крутов задумался, постукивая пальцами по столу. Он то и дело бросал на меня взгляды — явно он о чём-то усиленно размышляет, будто сомневается. Но через минуту Павел Алексеевич всё же решился:

— Формально у нас штатных вакансий нет, — начал он. — Но… — он прищурился, — есть один вариант.

Я наклонился вперёд.

— Какой?

— Видишь ли, — Крутов понизил голос, — у нас тут есть особый склад — старые учебные пособия, списанные приборы, кое-что из трофейного оборудования. Всё это нужно разобрать, каталогизировать, что-то отправить в музеи, что-то — на переплавку. Работа кропотливая, но платят по ставке лаборанта.

— А почему не штатные сотрудники?

Крутов усмехнулся:

— Потому что половина этого хлама ещё под грифом. После войны-то много чего осталось. И немецкие авиационные приборы, и наши экспериментальные образцы. Всё это десятилетиями пылилось, а теперь вот решили разобрать. Но официально привлекать людей — лишняя волокита. Так что берём проверенных.

Я задумался. Если эту подработку совмещать с шабашками, тогда выйдет вполне неплохо. Тем более, старый склад… Там ведь действительно можно отыскать что-нибудь интересное.

Я понял, что мне это интересно не только как источник приработка.

— Я согласен, — сказал я.

— Вот и славно, — Крутов тут же достал из стола пропуск и протянул мне. — Начинаешь завтра. Работаешь с 18:00 до 21:00, три раза в неделю. Зарплата — сорок пять рублей в месяц.

— Спасибо, товарищ майор.

После разговора с Крутовым я направился в ангар. Нужно было уточнить расписание занятий для группы. Внутри царила суета: механики копошились вокруг учебного Як-18, кто-то громко спорил о зазорах в клапанах, а из радиорубки доносились хриплые аккорды какой-то незнакомой мне песни.

Я уже хотел пройти дальше, как вдруг услышал громкое:

— Да какого чёрта!

Из-под самолёта выполз коренастый мужик в промасленном комбинезоне. Лицо у него было красное от напряжения, в руках он сжимал какой-то искорёженный болт.

— Опять этот штифт срезало! — рявкнул он в пространство, словно ожидая, что самолёт ему ответит.

Я подошёл ближе.

— Проблема?

Механик резко обернулся, оценивающе оглядел меня.

— Ты кто такой?

— Сергей. Учусь здесь.

— А, из новеньких, — он хмыкнул и ткнул пальцем в болт. — Видал? Тридцать минут мучился, выковыривал, а он — бац! — и сломался. Теперь весь узел разбирать.

Я наклонился, осмотрел повреждение.

— А если высверлить?

— Где тут сверлить? — механик фыркнул. — Доступ хуже, чем к сердцу девственницы.

Я ухмыльнулся:

— Давайте вместе попробуем. Может, пролезу.

Механик на секунду задумался, потом махнул рукой:

— Ладно, давай попробуем. Только смотри, ничего не оторви.

Мы провозились около часа. Занятия у нашей группы сегодня позже обычного начинались. Я, как мог, поддевал остатки штифта тонкой отвёрткой, а дядя Витя (так он представился) руководил процессом, периодически сплёвывая в сторону и ругаясь на «космические технологии». В конце концов, штифт поддался.

— Ну ты даёшь! — дядя Витя хлопнул меня по плечу. — А я думал, ты, как все пацаны, только в небо смотреть умеешь.

— Отец в детстве учил, — сказал я.

— Правильно учил, — механик одобрительно кивнул и продолжил травить байки из своего прошлого, что рассказывал всё это время. — Лет десять назад, в пятьдесят каком-то, уж не помню точнее, у нас тут один лётчик был — Сашка Белов. Ну и лихач! На Як-11 мог такое вытворять, что инструкторам дурно становилось. Как-то раз он поспорил, что пролетит под мостом у Киевского вокзала.

Я присвистнул, встал и отряхнул руки:

— И?

— И пролетел! — дядя Витя засмеялся. — Только вот шасси зацепил, оторвал. Приземлился на брюхо, сам цел, самолёт, конечно, в хлам. Его потом на ковёр вызывали, хотели из аэроклуба выгнать. Нехорошо оно, так вот с техникой.

— И что, выгнали?

— А хрен его знает, — механик затянулся сигаретой. — Через неделю его забрали куда-то. Говорили, в спецгруппу. Больше я его не видел.

Я задумался. История звучала как обычная байка, но что-то в ней было… знакомое.

— А фамилия его точно Белов?

— Точно, — дядя Витя прищурился. — А тебе зачем?

— Да так, интересно, — я пожал плечами.

— Ладно, хватит болтать, — механик встал. — Ещё полсамолёта разбирать.

Мы продолжили работу. Вскоре я уже знал всех местных механиков по именам и запас баек на целую книгу, если вдруг вздумаю написать такую.

* * *

Когда я добрался до своего района, улицы уже почти опустели — редкое какие прохожие спешили в этот час по своим делам, да пару раз проезжали машины. Я свернул в переулок, который был короче, хоть и темнее.

И уже почти вышел на освещённый участок, когда из тени отделились три фигуры.

— Эй, парень, постой-ка! — раздался хрипловатый голос.

Я замедлил шаг, но не остановился.

— Чего надо?

Фигуры вышли на свет. Трое парней, чуть старше меня, в кепках, заломленных на затылок, и в мешковатых пальтишках. Типичные «гопники» — городская шпана, промышлявшая мелкими разборками и вымогательством.

— Да вот, курить охота, а спичек нет, — сказал самый крупный из них, широко ухмыляясь. — Дашь прикурить?

Я покачал головой:

— Не курю.

— А деньги у тебя есть? — второй, потоньше, сделал шаг вперёд.

— Есть, — я спокойно посмотрел ему в глаза. — Но вам не дам.

Третий, молчавший до этого, фыркнул:

— О, паря! Да ты, я смотрю, борзый очень. Умный, что ли?

— Умнее вас троих — это точно, — я пожал плечами.

Крупный нахмурился, а тонкий внезапно рванулся вперёд, пытаясь схватить меня за грудки.

И тут сработала память. Я вспомнил приёмы из прошлой жизни: резкий уклон в сторону, захват запястья, бросок через бедро. Тонкий грохнулся на асфальт с глухим стуком.

— Ах ты тля! — крупный ахнул и бросился вперёд.

Я пропустил его удар, блокировал второй и ответил точным апперкотом в солнечное сплетение. Он сложился пополам, хватая ртом воздух.

Третий замер, оценивая ситуацию.

— Ну что, продолжим? — я развёл руки в стороны.

Третий медленно отступил, злобно глядя на меня, поднял своего товарища, и они, бормоча что-то невнятное, потащили крупного прочь.

Я с минуту постоял, глядя им в спины, затем развернулся и пошёл домой, думая о том, что всё закончилось быстро и, в общем, удачно. Ну а в понедельник меня ждал сюрприз.

День начался как обычно. Я приехал в аэроклуб, переоделся в форму и направился к ангару, но у входа меня остановил старшина Борисов.

— Громов, тебя к Крутову вызывают. Срочно, — сказал он, хмурясь.

— В чём дело?

— Сам узнаешь.

В кабинет майора Крутова дверь была закрыта. Я постучал, услышал сухое «Войдите» и переступил порог.

Павел Алексеевич сидел за столом, и лицо его было каменным. Кажется, таким я пока вообще его не видел. Рядом стоял незнакомый мне капитан милиции с холодными серыми глазами.

— Громов, — Крутов отложил папку. — Садись. Будем решать вопрос с твоим отчислением.

Глава 19

Я прошёл в кабинет и сел на указанное место.

— В субботу вечером ты избил троих гражданских, — Крутов не повышал голоса, но каждое слово било словно хлыст.

— Они напали первыми, — я не стал отрицать.

— У нас иная информация, — незнакомый капитан впервые заговорил. Голос у него был ровный, без эмоций.

— Я защищался, — упрямо повторил я и посмотрел прямо в глаза капитану.

— Громов, хватит, — Крутов хлопнул ладонью по столу. — Ты ставишь под удар не только себя, но и аэроклуб.

— Я ничего не нарушал.

— Нарушил, — капитан достал из папки листок. — Вот заявление и объяснения от пострадавших. Они утверждают, что ты напал на них без причины. Они сняли побои. Уголовно-наказуемое деяние это…

Я мотнул головой и спокойно, но твёрдо сказал:

— Это ложь.

— Доказать можешь?

Я промолчал и задумался. Мои показания против них троих. Расклад не в мою пользу.

— Вот и всё, Сергей, — Крутов закрыл папку. — Вопрос стоит о твоём отчислении…

— Сутки, — выдал я.

— Что — сутки? — не понял Павел Алексеевич и посмотрел на меня.

Я встал, вытянулся по струнке и, глядя вперёд, чётко проговорил:

— Товарищ майор, разрешите доложить! Я могу предоставить свидетелей и доказательства, что действовал в самообороне. Прошу двадцать четыре часа для сбора материалов.

Крутов медленно откинулся на спинку стула, переплетя пальцы рук на животе. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Капитан рядом едва заметно покачал головой, явно не одобряя моего предложения.

— Какие именно доказательства ты можешь предоставить, Громов? — спросил майор, делая ударение на каждом слове. Его голос звучал скептически, но без прежней жесткости.

Я оставался в стойке «смирно», чувствуя, как капли пота медленно стекают по спине под гимнастеркой.

Остаться за пределами аэроклуба я просто не мог.

— Во-первых, товарищ майор, в районе переулка должны быть свидетели. Я видел, как из окна пятиэтажки за нами наблюдали. Во-вторых, в переулке напротив дома установлен уличный фонарь. В субботу вечером он работал. Свидетелем мог стать вахтер соседнего общежития — пожилой мужчина, который обычно курит у окна в это время.

Капитан едва заметно переглянулся с Крутовым. Майор постучал пальцем по столу:

— Фамилия?

— Не знаю, товарищ майор. Но он носит очки в железной оправе и… — я на секунду замолчал, вспоминая детали, — … на правой руке у него отсутствует мизинец.

Крутов кивнул, делая пометку в блокноте. Капитан неожиданно вступил в разговор:

— А сами пострадавшие? Ты знаешь, кто они?

Я отрицательно мотнул головой и посмотрел на капитана:

— Никак нет. Я видел их впервые. Всё выглядело, как обычная провокация конфликта. Но странно, что они меня знали, раз написали заявление на конкретного человека. Не так ли?

В кабинете повисло напряженное молчание. Крутов переглянулся с капитаном, затем тяжело вздохнул.

— Хорошо. У тебя есть время до завтрашнего утра. И помни… — Он приподнялся, опираясь на стол. — Если ты не предоставишь убедительных доказательств, вопрос о твоем отчислении будет решен без лишних разговоров. Если ты под следствием, то мы не сможем тебя оставить. Сам понимаешь, какой удар по репутации клуба.

— Так точно, — отчеканил я.

— Свободен, — кивнул Крутов, и я прочитал в его глазах нечто большее, чем просто приказ начальника. Была там и тень чего-то личного, чего я пока не мог понять.

В коридоре я остановился, переводя дыхание. Теперь у меня было меньше суток, чтобы найти доказательства и разобраться, кто же на самом деле стоит за этой провокацией. Возможно меня хотели избить, но, когда не вышло, стали действовать грязным методом. Кто за этим стоит — мысли у меня, конечно же, имелись, но нужно было проверить. И начать расспросы я решил с моего знакомого, который как раз крутился среди шпаны и имел там некоторый «вес».

Я вышел из здания аэроклуба, засунув руки в карманы, и задумался. Где искать Ваньку-Борща (именно это прозвище он мне как-то назвал на шабашке и сказал, мол, если понадобится его найти, то так и спроси любого из «наших»)? Этот здоровяк с лицом боксёра не так давно терроризировал дядю Борю со своими приятелями, но потом куда-то запропастился. В последний раз, когда я его видел, он, вроде, встал на путь исправления. Но связи-то у него в подворотнях у него остались! Если кто и знал этих троих — так это он.

По пути я зашёл в киоск «Союзпечать». Купил пачку «Казбека». Не для себя, а как твёрдую валюту за информацию. Эти папиросы были дороже «Беломора», а значит, являлись более весомым аргументом в разговоре с уличными пацанами.

Трамвай подъехал, когда я только подходил к остановке. Я запрыгнул внутрь и прижался к поручню, наблюдая, как мелькают за окном хрущёвки с блеклыми шторами. В голове прокручивал план: найти Ваньку, выяснить про тех троих, но главное — успеть до утра.

Трамвай довёз меня до моего района, я вышел на остановке и отправился туда, где обычно собиралась местная шпана. Как и ожидалось, на скамейке у подъезда сидела молодежь: пятеро парней лет по шестнадцать-семнадцать. Один, с татуировкой «Слава КПСС» на кисти, орал что-то про футбольный матч «Спартака». Двое других перебрасывались картами, явно играя в «пьяницу». Я замедлил шаг, оценивая иерархию: самый крупный, с квадратной челюстью, видимо, был главным, потому что он сидел посередине, развалившись, а остальные почтительно косились на него.

— Чё, пацаны, — начал я, специально опуская окончания, как они, — не подскажете, где Ванька-Борщ шарит?

Я стоял, слегка ссутулившись, руки в кармане — поза не агрессивная, но и не робкая.

Тип с квадратной челюстью медленно поднял на меня глаза:

— А тебе на кой?

Голос у него был хриплый, с налётом показного безразличия, но я заметил, как его пальцы сжались — признак настороженности.

— Дело есть. По серьёзке.

