Джон Батман, Саймон Таргетт

Новый Свет, Инк. Создание Америки английскими торговцами-авантюристами

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Моим родителям, Оливии и Роберту —

Джон

Моим родителям, Вэл и Питу —

Саймон

Персонажи.

Семьдесят пять мужчин и женщин, которые помогли сделать Америку

Клемент Адамс (ок. 1519–1587) был писателем, гравером и преподавателем. Один из спутников Уильяма Сесила, получивших образование в Кембридже, Адамс был нанят, чтобы помочь Себастьяну Каботу выгравировать обновленную версию его карты 1544 года, содержащую новые детали Северо-Западного прохода. Эта карта была широко размножена и позже повешена на стену дворца Уайтхолл, а Адамс был награжден должностью школьного учителя для королевских приспешников - юных друзей Эдуарда VI. Впоследствии он написал рассказ о первом путешествии «Мистерии», взяв интервью у Ричарда Ченслора.

Мэтью Бейкер (ок. 1530–1613) — королевский корабельный мастер, спроектировавший и построивший «Габриэль», первое судно Фробишера. Он также спроектировал флагманский корабль Эдварда Фентона для неудачного плавания к Островам пряностей в 1582 году. Он составил первый английский трактат по проектированию кораблей — «Фрагменты старинного английского кораблестроения», который позже собрал Сэмюэл Пепис, морской администратор и дневниковый писатель.

Джордж Барн (ок. 1500–1558) был одним из двух «главных исполнителей» — настоящих архитекторов «Мистерии». Член Габердашеров, он был лордом-мэром Лондона в 1552–1553 годах. Его сын, тоже Джордж Барн (ум. 1593), стал губернатором Московитской компании, ведущим инвестором в заморские предприятия (хотя и отказался от поддержки Фробишера), а позже пошел по стопам отца, став лорд-мэром Лондона.

Джордж Бест (ок. 1555–1584) был писателем и морским капитаном. Сын Роберта Беста, переводчика из компании «Московия», Бест получил образование в Итоне. Он служил капитаном во второй экспедиции Фробишера. Его хроника трех плаваний Фробишера стала классическим отчетом о первом подробном исследовании Нового Света в Англии. Он погиб на дуэли с пэром королевства.

Уильям Бонде (ум. 1576) был купцом и гражданским администратором. Член Почетного общества галантерейщиков, он стал шерифом Лондона в 1567 году и был достаточно богат, чтобы купить Кросби-Холл, один из самых престижных особняков города. Там ведущие купцы, участвовавшие в первом плавании Фробишера на Катай, встретились, чтобы спланировать экспедицию.

Стивен Боро (1525–1584) — морской капитан и администратор флота. Он служил мастером на корабле Ричарда Ченслора во время первого путешествия мистерий в Катай. В 1555 году он стал одним из самых молодых членов Общества, которое впоследствии стало известно как Московитская компания. Он совершил первопроходческое плавание в Белом море вдоль Северо-восточного прохода в Катай, но был среди тех, кто скептически относился к планам Фробишера по поиску Северо-западного прохода. Его брат, Уильям Боро (1536–1598), напротив, принимал активное участие в организации плаваний Фробишера.

Уильям Брэдфорд (1590–1657) был одним из Отцов-пилигримов и основателем Плимутской колонии. Его рассказ об истории сепаратистов «О Плимутской плантации» был утерян после его смерти и появился только в середине XIX века, когда его публикация в издательстве Little, Brown возродила интерес к мифу об основании Америки.

Джон Бреретон (ок. 1571–1619) был священнослужителем и писателем. Он сопровождал Бартоломью Госнольда в его путешествии в Новый Свет. Его рассказ «Краткая и правдивая история открытия северной части Виргинии» стал первым опубликованным отчетом о путешествии в Новую Англию (если не считать отчета Джованни да Верраццано о его плавании в 1524 году, опубликованного на итальянском языке в 1556 году).

Себастьян Кабот (ок. 1482–1557) был исследователем, мореплавателем и морским администратором. Он сопровождал своего отца, Джона Кабота (ок. 1451–1498 гг.), в успешном плавании в Новый Свет в 1497 году. Позже он утверждал, что открыл вход в Северо-Западный проход во время плавания в 1508–1509 годах. Он служил испанцам в качестве майора-лоцмана, а затем перешел на сторону Англии, где стал губернатором «Мистерии» (позднее — Московитской компании) и руководил первыми плаваниями в поисках прохода в Катай.

Уильям Сесил (1520–1598) сначала был правой рукой Джона Дадли, а затем стал многолетним советником Елизаветы I. Он стал лордом Бергли и был связан со многими крупными зарубежными предприятиями, сначала как ведущий инвестор в «Мистерии», а затем как видный придворный, участвовавший в плаваниях Фробишера. Его сын Роберт Сесил (1563–1612) стал графом Солсбери, служил советником Якова I и продолжал поддерживать заморские авантюры своего отца.

Ричард Ченслор (ум. 1556) был лоцманом-майором в первом мистерийном путешествии в Катай в 1553 году. В ходе этого визита он добился торговых прав, добравшись до Москвы и познакомившись с Иваном IV, царем, позже известным как «Грозный». Во время второго визита он укрепил торговые связи между Англией и Россией. Но он утонул в море на обратном пути, когда сопровождал первого русского посла в Англии. Один из его сыновей, Николай Ченслор, был каюром в нескольких плаваниях, в том числе в плаваниях Фробишера.

Хамфри Коул (ум. 1591) был изготовителем навигационных приборов. Он разработал приборы, использовавшиеся в плаваниях Фробишера.

Томас Дейл (ум. 1619) был солдатом и колониальным лидером. Он прибыл в Джеймстаун в 1611 году и ввел строгое военное право, которое было закреплено в Законах Божественных, Моральных и Марциальных. Он руководил расширением колонии за пределы Джеймстауна, основав город Хенрико, названный в честь сына Якова I принца Генри. Он также ввел меры, которые открыли путь к созданию частных плантаций в Виргинии. В 1616 году он вернулся в Англию и привез Покахонтас в Лондон. Позже он служил в Ост-Индской компании и умер в Индии.

Джон Ди (1527–1609) — математик, космограф и астролог. Еще подростком он стал членом Тринити-колледжа в Кембридже и был нанят, чтобы помочь Ричарду Ченслору и Мартину Фробишеру подготовиться к путешествию через неизведанные воды в Катай. Будучи любимым астрологом Елизаветы I, он утвердил дату ее коронации. Также он обосновал ее право на земли в Новом Свете, придумав фразу «Британская империя». Хамфри Гилберт передал ему право на все земли к северу от современной границы США и Канады. Однако он никогда не пытался претендовать на эти земли.

Фрэнсис Дрейк (1540–1596) был исследователем. Первый английский капитан, совершивший кругосветное плавание, он заключил торговую сделку с королем Тернате на Островах пряностей, предъявил права на северо-западное побережье Америки, которое назвал Новым Альбионом, и захватил клад испанских сокровищ, превративший его в одного из самых богатых людей в Англии. Его выдающийся успех принес ему испанское прозвище «Эль Драк» и послужил катализатором нового всплеска интереса к колониальной деятельности.

Лайонел Дакетт (1511–1587) был купцом. Он был членом Worshipful Company of Mercers, управляющим Московитской компании и Королевской шахтерской компании, а в 1572 году стал лорд-мэром Лондона. Деловой партнер Томаса Грешема, он был одним из первых сторонников плавания Фробишера в Катай, идя вразрез с мнением других руководителей Московитской компании.

Джон Дадли (1504–1553) был солдатом и придворным. Он стал графом Уориком (1547) и герцогом Нортумберлендом (1551). В качестве лорда-президента с 1549 года он был фактическим королем и оказывал лондонским купцам поддержку, необходимую им для поиска новых рынков. Двое из его сыновей, Амброз Дадли (ок. 1530–1590), ставший графом Уориком, и Роберт Дадли (ок. 1533–1588), ставший графом Лестером и фаворитом Елизаветы I, были видными инвесторами в заморские предприятия. Жена Амброза, Анна, графиня Уорик (ок. 1548–1604), была сторонницей плаваний Фробишера, и в ее честь были названы остров и море.

Ричард Иден (ок. 1520–1576) был переводчиком. Получив образование в Кембридже, где он учился у Томаса Смита, он стал секретарем Уильяма Сесила и составил досье для первого путешествия «Мистерии» в Катай в 1553 году. Вслед за этим он составил расширенное досье для второго путешествия в 1555 году. При этом он ввел в английский язык несколько новых слов, в том числе «Китай» и «колония».

Елизавета I (1533–1603) была самой долгоправящей королевой до Виктории в XIX веке. Она руководила рядом заморских предприятий, которые привели к созданию первой Британской империи, а ее прозвище — Королева-Девственница — запомнилось в названии старейшего американского штата: Вирджиния. Не желая вкладывать деньги в иностранные предприятия, она поощряла колониальное развитие, передавая государственные монополии ведущим авантюристам, таким как Уолтер Рэли.

Мартин Фробишер (ок. 1535–1594) — пират и капер, ставший первопроходцем в мореплавании и совершивший три эпических плавания в поисках Северо-Западного прохода в 1570-х годах. Он оставил свой след в ландшафте — в его честь назван залив Фробишер. Позднее он получил рыцарское звание, отличившись при защите Англии во время сражения с испанской Армадой.

Уильям Гаррард (ок. 1510–1571) был одним из двух «главных исполнителей» «Мистерии» (наряду с Джорджем Барном). Галантерейщик, он стал лордом-мэром Лондона в 1555–56 годах и губернатором Московитской компании. Его дочь вышла замуж за сына Джорджа Барна, Джорджа.

Томас Гейтс (ум. 1622) был солдатом и колониальным лидером. Один из восьми человек, названных в Виргинской хартии, он был среди поселенцев, потерпевших кораблекрушение у берегов Бермудских островов. Позже он прибыл в Джеймстаун, переживший ужасную зиму, и принял решение покинуть колонию, но вернулся назад, встретив подкрепление в виде новых колонистов, прибывших с другой стороны. Он проработал губернатором до 1614 года.

Хамфри Гилберт (1537–1583) был придворным, колонистом и авантюристом. Он учился в Итоне и Оксфорде, служил Елизавете, когда она была еще принцессой, а затем стал солдатом в армии. Он участвовал в неудачной кампании по отвоеванию Кале и пытался основать колонии в Ирландии, где получил дурную славу (и рыцарское звание) за жестокий способ подавления восстания. Его лучше всего помнят как автора «Рассуждения об открытии нового прохода в Катайю» и лидера, претендовавшего на Ньюфаундленд для Елизаветы I. Его сын, Рэли Гилберт, был одним из лидеров недолговечной колонии Попхэм.

Фердинандо Горджес (1568–1647) был солдатом и колониальным инвестором. Капитан Плимутского форта, сменивший на этом посту Фрэнсиса Дрейка, Горджес увлекся Новым Светом, когда принимал у себя индейцев, захваченных Джорджем Уэймутом в 1605 году. Он был одним из инициаторов создания колонии Попхэм, а позже возглавил Совет Новой Англии, который выдал пилигримам грамоту. Ему была пожалована провинция Мэн, но он так и не осуществил свою мечту посетить Новый Свет.

Бартоломью Госнольд (ум. 1607) — юрист и колониальный лидер. Родственник Томаса Смайта, он возглавил экспедицию в Виргинию в 1602 году и дал название островам Кейп-Код и Мартас-Винъярд. Он вернулся с экзотическим деревом — сассафрасом, которое, как считалось, обладает магическими лечебными свойствами. В 1606 году он был одним из руководителей первого плавания Лондонской компании, которое привело к основанию Джеймстауна. Он умер через несколько месяцев после прибытия в Новый Свет.

Ричард Гренвилл (1542–1591) — флотоводец и колониальный инвестор. Родственник Хамфри Гилберта и Уолтера Рэли, он вместе с первым участвовал в колониальных проектах в Ирландии и Южной Америке. Когда эти проекты не увенчались успехом, он работал с Рэли над колонией Роанок, командуя флотом, сопровождавшим поселенцев в 1585 году.

Томас Грешем (1518–1579) был ведущим торговцем тканями и финансовым советником трех монархов. Он был одним из основателей Московитской компании и видным сторонником плаваний Фробишера. Он построил Королевскую биржу, первую биржу в Англии, которая положила начало возвышению Лондона как мирового финансового центра.

Ричард Хаклюйт (ок. 1552–1616 гг.) был священнослужителем и колониальным публицистом. Еще школьником он познакомился с прелестями космографии благодаря своему двоюродному брату, тоже Ричарду Хаклюйту (ум. 1591). После Оксфорда он написал ряд работ в поддержку колонизации Нового Света — прежде всего «Главные навигации и путешествия», которые впервые появились в 1589 году, а затем были переизданы в расширенном варианте в 1598–1600 годах. Он был одним из восьми человек, внесенных в первую Виргинскую хартию, которая привела к основанию Джеймстауна.

Томас Хэрриот (ок. 1560–1621 гг.) был математиком, ученым и колонистом. Нанятый Уолтером Рэли, он изучил основы алгонкинского языка и в 1585 году отправился в первое английское колониальное плавание в Роанок. Там он составил заметки о еде, товарах и людях, которые позже опубликовал под названием «Краткий и правдивый отчет о новообретенной земле Виргинии». Вернувшись в Англию в 1586 году, он поселился в ирландских поместьях Рэли и впоследствии завоевал признание как математик и звездочет, став пионером в использовании телескопов.

Кристофер Хаттон (ок. 1540–1591) был придворным и одним из фаворитов Елизаветы I. С 1570-х годов, когда он был капитаном телохранителей королевы и усердным членом тайного совета, он пользовался большим влиянием в заморских авантюрах. Он поддерживал Джорджа Беста, летописца Фробишера, Джона Ди, который посвятил Хаттону свой труд о Британской империи, и Фрэнсиса Дрейка, который переименовал свой флагманский корабль из «Пеликана» в «Золотой вереск» — отличительный признак герба Хаттона.

Яков I (1566–1625) был сыном ненавистной кузины Елизаветы I, Марии Королевы Шотландской. Он стал преемником Елизаветы в 1603 году и под руководством Роберта Сесила поддерживал колониальную деятельность. В его честь была названа первая прочная английская колония и река, на которой она располагалась: Джеймстаун и река Джеймс. Его старший сын, принц Генри (1594–1612), до своей безвременной смерти в возрасте восемнадцати лет был энтузиастом колониальной деятельности в Виргинии.

Роберт Джонсон (род. 1586–1626 гг.) был купцом, колониальным инвестором и промоутером. Член Попечительской компании бакалейщиков, он был верным сторонником Томаса Смайта на посту заместителя казначея Виргинской компании. Он написал несколько известных памфлетов, призывающих людей вкладывать деньги в Джеймстаунскую колонию — в частности, «Новую Британию», опубликованную в 1609 году. В 1617 году он стал олдерменом Лондона, но проиграл Эдвину Сэндису в борьбе за пост казначея Виргинской компании, сменив Смайта.