Я сделал паузу, давая понять, что не собираюсь объяснять подробности каждому. В их мире лишние вопросы не приветствовались. Это я помнил по бурным девяностым из моей прошлой жизни.

Картёжник с хитрой мордой, узкими глазками и острым подбородком не выдержал первым:

— Ты чё, мент, что ли? — спросил он, но в его тоне я уловил больше любопытства, чем агрессии.

Я фыркнул, точно так же, как это делал дядя Боря, когда хотел показать своё превосходство:

— Ну ты сказанул, ха, — махнул я рукой, имитируя их жесты, — я из аэроклуба.

Я специально сделал ударение на «из аэроклуба», потому что в их среде это звучало почти как «из комитета», как рассказывал мне Ванька во время нашей совместной подработки.

— В субботу трое лохов на меня наехали, думаю, он в курсе, кто они. Нужно с ними потолковать… за жизнь.

При этом я достал «Казбек» и раздал всем по папиросе.

Стоило мне это сказать, как сразу стали заметны перемены в их отношении: плечи расслабились, в глазах появился интерес. Хитрющий уже готов был говорить, но сначала посмотрел на «квадратную челюсть». Ага, ждёт одобрения. Тот кивнул почти незаметно.

— А, ну это другое дело, — оживился картёжник, теперь уже почти дружелюбно. — Борщ сейчас на стройке у двенадцатой школы бетон мешает. — Он оглянулся и добавил шёпотом: — Только скажи, что от Кольки с пятого передали.

— Спасибо, парни, берите всю пачку, — сказал я и оставил им «Казбек».

— О, спасибо, браток! — заулыбались пацаны.

Я заметил, как «квадратная челюсть» забрал пачку себе, выдавая папиросы остальным по одной. Ни один не стал спорить. Чёткое подтверждение его статуса.

Перед тем как уйти, я нарочно задержался на секунду, кивнув им всем:

— Бывайте.

Не «до свидания», а именно так, как говорили между собой эти парни. Я заметил, как они переглянулись, когда я уходил. Видимо, я всё сделал верно, и ушёл тоже как надо — не спеша, но и не затягивая. Было видно, что я оставил по себе впечатление человека, который знает правила их игры. Теперь нужно было найти самого Ваньку и выяснить у него всё, что он знает об этой троице.

* * *

Стройплощадка у школы гудела как улей. Ваньку я заметил издали. Сложно было не узнать здоровенного детину в заляпанном цементом комбинезоне.

Я остановился у входа на стройплощадку, прислонившись к кирпичной кладке. Ровно в полдень раздался гудок, и рабочие потянулись к выходу, снимая пропитанные потом кепки и вытирая загорелые лица. Среди них был и Ваня. Он шел, размахивая железной кружкой, и что-то оживленно обсуждал с напарником.

Увидев меня, он тут же расплылся в широкой улыбке. Он что-то крикнул товарищам и быстрым шагом направился ко мне.

— Ну надо же, Серёга! Какими судьбами? — Ваня протянул руку, его ладонь была шершавой, а рукопожатие крепким.

Я улыбнулся в ответ, чувствуя на удивление неподдельную радость от этой встречи.

— Решил проведать старого знакомого. Как жизнь у трудового народа?

— Да вот, видишь, — он гордо махнул большим пальцем за спину, где кипела стройка. — Устроился на постоянку, помощником бригадира стал. Через полгода, глядишь, и свою бригаду доверят.

Я видел, как ему было приятно — я стал свидетелем того, как он сам, своим трудом и решимостью налаживает собственную жизнь.

— Молоток! — я искренне обрадовался за него. — Значит, с тем… прошлым завязал окончательно?

— Ага, Серёг. Это железно. Решил жизнь менять. Даже на вечернее документы подал — в строительный техникум.

Я удивленно поднял брови.

— Серьёзно? Это же отлично! А как же… твои бывшие дружки? — осторожно поинтересовался я.

Ваня махнул рукой:

— Да ну их. Понял я, Серёг, что по их дороге далеко не уедешь. То проблемы с законом, то ещё какая напасть… А тут, — он похлопал себя по карману, — и зарплата стабильная, и перспективы. Жениться собираюсь!

— Не может быть! — я рассмеялся. — Кто же на тебя, обормота, согласился?

— А ещё не согласилась, — признался Ваня, немного засмущался и даже покраснел. И тут же с гордостью добавил: — Но я работаю в этом направлении!

Я похлопал его по плечу:

— Ты, Ваня, молодец! Честно, рад за тебя.

Самому даже стало как-то приятно на душе, что этот здоровяк, бывший уличный хулиган, нашел свой путь в жизни.

— Спасибо, Серёга. Без тебя всё это было бы невозможно. Я ведь помню, как ты тогда… — Ваня вдруг посерьёзнел. — А тебе-то что надо? Понимаю ведь, просто так не пришёл бы — просто посмотреть на мою работу. Забот и хлопот у тебя и без того много.

Я кивнул и перешёл к делу:

— Да вот, Ваня, неприятность одна случилась…

Ваня внимательно слушал, не перебивая. Его широкое лицо всё больше хмурилось, брови сдвигались, образуя глубокую складку над переносицей. Он то потирал подбородок, то скрещивал руки на груди, явно обдумывая каждое мое слово.

Когда я закончил, Ваня тяжело вздохнул и почесал затылок:

— Так вот оно чё, Серёг… Да-а, в субботу и правда один тип рыскал тут по району. В кожаной куртке, как у летчиков. Искал ребят, которые могли бы «отоварить» какого-то выскочку. Мне тоже предлагали. Целый полтинник сулили.

Он поморщился, как от неприятного воспоминания:

— Но я, как ты знаешь, с этим завязал. Да и вообще, что-то мне в этом деле не понравилось… Слишком уж заказчик наглый был и нервный.

Я подался вперед:

— А как он выглядел, этот тип?

Ваня задумался, прищурив глаза:

— Ну… Роста среднего, в этой самой кожаной куртке. Волосы рыжеватые, зачёсаны назад. И вел себя дергано, всё пальцем тыкал, матюгался.

Пока Ваня описывал детали внешности заказчика, в памяти всплыл дружок мажорчика, который во время экзамена по физподготовке попытался вывести меня из строя, но у них ничего не вышло. Но я решил уточнить:

— Вань, а он случайно не упоминал, чем ему этот «выскочка» насолил?

Ваня покачал головой:

— Нет, только орал, что выскочка «совсем обурел». — Он вдруг оживился: — Но знаешь что? Я могу привести пацанов, которые видели, как он с теми тремя договаривался. Ребята здешние, со стройки, они как раз у забора курили, всё видели.

Я улыбнулся и кивнул:

— О, давай! И еще…. Как считаешь, смогут они завтра утром прийти в аэроклуб и рассказать обо всём, что видели?

— Без проблем! — Ваня уверенно хлопнул меня по плечу. — Я сам приду с ними. С утра? К девяти — пойдёт?

— Да. Спасибо, Ваня, — я кивнул и крепко пожал его руку. — Ты мне жизнь спасаешь.

Ваня смущенно ухмыльнулся:

— Да ладно, какое там спасаю… Просто по-человечески, по-справедливости. Кстати, может, в среду вечером заглянешь… ну, знаешь, в техникум? Я Наташку хотел познакомить с нормальными людьми. Пусть видит, что я не только со шпаной общаюсь.

Я улыбнулся:

— Обязательно приду. Только без этих ваших студенческих посиделок с чаем и стихами, ладно?

— Да ну, какие стихи! — засмеялся Ваня. — Просто в столовой посидим, пирожками угощу. Она у нас в техникуме преподает, культурная совсем.

Мы еще немного поболтали о пустяках, потом тепло попрощались. Ваня отправился обедать, ну а я пошел дальше, обдумывая услышанное.

Теперь картинка вырисовывалась ясней. Как я и думал, в этом деле не обошлось без мажорчика. Всё никак не успокоится он, и в этот раз перешёл черту, после которой дороги назад нет.

День клонился к вечеру, а у меня в кармане лежали уже три фамилии свидетелей. Помимо Ваниных строителей, удалось разыскать того самого вахтёра из общежития, о котором я рассказывал Крутову — Александра Игнатьевича. Оказалось, он ветеран, а мизинец потерял под Сталинградом. Старик охотно согласился подтвердить мою версию, даже вспомнил, что один из нападавших кричал что-то про «летуна».

После заскочил к нашему участковому, который тогда приходил к нам домой, когда его озадачили характеристикой. После недолгой беседы я всё же убедил его порыться в картотеке и выдать мне справку, что те трое — местные хулиганы, а один из них даже отсидел за грабёж.

Дома наскоро поужинал, проверил гимнастёрку — чистая, выглаженная. Завтра всё должно быть идеально.

Встал рано, затемно. Зарядка, пробежка, чай с бутербродом и быстрые сборы в аэроклуб.

К семи уже был на месте. Кабинет Крутова ещё закрыт, коридоры непривычно пустые. Разложил на столе в приёмной бумаги: справку от участкового, список свидетелей, их показания. Всё чётко, по-военному.

К половине девятого подтянулись Ваня с товарищами. Все в чистых наглаженных рубашках, видно, что старались. Затем подошёл и Александр Игнатьевич, в пиджаке с орденами.

— Главное — говорите как было, — дал я последнее напутствие всем.

Они кивнули. Ваня даже подался вперёд. Как оказалось, это стало для него делом принципа.

Ровно в девять дверь кабинета открылась, и меня позвали:

— Заходи, Громов.

Я сделал уверенный шаг внутрь. Сейчас всё начнётся. И закончится. В мою пользу.

Помимо майора и капитана, у стены стоял неожиданный гость — тот самый Серый. Его присутствие заставило меня внутренне собраться — в прошлый раз, когда мы пересеклись, он задавал слишком много неудобных вопросов. Будто проверял меня.

Куда теперь клонить станет? Какие выводы сделает?

— Садитесь, — кивнул Крутов свидетелям. — Начнём по порядку.

Александр Игнатьевич вытянулся, как на построении:

— Товарищ майор, разрешите доложить! В субботу в 21:30 я находился на вахте. Из окна наблюдал, как трое молодых людей поджидали кого-то у фонаря. Когда подошёл курсант Громов, они начали его провоцировать. Первый удар нанёс один из троицы. Ударил сбоку, в корпус.

Капитан скрупулёзно записывал показания. Когда очередь дошла до Вани, тот добавил:

— Эти трое — местная шапана. Их нанял рыжий в кожаной куртке. Мой напарник Мишка видел, как он им деньги передавал.

— Можешь описать этого человека? — спросил капитан.

— Рыжеватый, волосы зачёсаны назад, — чётко ответил Ваня. — Говорит громко, матерится. Ведёт себя — ну, как этакий хозяин жизни. И самое главное — на правой руке у него шрам в виде звезды.

В этот момент Серый, до этого молчавший, наклонился к Крутову и что-то тихо прошептал. Я видел, как майор сначала нахмурился, затем его глаза расширились от удивления. Он резко поднял голову:

— Позвать Семёнова. Немедленно.

Дежурный выскочил из кабинета. В тишине было слышно, как за окном гудит трактор. Через десять минут в дверь робко постучали.

— Войдите!

Семёнов вошёл, бледный, но видно — держится, хорохорится. Увидев свидетелей, он едва заметно дрогнул. Бравады в повадках поубавилось.

— Товарищ майор, вызывали? — голос у него сегодня звучал неестественно громко.

Крутов встал, медленно обходя стол:

— Семёнов. Кто это такой — рыжий, со шрамом в виде звезды на правой руке? Твой друг?

Виктор побледнел ещё больше:

— Я… я не знаю, о ком вы…

Серый негромко произнёс:

— Странно. Ведь это же ваш товарищ детства — Николай Лозовой. Тот самый, которого не приняли в аэроклуб из-за одного инцидента на экзамене по физподготовке, — сказав это, Серый многозначительно посмотрел на Семёнова.

Тот затрясся. Его глаза начали метаться от Крутова к Серому и обратно.

— Он… он сам всё придумал! — вдруг вырвалось у него. — Я только сказал, что Громов меня раздражает… А Витька уже организовал всё! Я не знал, что они с ножами будут!

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Крутов медленно вернулся за стол. Я же еле сдержался, чтобы не присвистнуть. И ножи ещё!

— Дело серьёзное. Ты опозорил аэроклуб, Семёнов. Подкуп уголовников для расправы с товарищем — это уже не детские шалости. Но и здесь ты оплошал… Даже признать содеянное ты не можешь. Всё отпираешься, сваливаешь всю вину на товарища своего, — проговорил Павел Алексеевич и бросил взгляд на Серого, а затем проговорил, будто вынес приговор: — С сегодняшнего дня ты отчислен. Собери вещи и покинь территорию немедленно. Приказ будет сегодня же.

Когда Семёнова вывели, Крутов тяжело опустился в кресло:

— Громов… я думаю, товарищ участковый соберет материал соответствующий по тем нападавшим. Ты сам-то заявление будешь писать?

— Да пусть живут, я их и так наказал.

Он кивнул.

— Ну и славно, нам лишние скандалы не нужны. Свидетели могут идти, спасибо, товарищи.

На прощание Серый едва заметно кивнул мне — в этом жесте читалось что-то вроде одобрения. Выйдя из кабинета, я увидел, как Ваня и его товарищи оживлённо обсуждают произошедшее.

— Ну что, Серёг, получилось? — хлопнул меня по плечу Ваня.

— Получилось, — я расслабил плечи. — Благодарю!

— Да ладно… — гоготнул здоровяк. — Ты ж на меня в своё время не махнул рукой. Всё по-честному. По-честному, по справедливости.

* * *

После разбирательств день пошёл своим чередом. Вторая группа собралась выбирать нового старосту вместо Семёнова. В коридорах болтали, что, возможно, выберут Карасёва. Того самого тихоню, который всегда аккуратно конспектирует лекции. Я отсидел занятия, будто ничего не произошло: аэродинамика, теория навигации, строевая подготовка. Всё как обычно. Только теперь в коридорах на меня посматривали с новым выражением — не то с опаской, не то с уважением.

После учёбы зашёл в столовую, взял компот и котлету с гречкой. Поел не торопясь, наблюдая, как за окном садится осеннее солнце, окрашивая аэродром в медные тона. Потом собрал вещи и отправился домой.

Дорога заняла час с лишним. Я вышел раньше своей остановки и пошёл пешком, чтобы проветрить голову.

Поднимаясь на этаж, я впервые с момента моего попадания в это тело ни о чем не думал. Казалось, действительно получилось весь остальной день сделать самым обычным. В голове была приятная пустота — отдых от мыслей и раздумий. Я достал ключ, щёлкнул замком…

И замер на пороге.

Мать стояла в прихожей, необычно нарядная: в черном платье с белым воротничком, волосы уложены аккуратными волнами. Но лицо — немного бледное, глаза красные, будто она только что плакала.

Я остановил на ней внимательный взгляд, и она заговорила.

— Серёжа… — голос её дрогнул. Она сделала шаг вперёд, сжала мои руки в своих. Ладони у неё были холодные. — Папа вернулся.

Глава 20

Я остановился, чувствуя трепет пальцев матери на своих руках. Ну вот и он. Тот самый отец, о котором я в последнее время так часто слышал. Наконец-то можно будет разобраться, кто он такой и куда пропал.

Мать явно волновалась, а у меня не было ни восторга, ни тревоги — просто констатация факта. Да и откуда им взяться, если об этом человеке память Сергея упорно ничего не выдавала — полный ноль, глухая стена, в отличие от воспоминаний про мать. Из кухни раздались шаги — тяжёлые, чуть шаркающие — и в дверном проёме появился мужчина.

Он остановился и стал рассматривать меня. Я принялся так же открыто и неспешно разглядывать его. Отец был высоким, плечистым, но в его фигуре чувствовалась какая-то провисающая мощь. Будто когда-то крепкий каркас начал медленно сдавать. Волосы, тёмные с проседью, слишком отросли и небрежно торчали. Лицо покрывала недельная щетина, а под глазами залегли тёмные мешки. Кожа слегка одутловатая, с красноватым оттенком. Следы не самых трезвых дней? Не знаю… Но взгляд… Взгляд был очень даже трезвым, оценивающим.

— Привет, сын, — сказал он хрипловатым голосом и протянул руку.

Я автоматически пожал её. Ладонь у него была жёсткой, с грубыми мозолями, но без крепкого рукопожатия, словно он сам не решался сжать сильнее. Мы стояли так с секунду, потом разъединили руки, и между нами повисла некая дистанция — ни объятий, ни похлопываний по плечу.

— Привет, — ответил я ровно, выжидая.

Мать переступила с ноги на ногу на месте, огладила платье в нервном жесте.

— Ну… Я… пойду накрою на стол. Вы… поговорите. — Она быстро юркнула на кухню, оставив нас лицом к лицу.

Отец тяжело вздохнул, потер подбородок и кивком показал в сторону комнаты:

— Пройдём?

Я кивнул.

Отец шёл впереди, я же молча разглядывал его спину: потрёпанная рубашка, чуть выцветшая на плечах, видавшие виды брюки. Но самое главное — осанка. Несмотря на всё, он не сутулился. Как будто внутри ещё держался стержень, хоть, может, и не такой крепкий, как прежде, и покорёженный от ударов.

В комнате он сел в кресло у окна, а я опустился на край дивана.

— Мать говорила, ты в аэроклубе, — начал он, все еще разглядывая меня. — Как там?

— Нормально, — ответил я коротко, без подробностей. — А ты, значит, вернулся?

Он кивнул, будто ожидал такого ответа. Потом потянулся к карману, но, видимо, вспомнив, что в доме не курят, передумал.

— Я… не планировал так надолго, — говорил он медленно, подбирая слова. — Но вышло, как вышло. Знаю, что злишься…

Я не стал сразу спрашивать, где он был. Не стал наседать, чтобы не выдать себя. Просто ждал. Отец посмотрел в окно, потом снова на меня:

— Ты изменился, сын.

— Время идёт, — пожал я плечами.

— Да уж… — Он усмехнулся, но без веселья. — Идёт.

Тишина.

Мать заглянула в дверь:

— Вася… Серёжа… Идите кушать.

Отец поднялся и пошёл на кухню, я последовал за ним.

Мать всё суетилась:

— Садитесь за стол, я чай налью… Серёжа, ты ел?

— В столовой, — коротко сказал я, присаживаясь на стул.

— Как дела в учебе? — спросила мать, оборачиваясь.

— Нормально, — я пожал плечами. — Сегодня небольшое разбирательство было.

— Какое? — мать замерла с чайником в руках, но я лишь усмехнулся про себя.

— Конфликт с одним курсантом, но я закрыл этот вопрос.

Отец кивнул, будто ожидал чего-то подобного.

— Дрался? — спросил он, прищурившись.

— Вроде того… Но больше защищался, — я прищурился в ответ.

Он усмехнулся одним уголком губ — не то с одобрением, не то с пониманием.

— Знакомо.

Наступило молчание. Мать разливала чай, и её руки слегка дрожали. Я же ловил детали: отец не смотрел на меня в упор, его взгляд скользил мимо, будто он избегал чего-то. Но и не отворачивался совсем. Держал дистанцию, но и не закрывался полностью.

— Ты надолго? — спросил я прямо в лоб. Не люблю ходить вокруг да около.

Мать ахнула, но отец не смутился.

— Не знаю, — честно ответил он. — Пока разберусь с делами.

— Какими?

Он на секунду задержал взгляд на мне, потом опустил глаза в чашку.

— Разными.

Я откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на этого мужчину, который называет себя моим отцом. Значит, так. Никаких откровений. Никаких объяснений. Просто «разные дела». Отец оказался человеком не из болтливых. Тем интереснее будет разгадать эту загадку.

Тем временем мать нервно заговорила о погоде, о том, что завтра нужно купить сметаны. Я слушал вполуха, наблюдая, как отец пьёт чай — медленно, будто растягивая момент. Я понял, что разговор у нас будет долгим. Но не сегодня.

Я допил свой чай и встал.

— Пойду в комнату. Завтра рано вставать.

Отец кивнул.

— Спокойной ночи, сын.

— Спокойной, — сказал я, не оборачиваясь.

Мать что-то пробормотала мне вслед, но я уже выходил в коридор. За закрытой дверью своей комнаты я сел на кровать и задумался, прислушиваясь к приглушённым голосам, доносившимся с кухни. Мать что-то рассказывала увлечённо, отец отвечал глухо, отрывисто.

«Так кто же ты, отец?» — задал я мысленный вопрос и сам же попытался на него ответить, прикрыв глаза и анализируя детали.

Начал я с внешности. Крепкое телосложение, но с налётом запущенности. Не бич, но и не ухоженный. Руки рабочие — мозоли есть, но не грубые, как у шахтёра или тракториста. Скорее, как у того, кто привык держать инструмент. Возможно, механик? Токарь?

Но осанка… Нет, это не просто рабочий. Слишком прямая спина, даже сейчас. Как у военного.

И поведение у него сдержанное, без лишних слов. Говорит чётко, но мастерски уходит от ответов. Взгляд оценивающий, привыкший подмечать детали.

И самое главное — как он смотрел на меня. Не как отец на сына, как… проверяющий. Я всё никак не мог уловить, что это за ощущение, а теперь понял. Так что же он — раскусил меня? Вряд ли…

Я лёг на кровать и уставился в потолок. Мать говорила, что он простой советский человек. Уехал в командировку или что-то вроде того. Но тогда почему за мной следили? Перед его появлением… И все эти взгляды и оговорки в аэроклубе при упоминании моей фамилии… Что-то здесь не чисто.

И какие у нас возможны варианты?

Первый, самый очевидный, что приходит на ум — военный. Может, лётчик? Но тогда почему такой… потрёпанный? Почему открыто не сказал? Уверен, что и мать до конца не знает об его этих «делах».

Второй вариант — учёный. Из тех, кто работает над чем-то секретным. Но тогда где его лаборатория, его коллеги? Какие-то наработки должны были остаться дома. Или хотя бы книги специализированные. В общем, тоже сомнительно. Если бы он работал в каком-то секретном НИИ, его бы не отпустили просто так. Да и вид у него не «кабинетного» типа — слишком грубые руки, слишком жилистое тело.

Третий вариант — заключённый. Вот это было бы логично. Одутловатость, щетина, потрёпанная одежда… Но опять же — осанка и взгляд совершенно не зековские. Наколок я не приметил. Я таких людей видел в прошлой жизни много, и они совсем иначе смотрят. В его поведении не было той показной бравады, что свойственна «блатным». Да и мать вряд ли бы покрывала преступника — она слишком правильная для этого.

Последний вариант — разведчик.

Вот это уже интересно. Если он работал за границей, а потом что-то пошло не так… Это объясняет и исчезновение, и интерес органов, и его нынешний вид. Человек, выброшенный из системы, например.

Но самое странное — его поведение. Он не оправдывался. Не лез с объятиями. Не пытался играть в «любящего отца». Он просто… явился и был тут.

А ещё… его реакция на мой рассказ о разбирательстве. Он отреагировал так, будто знал. Не просто предположил — он понимал, о чём я говорю.

Я закрыл глаза. М-да… задачка…

Завтра. Завтра я начну копать. А пока… пока нужно подумать о том, как бы ускорить своё обучение в аэроклубе, чтобы не тянуть лямку простого курсанта несколько лет. Что-то для этого нужно подготовить уже сейчас. Я открыл глаза и повернулся на бок, глядя на полосу лунного света, пробивавшегося через щель в шторах. Мысли об отце временно отошли на второй план — сейчас важнее было систематизировать знания, которые у меня уже есть.

В моей прошлой жизни с ускоренной программой ассоциировалось слово «экстерн», но здесь, в 1964-м, всё было иначе. Аэроклубы ДОСААФ готовили лётчиков по чёткому графику: теория, практика, экзамены. Но варианты сократить срок обучения всё же существовали.

В библиотеке я наткнулся на заметку в старом номере «Красной звезды» с описанием реального случая. В 1958 году курсант из Саратовского аэроклуба сдал экзамены досрочно. Парень оказался очень способным: теорию знал назубок, а налетал больше нормы за счёт дополнительных занятий.

И Николай Петрович в одном из своих рассказов в библиотеке как-то обмолвился, что если курсант летает, как будто родился в кабине, комиссия может пойти навстречу и провести обучение, так сказать в индивидуальном порядке. Но одного умения мало. Нужно, чтобы начальство поверило в твою готовность. Вряд ли в местном аэроклубе хоть кто-то пытался на такое пойти.

Ну и наконец, опыт моей прошлой жизни. Я прекрасно помнил, что в военной авиации СССР ценили инициативу, но только подкреплённую результатами. Пустые просьбы не работали — нужны были факты.

Итак, что нужно сделать мне, чтобы в короткий срок выпуститься из аэроклуба и поступить в военное лётное училище уже на следующий год, с рекомендациями и вне конкурса?

Первое — налетать больше часов. По норме курсант должен был сделать определённое количество вылетов. Но если брать дополнительные смены, помогать с подготовкой самолётов, тогда можно увеличить свой налет.

Второе — сдать теорию досрочно. С этим немного проще. Учебники этой эпохи я уже неплохо изучил. Осталось убедить преподавателей в том, что мне не нужны повторные лекции.

Ну и последнее, но не менее важное — заручиться поддержкой Крутова. Майор симпатизировал мне — это было очевидно. Но одного его желания мало. Нужно было доказать, что я не просто тороплюсь, такой горячий юноша, а действительно готов.

Следовательно, план действий прост: завтра нужно зайти к Крутову и заявить прямо о своих намерениях, обсудить саму возможность дополнительных полётов. Нужно сказать ему, что я готов сдать экзамены экстерном. В случае успеха — это будет плюсом для репутации клуба. Этакий агитационный пример. Скажу, что если не справлюсь — вернусь к общему графику. Но я справлюсь. Обязан справиться…

Крутов, насколько я успел понять, ценил прямоту. Если подойти с чётким планом, а не с пустыми обещаниями, то шансы будут. И если он даст добро, можно будет выходить на лётные дни вне графика. Ну и зубрить материал.

Далее нужно будет поговорить с преподавателями. Попросить досрочную сдачу экзаменов по теории. Какие я могу предъявить аргументы им? Ну-у, например, самостоятельная подготовка. Вот не могу жить без самостоятельных занятий… Ещё я могу предложить помощь — подтягивать отстающих курсантов. Таких у нас много, а преподаватели физически не могут уделить время каждому в индивидуальном порядке. А я бы взял некое шефство над ними.

С этими мыслями я закрыл глаза. Завтра будет интересный день.

Проснулся я от уже привычного резкого звонка будильника. Потянулся, чувствуя, как позвоночник приятно хрустнул, и резко поднялся с кровати.

Далее привычная зарядка под радио. Умывание и подготовка к пробежке: тренировочные брюки, майка, сверху — лёгкая ветровка.