Эндрю Джадд (ок. 1492–1558) был лордом-мэром Лондона в 1551 году, когда в столице Англии разразился суконный кризис. Позже он был мэром Стейпа в Кале, служа в тот год, когда этот порт был захвачен французами после более чем двух веков владения Англией. Он был одним из старших купцов, ответственных за основание «Мистерии».

Майкл Лок (1532–1620) был сыном сэра Уильяма Лока, «королевского купца» во времена Генриха VIII. Он был агентом Московитской компании и ведущим купцом, участвовавшим в плаваниях Фробишера в 1570-х годах. Он потерял свое семейное состояние и несколько раз попадал в тюрьму для должников. Но он оставался влиятельным человеком, составив карту мира, которая была переиздана Хаклюйтом в 1582 году. Позже он служил купцом-резидентом Левантийской компании в Алеппо.

Кристофер Ньюпорт (1561–1617) был морским капитаном и капером. Он получил известность в ходе морской войны с Испанией в 1590-х годах, став капитаном корабля, захватившего богатый груз на судне «Мадре де Диос» в 1592 году. В 1606 году он возглавил первое плавание Лондонской компании в Виргинию, а впоследствии совершил несколько рейсов за пополнением запасов. Позже он служил Ост-Индской компании, а умер на индонезийском острове Ява.

Филипп II (1527–1598) был испанским королем и, будучи ещё и королем Португалии, самым могущественным человеком в мире, владевшим двумя глобальными империями. Когда он был принцем, в его честь были названы Филиппины, а когда в 1556 году он стал преемником своего отца, он уже был королем Англии, женившись на Марии I (1516–1558). Когда она умерла в 1558 году, он попытался остаться королем Англии, предложив жениться на Елизавете. Но этого так и не произошло, и оба монарха стали врагами, причем Елизавета поддерживала попытки создать базы в Новом Свете, откуда можно было бы совершать набеги на сокровищницу Испании. Филипп запустил свою Армаду, чтобы свергнуть ее. Его смерть в 1598 году стала сигналом к окончанию долгой морской войны между Англией и Испанией.

Джон Попхэм (ок. 1531–1607) был высокопоставленным судьей и колониальным инвестором. Будучи лордом-главным судьей, Попхэм председательствовал на самых известных судебных процессах, в том числе на процессах над Уолтером Рэли и людьми, стоявшими за Пороховым заговором. Он заинтересовался Новым Светом после того, как принял у себя двух индейцев, захваченных Джорджем Уэймутом. Вместе с Фердинандом Горджесом он возглавил Плимутскую компанию и спонсировал плавание, которое привело к основанию колонии Попхэм, или Сагадахок, в штате Мэн его племянником Джорджем Попхэмом (1550–1608).

Уолтер Рэли (1554–1618) — придворный, колониальный инвестор и писатель. Он дал название Виргинии и организовал первую английскую колонию в Новом Свете: Роанок. Позднее он отправился на поиски Эль-Дорадо и совершил несколько плаваний в поисках так называемых «потерянных колонистов» из Роанока. Будучи большим фаворитом Елизаветы I, он был презираем Яковом I, который заточил его в лондонский Тауэр, где он написал свою знаменитую «Историю мира». Он был казнен в 1618 году.

Джон Рольф (1585–1622) был колонистом и табачным предпринимателем. Он был среди колонистов, потерпевших кораблекрушение у берегов Бермудских островов. Там умерли его жена и новорожденный ребенок, и он поселился в Джеймстауне, женившись на Покахонтас (ок. 1596–1618), которая родилась в Матоаке и взяла имя Ребекка Рольф. Этот брак ознаменовал окончание первой англо-поухатанской войны. Он стал пионером в выращивании табака в Джеймстауне — достижение, которое позволило уязвимой колонии встать на надежную экономическую основу.

Эдвин Сэндис (1561–1629) был парламентарием и колониальным лидером. В начале своей карьеры он был близок к Томасу Смайту, и ему было поручено составить вторую Виргинскую хартию в 1609 году. Вместе со Смайтом он участвовал в создании законодательного органа в Джеймстауне — Палаты бюргеров. Но эти крепкие друзья стали закоренелыми врагами, и в 1619 году Сэндис устроил корпоративный переворот, захватив контроль над Виргинской компанией и сместив Смайта с поста казначея и фактического руководителя.

Йонас Шютц (1521–1592) был металлургом. Известный также под именем Кристофер, он жил в Англии в 1560-х годах, находясь во временном отпуске у своего хозяина, герцога Саксонского. Он стал одним из двух патентообладателей недавно созданной Компании минеральных и аккумуляторных заводов. В 1577 году к нему обратились с просьбой провести анализ черного камня, привезенного Фробишером. Во время второго плавания его отправили наблюдать за добычей сотен тонн черной руды, которая оказалась бесполезной.

Генри Сидни (1529–1586) — придворный и администратор. Близкий друг детства Эдуарда VI и зять Джона Дадли, женившись на Мэри Дадли (ок. 1530–1586), которая разделяла интерес отца и мужа к заморским предприятиям, Сидни был одним из основателей «Мистерии» и стал заместителем лейтенанта Елизаветы, или вице-королем, в Ирландии. Мария поддерживала плавания Фробишера, а ее сын Филипп Сидни (1554–1586) был одним из главных сторонников колониального предприятия Хамфри Гилберта в 1583 году.

Джон Смит (1580–1631) был солдатом, колонистом и летописцем. После войны в Восточной Европе он помог основать Джеймстаун в 1607 году. Он возглавлял исследовательские походы во внутренние районы страны и, попав в плен к некоторым племенам паухатанов, был, как он утверждал, спасен от жестокой смерти молодой индейской принцессой: Покахонтас. Он стал президентом Джеймстауна и позже написал несколько рассказов о своем пребывании в Виргинии. Блестящий публицист, он дал название Новой Англии.

Томас Смит (1513–1577) — профессор Кембриджского университета, ставший придворным. Он стал государственным секретарем при Эдуарде VI и Елизавете I, а также послом в Париже. Вместе со своим сыном он пытался основать английскую колонию на полуострове Ардс в Ирландии — но безуспешно. Но неизменную славу он снискал как автор величайшего социально-экономического трактата XVI века: Discourse of the Common Weal of This Realm of England.

Томас Смайт (1558–1625) был купцом, гражданским администратором и послом. Он служил губернатором нескольких торговых компаний, в том числе Виргинской компании, Московитской компании и Ост-Индской компании. Кроме того, он стал шерифом Лондона и, после того как Яков I возвел его в рыцарское достоинство, послом в России. Его отец, также Томас Смайт (1522–1591), был одним из ведущих инвесторов в «Мистерии» и широко известен как «Клиент» Смайт, поскольку был главным сборщиком таможенных налогов в Лондонском порту. Дедом Смайта был сэр Эндрю Джадд.

Джордж Сомерс (1554–1610) — капер и колониальный лидер. Адмирал экспедиции, попавшей в ураган у берегов Бермудских островов, он заметил землю и вывел пассажиров своего корабля Sea Venture, севшего на мель, в безопасное место. Через девять месяцев поселенцы отправились в Джеймстаун, но Сомерс вернулся на Бермуды и умер там. В течение многих лет Бермудские острова назывались островами Сомерса в его честь.

Уильям Стрэчи (1572–1621) был колониальным администратором и писателем. В 1609 году он отправился в злополучное путешествие в Джеймстаун, когда его корабль «Си Венчур» потерпел крушение у берегов Бермудских островов. Добравшись до Джеймстауна на самодельном судне, он служил секретарем колонии и, опираясь на свое образование, полученное в Кембридже и Грейс-Инне, помогал Томасу Дейлу кодифицировать правила колонии. Он также написал рассказ об атлантическом шторме, который, как многие считают, послужил Шекспиру источником вдохновения для его последней пьесы «Буря».

Фрэнсис Уолсингем (ок. 1532–1590) был администратором и послом. Будучи ярым протестантом, он покинул Англию во время правления Марии I, вернулся только после воцарения Елизаветы I и впоследствии стал послом в Париже и государственным секретарем. Будучи энтузиастом, вкладывавшим деньги в «Московитскую компанию», плавания Фробишера и кругосветное плавание Дрейка, он был одним из самых важных покровителей новосветских авантюр.

Джордж Уэймут (род. 1587–1611) был морским капитаном. В 1602 году он возглавил неудачную экспедицию в поисках Северо-Западного прохода, а три года спустя отправился в плавание для исследования Виргинии. Заранее он подарил Якову I «Jewell of Artes», практическое руководство по созданию поселения в Новом Свете. Он вернулся с пятью индейцами, которых отправили жить к Горджесу и Попхэму. Джеймс Розье (1573–1609), молодой выпускник Кембриджа и один из членов экипажа, написал отчет об экспедиции.

Томас Уэст (1577–1618) был аристократом и колониальным губернатором. Третий барон де Ла Варр, он стал лордом-губернатором и генерал-капитаном Джеймстауна в 1610 году, вложив в это предприятие пятьсот фунтов стерлингов. Он прибыл с большим энтузиазмом, став первым дворянином, возглавившим американскую колонию. Но пробыл он здесь всего десять месяцев, большую часть которых провел на борту своего корабля. В 1618 году он снова отправился в Джеймстаун, но умер в пути.

Томас Уэстон (умер ок. 1647) был купцом. Член Worshipful Company of Ironmongers, он был преуспевающим торговцем тканями, когда обратился к группе сепаратистов, которые хотели покинуть Голландию и основать свое собственное поселение в Новом Свете. Он нашел и предоставил два корабля, включая «Мэйфлауэр», но был безжалостным переговорщиком, заставив верующих, которых позже назовут пилигримами, заключить кабальное соглашение. Через год он отказался от сделки. К 1628 году он перебрался в Виргинию, где приобрел плантацию и стал членом палаты бюргеров. В 1540-х годах он вернулся в Англию, где и умер.

Джон Уайт (1577–1593) был художником и колонистом. Впервые он получил известность в 1577 году, когда нарисовал инуитов, привезенных Мартином Фробишером. Затем, в 1585 году, он был нанят Рэли для написания картин о Роаноке и его жителях, создав более двухсот акварелей. В 1587 году он стал губернатором второй колонии Роанок, где его дочь родила Вирджинию, первого английского ребенка, родившегося на американской земле. Но после того как он покинул Роанок за припасами, он больше никогда не видел свою внучку, и она вошла в американскую легенду как одна из «потерянных колонистов». В 1590 году Уайт вернулся еще раз, но так и не смог установить с ними контакт.

Хью Уиллоуби (ум. 1554) был солдатом. Он возглавил первую экспедицию в поисках Катая в 1553 году, хотя у него не было никакого соответствующего опыта плавания. Он и его команда замерзли насмерть в ледяных путях Арктики, заблудившись в Северном море и рискнув зимовку в реке, впадающей в Баренцево море на северном побережье России.

Эдвард Мария Вингфилд (1550–1619) был солдатом и колонистом. Один из восьми человек, указанных в оригинальной хартии Виргинии, он стал первым лидером Джеймстауна, будучи избранным президентом Совета Виргинии.

Уильям Винтер (ок. 1525–1589) был военно-морским администратором и колониальным инвестором. Уставной член Московитской компании, он участвовал в колониальных планах Гилберта в Ирландии и был видным членом комиссии, созданной для надзора за плаваниями Фробишера.

Джон Йорк (ум. 1569) был купцом, чья семья была давно связана с Кале. Он занял видное место в монетном дворе лондонского Тауэра, а затем стал шерифом Лондона и близким другом Джона Дадли. Он воспитал своего своенравного племянника, Мартина Фробишера, и направил его на путь морской жизни.

Приквел к «Пилигримам»

6 мая 1621 года корабль «Мэйфлауэр» вернулся в Англию из зарождающейся американской колонии Нью-Плимут. За восемь месяцев, прошедших с тех пор, как маленький корабль покинул английские берега, семьдесят инвесторов, финансировавших это путешествие, — в основном лондонские купцы — не получили ни единой весточки о судьбе своего предприятия. Теперь, когда хозяин корабля Кристофер Джонс ставил «Мэйфлауэр» на стоянку в Ротерхите, старинном месте причала в двух милях вниз по Темзе от Лондона, превратившемся в скопище верфей, матросских домиков и купеческих складов, финансисты с нетерпением ждали новостей о том, что их волновало больше всего: какой товар корабль привез из Нового Света. Возможно, на нем были дубовые бревна для кораблестроения и производства бочек. Возможно, кедр, который очень ценился при изготовлении изысканной столовой мебели. Возможно, там были большие связки сассафраса, дико популярного растения, из которого можно было приготовить средства от сифилиса, малярии, недержания мочи и простуды. Лучше всего, и уж точно выгоднее всего, было бы купить бобровые шкурки для изготовления шляп, ставших модными у аристократов и богатых купцов. Такие товары быстро находили рынок сбыта не только в Англии, но и в континентальной Европе, и, возможно, даже в Азии, где их можно было обменять на сказочные товары, которых так жаждали англичане: Китайские шелка, бархат и лен, драгоценные камни и металлы, специи, лекарства, изысканные вина и экзотические продукты питания, а также турецкие ковры.

Но нет. На борту «Мэйфлауэра» не было ни товаров, ничего пригодного для продажи, ничего ценного. Вместо этого в трюме грохотали камни, загруженные в качестве балласта, чтобы заменить вес 102 поселенцев, оставшихся на далеком берегу.

Разочаровавшись и не желая бросать хорошие деньги на ветер, большинство инвесторов в конце концов продали «Мэйфлауэр» и умыли руки перед поселенцами Нового Плимута, людьми, которые позже назвали себя «пилигримами». Однако четыре столетия спустя ситуация изменилась. Коммерческие организаторы плавания на «Мэйфлауэре» давно забыты, в то время как поселенцы Плимута закрепились в качестве истинных основателей, создателей Америки. Действительно, в Оксфордском словаре английского языка, этом великом хранилище английского языка, отцы-пилигримы определяются как «основатели Соединенных Штатов».

Но на самом деле история создания Америки начинается в Англии в середине 1500-х годов — за семьдесят лет до того, как корабль «Мэйфлауэр» отправился в путь, чтобы преодолеть западные шторма и пересечь Атлантику. В то время Англия была маленьким королевством на окраине Европы, относительно незначительным участником мировых событий. Островное королевство столкнулось с огромным количеством социальных, торговых и политических проблем: растущая безработица, неурожаи, увеличивающаяся пропасть между богатыми и бедными и кризис лидерства. После смерти своего отца, короля-тирана Генриха VIII, страну номинально возглавил подросток Эдуард VI. Но реальная власть находилась в руках кучки амбициозных дворян. В воздухе витало предчувствие восстания, возможно, даже революции. А чтобы наглядно продемонстрировать шаткое здоровье страны, впервые за четверть века вернулась вирулентная болезнь, известная как «потливая болезнь», разрушая жизни и опустошая общины. Как говорится, утром можно было танцевать, а к полудню умереть. Всего за несколько дней в Лондоне погибло около тысячи человек.

Обстановка на всей территории страны стала настолько ужасной, что над космополитичной столицей королевства и его бесчисленными сельскими поселениями нависла страшная угроза: Сможет ли Англия выжить?