Обычно в это время в квартире было тихо — мать либо ещё спала, либо уже уходила, и я занимался своими делами в одиночестве. Но не сегодня.

Когда я вышел в коридор, то обнаружил, что на кухне горит свет. Отец сидел за столом. Он держал в руках стакан чая и бездумно смотрел в окно. На столе рядом с ним стояла тарелка с коркой чёрного хлеба, посыпанной солью.

Услышав меня, отец оторвал взгляд от окна и посмотрел на меня:

— Раненько.

— Привычка, — коротко ответил я, наливая себе воды из графина.

— Куда собрался?

— На пробежку, — я полез в холодильник за колбасой и сыром.

Отец отхлебнул чай, поставил стакан и неожиданно сказал:

— Я с тобой.

Я лишь пожал плечами:

— Как хочешь. Есть в чём бегать?

Отец кивнул.

— Тогда готовься.

Отец снова кивнул, поднялся и вышел из кухни.

Спустя десять минут мы уже выходили из подъезда. Утро выдалось прохладным, свежим. Мы вырулили во двор, и я сразу задал свой привычный темп — не быстрый, но и не прогулочный. Отец держался рядом, дышал ровно.

— Раньше тоже этим маршрутом бегал, — вдруг сказал он.

Я лишь хмыкнул в ответ.

Через десять минут мы выбежали к стадиону за школой. Там уже виднелась знакомая фигура — дядя Боря, как и всегда в последнее время, бегал по дорожке, отчаянно пыхтя. Увидев меня, он радостно замахал рукой:

— Серёга, здорово! Как дела? А я вчера на работе… — его голос оборвался, когда он заметил отца. Лицо дяди Бори стало похоже на маску из театра абсурда — сначала недоумение, потом шок, потом радость. — Василий⁈ Ты⁈ Вот так новость! А мы уж думали…

— Что помер? — отец усмехнулся. — Не дождётесь, Борис.

Дядя Боря рассмеялся, хлопнул отца по плечу, потом осекся, будто вспомнив что-то.

— Где пропадал-то?

— Командировка, — легко ответил отец, но в его глазах мелькнуло что-то едва уловимое и непонятное.

— Какая ещё командировка на такой срок⁈ — Дядя Боря аж глаза вытаращил. — Жена твоя чуть с ума не сошла! Да и Серега — забыл тебя почти, наверное…

— Ну, вернулся же, — парировал отец, и оба рассмеялись.

Правда, вышло не очень весело. Дядя Боря хотел что-то выспросить, но отец ловко перевёл разговор:

— А вот ты с каких пор бегаешь? Помню, ты предпочитал другое занятие.

— Да вот недавно начал! — сосед оживился. — Сыну твоему спасибо, кстати. А с тем занятием всё, железно, — дядя Боря махнул рукой, словно узел разрубил.

Отец улыбнулся и похлопал соседа по плечу, искоса глянув на меня. Причём взгляд был больше удивлённый, нежели полный гордости. Я пока что стоял в стороне и наблюдал, как отец ловко вёл разговор. Вот он рассказывает про «север», про «работу на объекте», но как только дядя Боря пытается копнуть глубже, тут же снова переводит тему:

— А у тебя как с внуками?

— Да вот, подрастают… Правда, давно не видел их. Они ж как переехали, так и всё, — дядя Боря печально вздохнул, а я мысленно удивился: внуки? Мне он ничего не говорил о них. Да и память молчала.

— А на заводе что нового?

— Да я ж там не работаю давно. Я ж как пристрастился, — он ударил себя двумя сложенными пальцами по шее, — так меня и попёрли оттуда. Теперь у меня новая работа…

Дядя Боря начал увлечённо рассказывать о своей новой работе, позабыв о своих уточняющих вопросах, а я отдал должное отцу — умело он сменил тему. Очень умело.

Я поймал себя на мысли, что подсчитываю, сколько раз он ушёл от прямого ответа. Пять. За десять минут. Не иначе, тоже тренировался, только в других областях.

— Ладно, я дальше побегу, — сказал я, когда пауза в разговоре затянулась.

— Давай, — кивнул отец. — Я тут поболтаю.

Дядя Боря махнул мне рукой:

— Заходи как-нибудь, расскажу, как мы план на 150% выполнили!

Я кивнул и побежал дальше, оставляя их за спиной.

* * *

В здание аэроклуба я вошёл вместе с потоком курсантов. Утренняя поверка, строевая подготовка, затем занятия по аэродинамике — всё шло своим чередом. Только во время большого перерыва сегодня я сам направился к кабинету Крутова.

В приёмной за столом неожиданно обнаружился дежурный, — молоденький сержант с аккуратно подстриженными висками — вместо Шапокляк.

— Курсант Громов, — отрапортовал я. — Прошу доложить майору Крутову, хочу побеседовать по личному вопросу.

Сержант кивнул и скрылся за дверью. Через минуту вышел:

— Товарищ майор вас ждёт.

Майор по своему обыкновению просматривал какие-то бумаги. Он отложил их в сторону, когда услышал мои шаги.

— Ну, Громов, — он откинулся на спинку стула. — Что за личный вопрос?

Понятно, что я немного к нему зачастил. Я встал по стойке «смирно» и чётко проговорил:

— Товарищ майор, разрешите доложить! Прошу рассмотреть возможность сдачи экзаменов экстерном и досрочного окончания аэроклуба.

Крутов поднял брови. Его пальцы принялись выбивать легкую частую дробь по столу.

— Основания?

— Во-первых, — я чётко выдерживал военную манеру речи, — теоретическую программу освоил полностью. Могу подтвердить на любом зачёте. Во-вторых, готов взять дополнительные часы налёта, чтобы выполнить норму досрочно.

Крутов нахмурился:

— Ты же в первой группе, Громов. Ваш поток ещё даже к тренажёрам не допускали. С чего ты решил, что сможешь сразу летать?

Я не стал опускать глаза:

— Товарищ майор, я изучил конструкцию Як-18 до последнего болта. Знаю принципы аэродинамики не по учебнику, а на уровне инстинктов, так сказать. Могу с закрытыми глазами назвать все приборы в кабине и их назначение.

Крутов усмехнулся:

— Теория теорией, но самолёт — не велосипед. В небе всё по-другому, Сергей.

— Разрешите пояснить, — я сделал шаг вперёд. — Каждую свободную минуту я провожу на аэродроме. Наблюдаю за полётами, записываю действия инструкторов. Когда майор Смирнов проводил занятия с другой группой, я стоял в стороне и мысленно повторял все манёвры.

Это была правда — я действительно так делал. Конечно, я был уверен, что справлюсь из-за своего богатого опыта прошлой жизни, но об этом Крутову я сказать, естественно, не мог.

— А на прошлой неделе, — продолжал я, — когда техники готовили самолёты к вылету, я попросил разрешения понаблюдать. Запомнил всю последовательность проверок — от осмотра шасси до технической проверки двигателя.

Крутов задумался, перебирая бумаги на столе:

— То есть ты утверждаешь, что теоретически готов к полёту?

— Так точно. Уверен, что смогу управлять машиной. Все манёвры я уже отработал мысленно сотни раз.

— А зачем тебе это? Куда торопишься?

— В небо, товарищ майор. В небо…

Тут я тоже не мог бы аргументировать чем-то конкретным — скорее, убеждать собою — своим взглядом, своей непоколебимой уверенностью. Крутов замолчал и стал перебирать бумаги на столе, обдумывая мои слова. После недолгой паузы он проговорил:

— Ты понимаешь, что это не просто формальность? Досрочный выпуск — большая ответственность. И для тебя, и для клуба. У нас такого еще не было, и саратовские коллеги этим всегда бравируют.

— Так точно, понимаю. Готов подтвердить знания на практике. И если всё получится, наш аэроклуб тоже сможет бравировать. По праву, товарищ майор.

Майор прищурился, последние мои слова ему явно понравились. Задумался, затем открыл верхний ящик стола и достал папку:

— Прецеденты досрочных выпусков в других аэроклубах имеются. Но… — он посмотрел на меня пристально, — насколько я знаю, во всех случаях курсантам давали зелёный свет только после того, как они налетают пятьдесят часов вместо положенных тридцати пяти. Ты готов на такое?

— Готов, товарищ майор.

— И теоретические дисциплины сдашь досрочно?

— Так точно. Уже подготовился почти всем дисциплинам.

Крутов закрыл папку и откинулся на спинку кресла:

— Ладно. Вот что. Завтра в 14:00 будет проверочный полёт с Анатолием Генадьевичем Смирновым. Покажешь себя — рассмотрим твою просьбу. Не справишься — забудь об экстерне до конца года. Ясно?

— Так точно, товарищ майор!

— Свободен.

Я чётко развернулся и вышел. В коридоре глубоко вдохнул. Первый шаг сделан.

* * *

После лекций, на выходе из аэроклуба, я повстречал майора Смирнова. Его стеклянный глаз уставился на меня, будто пытаясь просканировать насквозь.

— Ну что, орёл, — ухмыльнулся он, — слышал, ты замахнулся на экстерн?

— Так точно, Анатолий Геннадьевич, — кивнул я.

Смирнов посмотрел куда-то сквозь меня и задумчиво проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Дерзновенен советский человек… — сказал он, а потом снова посмотрел на меня. — Смело, Громов. Завтра посмотрим, на что ты способен. — он хлопнул меня по плечу. — Готовься. Будем проверять не только стандартные элементы.

Произнёс он это с некоторым нажимом, будто сразу проверял твёрдость моих намерений, брал на испуг. Я кивнул. Это было честно. Если хочу летать быстрее других — должен быть лучше всех других.

Глава 21

Я проснулся до звонка будильника — внутренние часы сработали четко. Потянулся, встал, сделал зарядку.

В груди было словно тесно от предвкушения, ведь сегодня мне предстояло впервые отправиться в полет в этой жизни. Сегодня я снова поднимусь в небо, по которому уже успел соскучиться.

На кухне обнаружился ещё тёплый чайник и несколько бутербродов в тарелке на столе. Видимо, мать перед работой приготовила. Но сейчас в квартире было тихо. Я заглянул в зал — пусто. Ни матери, ни отца. Странно, какие дела могут быть у отца с утра пораньше?

Пожав плечами, я пошёл умываться, а после принялся одеваться в форму: темно-синие брюки с заутюженными стрелками, белую подворотничковую рубашку, сверху — китель из грубой шерсти с нашивками аэроклуба на рукавах. Проверил карманы — билет курсанта, комсомольский билет, три рубля и копейки на обед. В коридоре задержался у зеркала — поправил пилотку, смахнул невидимую пылинку с воротника.

Во дворе ребятишки играли в «космонавтов». Увидев меня, они замерли и зашептались. Я улыбнулся и махнул им рукой. В ответ послышался заливистый смех, а после детишки приветственно замахали руками.

Трамвай подошел переполненный — еле втиснулся. Полез в карман за деньгами, но кондукторша в синем форменном платье с жестяным жетоном улыбнулась мне и проговорила:

— Курсантам — бесплатно, проходи.

Благодарно кивнув, я протиснулся вперёд и стал мысленно воспроизводить внутреннее строение кабины Як-18, пока трамвай вёз меня в направлении Тушино.

В аэроклубе, как обычно, уже кипела жизнь. На плацу шла утренняя поверка, слышались резкие команды дежурного. Я встал в строй своей группы, ловя любопытные взгляды товарищей. По всей видимости, новость о моей досрочной сдаче экзаменов уже разлетелась среди наших.

После лекции по навигации ко мне подошел курсант из старшей группы и сообщил, что меня вызывает к себе Смирнов. Кивнув, я направился к кабинету инструктора.

Анатолий Геннадьевич сидел за столом, заваленным картами полетов. Его стеклянный глаз холодно поблескивал, здоровый — пристально изучал меня.

— Ну что, орёл, — он постучал карандашом по жестяной коробке с «Беломором», — лететь собрался, а в самолете хоть раз сидел?

— В ангаре забирался в кабину, товарищ майор. Изучал приборы.

— Ага, — он хмыкнул, доставая из стола схему Як-18. — Покажи мне, где руль высоты, а где — элероны. И объясни, как работает триммер при развороте.

А что, правильно он решил, пусть проверяет. Я без запинки ответил, показывая всё на схеме. Смирнов кивнул, но хвалить не стал:

— Теорию зубришь хорошо. Только небо — не учебник. В четырнадцать ноль-ноль на аэродроме. Сделаем сначала контрольный вылет — простой прямоугольный маршрут. Набор высоты триста метров, три разворота, посадка. Затем выполним несколько упражнений повышенной сложности. Я буду в задней кабине, но управлять будешь ты. Отрубишь — возьму на себя. Понял?

— Так точно, товарищ майор!

Я вышел, чувствуя, как сердце бьется чаще. До полета оставалось три часа.

До следующей лекции время ещё было, поэтому я направился в столовую, где стоял вечный гул голосов и звон посуды. Взял порцию гречки с котлетой и компот, даже лишнего хлеба брать не стал. Перед полетом нужно было подкрепиться, но не переедать.

Я сел за стол и принялся за еду, попутно вслушиваясь в разговоры. За соседним столом группа механиков оживленно обсуждала предстоящую олимпиаду.

Почесав переносицу, я воскресил в памяти исторические справки из будущего. Олимпиада… Точно! Летние Олимпийские игры в Токио 1964 года, которые должны со дня на день начаться. Десятого октября, если память меня не подводит. Нужно будет посмотреть. За Олимпийскими играми я и в прошлой жизни следил.

Оставшиеся часы перед полётом прошли незаметно, и ровно в 13:30 я уже стоял на летном поле. Мой Як-18 с бортовым номером «14» уже выкатили на стартовую позицию. Механик Петрович, хромой ветеран с медалью «За боевые заслуги», протирал фонарь кабины тряпкой.

— Ну что, сынок, — хрипло сказал он, — машина готова. Принимай. Масло проверил, бензин — по верхнюю риску, шасси смазал. Лети с Богом.

Он этой фразы не боялся, да и сказал её только как фразу — крестить меня перед вылетом не собирался. Я обошел самолет, привычно осматривая его: проверил щупом уровень масла, состояние тросов управления, люфт элеронов. Всё было в идеальном порядке.

В 13:55 появился Смирнов в потертом летном комбинезоне и шлеме. Он молча осмотрел меня, потом кивнул:

— Пора.

В отдалении я заметил Крутова и прочих инструкторов.

Кивнув Смирнову, я забрался в переднюю кабину. Кожаное сиденье похрустывало подо мной, пока я устраивался поудобнее. Передо мной была ручка управления — не руль, как в автомобиле, а настоящая авиационная ручка, соединённая жёсткими тягами из дюралюминиевых труб с рулевыми поверхностями. Чувствовался каждый люфт в соединениях — буквально пальцами. Слева — рычаг управления двигателем, справа — триммеры.

— Запускай, — раздался в шлемофоне голос Смирнова.

Я глубоко вдохнул, проверил нейтраль руля, потом потянул ручку стартера. Двигатель ожил с оглушительным ревом, весь самолет затрясся. Стрелка тахометра поползла вверх.

— Взлетный режим. Поставь триммер руля высоты на два зуба вниз. Проверь рули.

Я выполнил команды, чувствуя, как сердце бьется в такт вибрациям мотора. Хотелось закрыть глаза и вобрать в себя всё это, но сейчас не до того — мой инструктор может принять это за страх. Но как же я скучал по этому ощущению!

Смирнов хрипло рассмеялся в шлемофон:

— Ну что, курсант, покажешь, на что способен? Пора в небо.

Я усмехнулся и плавно добавил газ, чувствуя, как самолет начинает разбег. Левой рукой обхватил ручку управления, чувствуя её упругое сопротивление, проверил положение РУДа — рычаг стоял на взлётном упоре, фиксирующая скоба защёлкнута.

«Рулим прямо, держим направление по оси ВПП», — пронеслось у меня в голове.

Мотор ревел совсем не так, как привычные турбины из моего прошлого. Этот звонкий, почти «живой» звук звездообразного М-11ФР — совсем иной. Никакой плавности реактивной тяги — только грубая механическая мощь, передающаяся через весь фюзеляж. И эта вибрация… Как будто держишь в руках не машину, а дикого зверя, который вот-вот сорвется с цепи.

Перед глазами мелькнули воспоминания из прошлой жизни — сотни таких взлетов, но здесь и сейчас все было по-новому. Да и техника сильно отличалась.

Скорость нарастала. Стрелка спидометра дрожала, приближаясь к отметке 120 км/ч — скорости отрыва для Як-18.

— Подъем хвоста, — раздался в шлемофоне голос Смирнова.

Я плавно потянул ручку управления на себя. Нос самолета приподнялся, взгляд теперь фиксировал дальний конец полосы.

— Отрыв!

Легкий толчок — и мы в воздухе. Земля ушла из-под колес. В ушах заложило от резкого изменения давления.

«Высота 50 метров — убираем шасси», — мысленно напомнил я себе, переводя взгляд на приборную панель.Я схватил рукоятку гидронасоса и начал энергично качать, считая вслух: «Раз, два, три…» На восьмом качке раздался глухой удар — шасси зафиксировались в убранном положении.

— Набор высоты 300 метров, курс 270, — скомандовал Смирнов. — Держи 1650 оборотов по тахометру.

Я выполнил команду, чувствуя, как самолет послушно реагирует на малейшие движения ручкой управления. Ветер слегка потряхивал машину, но это была привычная болтанка.

Набрав заданную высоту, я перевел самолет в горизонтальный полет и невольно улыбнулся, глядя на примитивные, но такие надежные приборы. Никаких цифровых дисплеев, только стрелки, дрожащие в такт работе двигателя. Зато как точно они отражали состояние машины! В этом была какая-то особая красота — летчики будущего никогда не поймут этого чувства, когда ты буквально кожей ощущаешь каждый вздох своего самолета.

Но Смирнов не собирался давать мне отдыхать.

— Первое упражнение — «змейка», — раздалась команда инструктора. — Три разворота с креном 30 градусов.

Я плавно ввел машину в первый вираж, контролируя крен по авиагоризонту.

«Правая педаль… чуть левее руля направления…», — мысленно проговаривал я, отрабатывая стандартный комплекс для курсантов шестидесятых.

После третьего виража Смирнов неожиданно усложнил задачу:

— Имитация отказа двигателя. Убирай газ до малого, выполняем планирование.

Я сбавил обороты, почувствовав, как самолет «просел». Нос нужно было держать чуть ниже, чтобы сохранить скорость.

— Восстановление! Полный газ!

Я резко дал двигателю максимальные обороты, одновременно плавно выводя самолет из пикирования.

— Неплохо, — пробурчал Смирнов. — Теперь «горка» — три каскада.

Это было уже серьезное испытание. Я набрал скорость, затем плавно потянул ручку управления на себя, задирая нос самолета вверх. На вершине «горки» — резкое снижение с последующим повторением.

Тело вдавило в кресло — перегрузки здесь ощущались куда сильнее, чем в современных истребителях. Никаких компенсирующих костюмов, только собственные мышцы, противостоящие G-нагрузкам. В будущем пилоты станут словно бы операторами компьютеров, а здесь я был настоящим хозяином машины. Чистый кайф!

Затем были и имитация выхода из штопора, и полеты по «коробочке» с точными разворотами на девяносто градусов, и заход на посадку с последующим уходом на второй круг.

Особенно сложным оказалось последнее упражнение — «площадка». Нужно было на высоте 200 метров имитировать заход на посадку, точно выдерживая скорость и угол снижения.

— Ну что, — раздался наконец голос Смирнова, — хватит издеваться над машиной. Заходим на посадку.

Я развернул самолет на посадочный курс, перевел рычаг закрылков на второе положение — 25 градусов. Стрелка указателя скорости дрожала у отметки 115 км/ч — ровно по инструкции для данного угла отклонения

— Высота сто… пятьдесят… тридцать… — считал я, глядя на альтиметр.

В последний момент Смирнов слегка подправил мои действия, и самолет мягко коснулся земли основными колесами.

— Руль направления, руль направления! — напомнил он, когда машина еще бежала по полосе.

Я отработал педалями, удерживая прямолинейное движение, пока скорость не упала до минимальной.

Когда самолет окончательно остановился, я почувствовал, как спина промокла от пота. Руки чуть дрожали. Но это не от страха, а от напряжения.

Привыкну.

— Кайф, — проговорил я негромко, когда оказался на земле.

Ступая на бетон, я неожиданно для себя самого осознал разницу: в будущем после полета у меня всегда оставалось чувство какой-то лёгкой отстраненности. А сейчас каждая клеточка тела помнила каждый момент полета. Мои руки держали ручку управления, мои ноги работали с педалями, мои глаза читали показания приборов без помощи компьютера. Я не управлял самолетом — я летал, в самом настоящем смысле этого слова. Словно сам отрастил крылья, а ноги мои заканчивались педалями.

— Ну что, орёл, — Смирнов хлопнул меня по плечу, когда мы выбрались из кабины, — для первого раза — сносно. Обороты в «горке» держал неровно, на посадке чуть не перетянул… Но летать можешь.

Он помолчал, затем неожиданно улыбнулся:

— Завтра в восемь утра на аэродроме. Будешь летать по-настоящему.

Я стоял, сжимая в руках шлем, и смотрел, как осеннее солнце окрашивает крыло Як-18 в золотистый цвет. Эта машинка была проста как топор, но в этой простоте и заключалась её гениальность. Никакой электроники. Лишь тросы, тяги и рычаги. Разорвись трос управления — и ты действительно останешься один на один со стихией. В этом была какая-то особая честность, прелесть мастерства, которую мы потеряли с приходом цифровых технологий.

После того, как Смирнов ушел докладывать о результатах, я остался возле самолета, еще не до конца придя в себя после полёта. Внезапно я услышал за спиной твердые шаги.

— Громов! — раздался знакомый голос.

Я резко выпрямился и повернулся. Передо мной стоял майор Крутов, его обычно строгое лицо сейчас светилось одобрением, которое он, впрочем, не стремился открыто выказывать.

— Первый полет — и сразу с такими упражнениями, — покачал головой Павел Алексеевич. — Не ожидал. Смирнов доложил, что ты справился.

— Я дал слово, товарищ майор, — ответил я. — А я слов на ветер не бросаю.

Крутов пристально посмотрел на меня, и в его глазах я заметил тот самый огонек — почти отеческая гордость за своего курсанта.

— После лекций зайди ко мне, — сказал он коротко. — Обсудим твоё досрочное завершение обучения.

— Есть!

Крутов кивнул и направился к ангару, а я пошел в раздевалку. Руки еще дрожали от напряжения, в ушах стоял гул мотора, хотя самолет уже заглушили.

В раздевалке было прохладно и пусто — все курсанты были на занятиях. Я снял летный комбинезон, оставшись в прилипшей к спине тельняшке, и потянулся к ручке шкафчика…

— Громов!

Голос за спиной заставил меня обернуться. В дверях стояла Катя. Она выглядела так, будто только что пробежала стометровку — щеки горели, грудь вздымалась, пилотка слегка сбилась набок, открывая выбившиеся из-под нее пряди волос. Глаза ее блестели, а пальцы нервно перебирали край форменного кителя.

— Ты… — начала она и вдруг замолчала, закусив нижнюю губу. Глаза ее блестели, будто наворачивались слезы.

Катя сделала шаг, потом еще один, а затем вдруг бросилась ко мне. Я едва удержал равновесие, когда она буквально запрыгнула мне на грудь, обвив руками шею.

— Напугал, — прошептала она прямо в ухо, и голос ее дрогнул. — Я так волновалась…

Я обнял ее, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по ее спине. Пахло от неё духами — что-то легкое, цветочное, и еще ветром, будто она действительно стояла на лётном поле и ждала.

— Зачем переживала? — я осторожно отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. — Все хорошо же. Я самолет знаю, как себя. Что со мной будет?

Катя не ответила. Она смотрела на меня. В этот момент она была невероятно красивая и трогательная: вся взъерошенная, с выбившимися из-под пилотки прядями волос, с лицом, еще не остывшим от волнения.

Мы стояли так несколько секунд, просто глядя друг на друга. Потом я наклонился и поцеловал ее.

Катя ответила сразу — горячо, крепко прижимаясь ко мне. Ее пальцы вцепились мне в тельняшку, будто она боялась, что я снова куда-то улечу.

— Громов, — выдохнула она, когда мы наконец разъединились. — Я же видела, как ты эту «горку» делал. Сердце так в пятки и ушло.

Я рассмеялся и поправил ей прядь волос, заправив ее за ухо.

— Повезло.

Катя фыркнула, но в глазах читались восхищение, облегчение и гордость.

— Ладно, лётчик, — она сделала шаг назад, поправила форму. — Мы на лекцию опоздаем. А я… Мне надо на занятия, вот.

Она повернулась и почти выбежала из раздевалки, оставив меня стоять с улыбкой на лице. Я покачал головой и потянулся за учебной формой.

День прошёл своим чередом. После полёта были занятия по авиационной медицине, где нам показывали, как правильно дышать при перегрузках, чтобы не потерять сознание в вираже. Последней парой была штурманская подготовка: мы чертили маршруты на картах, рассчитывали снос ветра, а преподаватель, капитан Зуев, ворчал:

— Если ошибётесь на бумаге — заблудитесь в небе.

К вечеру, когда занятия закончились, я направился к кабинету Крутова. Дверь была приоткрыта. Я постучал и, услышав короткое: «Войдите!», расправил плечи и переступил порог.

За столом сидел не только сам Крутов, но и его заместитель по лётной подготовке майор Синицын — высокий, сухопарый, со шрамом от ожога на щеке (последствие аварии на Ил-2 в 43-м, как нам говорили). У окна курил Смирнов, стряхивая пепел в жестяную банку из-под зеленого горошка.

— Громов, заходи, — кивнул Крутов. — Садись.

Я занял стул, держа спину прямо.

— Ну что, — начал Синицын, перебирая бумаги на столе, — о твоих успехах мы наслышаны, курсант. Желание сдать экзамены досрочно, отличные оценки, сегодняшний полёт… Всё это хорошо. Но досрочное завершение обучения — дело серьёзное. Так просто его не оформляют.

— Так точно, товарищ майор, — чётко ответил я.

— Ты понимаешь, что для этого нужно? — спросил Крутов.

— Предполагаю, товарищ майор. Дополнительные проверки, зачёт по всем дисциплинам, возможно, экзаменационная комиссия.

— Верно, — Синицын достал папку с моим личным делом. — Начнём с того, что тебя ждёт проверка не только по лётной подготовке, но и по теоретическим дисциплинам. И не только у нас.

— Как это, товарищ майор?

— Тебя направят в горком ДОСААФ, — пояснил Крутов. — Там комиссия проверит твою политическую подготовку, знание устава, общую эрудицию. Без их одобрения даже с отличными оценками досрочно не выпустят.

Я кивнул. Всё логично — в Союзе без идеологической проверки никуда.