Словно в ответ на этот экзистенциальный вопрос, в течение трех поколений появилось целое созвездие замечательных людей, часто связанных семейными узами, которые искали решения проблем Англии. Среди них были придворные, интеллектуалы, ученые, писатели, художники и буканьеры. И, прежде всего, среди них были одни из самых процветающих купцов Англии. Хотя эти предприниматели редко сами отправлялись за границу, они руководили неустанным потоком коммерческих предприятий, направленных на открытие, изучение, развитие и заселение. По-разному смелые, одержимые, жаждущие золота и славы, движимые убедительными идеями о социальном улучшении и коммерческой выгоде, они организовывали, продвигали и поддерживали сотни предприятий, одно за другим, пока многочисленные нити неудач не начали сшиваться в ткань успеха.

В ходе этого процесса они разработали многие из тех элементов, которые сформировали Америку, когда она превратилась в страну, которую мы знаем сегодня. Они создали новые корпоративные и политические институты, пригодные для работы в Новом Свете, приняли новые подходы к лидерству и социальной организации, применили новейшие технологии и передовой опыт. Они научились привлекать финансирование, разделять риски и распределять капитал в предприятиях с непредсказуемыми результатами. И что особенно важно, они научились преодолевать, казалось бы, непреодолимые трудности, принимать неудачи и извлекать из них уроки, а также лелеять то качество, которое американцы считают своим: упорство. В книге «Новый мир, Инк.» мы рассказываем их историю — приквел к «Пилигримам». И, поскольку их действия помогли создать современный мир, это и наша история.

Часть I

До Америки

1551–1574

Глава 1. Остывает и приходит в упадок

История начинается с овец.

К середине шестнадцатого века в Англии насчитывалось 11 миллионов овец, что превышало численность людей примерно в четыре раза к одному. Они паслись повсюду — как на крошечных участках земли, арендуемых крестьянами, так и в огромных поместьях дворян, епископов и аббатов. Их повсеместное распространение объяснялось одним фактором: вековой важностью шерсти для английской экономики.

Выносливые английские овцы издавна процветали в холодном северном климате, пасясь на земле, которая, по словам одного современника, была «настолько плодородной, что если на ночь положить на нее палочку или жезл, к утру она будет покрыта травой, выросшей за ночь». В таких условиях они выращивали золотое руно из тонких, плотных волокон, которые после стрижки, чесания, набивки, укладки и сушки можно было прясть в удивительно теплую и устойчивую к непогоде ткань.

Уже в двенадцатом веке английская шерсть экспортировалась в Нидерланды, которые в то время были эпицентром европейской суконной промышленности, и тамошние текстильщики считали ее лучшей в Европе. В 1343 году король Эдуард III предоставил группе купцов монополию на торговлю сырой шерстью с текстильными торговцами из Нидердандов, что изменило подход к ведению бизнеса. В обмен на королевскую монополию король взимал экспортную пошлину, которая покрывала значительную часть королевского бюджета. Кроме того, вскоре после этого он установил официальный рынок для торговли шерстью, известный как «штапель», в портовом городе Кале на северном побережье Франции, который он недавно захватил в качестве военного трофея. Там купцы, объединенные в Компанию штапеля и известные просто как штаплеры, вели свою торговую деятельность с иностранными купцами. В течение некоторого времени монополия Стэплеров обеспечивала им наибольшее процветание за счет величайшего природного ресурса Англии.

Но в торговле ничто не стоит на месте: в течение следующих пятидесяти лет торговля сырой шерстью неуклонно сокращалась по мере роста популярности тканого сукна — в значительной степени потому, что экспортная пошлина на тканое сукно была ниже, чем на сырую шерсть. Теперь торговцы сукном последовали прецеденту, созданному Стэплерами. В 1407 году они основали Компанию торговцев-авантюристов и получили королевскую монополию на экспорт тканого сукна в Европу.

Купцы-авантюристы закупали ткани у региональных поставщиков, которые доставляли их в лондонский Блэквелл-холл, перестроенный средневековый особняк, стоявший рядом с Гилдхоллом в самом центре торгового района Лондона. Большая часть ткани была незаконченной — окрашиванием и другими видами обработки занимались текстильщики на зарубежных рынках. Классическим английским изделием была широкая ткань — полотно длиной в тридцать ярдов, сшитое из шестидесяти рун овцы. Обычно ее ткали в Восточной Англии, а также в графствах Вест-Кантри — Глостершире, Уилтшире и Сомерсете. Она была популярна в странах Северной Европы с прохладным климатом. Другая ткань, керси, — более мелкая и дешевая, сотканная из коротковорсовой шерсти, с меньшим количеством набивки, более легкая и выпускаемая в более узких размерах, — была популярна в странах с более теплым климатом на юге.

Английские ткани были популярны и за пределами Нидердандов. Венеция, Флоренция, Лукка и другие города-республики Итальянского полуострова охотно покупали английское сукно. Испанские торговцы также охотно покупали его и переправляли через Атлантику в свои колонии в Вест-Индии и других частях Нового Света. Тем временем купцы из Рагузы (ныне Дубровник) на Адриатическом побережье распространяли английское сукно по всей Османской империи, простиравшейся от Средиземного до Каспийского моря, включая территории, известные нам сегодня как Турция, Сирия, Иран, Ирак и Аравийский полуостров.

К середине 1500-х годов почти каждый житель Англии был связан с доминирующей отраслью промышленности, получал от нее выгоду или испытывал на себе ее влияние. Выступая перед парламентом, сэр Эдвард Кок, один из самых известных судей Англии, позже заметил, что если «разделить наши родные товары на десять частей… девять из них происходят из спины овцы».

Многие ведущие семьи Англии построили свои средства к существованию, состояния, поместья и, в конечном счете, наследство на торговле тканями. Один преуспевающий купец выгравировал в окне своего дома хвалебную надпись:

Я славлю Бога и всегда буду…

Овца заплатила за все!

Среди самых успешных семей были Грешемы, которые родом из Норфолка, расположенного на суровом побережье Северного моря, и которые сначала процветали как поставщики шляп из камвольной ткани, названной в честь местной деревни Ворстед. Затем, в первой половине 1500-х годов, три брата Грешэм — Уильям, Ричард и Джон — стали видными членами Worshipful Company of Mercers, самой влиятельной гильдии купцов. Они специализировались на импорте текстиля: льна, фустиана и, прежде всего, шелка.

Со временем братья Грешэм приобрели известность по всей Европе — они торговали с Низшими странами, Испанией и Левантом — и стали оказывать необычайное влияние на коммерческую судьбу Лондона и, собственно, всей Англии. В разное время они служили мастерами или надзирателями Мерсеров. Кроме того, Уильям стал губернатором — главным управляющим Авантюристов-купцов, а Ричард и Джон — лорд-мэром Лондона. Должность мэра была вершиной достижений для любого лондонского купца. Как отмечал один из современников, «ни в одном городе Европы нет чиновника, который мог бы сравниться по порту и облику с лорд-мэром Лондона». Оба брата были посвящены в рыцари за свою службу на посту мэра.

Успеху Грешемов, основанному на их несомненной деловой хватке, во многом способствовало растущее господство Лондона как коммерческой столицы Англии. В начале шестнадцатого века с Лондоном по коммерческому значению соперничали несколько «аутпортов» — торговых центров на южном, юго-западном и северо-восточном побережьях Англии, включая Бристоль, Халл, Ньюкасл, Плимут и Саутгемптон. Но по мере роста экспорта незаконченного сукна относительная близость Лондона и легкий доступ к Антверпену, основному, или главному, торговому центру для незаконченного сукна в Англии, дали городу и его купцам, включая Грешемов, преимущество перед аутпортами.

Антверпен был величайшим перевалочным пунктом Северной Европы — центром торговли товарами со всего мира. Расположенный вблизи устья реки Шельды, которая берет начало во Франции и течет через территорию современной Бельгии в Северное море, Антверпен имел идеальное местоположение, чтобы служить коммерческой магистралью для транспортировки и торговли товарами по всей Европе. Как писал один историк XIX века, «нередко в Шельде можно было увидеть две или три тысячи судов, груженных товарами со всех концов света». Здесь немецкие купцы торговали серебром и медью из шахт Центральной Европы, венецианские купцы выставляли шелка из Леванта и других стран, а португальские купцы, быстро вытеснившие венецианцев в качестве перевозчиков предметов роскоши с Востока, выставляли свои пряности. Грешамы и другие амбициозные английские купцы привозили на рынок Антверпена свои незаконченные ткани, обменивая их на предметы роскоши, которые ценили самые богатые жители Англии.

Космополитический мегаполис с населением около 100 000 человек, включая Уильяма Грешема, проживавшего в английской общине, представлял собой плавильный котел культур и столпотворение языков. По словам одного из наблюдателей, в Антверпене нередко можно было встретить «даму, которая могла разговаривать на пяти, шести или даже семи разных языках». Благодаря большому количеству купцов, ведущих дела, и огромному количеству денег, втекающих и вытекающих из города, Антверпен вскоре стал финансовой столицей Европы и ее самым богатым городом. Императоры и короли съезжались со всего континента, чтобы получить займы и списать долги. Купцы, у которых было много денег, становились банкирами. Среди них лидировали немцы, такие как Фуггеры, которые использовали свои сети торговых схем с капиталом для инвестиций и предлагали различные финансовые механизмы, такие как векселя, для управления и ведения счетов. Некоторые английские купцы — в частности, Грешемы — тоже стали банкирами.

В 1540-х годах, когда торговля Лондона с Антверпеном процветала, Томас Грешем, сын Ричарда, стал лидером нового поколения. На портрете, датированном 1544 годом, когда ему было двадцать шесть лет, он недавно женился и был принят в Worshipful Company of Mercers, Томас позирует в черном пальто без украшений с белым воротником и рукавами, его лицо отличают царственный нос, ясные глаза и скромная бородка рыжего цвета. Он производит впечатление человека одновременно уравновешенного и решительного, готового провести свою жизнь, как до него Грешамы, в служении короне и стране.

Но даже когда Грешемы процветали, становилось ясно, что не все извлекают выгоду из торгового бума Англии. Те, кому хватило прозорливости вникнуть в суть дела, увидели, что, напротив, Англия стояла на пороге великого кризиса: торговля сукном шла на спад, английское присутствие в Антверпене было под угрозой, корона погрязла в долгах, люди были бездомными и безработными, города были разорены, а болезни свирепствовали.

Одним из самых проницательных аналитиков английской ситуации был совсем не тот человек, что Грешамы, — придворный, бывший профессор Кембриджа, человек, не имевший коммерческих интересов: блестящий интеллектуал сэр Томас Смит.

ЛЕТОМ 1549 года Смит, один из двух государственных секретарей Англии и член Тайного совета короля Эдуарда — по сути, кабинета главных министров и ближайших советников — покинул Лондон и тяготы придворной жизни. Он отправился в Итонский колледж, где занимал должность проректора — должность, которая приносила ему дополнительное жалованье и давала преимущество прекрасной загородной резиденции. Итон был и остается одной из величайших средних школ Англии. Он расположен примерно в двадцати милях к западу от Лондона, на берегу Темзы и в пределах видимости от Виндзорского замка, самой могущественной из королевских резиденций.

Смит был глубоко обеспокоен тем, что он называл «жалким сословием, нашим содружеством». Он усердно пытался объяснить свои доводы и привести доводы в пользу реформ Эдварду Сеймуру, который был дядей короля-мальчика Эдуарда VI и обладал огромной государственной властью в качестве регента с величественным титулом лорда-протектора. Но Смит был проигнорирован Сеймуром и, чувствуя себя оскорбленным, удалился от двора, чтобы провести некоторое время в Итоне. В течение долгих летних месяцев Смит пытался выплеснуть разочарование, излагая свои мысли в письменном виде. Получившаяся в результате работа «Рассуждение об общем благосостоянии Англии» (A Discourse of the Commonweal of This Realm of England) сегодня считается одним из самых мощных социальных и экономических трактатов XVI века.

Как и семья Грешем, семья Смит была связана с суконной промышленностью. Однако они были не торговцами сукном, а фермерами, занимавшимися разведением овец, и жили в Уолдене в графстве Эссекс, в пятидесяти милях к северо-востоку от Лондона. Но Томасу не суждено было пойти по стопам отца. Проявив первые успехи в учебе, он в тринадцать лет получил место в Квинс-колледже в Кембридже. Поначалу он испытывал финансовые трудности и был близок к тому, чтобы бросить учебу. Однако в конце концов он упорствовал, добился успехов и к тридцати годам стал не только первым профессором гражданского права (Regius Professor of Civil Law), но и вице-канцлером университета. Но этого ему, похоже, было недостаточно. В феврале 1547 года, в возрасте тридцати трех лет, Смит отказался от университетской карьеры и принял приглашение поступить на службу к Сеймуру. Чуть больше года спустя он был назначен государственным секретарем. Это был метеоритный взлет.

В «Рассуждениях» Смита проявилось его глубокое понимание бедствий Англии и настоятельное желание их преодолеть. Книга написана в форме диалога — популярного в то время литературного приема, в котором муженек (фермер), рыцарь, купец, укупорщик (ремесленник) и, что особенно важно, врач, который явно говорит от имени Смита, ведут продолжительный спор о том, что же не устраивает Англию. Смит начинает с перечисления многочисленных бед Англии, самой тревожной из которых, по мнению доктора, является проблема неравенства богатства. Хотя богатые землевладельцы с их большими стадами овец и успешные торговцы тканями, такие как семья Грешемов, получали большие прибыли, не все в Англии процветали в эпоху бума.

«Нищета царит повсюду», — заявил Смит.

Одной из основных причин проблемы, писал он, была инфляция. Действительно, за первые четыре десятилетия XVI века цены выросли на 50%, и они продолжали расти, особенно на товары, которые были дефицитными в королевстве и часто импортировались — в частности, шелк, вино, специи, бумага и стекло всех видов. «Каждый человек огорчен» ростом цен, писал он.

Смит возложил вину за инфляцию на Генриха VIII, который безрассудно тратил деньги на внешние войны и экстравагантный образ жизни и вверг корону в долги. Когда Генрих уже не мог собрать достаточное количество денег за счет налогов, займов и продажи монастырских земель, он прибег к финансовому сутяжничеству: валютным манипуляциям. Для этого нужно было обесценить монету, уменьшив количество серебра в каждой монете. Хотя корона могла тратить меньше серебра, стоимость монет упала, а цены взлетели еще выше. Это стало катастрофой для всех. В своем «Рассуждении» Смит призвал положить конец этому злоупотреблению.

Кроме того, Смит выделил еще один фактор, который он считал пагубным для королевства: практика «огораживания земель». Открытые земли Англии — остров представлял собой сельское лоскутное одеяло из обширных полей и манориальных владений — долгое время выполняли двойную функцию. Как правило, пахотные земли обрабатывались одним владельцем или арендатором, но после сбора урожая или в межсезонье они были доступны всем и обычно использовались для выпаса овец.