— Кроме того, — добавил Смирнов, выпуская дым в окно, — тебе нужно будет выполнить контрольный полёт не только перед нами, но и перед представителем областного авиационного управления. Они должны убедиться, что ты действительно готов.

— Я готов, — твёрдо сказал я.

Крутов усмехнулся:

— Вижу. Но одного твоего слова мало.

Синицын, не поднимая глаз от журнала учёта полётов, снова заговорил:

— По приказу начальника центральной аттестационной комиссии СССР номер 217, минимальный налёт для допуска к экзаменам — сорок два часа. — Он провёл пальцем по ведомости. — У тебя же на пятое октября — ровно ноль часов.

Крутов достал из сейфа и разложил на столе учебный план:

ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ГРАФИК ПОДГОТОВКИ

курсанта Громова С. В.

(утверждён 05.10.1964)

Теоретическая подготовка (4 недели):

06.10–10.10: Основы аэродинамики (40 часов)

13.10–17.10: Конструкция Як-18 (36 часов)

20.10–24.10: Авиационное оборудование (32 часов)

Наземная подготовка:

Тренажёр рулёжки (с 07.10, 10 часов)

Отработка действий в кабине (с 09.10, 15 часов)

Лётная практика (поэтапно):

С 16.10: Показные полёты с инструктором

С 23.10: Простые манёвры в зоне

С 01.11: Полёты «по коробочке»

— Первый самостоятельный вылет — не раньше пятнадцатого ноября, — подчеркнул Крутов. — Это при условии, что все зачёты сдашь на «отлично».

Смирнов, затушив папиросу о подошву сапога, хрипло добавил:

— Завтра в шесть тридцать на аэродроме. Начнём с осмотра кабины. Без знания матчасти — никуда.

Синицын вручил мне бланк. Я бегло прочитал его:

В ПАРТИЙНУЮ ОРГАНИЗАЦИЮ

Тушинского аэроклуба ДОСААФ

от курсанта Громова С. В.

ЗАЯВЛЕНИЕ

05.10.1964 г.

Прошу рассмотреть возможность моего допуска к ускоренной программе подготовки при условии выполнения всех нормативов…

— До конца дня, до 20:00 сегодня — к секретарю парторганизации, — отрезал Синицын. — Завтра с утра — на медкомиссию.

Когда я выходил, часы на стене показывали 19:10 — ровно через 20 минут начиналась вечерняя поверка, а ещё нужно успеть к секретарю.

— Успевай, Громов, — сказал я вполголоса и ускорил шаг. Дел сегодня было ещё очень много.

Глава 22

Я стоял возле кинотеатра «Октябрь» на Калининском проспекте, кутаясь в пальто от пронизывающего октябрьского ветра. Мой взгляд блуждал по горожанам, которые толпились у касс. Я снова глянул на афишу, где ярким пятном выделялась алая надпись с названием кинофильма: «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». Премьера была всего неделю назад, и народ шёл на него косяком.

Я выдохнул облачко пара и посмотрел на вечернее небо. После двух недель бешеной гонки эта наивная, светлая сатира Климова будет для меня именно тем, что доктор прописал.

Две недели… Перед мысленным взором пронеслись словно бы кадры из этих дней. Всего ничего прошло с того первого полёта, а кажется, будто прожил несколько месяцев.

До сих пор помню, как гулял адреналин после моей первой посадки здесь, как Смирнов хлопнул меня по плечу и сказал: «Для первого раза — сносно». А сам при этом, сдерживал похвалу, не привык он хвалить курсантов, никогда этого не делал. И потому такие его слова были высшей похвалой. К тому же я летал действительно впервые — на такой технике. В будущем всё по-другому. Автоматизация, мать ее за ногу. Прогресс.

И теперь всё завертелось с бешеной скоростью. Дни сливались в один сплошной калейдоскоп.

С утра — теория. Старый Лисин, преподаватель аэродинамики, бывший штурмовик, методично из меня вытягивал (или, наоборот, вкачивал) знания. Его любимый приём — задать вопрос и смотреть потом, как курсант путается в «показаниях».

— Почему на Як-18 при скорости менее 110 элероны вялые?

Каверзный вопросик… Но со мной этот номер не прокатывал. Я отвечал чётко. Поэтому Лисин морщился, рассчитывая на то, что курсант, то есть я, попаду впросак. Ан нет… Не вышло.

— Пятерка. Но не зазнавайся, курсант, — говорил он мне каждый раз, будто отрывал от себя, когда не мог меня подловить на хитром вопросике.

После теории были занятия на тренажёрах. По несколько часов подряд я проводил за рулём неподвижного Яка. Руки постепенно привыкли к повторяемым движениям и сейчас уже действовали будто бы сами по себе. Но этого пока было недостаточно, потому что стоящий рядом Смирнов из раза в раз щёлкал секундомером и недовольно ворчал:

— Медленно! На реальной полосе ты бы уже знак снёс!

Я лишь хмурился и делал снова. До тех пор, пока упражнение не стало получаться практически идеально. Но тренажеры не стали для меня серьезным препятствием, лишь только монотонность в работе с ними немного надоедала. Но без этого никуда.

Все-таки основные испытания ждали меня не на «муляжах», а в воздухе. Пока погода ещё шептала, и я нарабатывал часы так необходимые часы полёта. В основном это были простые элементы пилотирования: отработка взлёта/посадки, прямолинейный полёт, простые виражи (крен до 30°).

Но случалось выполнять и более сложные. Особенно был интересен полёт на допотопном самолете с имитацией отказа двигателя. Тогда Смирнов внезапно скомандовал: «Отказ двигателя!» и резко убрал газ. В ушах сразу зазвенело, но сердце не дрогнуло. Знаем, проходили когда-то. Хотя попотеть пришлось, ведь четыреста метров высоты на Як-18 — не шутки всё же, и без тяги мы камнем шли вниз, теряя по четыре-пять метров каждую секунду.

Однако сознание работало четко. Левой рукой перевёл РУД на малый газ, одновременно оценивая обстановку: скорость 140, но стрелка неумолимо ползёт вниз; до ближайшего поля метров восемьсот; ветерок хоть и слабый, три метра, но сносит в сторону.

Главное было — не допустить сваливания. Правой рукой я взял ручку, чуть потянул на себя, выдерживая оптимальные 110 км/ч. Левой нащупал рукоятку триммера, установил её на пикирование — сразу почувствовал, как ручка стала легче. Ноги автоматически работали с педалями, парируя разворот.

И всё равно земля приближалась слишком быстро. Я видел каждую кочку, каждый кустик на том поле, куда теоретически мог сесть. Но это была проверка, и Смирнов ждал не геройства, а чётких, выверенных действий.

«Нужно выдержать угол» — пронеслось в моей голове. Я перевёл взгляд на авиагоризонт — нос должен быть строго на полторы отметки ниже линии. Правой педалью компенсировал снос ветром.

В этот момент Смирнов, видя, что я держу ситуацию под контролем, прокричал:

— Действуй, курсант!

И я действовал. Резко дал полный газ и одновременно с этим плавно потянул ручку на себя. Затем убрал триммер и проверил набор скорости.

Мотор взревел, и наша «спарка» послушно пошла вверх. Лёгкая перегрузка вдавила в кресло, но это не трудности, а даже приятное ощущение. Значит, всё сделано правильно. И это был не просто удачный манёвр — это был переход на новый уровень.

После посадки Смирнов молча кивнул. Всего один кивок. Именно так он всегда выражал своё одобрение и похвалу. Слишком скуп на похвалы. А мне много и не надо, чай, не мальчик.

Кого другого, пожалуй, такое может и расстроить.

— Громов! — послышался девичий голос.

Я вынырнул из воспоминаний и обернулся на голос. Катя пробиралась сквозь толпу, поправляя шарф.

— Прости, задержалась. На разборе полётов засиделась.

— Ничего, — улыбнулся я, обнимая её. Сегодня был первый свободный вечер за последние две недели, и его я решил провести с Катей. — До сеанса ещё двадцать минут. Как раз успеем согреться.

Я наклонился и поцеловал её. Катя, как обычно это бывало, на мгновение будто замерла, но не отстранилась. Момент стеснения прошёл, и она прильнула ближе ко мне.

— В буфет? — кивнула она в сторону небольшого кафе при кинотеатре. — Там, кажется, глинтвейн подают.

— Глинтвейн в буфете? — рассмеялся я и посмотрел на витрину, где красовалась скромная вывеска «Чай, кофе, бутерброды». — Мечтать не вредно. Но чай с лимоном — точно будет.

Мы протиснулись между столиками, заставленными гранёными стаканами в подстаканниках. За стойкой с выцветшей вывеской стояла буфетчица — женщина лет пятидесяти с тщательно уложенной бабеттой, из-под которой выбивались седые пряди. На её синем халате красовался значок «Отличник советской торговли», а на лице застыло вежливо-участливое выражение. Сразу видно человека, который за день успевает услышать тысячу глупостей и ответить на них.

— Два чая, — сказал я кассирше, — один с лимоном, другой…

— С вареньем, — договорила Катя и тут же хихикнула, потому что я посмотрел на неё удивлённо. — Что? У меня слабость к малиновому варенью.

Пожав плечами, я оплатил заказ и, пока Катя устраивалась за столиком у окна, наблюдал, как работница буфета наливает чай из огромного эмалированного чайника. Аромат лимона и чего-то домашнего, пряного — может, гвоздики? — ударил в нос. Забрав наш чай, я направился к столику, за которым сидела Катя.

— Держи, — я поставил перед ней стакан, в котором на дне алело малиновое варенье.

— Спасибо, — Катя обхватила подстаканник руками, греясь. — Так что там с полётами? Тебя допустили?

Я кивнул, прихлёбывая горячий чай:

— Да. Но теперь жду проверку из горкома. Там, говорят, вопросы каверзные задают.

— Ты же всё знаешь, — она потянулась через стол и поправила мой воротник. — И со всем справишься.

— Справлюсь, — кивнул я в ответ.

Мы пили чай и смотрели по сторонам. За соседним столиком трое подростков в потрёпанных кепках жарко спорили, деля бутылку лимонада. Самый рослый, с рыжими вихрами, стукнул кулаком по столу и взмахнул в воздухе свежим номером «Советского спорта»:

— Да ну, не может быть! Шазамова дисквалифицировали за допинг, а американцам всё сходит с рук! Это же откровенная подстава!

Его товарищ, щуплый паренёк в очках, нервно протирал стёкла:

— В протоколе чёрным по белому написано: кофеин превышен в три раза. Это же стимулятор!

Я лишь усмехнулся, отхлёбывая чай. Токио-1964 действительно бурлил от скандалов. То австралийский пловец заявит о советском допинге, то наших легкоатлетов забреет предвзятое судейство. Но самый громкий случай — это, конечно же, дисквалификация нашего велогонщика Шазамова за… кофеин. Этот случай знатно взбудоражил умы советского народа.

— Ну что? — Катя глянула на часы, её глаза блеснули. — Через пять минут начало фильма. Пойдём?

Мы вошли в затемнённый зал как раз перед началом сеанса. Катя взяла меня за руку, и я повёл её к нашим местам в последнем ряду, где было тише и уютнее.

— Здесь видно лучше всего, — прошептал я, наклоняясь к её уху, когда мы уселись.

Я сел рядом, и в тот же момент её рука осторожно коснулась моей. Сначала мимолетно, затем пальцы сплелись с моими.

Когда начался фильм, я не удержался и положил руку на спинку её кресла. Катя сделала вид, что не замечает, но через несколько минут слегка придвинулась ближе.

— Ты мешаешь смотреть, — она сделала нарочито сердитое лицо, но глаза смеялись, когда я начал рисовать пальцем узоры на её руке.

— Ой ли? — я прошептал прямо в её ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. — Ты уже третий раз смотришь на меня, а не на экран.

Катя фыркнула, но не стала отрицать. Вместо этого она незаметно для окружающих положила руку мне на колено, пальцы её слегка сжали ткань брюк. Это было одновременно и невинно, и вызывающе — типичная Катя.

В середине фильма, во время особенно смешной сцены с Дыниным, она рассмеялась, а потом повернулась ко мне, и в полумраке я увидел, как блестят её глаза. В этот момент я поцеловал её — быстро, украдкой от других, пока все вокруг хохотали над смешным эпизодом. Катя отстранилась, делая вид, что возмущена, но тут же потянулась ко мне снова, сама. И стала меня целовать.

— Сумасшедший… — прошептала она, когда мы наконец разъединились. — Нас же могут увидеть!

— Пусть видят, — я провёл рукой по её спине, чувствуя под тканью блузки очертания лопаток. — И завидуют.

Катя ничего не ответила, но до конца сеанса её рука так и осталась в моей, а её голова то и дело находила опору на моём плече. Когда зажегся свет, она поспешно отстранилась, делая вид, что поправляет причёску.

Мы вышли из кинотеатра в прохладный октябрьский вечер. Я взял Катю за руку.

— Ну, как тебе фильм? — спросил я, чувствуя, как её плечо слегка касается моего при каждом шаге.

— Смешной, — Катя засмеялась, вспоминая, видно, ту самую сцену с Дыниным, который то останавливал, то запускал кино для пионеров. — Но этот физрук… Ну точно как наш Смирнов, правда? Только у Смирнова усов нет.

Мы шли медленно, не торопясь, хотя до остановки было всего пять минут ходьбы. Где-то впереди гудел трамвай, но нам не хотелось спешить.

— Слушай, — я слегка сжал её руку. — Скоро финал по волейболу, наши-японки. У меня дома собираются ребята, будем смотреть. Придёшь?

Катя на секунду замедлила шаг, потом кивнула:

— Приду. Только если твоя мама опять будет пироги печь, как в прошлый раз. Я эти её пирожки с капустой обожаю.

Мы подошли к остановке, где уже толпился народ. Осенний ветер трепал Кате волосы, и она то и дело поправляла непослушную прядь.

— Серёжа… — она вдруг серьёзно посмотрела на меня. — Ты ведь после аэроклуба… не останешься, да? Пойдёшь дальше?

Я кивнул, глядя на приближающиеся огни трамвая:

— Лётное училище. Качинское, если возьмут.

Катя грустно улыбнулась, но ничего не сказала. Я хотел добавить что-то ещё — может, про то, что это не значит, что мы… Но в этот момент с грохотом подкатил трамвай, распугивая голубей.

— Мне пора, — Катя встала на цыпочки и чмокнула меня в губы. Потом, уже запрыгивая на подножку, обернулась и крикнула: — До встречи!

Она высунулась в окно, широко улыбнулась и помахала рукой.

Трамвай тронулся, увозя её. Я стоял и махал ей вслед, пока красный огонёк хвостового фонаря не растворился в темноте. Я сунул руку в карман и наткнулся на что-то мягкое. Достал и увидел, что это была Катина перчатка. Маленькая, поношенная на указательном пальце — там, где она всегда держит карандаш.

Я улыбнулся и сунул перчатку обратно в карман — завтра отдам.

Домой я возвращался знакомым маршрутом, не обращая внимания ни на что вокруг. Мыслями я был в завтрашнем дне — перебирал в уме те элементы, которые нужно отработать до автоматизма.

Подходя к нашему подъезду, я увидел, что в окне нашей кухни горит свет. Видимо, отец снова засиделся допоздна с папиросой и газетой. В последнее время это стало неотъемлемой частью нашей жизни. С отцом отношения у нас были по-прежнему нейтральные. И я, и он почему-то держали дистанцию. Я не мог полностью доверять человеку, о котором ничего почти не знаю. А вот почему отец не пытался наладить общение с собственным сыном — вопрос поинтереснее.

Повернув ключ в замке, я услышал его голос из-за двери:

— Это ты, Сергей?

— Я, — бросил я в ответ, снимая пальто.

Как я и думал, отец сидел за кухонным столом, перед ним дымилась кружка чая, рядом лежала разложенная карта. Он посмотрел на меня, потом на часы.

— Поздно вернулся.

— В кино ходил, — коротко ответил я, садясь напротив.

Отец хмыкнул и потянулся за папиросой, зажёг, глубоко затянулся. Дым кольцами поплыл к потолку.

— Мне, возможно, скоро придётся уехать, — неожиданно сказал он.

Я замер.

— Надолго?

— Не знаю.

— Мама в курсе?

Отец покачал головой:

— Нет. И пока не стоит ей об этом говорить.

Я встал, опёрся руками о стол:

— Может, ты скажешь, наконец, где ты пропадал всё это время — и куда ты собрался на этот раз? Мать-то волноваться будет.

Он снова отрицательно мотнул головой:

— Не могу.

Я вздохнул, выпрямился:

— Не исчезай снова, не предупредив её. Ты же знаешь, как она отреагирует.

Отец посмотрел на меня, потом потушил папиросу.

— Ложись спать, — сказал он. — Завтра у тебя лётный день.

Я повернулся, чтобы уйти, но задержался в дверях.

— Отец…

Он не ответил, снова углубившись в чтение.

«Ну и хрен с тобой», — подумал я, направляясь в свою комнату.

В моей комнате было тихо. Я бросил перчатку на стол, где она легла рядом с конспектами по аэродинамике. Мысленно снова напомнил себе, что нужно бы её вернуть Кате завтра. За окном темнело небо — завтра обещали ясную погоду, отлично для полётов. Я погасил свет и лёг спать.

Но на следующий день я так и не вернул Кате перчатку.

Утро началось как обычно: ранний подъем, поездка в аэроклуб, зарядка под присмотром дежурного офицера, затем я отправился в столовую, где встретил ребят из своей группы.

— Громов, видел тебя вчера в «Октябре», — подвигал бровями Шевченко и с улыбочкой добавил: — Как прошло свидание?

Я отмахнулся, но наш штатный зубоскал Володя тут же подхватил:

— О-о-о, да у нас тут курсант не только самолёты осваивает, но и сердечные высоты! Ну что, ас, уже набрал крейсерскую высоту или ещё на рулении?

— Тебе бы свои конспекты подучить, — парировал я. — До сих пор единственный, кто путает элероны с закрылками.

Все засмеялись. Даже суровый повар тётя Зина, разливающая кашу, фыркнула, не сдержавшись. Володя надулся, как мышь на крупу, и что-то невнятно пробурчал с набитым ртом.

— А вообще, — вдруг серьёзно сказал Петров, — вы в курсе, что Крутов кого-то отбирает? Говорят, будут показательные выступления. С иностранцами будем летать.

Я поднял глаза на одногруппника:

— Откуда информация?

— Да все шепчутся. Вон, — он кивнул в сторону стола инструкторов, — даже Смирнов сегодня без привычной своей кислой мины.

Я повернулся и действительно увидел, как наш обычно угрюмый инструктор что-то оживлённо обсуждает с коллегами.

Раздался звонок, и я поспешил на лекцию к Лисину, который наверняка сегодня не изменит себе и будет сыпать вопросами. Мне даже интересно…

И я не ошибся. Стоило начаться лекции, как Лисин тут же пошёл в атаку:

— Громов! Почему при развороте на Як-18 нужно давать ногу?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь открылась, и в аудиторию вошел дежурный.

— Разрешите, товарищ полковник. Громов, к майору Крутову. Немедленно.

Я посмотрел на Лисина, спрашивая разрешения молча, такова формальность. Тот цокнул языком и кивнул мне. Я встал и вышел из аудитории.

В коридоре было тихо — курсанты всё ещё были на занятиях. Вот и знакомый кабинет.

— Садись, — сказал Крутов, откладывая ручку, когда я вошёл к нему.

Я сел и откинулся на спинку стула. Уже был привычным посетителем здесь.

— Слушай внимательно, Сергей. Начну сразу с главного. Седьмого ноября будут проходить показательные выступления. Наш аэроклуб участвует.

Я кивнул. Ожидаемо. Праздник же.

— Будут гости, — продолжил Крутов. Его голос стал чуть официальнее. — Иностранные делегации. Поляки, немцы, возможно, чехи. Наблюдатели, так сказать. Так вот, — Крутов покрутил пуговку на кителе. — У нас запланирован полёт в паре. Один курсант будет ведущим, второй — ведомым. Программа стандартная: взлёт парой, сближение, две петли с роспуском, проход над трибуной на ста пятидесяти метрах. — Он постучал карандашом по схеме на столе. — Никаких личных инициатив, понятно?

— Я буду участвовать?

— Ну а кто еще, Громов? Ты и старшекурсник Борисов Иван.

— Так точно, товарищ майор.

Крутов сжал губы, но во взгляде читалось одобрение:

— Ты ведь рвёшься в Качу досрочно, так?

Я кивнул.

— Так точно.

Экстерн — единственный шанс попасть в Качинское училище до весны. Но для этого нужно сдать программу на три месяца раньше.

— Участие в показательных выступлениях — это хороший шанс показать себя. Если справишься — комиссия рассмотрит твое досрочное завершение обучения. Если нет… — он многозначительно посмотрел на меня.

— «Если нет» — не будет, товарищ майор… Я справлюсь, — наконец, я понял, к чему клонит Крутов.

Он хмыкнул:

— Посмотрим. Мы отобрали несколько пар. Кто подготовится лучше, тот и будет выступать. Завтра в шесть утра на аэродроме. Будем отрабатывать. Свободен.

Я встал, отдал честь и направился к выходу. Но на пороге обернулся:

— Товарищ майор, а почему именно наша пара?

Крутов усмехнулся:

— Потому что ты — лучший из новичков. Я вижу твой потенциал уже сейчас. А он — самый… опытный. Посмотрим, что из этого выйдет.

Выйдя из кабинета, я остановился у окна в коридоре. На аэродроме уже кипела работа — механики возились у самолётов, готовя их к утренним полётам. Где-то там был и мой Як. Седьмое ноября скоро и времени на подготовку с каждым днём всё меньше. А если учесть, что погода может испортиться, реальных тренировочных дней останется и того меньше.

Мысленно я прошёлся по плану дня: утром полёты, потом теория, затем тренажёры. Насыщенно, но этого всё равно мало. Нужно больше.

Глава 23

Холодный октябрьский ветер гулял по летному полю, шурша сухой травой у рулежки. Я подтянул шерстяной воротник свитера, подходя к стоянке. Наш Як-18 уже прогревали — механик (дядя Петя, бывший фронтовик) в промасленном комбинезоне копошился у двигателя, изредка покрикивая мотористу:

— Вань, дай оборотов, бля! Не видишь — масло как кисель!

— Сам ты кисель, старый! — огрызнулся тот неслышно, но тут же громко добавил: — Сейчас, Петрович!

— Три минуты задержки, курсант, — голос Смирнова прозвучал за спиной.

Он стоял, заложив руки за спину, в потёртой кожанке — такой же, как у всех инструкторов. Лицо его не выражало ни одобрения, ни раздражения — просто констатация факта.

— Так точно, товарищ майор. Больше не повторится, — четко ответил я, принимая стойку «смирно».

Смирнов кивнул в сторону высокого широкоплечего парня в синей летной куртке с нашивками аэроклуба. Тот профессиональным движением проверял люфт элеронов, пальцы скользили по поверхности крыла, как у музыканта перед концертом.

— Борисов Иван, твой ведущий на показательных, — представил Смирнов. — Мастер спорта, три года в аэроклубе.

Борисов медленно развернулся. Его движения были точными, без лишней суеты. По нему было видно, что в кабине чувствует себя как дома.

— Значит, ты тот самый Громов, — сказал он. вроде бы, нейтрально, но в голосе улавливалась легкая насмешка. — Слышал, Лисин тебя хвалит. Ты хоть раз в паре летал?

— Нет. Но держаться в строю умею.

— На учебных — одно, — он бросил взгляд на Смирнова, — а в паре с ведущим новички обычно или отстают, или лезут вперёд.

Смирнов, наблюдавший за разговором, нахмурился:

— Хватит трепаться. Программа на сегодня следующая, — он затянулся папиросой и выпустил в воздух густую струю дыма. — Мы с Громовым летим в спарке — он управляет, я страхую. Борисов ведёт пару. Взлёт, сближение, два виража с креном 30 градусов. После — разбор полётов.

— Есть, — коротко ответили мы оба.

Борисов кивнул, но в его взгляде читалось сомнение. Когда Смирнов отошёл принять доклад механиков, он наклонился ко мне и шепнул вполголоса:

— Слушай, пацан…

— Я не пацан, — спокойно перебил я. — Мы оба курсанты.

Он замер на секунду, затем усмехнулся:

— Ладно. Тогда слушай, курсант. На показательных будут иностранные делегации. В прошлом году в Будапеште наши оплошали и строй развалился. Я такого не допущу.

Я поправил шлем и сухо заметил:

— Бывает… Но у меня другие планы.

Борисов на секунду задержал на мне взгляд, затем, подумав, добавил:

— Если почувствую, что ты не тянешь — скажу Крутову сразу, — закончил он, хлопнув меня по плечу с преувеличенной дружелюбностью.

— Не беспокойся, — я аккуратно снял его руку. — Ты делай своё дело, я — своё.

В его глазах мелькнуло раздражение, но в этот момент вернулся Смирнов:

— Ну что, орлы, готовы?

— Так точно! — ответил я.

Борисов лишь молча кивнул, поправляя шлем.

* * *

Взлетели по коробочке — Борисов впереди, мы следом. Двигатель ревел ровно, рули слушались чётко. Первый вираж прошёл нормально, но на втором Борисов вдруг резко увеличил крен до 45 градусов, хотя по плану было 30.

Я стиснул ручку управления, чувствуя, как самолёт пытается сорваться в скольжение. Включил триммер руля направления, парируя разворот педалями. Машина послушалась, но дистанция уже увеличилась метров до семидесяти.

— Громов, подтянись! — раздался в шлемофоне голос Борисова. В его тоне слышались раздражение и… Самодовольство?

— Сделаю, — ответил я, плавно добавляя газ.

На посадке Борисов сделал неожиданный манёвр — вместо стандартного захода резко развернулся и сел «по-походному», без выдерживания. Мне пришлось крутить «коробочку», чтобы не потерять дистанцию.

Когда заглушили двигатели, Борисов вылез из кабины и направился ко мне, срывая шлем:

— Ты что, спать вздумал там? Я тебе не нянька, чтобы за тобой бегать!

Я отстегнул привязные ремни, чувствуя, как наливаются свинцом мышцы после борьбы с управлением:

— По программе — крен 30 градусов. Ты дал 45 без предупреждения. Ты нарушил строй. — Мои пальцы автоматически проверили состояние рулевых тяг — привычка после каждой посадки.

Борисов фыркнул, бросая перчатки на крыло:

— В реальном полёте никто по транспортиру углы не меряет! Нужно уметь подстраиваться!

— Подстраиваться можно, но дурковать — нельзя, как ты это сделал сейчас… — ответил я. — Твой резкий разворот создал опасный воздушный поток. Если бы не своевременная коррекция триммерами… Мы бы уже размазались по полосе после твоего «походного» захода.

Борисов сделал шаг вперёд, но в этот момент раздался резкий свист. Смирнов стоял в трёх шагах, держа в зубах потушенную папиросу.