Для землевладельцев, стремившихся избавиться от пагубных последствий инфляции, соблазном было превратить часть или все свои пахотные земли в пастбища для выпаса исключительно собственного скота. Для этого нужно было огородить поля деревянными заборами, рядами камней и насыпями земли или живыми изгородями и тем самым вывести их из общего пользования. Такое огораживание имело экономический смысл для землевладельцев. Шерсть для производства тканей пользовалась большим спросом, а затраты на выпас овец были значительно меньше, чем на выращивание зерна или кукурузы. Томас Туссер, старый фермер из Итона в Норфолке, подсчитал, что огораживание сделало землю в три раза более прибыльной, чем когда она была доступна для всех. Но последствия для местных сообществ могли быть катастрофическими. Смит отмечал, что участок земли, на котором когда-то работали одна-две сотни человек, после огораживания будет служить только владельцу и нескольким пастухам. Без работы — или даже без земли для выращивания пищи или выпаса небольших стад — целые деревни были заброшены.

Практика огораживания была не нова. В XIV веке Англия, как и большая часть Европы, была опустошена Черной смертью — эпидемией бубонной чумы, уничтожившей почти половину населения. Поскольку для обработки земли не хватало рабочих рук, землевладельцы были вынуждены огораживать свои владения и превращать их в пастбища для овец и других животных.

Конечно, некоторые недобросовестные землевладельцы воспользовались этим — даже когда население снова начало расти — и в течение многих лет корона пыталась пресечь наиболее вопиющие злоупотребления: в 1489 и 1515 годах были приняты два парламентских акта, призванные ограничить или регламентировать практику огораживания земель, но они не имели большого эффекта. В 1540-х годах, когда эта практика приобрела новый размах, Тайный совет во главе с Эдвардом Сеймуром предпринял еще одну попытку решить проблему, издав королевскую прокламацию, осуждавшую «незаконное превращение пахотных земель в пастбища». Была создана комиссия по «исправлению последствий огораживаний», которой было поручено провести расследование в отношении тех, кто нарушил или нарушает уже действующие законы против огораживаний.

Но вмешательство государства не принесло успеха раньше, и, как писал Смит в «Рассуждениях», не было причин думать, что оно сработает сейчас, особенно если учесть, что в основе недавней практики лежала алчность землевладельцев, и это вряд ли изменится. Поэтому, если не удастся найти способ решить проблему, король и его двор могли столкнуться с нарастающими социальными волнениями. Неудивительно, писал Смит, что, поскольку «голод — горькая вещь», обедневшее большинство «ропщет на тех, у кого много».

Его наблюдение оказалось прозорливым. Когда он писал эти слова, страна стояла на пороге восстания. Примерно в 150 милях от него, в родном графстве Норфолк семьи Грешем и чуть севернее родного графства Эссекс, где жил сам Смит, люди готовились сделать гораздо больше, чем просто выразить свое недовольство.

В первую неделю июля 1549 года толпа жителей собралась в местной часовне деревни Уаймондхэм, чтобы принять участие в празднике, состоявшем из «процессий и интерлюдий». Эмоции были высоки, потому что любимое здание планировалось снести в рамках начатого его отцом, Генрихом VIII, процесса ликвидации церковной собственности — эвфемизма для разгрома и разграбления — при Эдуарде. В 1534 году король провозгласил себя верховным главой церкви Англии, отделившись от Папы Римского и католической церкви в Риме, и вскоре приступил к лишению древних монастырей их сокровищ, земель и влияния. В период с 1538 по 1540 год более двухсот монастырских зданий, в которых проживало более 8000 монахов, монахинь и каноников (священнослужителей или клерков), были подавлены, их богатства конфискованы короной, а имущество продано, чтобы выручить деньги.

Прихожане Уаймондхэма очень хотели спасти часовню, но их способность сделать это вопреки указу короля казалась сомнительной, если не невозможной. Пока длился праздник, группа горожан объединилась и отправилась в соседний Морли, где начала «валить» заборы, возведенные тамошними землевладельцами. Эти заборы и огражденные ими овцы были символом благосклонности к богачам, которые пасли овец и чьи интересы ставили выше интересов большинства местного и более многочисленного населения.

Снятие ограждений в Морли не смогло полностью унять гнев жителей Уаймондхэма, и это вызвало недовольство других. Один из них, крупный землевладелец по имени сэр Джон Флауэрдью — юрист, чей сын был близким другом Томаса Грешема и жил в соседней деревне Хетерсетт, — был разгневан тем, что некоторые из его оград были убраны. Желая отомстить, он предложил деньги любому, кто согласился бы пошалить с заборами другого местного землевладельца, человека по имени Роберт Кетт.

Группа из примерно шести человек приняла предложение Флауэрдью. Однако вряд ли они видели в Кетте врага: он был местным жителем, ярым сторонником церкви и кожевником по профессии. Хотя он и рос в достатке, владея имуществом на сумму около 670 фунтов стерлингов, он не был грандиозной фигурой. Поэтому, прежде чем разобрать свои участки, мужчины обратились к Кетту с просьбой вернуть землю в общественное пользование. Они уверяли его, что говорят не только от своего имени или от имени Флауэрдью, но и ради «блага всего общества».

Кетт не пытался отгонять их или защищать свои вольеры. Он даже не стал отстаивать свое право иметь их. Вместо этого он заявил о своем сочувствии протестующим, показав, что «глубоко чувствует их собственное несчастье». По его словам, «дворяне и джентри» обладают «столь чрезмерной властью, столь великой скупостью и столь неслыханной жестокостью», что их необходимо сдерживать.

Чтобы убедить протестующих, Кетт отправился с ними на свое поле, помог снять свои ограждения, а затем принял участие в снятии ограждений на полях других землевладельцев графства. Таким образом, он быстро стал лидером повстанцев. По мере того как распространялась молва об акции, горстка уймондхэмцев превратилась в водораздел протестующих, которые сначала струйкой, а затем каскадом потекли по полям, пастбищам и лесам Норфолка, разрушая изгороди и грабя деревни, пока не собрались в огромную, бушующую толпу — по оценкам, в пиковый момент она достигла 20 000 человек — на Маусхолд-Хит, открытой местности на окраине Норвича, столицы графства Норфолк.

Оттуда, где они разбили лагерь и создали нечто вроде штаб-квартиры, повстанцы Кетта распространили свою деятельность на большую часть Норфолка. За несколько дней небольшой протест в Уаймондхэме превратился в длительное сочетание бунта, крестового похода, похода и бунта. Повстанцы захватили контроль над Норвичем и стали рыскать по сельской местности в поисках еды, зарезав и съев 20 000 овец. Они захватили представителей местного дворянства — тех немногих, кто не успел покинуть свои поместья, — и держали их в заложниках в лесах.

Хотя огораживания были осязаемым символом бедственного положения повстанцев и легкой мишенью для их гнева и агрессии, Кетт и его люди знали, что одно их устранение не восстановит ту Англию, которую они когда-то знали. Поэтому в своем лесном убежище в Маусхолд Хит они составили петицию из двадцати двух жалоб, которые должны были представить королю Эдуарду. Это был целый список жалоб. В одной из них напрямую затрагивался вопрос огораживания земель, в других — высокие и растущие цены, а также непомерная и нерегулируемая арендная плата, в третьих — пересмотр прав на рыбную ловлю, большая стандартизация мер и весов, используемых в торговле, и сомнение в обязанностях священников.

Повстанцы дали понять, что, несмотря на свои обиды, они верные сторонники короля, и их единственная цель — добиться справедливости и, опять же, «освободить содружество». Но Эдуард Сеймур, регент короля-мальчика, увидел в действиях Кетта серьезную угрозу суверенитету короля и миру в стране. Он приказал Уильяму Парру, маркизу Нортгемптона, возглавить королевские войска против мятежников. Как ни странно, люди Кетта отразили атаку.

Был собран второй королевский отряд. На этот раз Сеймур, не желая рисковать, передал командование своему давнему другу и союзнику в Тайном совете, щеголеватому сорокапятилетнему Джону Дадли, графу Уорику. Дадли был типичным представителем еще одного класса, оказавшегося в кризисной ситуации в Англии. Не купец, как Грешем, и не интеллектуал, как Смит, Дадли был аристократом и человеком действия, завоевавшим прекрасную репутацию, в частности, как турнирный шутер. Отец Джона, Эдмунд, был близким советником Генриха VII, но был казнен по сфабрикованному обвинению в государственной измене, когда на трон взошел Генрих VIII. Без отца Джон был отправлен на воспитание в семью одного из любимых солдат короля, и его быстро отметили, и он получил рыцарское звание в возрасте девятнадцати лет, отличившись на поле боя против Франции. Сеймур был посвящен в рыцари примерно в то же время, и они стали товарищами по оружию. В течение следующих двадцати лет Дадли стал одним из самых твердых сторонников Генриха и получал в дар земли и должности. В 1543 году он вошел в состав Тайного совета в качестве лорда-адмирала, ответственного за военно-морскую деятельность Англии. После смерти Генриха Эдуард пожаловал ему графство Уорик, и за время своего правления мальчик-король стал считать графа своим наставником и даже отцом.

Призванный действовать после маловероятной победы Кетта, Дадли собрал гораздо более крупные силы, чем те, что были у Уильяма Парра. С шестью тысячами пеших воинов и пятнадцатью сотнями конницы, включая четырнадцать сотен наемных солдат из Германии и Италии, он поскакал в сторону Норвича. Приблизившись к лагерю Кетта, он остановился на ночь в доме Томаса Грешема, чье родовое поместье Интвуд-Холл находилось всего в трех милях к югу от Норвича.

На следующее утро Дадли отправился в бой с повстанцами из Маусхолда. Но прежде чем выпустить свои войска, он отправил двух эмиссаров в лагерь повстанцев, чтобы убедить Кетта сдаться и предложить ему снисхождение, если он это сделает. Это было заметное проявление сострадания, которое, казалось бы, не свойственно полководцу, посланному подавить восстание, которое он расценил как мятеж. Однако его усилия не увенчались успехом. Кетт не доверял Дадли и его обещаниям и отказался отступить.

Учитывая непреклонный ответ Кетта, Дадли не оставалось ничего другого, как отдать приказ об атаке королевских войск. Результатом стала массовая резня. Разрозненная армия Кетта не шла ни в какое сравнение с наемными солдатами Дадли. За один августовский день около тридцати пяти сотен мятежников были убиты в местечке под названием Дейл Дуссина. Кетт, видя, что дело проиграно, бежал. Когда его последователи увидели, что он покидает поле боя, они тоже пали духом и в конце концов сдались.

На следующее утро большинство лидеров были схвачены и повешены. В последующие недели Дадли председательствовал на судебных заседаниях, после чего многие другие мятежники из Маусхолда были казнены, причем некоторые из них в жуткой форме: «сначала им отрезают интимные части тела, затем живьем вытаскивают кишки и бросают в огонь, потом отрубают голову, а тело четвертуют: голову насаживают на шест и закрепляют на вершинах городских башен, остальные части тела разбрасывают по нескольким местам и выставляют на всеобщее обозрение». В конце концов, сам Кетт был схвачен, судим, признан виновным и повешен в цепях на вершине Норвичского замка.

Наказание мятежников не удовлетворило некоторых местных дворян, которые требовали еще больших мер. Дадли возразил: «Даже в наказании должна соблюдаться мера». Неужели, говорил он, здесь нет места «смиренному прошению» или даже «помилованию и милосердию?». Его явное сочувствие может быть показательным, но он должен был знать о потенциальной опасности, которую восстание Кетта представляло для королевства. Восстания происходили по всей стране — в соседнем Саффолке, а также в Корнуолле и Девоне. Мотивы были самыми разными и накладывались друг на друга: овец и огораживания, налоги и субсидии, новые религиозные требования, законы о бродяжничестве и государственной измене. Но в их основе лежало непреходящее и растущее отвращение к скупости дворянства и джентри, тех 2%, которые управляли 98% йоменов и крестьян, ремесленников и подмастерьев.

Восстание Кетта потрясло Англию до основания. Некоторые опасались, что в стране может начаться гражданская война. В лихорадочной атмосфере при дворе Сеймур начал терять доверие Тайного совета, и Дадли, герой дня, стал самым влиятельным королевским советником. Ему помогло то, что он не успел полностью распустить свои боевые силы, и уже через пару месяцев после подавления восстания Кетта он устроил государственный переворот, арестовав Сеймура, став фактическим регентом и приняв титул лорда-президента.

В новой роли перед Дадли стояла задача восстановить доверие к правлению Эдуарда, спасти Англию от экономического бедствия и устранить пагубные социальные противоречия, которые стали проявляться в результате огораживания земель. Его работа стала неизмеримо сложнее после резкого и, казалось, катастрофического падения спроса на ткани из континентальной Европы. В 1550 году, когда он сменил Сеймура, торговля сукном была оживленной, а общий объем экспорта составлял 132 767 сукон, как называли отрезки ткани. Но в 1551 году этот показатель снизился до 112 710 полотен, а в следующем году упал до 84 968. В то время, когда монархия уже была сильно погрязла в долгах, падение спроса, казалось, исключало всякую надежду на то, что королевские займы можно будет выплатить за счет таможенных поступлений от торговли сукном. Как заметил один купец несколько лет спустя, экономика Англии «остывала и приходила в упадок».

Ситуацию усугубило еще одно событие. В 1549 году, когда Смит писал свои «Рассуждения», Антверпен рухнул как центр европейской торговли пряностями. В течение пятидесяти лет португальские купцы использовали фламандский порт в качестве основного, обменивая там пряности на немецкое серебро. Но теперь король Португалии Жуан III решил, что, поскольку в Лиссабон поступает достаточно серебра из испанских серебряных рудников в Америке, ему не нужно торговать в Антверпене. В результате такого перелома английские купцы оказались под двойным ударом: упадок их экспортного бизнеса по продаже тканей и потеря их импортного бизнеса по продаже пряностей и связанных с ними предметов роскоши из Азии.

Чтобы помочь разобраться в этом сложном кризисе, Дадли обратился за советом к нескольким друзьям и соратникам. Среди них был торговец Томас Грешем, а также несколько ученых, многие из которых были связаны с Кембриджским университетом, в том числе Томас Смит, Ричард Иден, Клемент Адамс, Джон Ди и Ральф Робинсон, большинству из которых было около двадцати — тридцати лет. Но даже с этой талантливой группой советников сомнительно, что Дадли добился бы значительного прогресса без активного участия и влияния гениального государственного администратора Уильяма Сесила, правой руки Дадли и, официально, государственного секретаря.

Как Грешем и Смит, Сесил также вырос среди достопримечательностей и звуков, связанных с овцами, шерстью и сукном. Он родился в 1520 году, сын мелкого королевского слуги и местного землевладельца, и вырос в Стэмфорде, рыночном городе в Линкольншире, одном из центров суконной промышленности: уже в XIII веке купцы из Венеции и Лукки приезжали в Стэмфорд, чтобы купить алое и алебарду, ткань с богатой фактурой. После посещения местных школ Сесил поступил в колледж Святого Иоанна в Кембридже, основанный прабабушкой Эдуарда VI. Там с четырнадцати лет его обучали Томас Смит и Джон Чек, известный ученый-грековед. Юный Сесил был одним из первых, кто стал приверженцем «нового обучения», введенного в Кембридже ученым эпохи Возрождения Дезидерием Эразмом. Он пропагандировал греческий язык как способ доступа к заново открытым трудам таких философов, как Пифагор, Платон, Птолемей и Евклид, и, как следствие, к новым предметам, таким как астрономия, арифметика и космология.

В возрасте девятнадцати лет Сесил поступил в Грейс-Инн, самый величественный из четырех судебных иннов, расположенный за старой римской стеной Лондона. Сегодня Грейс-Инн — одно из профессиональных объединений, где барристеры имеют свои палаты и выступают в качестве адвокатов в близлежащих судах. Но во времена Сесила это была своего рода школа для молодых аристократов, которые должны были достаточно хорошо разбираться в юридических документах, чтобы управлять своими поместьями, или для будущих королевских администраторов, которые будут заниматься ведением сводов законов. Там, в атмосфере, сильно отличающейся от замкнутого мира Кембриджа, Сесил смог наладить контакты с ведущими деятелями двора и торговли.

Вскоре вслед за Смитом он поступил на королевскую службу, почти наверняка благодаря добрым услугам Джона Чика, на сестре которого он женился и который покинул Кембридж, чтобы стать воспитателем Эдуарда VI. Сначала он служил Эдуарду Сеймуру и ненадолго попал в тюрьму, когда Дадли сделал шаг к власти. Однако в отличие от Смита, который потерял свое место при дворе, Сесил, проявив удивительную политическую ловкость, которая станет его визитной карточкой, сумел выбраться из лондонского Тауэра и быстро занял прежнее место Смита в качестве государственного секретаря.

Теперь, когда Сесил размышлял над тем, как лучше всего проконсультировать Дадли и разрешить кризис в Англии, он вполне мог задуматься над идеями своего бывшего наставника. Хотя Томас Смит не опубликовал свои «Рассуждения» летом 1549 года, он поделился ими с Сесилом. Зная, насколько взрывоопасны его взгляды, он убеждал Сесила не распространять трактат. Оставьте его «между нами двумя», — умолял он.

Тем не менее, Сесил вполне мог продвигать некоторые из рекомендаций Смита. И, как оказалось, в этом созвездии купцов, интеллектуалов, придворных и государственных чиновников были и те, кто разделял точку зрения Смита, в частности тридцатитрехлетний бизнесмен Томас Грешем. Его пригласили выступить перед королем и Тайным советом, чтобы он высказал свое мнение о наиболее эффективном способе — с «наименьшими затратами», — которым его величество мог бы «избавиться от долгов». Как он позже вспоминал, он убедительно доказывал, что необходима программа реформ.

Эта программа, включавшая в себя переоценку монет, которую Дадли вскоре ввел в действие, включала в себя инициативу по предоставлению английским купцам большего контроля над английским экспортом путем уменьшения влияния могущественных немецких купцов, проживавших в то время в Лондоне. С 1470-х годов купцы из Любека, Данцига и других балтийских городов, образовавших торговую конфедерацию, известную как Ганзейский союз, пользовались значительными торговыми привилегиями в Англии благодаря своей полезности в снабжении королевского флота древесиной, пенькой и другими предметами первой необходимости. К концу 1540-х годов на их долю приходилось около 35 процентов экспорта сукна из Англии. Это, по мнению Грешема, стало ключевой причиной суконного кризиса, «главной причиной гибели» королевства. Грешем призвал Дадли «свергнуть Стилиард», анклав на берегу Темзы, где располагалась штаб-квартира ганзейских купцов, и Дадли именно так и поступил. В феврале 1552 года привилегии иностранных купцов были отменены, и в результате английским купцам удалось захватить большую долю торговли тканями в стране.

С помощью этих мер Дадли удалось устранить некоторые причины экономического кризиса в Англии. Однако многие политические, интеллектуальные и деловые лидеры Англии были уверены, что необходимо сделать что-то большее — и что-то другое, — чтобы не допустить повторного упадка Англии. По словам Клемента Адамса, одного из протеже Сесила, получившего образование в Кембридже, многие люди «считали», что на «товары и изделия Англии» нет достаточного спроса со стороны жителей ближайших стран.

Ситуацию нужно было исправлять. Но как?

Глава 2. Приманка Катая

В темные месяцы конца 1551 года, когда экономическое положение Англии ухудшилось, несколько «серьезных» жителей Лондона — слово, означающее их серьезность, хотя, возможно, и настроение, — собрались вместе, чтобы обсудить пути исправления того, что они называли «бедой» упадка Англии.

«Великим продолжателем» этого начинания — его вдохновителем, главным архитектором и организатором группы — был аристократ и победитель в Дьюсин-Дейле Джон Дадли, носивший теперь титул герцога Нортумберлендского. Вместе с Дадли в качестве руководителей, или «главных исполнителей», как охарактеризовал их современный летописец Джон Стоу, работали два видных купца: Джордж Барн и Уильям Гаррард. Оба они были членами Попечительской компании галантерейщиков. О Барне, которому было около пятидесяти, говорили как о кандидате на пост лорд-мэра, которого он вскоре добился. Уильям Гаррард, на десять лет моложе, был охарактеризован Стоу как «серьезный, трезвый, мудрый и благоразумный гражданин, равный лучшим и не уступающий никому из нашего времени». Еще одним ключевым участником дискуссий был Стоу. Другим ключевым участником дискуссий был сэр Эндрю Джадд, член «Покорной компании скорняков». Ему скоро исполнится шестьдесят лет, и он только что покинул свой изнурительный пост лорд-мэра, в течение которого ему пришлось решать ряд серьезных проблем, включая спад экспорта сукна, рост цен и потогонную болезнь.

Уильям Сесил мог присутствовать или не присутствовать на дискуссиях членов группы, которые назывались «посиделками», но он почти наверняка был ответственен за то, что принес на рассмотрение группы своевременный интеллектуальный анализ: первый английский перевод книги «Утопия» сэра Томаса Мора. Небольшой том, впервые опубликованный тридцатью пятью годами ранее, был написан на латыни и является произведением блестящей литературной выдумки. Новая английская версия была переведена Ральфом Робинсоном, который посвятил ее Сесилу, одному из своих старых школьных друзей. Разрешив связать свое имя с этим литературным начинанием, Сесил, похоже, поддержал идею о том, что для спасения Англии необходимы свежие мысли и радикально новые подходы.

В «Утопии» рассказывается о вымышленном путешественнике Рафаэле Гифлодее, который в течение пяти лет жил на воображаемом острове под названием Утопия — неологизм Мора, объединяющий греческие слова «нет» и «место». Хотя Гифлодей — вымышленный персонаж, Мор дает ему правдоподобную, реальную предысторию: он утверждает, что путешествовал вместе с Америго Веспуччи, флорентийским исследователем, который проплыл вдоль побережья Бразилии и Южной Америки на рубеже XVI века.

Рафаэлю есть что сказать о плачевном состоянии дел в Англии. Он изображает ее как антиутопическое место: в ней господствует паразитический дворянский класс, который «живет праздной жизнью» и полагается на то, что «другие нажили своим трудом», это страна, страдающая от роста цен, переполненная овцами и загубленная практикой огораживания земель. «Ваши овцы, которые раньше были такими слабыми и прирученными… — говорит Рафаэль, — теперь, как я слышал, стали такими большими пожирателями и такими дикими, что пожирают и поглощают самих людей». Он продолжает: «Они поглощают, уничтожают и пожирают целые поля, дома и города».

Далее Мор через рассказ Рафаэля описывает страну, где эти социальные и политические проблемы были решены: идеальное место, называемое Утопией. По сути, это новая Англия. Мор был первым англичанином, который, по крайней мере, в печатном виде представил себе огромный потенциал Нового Света для переустройства общества.

Видение Мора, впервые опубликованное в 1516 году, возможно, даже было достаточно убедительным, чтобы вдохновить Англию на самую первую попытку заморской колонизации. Инициативу организовал и возглавил его шурин, Джон Растелл, юрист, писатель и печатник. В 1517 году Растелл вместе с сорока солдатами отправился в плавание, чтобы основать торговый пост и военный лагерь где-нибудь в «новообретенных землях», как обычно называли Новый Свет в Англии. Растелл добрался не дальше Ирландии, прежде чем его команда взбунтовалась, но он написал пьесу об этой экспедиции под названием «Новая интерлюдия» и посетовал на упущенную возможность. «О, как было бы здорово», — писал он, — если бы «англичане» первыми «вступили во владение» и построили «первое здание и жилище» в Новом Свете.

Публикация английского перевода «Утопии» в 1551 году, по-видимому, должна была оказать аналогичное катализирующее воздействие на могильщиков, размышлявших о путях выхода из кризиса в Англии. Чтобы обеспечить долгосрочное будущее суконной промышленности, возможно, им придется искать новые рынки и новых покупателей за пределами привычных европейских центров. Если так, то следующий вопрос — где? Где они смогут найти новые рынки и новых покупателей?

Идеальным местом, как они решили, будет Катай.

Для лондонских торговцев слово «Катай», которое происходит от «Хитай» — земли хитанцев, господствовавших на севере Китая в X веке, — было сокращением от «чудесный»: торговая утопия. Другие части Азии тоже были привлекательны: перец поставлялся с юго-западного побережья Индии, гвоздика и мускатный орех — с горстки индонезийских «островов специй». Но именно Катай, мечтательный и далекий, внушал наибольший трепет.

Почти триста лет назад венецианский купец Марко Поло совершил путешествие в Катай. Он провел более двадцати лет при дворе его правителя, хана Хубилая, а затем привез свои рассказы о великолепии королевства. В своих «Путешествиях» Поло сообщает, что территории Великого хана переполнены пряностями, серебром и шелком. Один огромный город, известный как Куинсай, или «Небесный город», простирался на сто миль, содержал 12 000 мостов и включал в себя озеро шириной в тридцать миль, посреди которого стояли два королевских дворца. Для многих венецианцев рассказы Поло вряд ли были правдоподобны. Действительно, огромное количество людей и мест, которые он описывал, не позволяло в это поверить — до такой степени, что его стали называть Марко «Миллионером» Поло.

Однако многое из того, что он рассказал о Китае, было достоверным, и к 1500-м годам информация, собранная Поло, была принята на веру, как будто ничего не изменилось и «великий хан» по-прежнему правил страной. Но Кублай-хан был уже давно мертв. К власти пришла новая династия — Мин. На какое-то время под их руководством китайская культура расцвела. В начале XV века евнух-адмирал Чжэн Хэ совершил ряд замечательных открытий, отправив свою флотилию гигантских океанских кораблей-сокровищ длиной в четыреста футов, с девятью мачтами, почти сотней вспомогательных судов и командой из 28 000 моряков к Персидскому заливу и восточному побережью Африки. Но эти экспедиции были внезапно прекращены в 1430-х годах, когда Китай обратился внутрь страны, избегая внешнего мира. Однако он оставался самой богатой страной на земле, оказывая необычайное притяжение на мировую экономику. К 1500 году на Китай приходилось 25 процентов мирового производства товаров и услуг. На Англию, напротив, приходилось всего 1,1 процента.

В XV веке запутанная сеть торговых путей соединяла Катай с Европой, протянувшись на пять тысяч миль через океаны, горы, степи и пустыни. По этим маршрутам, которые немецкий исследователь барон фон Рихтофен в 1870-х годах назвал «Шелковым путем», на кораблях, верблюдах и лошадях перевозились всевозможные предметы роскоши. К тому времени, когда они попадали в Европу, их цена могла вырасти на 1000 процентов, поскольку через них проходило множество посредников — фабрикантов, торговцев, государственных чиновников, — которые взимали плату, требовали свою долю, забирали процент, вводили налоги и пошлины и требовали взятки.

На протяжении веков именно венецианцы были основными импортерами китайских, индийских и других азиатских товаров в Европу, получая их от арабских купцов, которые контролировали их транспортировку на ключевые рынки восточного Средиземноморья — в Александрию в Египте и Алеппо на территории современной Сирии. Это был очень прибыльный бизнес, не в последнюю очередь потому, что венецианцы обладали эффективной монополией. Отчасти именно для того, чтобы разрушить венецианскую власть над торговлей пряностями, португальцы предприняли ряд плаваний в поисках более быстрого и дешевого торгового пути на Восток. В 1498 году, после почти столетних исследований, португальский мореплаватель Васко да Гама обогнул южную оконечность Африки — мыс Доброй Надежды, вышел в Индийский океан и достиг Каликута, расположенного на Малабарском побережье Индии. Этот порт был великим торговым центром Востока, сказочной империей, не уступающей Венеции и Антверпену, куда приезжали торговать индийские, арабские и китайские купцы.

Английская правящая элита уже давно была страстной поклонницей экзотических товаров с Востока, и ее аппетиты начали расширяться в двенадцатом веке, когда солдаты-крестоносцы вернулись домой из Святой земли со всевозможными предметами роскоши. Большинство экзотических товаров, родом из тропических стран, были редкостью. В частности, специи — слова имеют общую этимологию — были особенными, потому что лишь немногие из них, за исключением шафрана, можно было вырастить дома. Эти потусторонние приправы использовались не только для сохранения и улучшения вкуса пищи, но и для того, чтобы отгонять болезни, пробуждать сексуальное желание и вызывать богов. Их дефицитность придавала статус тем, кто их покупал и использовал, и на протяжении нескольких веков их могли позволить себе только монархи, дворяне и епископы.

Однако английские купцы не пытались сравниться с португальцами и испанцами, ведя прямую торговлю со странами Востока. Действительно, только во время кризиса начала 1550-х годов англичане поняли, что им необходимо начать поиск новых рынков за пределами Европы. Проблема заключалась в том, что Англия не обладала таким опытом океанской торговли, как ее торговые конкуренты. К счастью, Джон Дадли, служивший последним лордом-адмиралом при Генрихе VIII, знал человека, который мог бы помочь, если бы только его можно было уговорить вернуться в Англию.

Этим человеком был Себастьян Кабот, величайший знаток мореплавания во всей Европе.

Имя Кабот было почти незнакомо англичанам. Оно напоминало о тех временах, когда Англия делала первые шаги к Новому Свету. В 1497 году отец Себастьяна, венецианец по имени Джованни или Зуан Кабота, позже англизированный как Джон Кабот, стал инициатором путешествия в Новый Свет для англичан. Король Генрих VII выдал ему патент — королевский документ, определяющий права и разрешения на открытия, — «на поиск, открытие и исследование любых островов, стран, областей или провинций… которые до этого времени были неизвестны всем христианам».

То, что Генрих спонсировал путешествие Кабота, было не просто смелой инициативой — это был выдающийся акт неповиновения господствующим силам того времени: не только королям Испании и Португалии, но и Папе Александру VI, главе католической церкви. После того как в 1492 году Христофор Колумб впервые предъявил Испании претензии на земли в Вест-Индии, португальцы выразили протест. В ходе переговоров, проходивших под наблюдением Папы, испанца, они пришли к соглашению, которое было ратифицировано Тордесильясским договором, названным так в честь деревни на севере Испании, где проходили переговоры. Они провели воображаемую линию через меридиан в середине Атлантического океана, разделив мир примерно пополам. Испания получила права на все нехристианские территории, которые были открыты или могут быть открыты к западу от этой линии, а Португалия — к востоку от нее. По сути, Испания и Португалия разделили между собой неизведанный мир с одобрения Папы Римского, которого христиане считали представителем Бога на земле.

Поддержка Генрихом плавания Джона Кабота была рискованной не только из-за возможной реакции Папы, Испании и Португалии, но и потому, что Кабот не был испытан. Хотя у него был богатый опыт мореплавания в Средиземноморье — как следует из его имени, которое означает «каботажный», — он не имел опыта океанских плаваний. Но венецианец был целеустремлен и убедителен и явно хотел рискнуть, а Бристоль, где он жил, имел растущую репутацию столицы мореплавания. Это был процветающий порт, разбогатевший благодаря рыболовству, а также прямой торговле с Бордо, Лиссабоном, Севильей и атлантическими островами: Азорскими, Мадейрой и Канарскими. Но легенда также гласит, что бристольские моряки имели тягу к освоению Атлантики. Один бристолец якобы плавал в поисках иллюзорного места, известного как остров Бразил или Высокий Бразил (не путать с Бразилией в Южной Америке), а два купца, как говорят, были «первооткрывателями новонайденных земель» — возможно, миф, но часть местных преданий.

Именно из этого динамичного английского порта в мае 1497 года отплыл Джон Кабот на трехмачтовой каравелле «Мэтью» под флагом Генриха VII. Себастьян Кабот утверждал, что он, тогда еще подросток, был на борту корабля в составе команды своего отца, состоявшей из восемнадцати человек. В июне они причалили к берегу, сошли на берег и обнаружили место для костра, палку, «вырезанную и раскрашенную бразильской краской», и тропу в лесу — все это говорило о том, что место было или есть обитаемым. Кабот и его люди установили крест, подняли знамя Генриха VII и штандарт Святого Марка Венецианского и вступили во владение этим местом от имени английского короля. Кабот назвал это место Prima Tierra Vista, или «Первая открытая земля». Где именно находилась эта земля, никто точно не знает. Одни говорят, что это Ньюфаундленд, другие — Новая Шотландия.

Когда Кабот вернулся в Бристоль, его встретили с бурным восторгом, и он стал чем-то вроде знаменитости. «Он ходит одетый в шелк, — писал Лоренцо Паскуалиго, венецианский купец, живший в Лондоне, — и англичане бегают за ним как сумасшедшие». Кабот вполне мог заявить, что он достиг сказочного Катая. Паскуалиго сообщил, что «венецианец… который отправился на небольшом корабле из Бристоля на поиски новых островов», утверждает, что «открыл материк в 700 лигах отсюда, который является страной Великого Хана». Генрих VII был настолько восхищен, что наградил Кабота королевской пенсией и внушительным титулом: Великий адмирал.

Однако знаменитость не продлилась долго. В следующем году Кабот отправился в очередное плавание во главе флотилии из пяти кораблей, снова заручившись поддержкой Генриха и некоторых бристольских купцов. На это предприятие возлагались большие надежды. По словам посла герцога Миланского, планировалось «создать колонию», и, как он объяснил, «с помощью этого они надеются сделать Лондон более важным рынком пряностей, чем Александрия». Но Джон Кабот и его корабль так и не вернулись.

Существует предположение, что Себастьян отправился в это второе плавание, вернувшись в Англию на одном из кораблей, которые все же добрались до дома. Как бы то ни было, после смерти отца молодой венецианец унаследовал грамоту, выданную Генрихом VII, и через несколько лет, когда ему было уже за двадцать, отправился в путешествие через северную Атлантику. Отправившись в путь в 1508 году, Кабот увидел, как ему показалось, водный канал вокруг северного побережья Америки. По его мнению, это был путь в Катай — то, что стало известно как Северо-Западный проход. Вероятно, он достиг того места, которое сейчас называется Гудзоновым проливом, более чем за сто лет до его одноименного первооткрывателя Генри Гудзона. Позже Кабот рассказал, что он продолжил бы путь через пролив к Катаю, как он предполагал, если бы его команда не пригрозила мятежом и не убедила его вернуться в Англию. Когда Кабот вернулся домой, он обнаружил, что Генрих VII умер, а новый король, Генрих VIII, как сообщали венецианцы, «мало заботился о подобном предприятии» в Новом Свете.

В течение следующих трех лет после путешествия Кабот работал в Англии картографом. Затем, в 1512 году, он получил королевское разрешение отправиться в Испанию и работать на короля Фердинанда, тестя Генриха VIII. Похоже, его заманили туда перспективы «плавания в Индию и на остров Бакаллаос». что означает Ньюфаундленд. Это долгожданное путешествие так и не состоялось, но Кабот, очевидно, произвел впечатление на испанский двор. В 1518 году он получил выгодную должность лоцмана-майора в La Casa de la Contratación — Доме торговли — официальном органе, ответственном за управление практическими, политическими и экономическими вопросами, связанными с растущей испанской империей в Новом Свете. Лоцман-майор был, по сути, старшим навигатором страны — должность, созданная в 1508 году и впервые занятая Америго Веспуччи. В обязанности Кабота входило постоянное обновление «Падрона Реаль», главной карты морей мира, составленной Каса.

Даже выполняя свои официальные обязанности, Кабот сохранял интерес к поиску северного прохода на Восток. В 1519 году к Каботу — хотя теперь он был испанским чиновником — обратился английский кардинал Томас Вулси, влиятельный советник Генриха VIII, с просьбой возглавить «путешествие с целью открытия» на «новооткрытый остров» ради «чести» Генриха и «для общего богатства его королевства». Неизвестно, чем был вызван внезапный интерес Генриха к Новому Свету, но он пообещал предоставить корабли для этого предприятия, если купцы оплатят поставки и зарплату морякам. В обмен на их поддержку Генрих обещал предоставить монополию на торговлю на десять лет и пятнадцатимесячное освобождение от уплаты таможенных пошлин.

Купцы рассмотрели это предложение. Три брата Грешэм — Уильям, Ричард и Джон — согласились вложить деньги, как и другие члены Мерсеров и некоторые бристольские купцы. Однако большинство лондонских купцов не были убеждены. Особенно сомневались члены Worshipful Company of Drapers, влиятельной гильдии торговцев тканями, утверждавшие, что нет смысла рисковать жизнями людей и товарами ради «исключительного доверия одного человека», а именно Себастьяна Кабота. Они ставили под сомнение его опыт и сомневались в его утверждениях, полагая, что он просто повторяет то, что «слышал от своего отца и других людей в прошлые времена». Хотя Генрих пытался сохранить миссию, в конце концов, в 1521 году она распалась.

Потеряв надежду, Кабот, которому уже подходило к сорока, продолжил работу в Испании в качестве лоцмана-майора «Ла Каса». Затем, в 1524 году, появилась еще одна возможность, на этот раз благодаря Карлу V, правителю Испанской империи. Консорциум купцов, включая Роберта Торна, английского торговца из Севильи, чей отец спонсировал Джона Кабота, согласился финансировать путешествие на Восток с Себастьяном во главе. Карл поручил Каботу наполнить его корабли «всем золотом, серебром, жемчугом, драгоценными камнями, лекарствами и пряностями», которые можно было найти в «восточном Китае, Таршише, Офире, Японии, на островах Молуккских и других землях и островах».

В апреле 1526 года флот Кабота отправился через Атлантику. Ему было поручено пройти через Магелланов пролив, названный так в честь португальского дворянина Фердинанда Магеллана, который пятью годами ранее открыл проход вокруг южной оконечности Южной Америки, совершив первое кругосветное путешествие. Но Каботу не удалось достичь пролива, и когда он вернулся в Испанию, его арестовали, судили, осудили и приговорили к ссылке в Оран, торговый город на северном побережье Африки, ныне Алжир, контролируемый испанцами.

Однако в конце концов он был оправдан и восстановлен в должности лоцмана-майора.

Насколько много ДЖОН ДАДЛИ знал о деталях этого бурного эпизода из прошлого Себастьяна Кабота в Испании, неизвестно, но он считал, что, какими бы ни были его недостатки, венецианец был человеком с исключительным опытом, знаниями и упорством.

Не было никаких гарантий, что Кабот решит вернуться в Англию. Он построил свою жизнь в Испании, и, несмотря на пятно на его репутации, Карл V по-прежнему высоко ценил его. Но на работе все было не так радужно. В Ла-Касе Кабот оказался втянутым в политическую игру, поскольку между сторонниками практических и теоретических аспектов навигации разгорелся ожесточенный спор. Кабот был практиком и с подозрением относился к академическим теоретикам, но он проигрывал дебаты, а вместе с ними и свой авторитет лидера «Ла Каса».

В свои шестьдесят с лишним лет он мог бы продолжать жить, довольствуясь достойной пенсией. Но в 1547 году умерла его любимая жена-испанка, и внезапно у него не осталось родственных связей, которые могли бы удержать его в Испании. Вскоре он попросил шестимесячный отпуск от своих обязанностей в Ла-Касе, заявив, что намерен посетить Брюссель, где ему необходимо заняться некоторыми деловыми вопросами. Именно тогда Дадли, зная, что Каботу грозит неопределенное будущее и он собирается покинуть Испанию, воспользовался своим шансом. Он и его коллеги по тайному совету выделили сто фунтов «на перевозку одного Кабота, лоцмана, чтобы он вышел из Испанской империи, чтобы служить и жить в Англии». К следующему году Кабот был в Англии, и его наградой стало вознаграждение в размере 166 фунтов стерлингов.

Карл был в ярости из-за отъезда Кабота. В апреле 1549 года он поручил своему послу потребовать возвращения Кабота, позже объяснив, что венецианец «должен четко понимать, что мы нуждаемся в его услугах и требуем права на них». Но Кабот успешно уклонился от этих требований, вскоре доказав, что Чарльз был прав, когда сердился. После прибытия в Англию Кабот участвовал в планировании более чем одного смелого зарубежного проекта, вероятно, по указанию Дадли. Одним из них было нападение на Перу, источник серебряных богатств Испании, но оно не осуществилось. Второй — путешествие в Катай, которое рассматривали английские купцы. Как отметил посол Испании, «жители Лондона высоко ценят услуги капитана и считают, что он владеет секретами английской навигации».

Возможно, Кабот действительно привез в Англию секрет, вложенный в карту мира, которую он привез с собой из Испании. Впервые он создал карту мира в 1544 году, чтобы продемонстрировать свои обширные знания о землях и океанах. Как и многие карты того времени, она сочетала картографию, основанную на подробной информации, собранной у мореплавателей и купцов, с причудливыми иллюстрациями и маргинальными легендами, содержащими большие фрагменты текста. Здесь были рисунки кораблей, странных и удивительных людей, животных, зданий, а также легенды, описывающие чудовищ с огромными ушами, птиц, способных поднять быка, и похоронные обычаи жителей Бенгалии.

Кроме того, на карте была представлена информация, в которую Кабот на самом деле не верил. Через весь северный регион Земли были нанесены латинские слова Mare congelatum per totum, означающие «все море замерзло» и, следовательно, предположительно непроходимо. Однако Кабот верил, что море вполне судоходно и что вдоль северного побережья Америки существует некий северный проход. Он был не одинок в этом мнении. В 1507 году немецкий картограф Мартин Вальдзеемюллер опубликовал атлас с совершенно новым изображением мира под названием «Универсальная космография в традициях Птоломея и Америки» (Universalis cosmographia secundum Ptholomaei traditionem et Americi Vespucii alioru[m]que lustrationes), известная просто как «Космография». Опираясь на труды Америго Веспуччи, который придумал фразу «Новый Свет», Вальдзеемюллер отверг освященные взгляды древних космографов, которые считали, что мир состоит из трех континентов: Европы, Африки и Азии. Он добавил четвертый континент: узкий, клочковатый остров, окруженный водой на западной окраине мира. Он дал этому континенту название, утверждая, что, поскольку «четвертая часть», добавленная к Европе, Азии и Африке, была «открыта Америго Веспуччи», «нет причин, по которым кто-то должен справедливо возражать против того, чтобы назвать эту часть… Америкой, в честь Америго, ее первооткрывателя, человека великих способностей».

Но карта Северной Америки Вальдземюллера была в значительной степени вдохновлена догадками, в то время как вера Кабота в северный проход была основана на путешествии, которое он начал в 1508 году, когда он заявил, что нашел вход в морской путь. В первые дни своего пребывания в Испании он пытался вызвать интерес, достаточный для организации еще одной экспедиции. Но ему это не удалось, и, несмотря на все его усилия сохранить свое открытие в тайне, другие подхватили его заявление. В 1537 году Гемма Фризиус, известный голландский космограф, служивший королевским картографом при испанском дворе, составил глобус, на котором был изображен открытый северный канал, идущий на запад, а затем на юго-запад к Тихому океану. Он назвал его проливом Трех братьев — что, возможно, относится к Каботу и двум его братьям, которые были указаны в оригинальном королевском патенте, выданном их отцу. Также, как бы подчеркивая это, он назвал южный берег «землей, найденной бриттами».

Примечательно, что Кабот не нанес этот северный проход на свою карту 1544 года. Но когда он приехал в Лондон в 1547 году, то принялся за обновление и пересмотр карты, работая с Клементом Адамсом, который был не только гравером, но и писателем. Переработанная версия (ныне утраченная) изображала северный проход и быстро стала одним из ключевых документов для Джона Дадли и нового смелого начинания лондонского купца, пытавшегося достичь Катая.

Глава 3. Загадка

Где-то в конце 1552 года группа купцов, придворных и интеллектуалов, посоветовавшись с Себастьяном Каботом, разработала планы нового коммерческого предприятия и дала ему довольно славное название: «Мистерия, компания и братство купцов-авантюристов для открытия областей, владений, островов и неизвестных мест». Его цель заключалась в том, чтобы дать им возможность «сложить головы вместе», «высказать свои суждения» и «обеспечить все необходимое и выгодное» для этого предприятия.

«Мистерия» была едва ли не первой английской компанией. Многие средневековые лондонские гильдии — объединения купцов, которые объединялись для защиты и развития своего ремесла, — постепенно превратились в ливрейные компании. Они пользовались значительными привилегиями, дарованными короной, и, как следует из их названия, отличались, помимо прочего, парадной одеждой. Двенадцать самых богатых компаний, известных как «Великая дюжина» и возглавляемых Worshipful Company of Mercers, были одними из самых влиятельных в стране. Через свои системы ученичества они определяли, кто может стать их мастером. Они устанавливали стандарты качества: ювелиры, например, работали в зале, где ставили клеймо на золото, которое считали качественным, отсюда и термин «клеймо». Прежде всего, ливрейные компании предоставляли своим членам «свободу» города — другими словами, гражданство. Без этого звания ни один человек не имел права торговать в Лондоне. Любой, кто осмеливался бросить вызов системе, торгуя без одобрения компании, подвергался остракизму как «интервент».

«Мистерия» имела некоторые черты этих традиционных ливрейных компаний. Слово «мистерия» — от латинского ministerium и англо-норманнского mestier, означающего «искусство» или «призвание», — означало профессиональную группу, организацию профессионалов в определенной дисциплине или ремесле. Но уже в то время этот термин становился анахронизмом и затушевывал подлинно трансформационный характер новой компании. В отличие от «Великой двенадцатки», «Мистерия» не была так сосредоточена на одной, однородной группе. На самом деле она по-новому объединила два столпа правящей элиты Англии: купцов и придворных.

Чтобы понять, как две группы взаимодействуют в динамике торговли и суда, взгляните на географию Лондона. На карте, опубликованной в 1572 году, но отражающей Лондон 1550-х годов, изображено оживленное место, Темза, оживленная высокомачтовыми кораблями и гребными судами. На востоке находится Лондонский Сити, который лежит в тени Лондонского Тауэра. Он до сих пор окружен стеной, которую построили римляне, когда впервые выбрали Лондиниум в качестве места для переправы через реку. Это был торговый центр, и здесь властвовали купцы. На западе находится Вестминстер, который был собран вокруг территории средневекового аббатства, где проживал король и главенствовали придворные. Эти два района были связаны между собой длинной улицей Стрэнд, перед которой стояли прибрежные особняки знати.

Между Сити и Вестминстером, купцами и придворными, долгое время существовали тесные, симбиотические отношения — деловые люди пополняли королевскую казну в обмен на торговые привилегии. Но все изменилось после роспуска монастырей, когда они, будучи привилегированными бенефициарами короны, получили значительные богатства и собственность. Дадли, например, претендовал на Дарем-Хаус, особняк на Стрэнде, ранее принадлежавший епископам Дарема. Купцы также воспользовались преимуществами роспуска. Например, Мерсеры претендовали на великолепную церковь, особняк и прилегающие земли, принадлежавшие ордену Томаса Бекета, бывшего архиепископа Кентерберийского, прямо в центре Сити.

По мере того как купцы из Сити и придворные из Вестминстера росли в богатстве и пользовались королевской благосклонностью, они начали делить власть, и «Мистерия» стала одним из первых предприятий, в котором они работали вместе с новым единством цели. Но «Мистерию» также отличала ее корпоративная структура. Она была создана на основе того, что называют «революционно новой формой организации бизнеса» — возможно, первой в мире акционерной компании и уж точно первой в Англии. До этого времени английские торговые путешествия в Антверпен, Бордо, Лиссабон, Севилью и даже в восточное Средиземноморье финансировались отдельными купцами или небольшими синдикатами. Как правило, дела велись в кредит и по обмену, что требовало относительно небольшого первоначального капитала. Но предложенное «Мистерии» путешествие в Катай обещало быть более капиталоемким и рискованным. Ни у одного купца или придворного не было ликвидных активов, чтобы финансировать его в одиночку, а учитывая плачевное состояние финансов Эдуарда VI, никто не мог рассчитывать на финансирование со стороны короны.

Именно для решения этой проблемы руководители «Мистерии» выбрали акционерную форму, которая позволила преодолеть эти трудности. Возможно, это было сделано по предложению Себастьяна Кабота, поскольку акционерный подход, как и многое другое в организации бизнеса, был заложен итальянскими купцами, а он был хорошо знаком с их деловой практикой. Итальянские купцы разработали фундаментальную идею компании, compagnia, которая происходит от соединения латинских слов cum и panis и означает «преломлять хлеб вместе». Она позволяла отдельным людям, обычно родственникам, объединяться для взаимной выгоды, посвящая свое время и деньги одному простому товариществу или семейной фирме. Акционерная форма позволила продвинуть идею компании на шаг вперед. Она обеспечивала структуру управления и имела бессрочный корпоративный статус, так что большое количество индивидуальных инвесторов — не только члены семьи и не все из них непосредственно участвовали в деятельности компании — могли объединить свои активы и разделить риск на длительный период времени. Это делало инвестиции весьма привлекательными для придворных, поскольку они могли вкладывать средства и потенциально получать прибыль, не ввязываясь в утомительное дело управления. Кроме того, инвесторы могли завещать или продать свои акции другим людям, в идеале по более высокой цене, чем они заплатили изначально.

Компания Mysterie предлагала членство в ней любому, кто готов был выложить двадцать пять фунтов, что, по сути, позволяло купить одну акцию. Хотя сегодня эта сумма может показаться небольшой, она была далеко не по карману большинству людей, составляя в два-три раза больше средней годовой зарплаты подмастерья. Однако для самых богатых горожан, которые могли потратить двадцать пять фунтов на костюм из хороших доспехов, цена акции была разумной и даже привлекательной. Где еще можно трансформировать такую сумму в столь грандиозное предприятие? В результате «Мистерии» удалось собрать в общей сложности шесть тысяч фунтов. Для сравнения: когда Генрих VII вложил деньги во второе путешествие Джона Кабота к новооткрытым землям, хотя и шестью десятилетиями ранее, он потратил всего пятьдесят фунтов. Имена инвесторов Mysterie утеряны для истории, но если каждый подписчик приобрел всего одну акцию, это означает, что 240 человек были достаточно взволнованы или убеждены, чтобы вложить значительную сумму в предприятие, которое легко могло закончиться полным проигрышем.

После создания организации и получения финансирования члены Mysterie — в частности, Джордж Барн, Уильям Гаррард и Эндрю Джадд — приступили к организации путешествия. Эти трое представляли собой грозную команду. Обладая огромным состоянием, они также обладали значительным административным опытом. Барн и Гаррард управляли Лондоном, будучи мэром и шерифом соответственно, а Джадд, будучи мэром Стейпла, контролировал экономику Кале. Томас Грешем, вероятно, также оставался влиятельным человеком, хотя к этому времени он был назначен королевским фактором, или купцом, ответственным за ведение дел короны в Антверпене.

Первой задачей организаторов «Мистерии» было заказать строительство флота из трех кораблей, специально предназначенных для длительного плавания в потенциально враждебных водах. Для этого они обратились к последним достижениям в области морского дизайна и строительства. Несомненно, в этом им помог Джон Дадли, который приобрел множество соответствующих знаний за годы своей службы лордом-адмиралом. Корабли были рассчитаны на большую компанию купцов и экипаж, на них было достаточно места для хранения восемнадцатимесячного запаса провизии и снаряжения, а также достаточно грузового пространства для хранения тканей и других экспортных товаров, а также товаров, которые они надеялись привезти домой.

Купцы тщательно подошли к подготовке, позаботившись о приобретении самых лучших материалов, включая «очень крепкие и хорошо пропитанные доски». Усердные корабельщики работали «с ежедневным трудом и величайшим мастерством», чтобы построить корабли «прочные и крепкие», способные выдержать трудности, которые, несомненно, их ожидали. Вместе они старались подготовиться ко всем возможным случаям. Например, купцы узнали, что корабли могут столкнуться с червями, известными как teredo navalis, которые могут прогрызть даже самый прочный дубовый настил. Чтобы предотвратить это, кораблестроители обшили кили тонкими листами свинца.

Когда корабли были построены, «Мистерия» приступила к важнейшей задаче — набору людей для руководства экспедицией, командования кораблями, а также в качестве членов экипажа и специалистов. В отличие от своих испанских конкурентов, купцы «Мистерии» не планировали строить крепости или завоевывать территории в дальних странах. Их целью было установление дружеских отношений с лидерами иностранных рынков или, по словам Эдуарда, «нерушимой и вечной лиги дружбы». Они хотели создать за границей меркантильные штаб-квартиры и способствовать развитию выгодных торговых отношений. Для этого капитан должен был сыграть решающую роль. В пути ему, возможно, придется иметь дело с враждебными людьми и иностранными армиями, а в конечном итоге он может оказаться вынужденным общаться со сказочным королем Катая, самим Великим Ханом. Поэтому в идеале капитан должен быть дипломатом, солдатом, штурманом и торговцем.

В Англии не было очевидного кандидата с таким набором способностей. Поэтому в «Мистерии» решили, что самым мудрым выбором для верховного главнокомандующего и адмирала флота будет джентльмен-солдат — человек с хорошей родословной, безупречным личным характером и исключительной жизненной силой. Соответственно, они назначили сэра Хью Уиллоуби, который был «хорошего рода» — из правильной семьи — и достаточно молод, вероятно, около тридцати лет. У него был военный опыт: его посвятили в рыцари на поле боя после того, как он отличился в сражении с шотландцами. Более того, он очень хотел получить эту должность. Как отметил Клемент Адамс, молодой рыцарь «убедительно просил», чтобы ему поручили командование плаванием.

Уиллоуби подходил по многим параметрам, но ему не хватало одной важной квалификации: морского опыта. Поэтому «Мистерии» согласились назначить лоцмана-майора, или главного штурмана, для всего флота. Они выбрали молодого человека, которого, вероятно, одобрил Кабот: Ричард Ченслор. В 1550 году Ченслор принял участие в учебном плавании, организованном Каботом. Корабль «Ошер», финансируемый сэром Уильямом Ошером, придворным, близким к семье Дадли, отправился в Левант, на борту которого находилась группа талантливых молодых моряков, включая Ченслора, братьев Боро — Стивена и Уильяма, а также Мэтью Бейкера, начинающего кораблестроителя. Капитан, Роджер Боденхэм, позже сообщил, что все моряки на его корабле отличились и были готовы взять на себя ответственность за собственные суда и экспедиции.

Ченслора красноречиво поддерживал аристократ Генри Сидни, зять Дадли и давний друг короля Эдуарда VI. В свои двадцать с небольшим лет Сидни, которого отличали глаза с капюшоном и тонкий рот, был прекрасным оратором и приводил убедительные доводы в пользу Ченслора, который воспитывался в его семье. «Вы знаете человека по отчетам, — сказал Сидни своим товарищам по Мистерии, — я — по опыту; вы — по словам, я — по делам; вы — по речам и компаниям, а я, ежедневно испытывая его жизнь, имею о нем полное и совершенное представление».

Но именно грозные знания Ченслора о морях, а не риторические изыски Сидни, в конечном итоге убедили несентиментальных купцов довериться ему. Они даже пришли к выводу, что «большие надежды на выполнение дела» почти полностью лежат на плечах молодого мореплавателя.

Как бы ни доверяли они Ченслору, члены «Мистерии» хотели как можно лучше подготовить его к выполнению своих обязанностей. Для этого они отправили его на работу с выдающимся космографом эпохи, доктором Джоном Ди. Ему было всего двадцать пять лет, и он был хорошо известен Джону Дадли как воспитатель его детей. Ди было поручено помочь Ченслору составить карты, которые понадобятся ему для плавания по незнакомым водам и прокладки маршрута в Катай.

Если кто и мог помочь Ченслору в этом, так это Ди. Восхваляемый как блестящий эрудит, Ди был еще одним представителем поколения кембриджских ученых, получивших известность под покровительством Уильяма Сесила. Купеческий сын — его отец, валлиец, был Мерсером — Ди, по слухам, был «очень красивым мужчиной», «высоким и стройным», с «очень светлым и ясным цветом лица». Он преуспел в Кембридже, где учился в колледже Святого Иоанна, любимом колледже Сесила. Там, несомненно, в одежде, ставшей его фирменным знаком, — струящемся одеянии, «похожем на платье художника, со свисающими рукавами», — он выработал привычку к интенсивной учебе, которую сохранил на протяжении всей своей жизни. Обычно он работал по восемнадцать часов в день, прерываясь лишь на то, чтобы «позволить себе поесть и попить (и немного освежиться после) два часа каждый день» и «поспать четыре часа каждую ночь».

В 1546 году, будучи еще подростком, Ди был назначен стипендиатом Тринити-колледжа, недавно основанного Генрихом VIII. Официально он занимался изучением греческого языка, хотя математика была его истинным призванием и самой сильной стороной. В колледже, который впоследствии будет гордиться сэром Исааком Ньютоном среди своих профессоров, еще не было преподавателя математики. По словам современного биографа Джона Обри, «астролог, математик и фокусник считались одним и тем же».

В 1547 году Ди пересек Ла-Манш, чтобы изучать гражданское право в Лувенском университете, на территории современной Бельгии, после того как Кембридж лишился своего звездного профессора права в связи с переходом сэра Томаса Смита в суд. Однако во время учебы он увлекся космографией. Целью космографов было описание всеобъемлющих принципов формирования Вселенной, а не точных географических особенностей Земли или других планет. Ди занялся своим исследованием в период огромных перемен в понимании Вселенной. В 1543 году, за несколько лет до прибытия Ди на европейский материк, была опубликована книга под названием De Revolutionibus. Написанная Миколаем Коперником, безвестным польским священником, более известным как Коперник, ее еретическая на тот момент теория о том, что солнце, а не земля, занимает центр Вселенной, начала горячо обсуждаться в научных кругах.

В Лувене Ди познакомился с некоторыми ведущими учеными в области космографии. Он подружился с Геммой Фризиус — ученым, который включил информацию о путешествии Себастьяна Кабота по Северо-Западному проходу в один из своих глобусов, а также с учеником Фризиуса, Герардом Меркатором. Во время своего пребывания у них Ди скопировал их карты и получил в свое распоряжение пару глобусов Меркатора. Вернувшись в Англию в 1551 году, когда суконная промышленность пошла на спад, а страна погрузилась в экономический кризис, Ди вскоре стал репетитором не только детей Дадли, но и юного Эдуарда. Он получил эту работу, предложив новый способ преподавания математики, который требовал «измерения размеров Вселенной» — космографическое занятие, если таковое вообще существовало.

С Ричардом Ченслором Ди не столько преподавал, сколько сотрудничал, хотя и называл молодого штурмана «несравненным» учеником. Вместе они решали особенно сложные проблемы плавания в северных широтах. Магнитное притяжение Северного полюса влияет на компас, затрудняя прокладку истинного курса. Кроме того, меридианы долготы сжимаются тем сильнее, чем ближе корабли к полюсу, поэтому, следуя по фиксированному компасу, моряк может сбиться с курса. Чтобы помочь своим исследованиям, Ди и Ченслор обратились к глобусам Меркатора, которые Ди привез из Лувена. Кроме того, они использовали собственное изобретение Ди, которое он назвал «парадоксальным компасом», призванным помочь мореплавателям исправить продольное сжатие.

Во время своих консультаций Ди и Ченслор, должно быть, сосредоточили свое внимание на различных возможных маршрутах в Катай. Вероятно, они могли обратиться к пересмотренной карте мира, составленной Каботом в 1549 году, на которой был обозначен Северо-Западный проход. Учитывая пожизненный интерес Кабота к этому маршруту, можно предположить, что Ди и Ченслор проложили курс вдоль окраины Северной Америки. Однако к тому времени, когда эти два человека завершили свою работу, похоже, что «Мистерия» решила, что ее флот пойдет совсем другим путем — Северо-Восточным проходом. Инвесторам сообщили, что Уиллоуби и Ченслор попытаются «проплыть в восточные районы у берегов Норвегии, Лаппии и Финмаркии, затем по узкому участку моря у берегов Грюланда, в замерзшее море, называемое Mare Congelatum, и так далее до Катая».

При всей своей увлеченности Катаем, мистерийские купцы имели очень мало практической информации о людях, землях и морях, расположенных к северо-востоку от Британских островов. Во многом это объяснялось тем, что купцы Ганзейского союза с балтийского побережья Германии держали под контролем торговлю на этих рынках — не зря Северное море тогда называли Mare Germanicus, или Немецким морем. Лишь после того, как в 1552 году Томас Грешем покусился на привилегии ганзейских купцов, что открыло морские пути для английского торгового сообщения, мистерийские купцы смогли задуматься о путешествиях на северо-восток и дальше.

Тем не менее, информации о Катае и морских путях на Восток было предостаточно. За первые пятьдесят лет XVI века португальцы собрали около шести тысяч документов, касающихся торговли на Востоке. Однако большая часть этих материалов не была опубликована, не распространялась или хранилась в тайне. Большая часть опубликованных работ, если они не находились в ведении правительств или торговых организаций, была либо слишком общей, чтобы быть полезной, либо устаревшей, либо недоступной на английском или латинском языках. В книге «Десятилетия Нового Света» Питера Мартира д’Анхиера, итальянского ученого при испанском дворе, излагалась история открытий Испании и Португалии, но впервые она была опубликована в 1516 году. Другой итальянец, Джованни Батиста Рамузио, живший в Венеции, опубликовал первый том «Навигаций и путешествий», сборник рассказов путешественников, в 1550 году, но он не был доступен английским читателям.

Восполнить пробел в знаниях помогла библиотека популярных рассказов о путешествиях, главным из которых были «Путешествия Марко Поло». Другой популярной книгой было «Описание восточных частей света» Одорика из Порденоне, францисканского монаха, который в 1300-х годах путешествовал из Италии в Иран, Индию, Китай и Россию. Монах Одорик восхищался изобилием перца на юго-западном Малабарском побережье Индии и писал, что эта пряность «растет на растениях, листья которых похожи на плющ». Он описал несколько китайских городов. Он описал несколько китайских городов, в том числе Ценскалан, ныне огромный промышленный город Гуанчжоу, который даже в его время был разросшимся мегаполисом «размером с три Венеции». Здесь он обнаружил судоходную индустрию «столь великую и обширную, что некоторым она покажется почти невероятной». Одорик провел три года в «благородном городе Камбалехе» — нынешнем Пекине, где Великий хан, китайский правитель, содержал великолепный дворец. Он рассказывал о том, как работал двор правителя, предоставлял информацию путешественникам и объяснял, как распространялись новости — с помощью конского экспресса, а в особо срочных случаях — с помощью верблюдов.

Еще более популярными были «Путешествия сэра Джона Мандевиля», якобы написанные английским рыцарем и описывающие его путешествия по Индии и Китаю, начавшиеся в 1322 году и продолжавшиеся около тридцати лет. Почти наверняка Мандевиль был псевдонимом французского путешественника, который взял большинство своих рассказов из работ Одорика. Тем не менее, его «Путешествия» вызвали интерес к Великому хану. Очевидно, император и его бароны ценили шерстяные ткани больше, чем «ткани из золота и шелка», что должно было насторожить поставщика английского сукна.

Чтобы улучшить свои знания, организаторы «Мистерии» начали «расспрашивать, искать и искать» информацию «о восточной части или урочище мира». Их расследование включало, как ни странно, интервью с двумя мужчинами, которые работали в конюшне короля Эдуарда. Адамс назвал их «тартарийцами», то есть выходцами из Тартарии, или Центральной Азии, а также использовал термин Мандевиля. Конюхи оказались бесполезными собеседниками. В конце концов они признались, что мало что знают о своей родине, предпочитая «опрокидывать горшки», то есть пить, чем «изучать состояния и нравы людей».

Чтобы получить более достоверную информацию, купцы поручили Ричарду Идену, еще одному из спутников Сесила и его секретарю в то время, подготовить досье о «вновь обретенных землях». В результате появился «Трактат о Новой Индии», который в значительной степени представлял собой перевод частей «Универсальной космографии», книги Себастьяна Мюнстера, немецкого профессора Базельского университета в Швейцарии. Первоначально опубликованная в 1544 году, «Космография» содержала информацию о различных иностранных государствах. Но в знак того, что «Мистерия» была нацелена на достижение Катая, Иден выбрал рассказы о странах Востока: Каликут, город на Малабарском побережье и «самый знаменитый рыночный город Индии», «великая империя Катая» и «чудесные города» Манги, или южного Китая. Он рисовал их в великолепном свете, противопоставляя завоеванным испанцами землям в Америке, которые он описывал в уничижительных выражениях как места с «антропофагами» (каннибалами) и ограниченными коммерческими возможностями.

Однако работа Идена, посвященная Джону Дадли, была не просто сборником переведенных сказок. По сути, это был проспект и брошюра для инвесторов в предприятие «Мистерии». Иден, которого называют «первым литературным империалистом Англии», призывал своих читателей увидеть «награду благородных и честных предприятий», а именно «мирское богатство», прославление Бога и расширение христианской веры. Он также успокоил тех, кто, возможно, заметил, что северный проход в Катай не обозначен на большинстве карт. Его отсутствие, объяснил Иден, объясняется тем, что картографы опирались на устаревшие расчеты Клавдия Птолемея, греко-египетского математика, составившего в 150 году нашей эры «Всемирный справочник». И хотя Птолемей был «превосходным человеком», в то далекое время многие вещи были «скрыты от его знания».

Даже опираясь на информацию, собранную в Трактате Эдема, и вооружившись знаниями, переданными Каботом и Ди, «Мистерия» все равно делала грандиозный и дерзкий выстрел в темноту. При всех приготовлениях и исследованиях «Мистерии» Уиллоуби и Ченслор едва ли знали, куда они направляются, что могут обнаружить и как будут вести дела с теми, с кем могут столкнуться. По признанию Клемента Адамса, «было сомнительно, есть ли там проход или нет».

Именно поэтому Себастьян Кабот подготовил несколько очень точных инструкций, которые он назвал ордонансами. Они представляли собой своего рода программу действий и руководство для Уиллоуби и его команды.

Основываясь на своем опыте работы лоцманом в Ла-Касе, а также на собственном обширном опыте морских путешествий, Кабот знал, что без четкого определения цели экспедиции и написанных на правил и предписаний все может пойти наперекосяк. Его тридцать три постановления содержали инструкции по управлению флотом в море, рекомендации по поведению при встрече с новыми людьми в незнакомых местах и советы по методам, которые лучше всего сработают при торговле на незнакомых рынках.

Первый указ носил общий, почти мотивационный характер. Кабот призывал корабельную компанию «сплотиться и быть единой, любить друг друга, соответствовать друг другу и повиноваться». Только если они будут избегать мятежных несогласий, которые «погубили многие выдающиеся замыслы и подвиги», у них будет хоть какой-то шанс на успех. В основе этих слов лежал горький опыт самого Кабота. В 1508 году он столкнулся с мятежной командой, когда достиг того, что, по его мнению, было входом в Северо-Западный проход. Затем, в 1526 году, он снова столкнулся со своей командой во время плавания вдоль побережья Южной Америки.

Несколько указов Кабота касаются мореплавания, навигации и управления флотом. В одном из них он указал, что капитан, лоцман-майор и мастера должны согласовывать вопросы навигации. Он сделал это для того, чтобы предотвратить разобщенность кораблей и избежать односторонних действий со стороны капитана. В другом ордонансе он усилил это положение, четко указав, что «флот должен держаться вместе и не разделяться на части».

Кабот также подчеркнул важность ведения хроники путешествия. Он рекомендовал купцам «ежедневно писать, описывать и запоминать навигацию каждого дня и ночи». Вся важная информация должна была записываться в «общую книгу», чтобы руководители «Мистерии» могли извлечь уроки из полученного опыта и лучше подготовиться к следующему путешествию. Важность сбора информации была подчеркнута в указе, который предписывал «стюарду и повару каждого корабля» еженедельно — или даже чаще — вести учет «провизии, а также мяса, рыбы, бисквитов, мяса или хлеба» и всего остального, чтобы «не было растрат или невыгодных излишков». Флот был обеспечен продовольствием на восемнадцать месяцев, хотя никто не знал наверняка, как долго они будут находиться вдали от Англии. Подробный и точный учет запасов продовольствия мог означать разницу между жизнью и смертью.

Учитывая, что Уиллоуби и его команда наверняка встретят новые народы, Кабот предупредил их, чтобы они не применяли «насилие или силу» — англичане, как было ясно, хотели отличаться от испанцев. В частности, ни одна женщина не должна «подвергаться искушению», что означает, что между англичанами и туземцами не должно быть никаких знакомств, романтических связей или принудительных сексуальных контактов. Кроме того, мореплаватели должны были стараться «не провоцировать» иностранцев «презрением, смехом, пренебрежением или чем-то подобным», независимо от того, насколько странными или необычными были их манеры и внешний вид.

Если речь заходила о религии, экипажу советовали «молчать». Несмотря на то что инвесторов заверили, что предприятие будет способствовать распространению христианской веры, англичане хотели избежать любых тем, которые могли бы помешать мирным, коммерческим целям путешествия. К этому Кабот добавил суровое напоминание о том, что компания действует по новым правилам — правилам акционерного общества. Это означает, сказал он, что ни один человек не должен вести дела в частном порядке, от своего имени, ради собственной выгоды. Каждый должен вести дела только ради «общих акций компании».

Прежде всего, Уиллоуби и его команде было велено помнить, что они выполняют миссию ради короля и страны. Они должны были «не сдаваться, — писал Кабот, — пока не выполнят ее, насколько позволят возможности и жизнь человека».

Глава 4. Новая и странная навигация

Днем в четверг, 20 мая 1553 года, флотилия недавно построенных кораблей «Мистерии» готовилась к отплытию из Рэтклиффа, деревни на северном берегу Темзы, примерно в двух милях вниз по течению от центра Лондона. Флагманом, «Бона Эсперанса», командовал Хью Уиллоуби, солдат с небольшим морским опытом. Ричард Ченслор, майор-лоцман, командовал самым большим из судов, «Эдвард Бонавентура». Названия кораблей — третий корабль назывался Bona Confidentia — выражали оптимизм предприятия: «Добрая надежда», «Добрая удача», «Добрая уверенность».

Корабли отплыли с благословением и добрыми пожеланиями короля Эдуарда, а также с королевской грамотой. Документ, переведенный на греческий и «разные другие языки», был подписан с размахом и торжественно адресован «всем королям, принцам, правителям, судьям и губернаторам земли». В нем Эдуард объявил, что он, король Англии, «разрешил доблестному и достойному сэру Хью Уиллоуби» отправиться в земли за пределами его владений, вести торговлю и учредить «нерушимую и вечную лигу дружбы» с торговыми партнерами за рубежом. Он обещал иностранным королям, что, если они позволят его купцам вести дела в своих владениях, их подданные получат взаимность в Англии, «если в любое время они приедут в наши королевства».

Согласно приказу о плавании, корабли должны были двигаться к устью Темзы, что составляло около тридцати пяти миль. Там они должны были повернуть на север в Северное море, Mare Germanicus, а затем направиться к Oceanus Deucale — ныне известному как Норвежское море — которое лежит за Шотландией.

Пройдя норвежское побережье, они должны были снова повернуть на восток и продолжить плавание, насколько позволит ветер и море. Если все пойдет хорошо, они пройдут по северо-восточному морскому пути, обогнут территорию, обозначенную на карте Кабота как Terra Incognita — Неизвестная земля, и достигнут искомого выхода в Китайское море. Оттуда они каким-то образом доберутся до Катая и восточных рынков, где обменяют английские ткани на пряности и шелка, а затем проделают все в обратном порядке.

Это была смелая стратегия «голубого океана» в самом буквальном смысле слова. Для осуществления этого плана Уиллоуби и Ченслор собрали команду из 116 человек — разумеется, моряков, а также поваров, плотников, кухарок, артиллеристов, хирургов и министра. На борту также находился большой контингент купцов — восемнадцать человек, которые должны были стать первыми английскими коммерсантами, осваивающими новые заморские рынки.

В Рэтклиффе их провожал Себастьян Кабот. Сейчас ему было около семидесяти, его роскошные волосы совсем поседели, а борода, раздвоенная на кустистые локоны, доходила до груди. Он был слишком стар, чтобы самому совершить путешествие, но, тем не менее, оно оставалось воплощением мечты всей его жизни: доказать существование северного прохода в Катай.

В тот майский день, когда прилив отступил, мореплаватели, блиставшие в своих лазурно-голубых нарядах, сшитых из ткани, произведенной в крошечной рыбацкой деревушке Уотчет на юго-западном побережье Англии, попрощались со своими женами и детьми, родственниками и друзьями, собравшимися, чтобы проводить их. Затем корабли двинулись вниз по течению к Дептфорду, где встали на якорь на ночь. На второй день флот приблизился к Гринвичу и роскошному дворцу на берегу реки, где в то время находилась резиденция Эдуарда и его двора. При виде приближающихся кораблей придворные выбежали из дворца, чтобы посмотреть, как они проплывают мимо. Горожане стекались к берегу реки, чтобы помахать рукой. Члены Тайного совета выглядывали из окон своих покоев. Другие вскарабкались на вершины башен, чтобы полюбоваться происходящим. Матросы кричали, карабкались по такелажу, взбирались на палубу, подпрыгивали на лонжеронах и стреляли из корабельных пушек так, что «вершины холмов звучали от этого». Шествие, по словам очевидца, было «очень триумфальным». За исключением одного момента. Молодой король был серьезно болен и не мог подойти к окну. Присутствующие опасались за его жизнь.

Шесть дней флот Уиллоуби плыл по Темзе, преодолевая потоки и течения от Блэкуолла до Вулвича и Грейвсенда, пока не достиг выхода в Северное море. Затем они поплыли вдоль восточного побережья Англии, зайдя в порт Харидж, расположенный примерно в пятидесяти милях к северу от устья Темзы, где ждали благоприятного ветра. Наконец в конце июня подул попутный ветер с юго-запада, и «Бона Эсперанса», «Бона Конфиденция» и «Эдвард Бонавентура» «ушли в море, отдавая последнее прощание родной стране, которую они не знали, вернутся ли когда-нибудь снова увидеть». Не зная, «какие опасности их ожидают» или «какие неопределенности моря им предстоит испытать», мореплаватели, как сообщается, «часто оглядывались назад и не могли удержаться от слез». Даже Ричард Ченслор, каким бы мужественным он ни был, выглядел «несколько обеспокоенным», потому что «оставил позади себя двух маленьких сыновей», которые «останутся сиротами, если он не поправится».

Флот Уиллоугби следовал указаниям Кабота так точно, как только мог, и сумел проплыть «в компании» — вместе, как он и указал. В конце июля, после более чем месячного пребывания в море, у берегов Норвегии разразился сильный шторм. «Из-за сильного ветра и густого тумана, — записал Уиллоуби в своем вахтенном журнале, — мы не могли держаться вместе в пределах видимости». Ченслор опасался, что его товарищи потеряны не только для него, но и для всего мира: «Если ярость и гнев моря поглотили этих хороших людей, или если они еще живут и скитаются по чужим странам, я должен сказать, что они были людьми, достойными лучшей судьбы».

На следующий день экипаж «Бона Эсперанса» Уиллоуби заметил на горизонте «Бона Конфиденция». Однако «Эдвард Бонавентура» Ченслора нигде не было видно. Разлучившись со своим лоцманом-майором, Уиллоуби решил направиться к одному из известных мест на картах, составленных с помощью Джона Ди, — Вардхаусу, современному