— Разбор окончен? Теперь моя очередь. — сказал он тихо, но так, что ещё немного и по земле побежит изморозь от его тона. — Борисов, ты что, на цирковое шоу записался? 45 градусов в учебном полёте? А «походная» посадка без предупреждения — это вообще нонсенс!

Он резко повернулся ко мне:

— А ты, Громов, чего молчал? Видишь, что ведущий гонит херню — доложить надо было! Не молчать! И не пытаться исправить чужие ошибки самостоятельно вместо чёткого доклада. Амбиции, мать их! На то я и сижу во второй кабине!

Смирнов швырнул окурок на бетонку и раздавил его сапогом:

— Оба дураки. Борисов — потому что зазнался. Громов — потому что геройствует почём зря, — он достал папиросу и снова прикурил. — Завтра повторяем. Борисов, выдай стандартные 30 градусов без самодеятельности. Иначе заменим тебя. Громов, при любом отклонении докладывать мне сразу. И запомните оба, — он по очереди навёл на нас указательный палец, — в небе нет места ни лихачеству, ни геройству. Только точный расчёт. Всё, на разбор в 16:00. Свободны.

* * *

С тех пор всё и завертелось. Почти три недели. Двадцать дней упорных тренировок, разборов, бесконечных повторов одних и тех же манёвров.

Первые дни были самыми напряжёнными. Помимо высоких нагрузок, поведение Борисова было вызывающе-провокационным. Он вел себя как заведённый. То давал резкие развороты, то применял неожиданные смены темпа, а затем были провокационные замечания после каждого полёта. Я отвечал чётко, без лишних эмоций — просто делал свою работу. Делом, а не словом доказывал свою правоту.

Перелом в наших взаимоотношениях случился на пятый день слаживания. Борисов дождался меня у выхода из аэроклуба, когда стемнело.

— Слушай, Громов, — он говорил тихо, без обычной ехидцы. — Для меня это выступление — шанс. Шанс выйти из тени отца. — Он резко затянулся, бросил окурок. — С детства я слышу, что должен не опозорить фамилию отца. А если я делаю успехи, слышу что-то вроде: ну ты же сын Борисова, оно и понятно… — последнюю фразу он произнёс изменившимся голосом, будто изображая кого-то.

Я молчал, давая ему выговориться. Борисов вздохнул, взъерошил волосы и посмотрел на меня:

— Я знаю, что ты рвёшься в Качу. И даже где-то завидую твоим смелости и упорству. По правде говоря, тогда, в первый день, я специально дал тебе 45 градусов. Хотел проверить. — Он усмехнулся. — Ты выдержал.

Мы ещё час общались на разные темы, обсуждали нюансы, которые нужно отработать, а когда мы разошлись, то стали если не друзьями, то командой. Именно с этого момента всё изменилось. Мы начали работать как единый механизм. Борисов больше не лихачил, а я научился предугадывать его манёвры. К началу третьей недели наш строй стал чётким, как у опытного экипажа.

Катю я видел пару раз мельком. У нас состоялся разговор. Я объяснил ей всё. Хотя этого, как оказалось, и не требовалось — она понимала всё и без моих объяснений, следила за нашими успехами и всячески старалась поддержать.

Ребят из группы тоже практически не видел. Только в классе да на практических занятиях. Даже в столовой мы не успевали пересекаться.

Дома я бывал редко. Возвращался затемно, разогревал на плите то, что оставила мать, проглатывал ужин и падал в кровать. Отца не видел почти. Он исчезал куда-то с утра и возвращался ещё позже, чем я. Поэтому мы почти не пересекались.

И вот, наконец, наступил день икс — Седьмое ноября.

Мы с Борисовым стояли возле наших Яков, дожидаясь сигнала к старту. Утро выдалось чуть морозным, но ясным — идеальная погода для полётов.

Трибуны были заполнены до отказа. На передних рядах — иностранные делегации: немцы в тёмно-синих мундирах, чехи с «Практикой» в руках, несколько поляков в гражданском. За ними сидели наши: военные в парадной форме, представители ЦК, корреспонденты «Красной звезды» с блокнотами наготове.

Борисов толкнул меня локтем, едва заметно кивнув в сторону центральной трибуны:

— Вон, смотри, — прошептал он. — В сером пальто.

Я присмотрелся. Среди высоких чинов действительно выделялась узнаваемая фигура — Леонид Ильич Брежнев. Он оживлённо беседовал с Косыгиным, время от времени поглядывая в сторону аэродрома.

— Говорят, он в авиации толк понимает и сам курирует наши космические запуски, — добавил Борисов, поправляя шлем. — Так что нам нельзя оплошать.

Я кивнул и продолжил медленно водить взглядом по окружающему пространству. Вокруг царила праздничная атмосфера. На краю лётного поля расположился оркестр МВО, который в данный момент исполнял «Авиамарш». Тут и там мелькали пионеры, раздающие гостям красные гвоздики. У ангара толпились зрители попроще: рабочие с ближайших заводов, семьи военных, студенты.

— Эй, птенцы! — донёсся голос дяди Пети. Он подошёл, держа в руках два красных вымпела. — Привяжите к стойкам, для солидности.

Борисов взял вымпел, развернул его и я прочёл надпись: «47-й годовщине Великого Октября — ударный труд советских авиаторов!», которая сверкала золотом на алом полотнище.

— Красиво, — улыбнулся он, привязывая вымпел к антенне. — Главное, не потерять в воздухе.

Я проверил крепление своего — «Миру — мир!» с изображением голубя.

В этот момент по громкоговорителю раздался голос комментатора:

— Товарищи! Начинаем показательные выступления авиаторов Московского аэроклуба ДОСААФ!

Оркестр грянул торжественный марш. Мы с Борисовым переглянулись.

— Ну что, напарник, — сказал он серьёзно, протягивая руку. — Ни пуха!

Я крепко пожал его ладонь:

— К черту!

Несколько секунд мы серьёзно смотрели друг другу в глаза, а затем не выдержали и сдавленно усмехнулись. За эти почти три недели это стало нашей традицией, своеобразным ритуалом.

В это время к нам подошёл непривычно нарядный в парадной форме Смирнов. Молча осмотрел нас, затем кивнул своим мыслям и коротко скомандовал:

— По машинам.

Мы заняли свои места. Впереди — Борисов на одиночном Як-18, сзади я на таком же. Да, я наконец-то тоже заработал право летать самостоятельно без инструктора.

Где-то вдалеке, на трибунах, я разглядел свою группу, а рядом с ними мать и Катю. Отца видно не было. Ну и чёрт с ним.

Бросив последний взгляд на трибуны, я залез внутрь кабины. Показательное выступление нашей пары началось.

* * *

7 ноября 1964 года.

Трибуна для руководства.

Крутов стоял чуть в стороне от высокого начальства, курил «Беломор» и не сводил глаз с летного поля. Его пальцы нервно постукивали по портсигару с выгравированными крыльями — подарку выпускников прошлого года.

— Ну что, орлята, покажите, чему научились, — прошептал он, наблюдая, как Громов и Борисов занимают места в кабинах.

Двигатели Яков взревели, выплевывая сизые клубы выхлопа. Крутов почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он вспомнил их всех — сотни мальчишек, прошедших через его руки за эти годы. Каждого он учил не просто летать, он учил их жить по-настоящему.

Своих детей у него не было — война распорядилась иначе. Но разве эти парни не стали ему семьей? Особенно этот новичок Громов, который появился в его жизни так внезапно и очень вовремя.

Крутов прищурился, вспоминая их первую встречу. Тот случай в столовой, когда Громов спас его после укуса пчелы. Крутов отчётливо запомнил эти глаза — упрямые, горящие — когда его сознание прояснилось и он стал осмысленно смотреть на мир. Именно таким он представлял себе сына. Если бы судьба подарила ему такую возможность…

— Заводится, как родной, — улыбнулся он, наблюдая, как Громов одним точным движением запускает двигатель.

Яки начали выруливать на стартовую позицию. Крутов непроизвольно выпрямился, сжимая в кармане портсигар. Он знал, парни сегодня выложатся на все сто. Оба. Борисов, чтобы доказать, что он не просто «сын лётчика Борисова». Ну а Громов… Этот просто иначе не умеет.

— Летите, орлы, — прошептал Крутов, когда самолеты начали разбег.

В этот момент Брежнев, сидевший в первом ряду, обернулся и поймал его взгляд.

— Ваши, товарищ майор? — кивнул он в сторону взлетающих Яков.

— Мои, товарищ Первый секретарь, — ответил Крутов, и в его голосе прозвучала та самая отцовская гордость, которую он так тщательно скрывал от курсантов.

Брежнев улыбнулся, вернулся к беседе с Косыгиным. А Крутов снова уставился в небо. Туда, где два его «птенца» уже выполняли первый маневр. И хотя лицо его оставалось строгим, как и положено командиру, где-то глубоко внутри теплело.

Они справятся. Он знал. Борисов уже сейчас был блестящим лётчиком Особенно, а Громов — этот чертов упрямец, который даже в самые трудные дни не позволял себе ни малейшей слабости, и подавно сделает всё и дальше больше, чтобы выполнить задачу. Таким и должен быть настоящий лётчик.

Крутов провёл рукой по груди — в кармане его кителя лежало уже подготовленное ходатайство о досрочном зачислении Громова в Качинское училище. Сегодня, после выступления, он обратится к нужным людям.

Ну а пока он просто смотрел в небо и гордился. Как отец. Как командир. Как человек, который нашел в этом упрямом парне то, чего ему так не хватало все эти годы.

Крутов прищурился, следя за синхронным выполнением фигуры «зеркало» — его курсанты работали как единый механизм. Борисов вел четко, Громов повторял все маневры с идеальной точностью. Угол крена 30 градусов, дистанция 50 метров — все по инструкции.

— Молодцы, орлы, — пробормотал он, чувствуя, как гордость распирает грудь.

И в этот момент…

— Товарищ майор! — кто-то резко дернул его за рукав. Крутов обернулся и увидел побелевшее лицо Смирнова. — У Громова проблемы!

Крутов резко поднял голову, поднёс бинокль к глазам. И действительно, Як-18 Громова вдруг неестественно дернулся в сторону. Из правого крыла повалил густой черный дым.

На трибунах поднялся гвалт. Кто-то сбоку вскочил с места. Брежнев привстал, прикрыв глаза рукой от солнца.

— Сука! — вырвалось у Крутова. Его сердце бешено заколотилось. Он знал каждую деталь этого самолета и сейчас Громову оставалось секунд тридцать до потери управления.

На летном поле началась суматоха. Механики бросали инструменты и бежали к взлетной полосе. Пожарная машина с ревом запустила двигатель. Из штабной палатки выскочили медики с носилками.

— Отказ правого двигателя! — крикнул кто-то. — Он падает!

Но Крутов видел, что Громов не падал. Его Як, теряя высоту, шел на посадку с неестественным креном. Крутов сквозь гул толпы услышал, как Смирнов сквозь зубы повторял раз за разом:

— Держись, держись, парень…

Аварийная посадка проходила на глазах у тысяч зрителей. Громову наконец удалось выровнять самолет буквально в метре от земли. Правый двигатель пылал, но он продолжал тянуть машину вперед.

— Он направляется к ангарам! — закричал кто-то в ужасе.

Майор посмотрел в ту сторону — там стояли техники, группа пионеров, корреспонденты…

Крутов замер. Он видел, как Громов из последних сил тянет ручку на себя, пытаясь перелететь ангары. Самолет прошел буквально в сантиметрах от крыши, оставляя за собой шлейф дыма.

— Рулит на аварийную полосу, — прошептал Смирнов. Его пальцы крепко впились в плечо Крутова.

Як Громова с ревом пронесся мимо трибун, задевая шасси о бетон. Искры, дым, скрежет металла… И наконец — резкая остановка в конце полосы.

Наступила мертвая тишина. Казалось, даже ветер притих.

А потом мир вокруг взорвался.

Грохот аплодисментов, радостные выкрики, смех. Трибуны всколыхнулись — люди вскакивали с мест, махали шапками, кричали «Ура!». Брежнев, не скрывая эмоций, хлопал в ладоши. Косыгин что-то кричал ему в ухо.

Крутов не сразу понял, что сам бежит к месту посадки, обгоняя пожарных. Его сердце бешено колотилось. Жив, должен быть жив… Крутилось в его мыслях.

Когда он подбежал, Громов уже выбирался из кабины. Его лицо было черным от копоти. Но глаза… Эти чертовы глаза все так же горели.

— Товарищ майор, — хрипло сказал он, отдавая честь. — Самолет посадил. Жертв нет.

Крутов не нашел слов. Он просто резко обнял курсанта, чувствуя, как тот дрожит от адреналина. Потом отстранился и рявкнул:

— Молодец, курсант!

В этот момент подбежали механики во главе с дядей Петей, пожарные с пенными огнетушителями, медики с носилками. Кто-то кричал: «Дайте ему воды!», кто-то: «Расступитесь, дайте пройти!»

Борисов, приземлившийся минутами позже, пробился сквозь толпу и без лишних слов сгрёб Громова в охапку.

— Чертов герой! — только и смог выдавить он.

А на трибунах всё ещё гремели аплодисменты. Крутов обернулся и увидел, как Брежнев что-то говорит сопровождающим, энергично указывая в их сторону.

В кармане у Крутова лежало то самое ходатайство. Теперь он знал наверняка, что путь в Качу для Громова открыт. И не просто в Качу… Этот парень рожден для больших дел.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Космонавт

Content

Космонавт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene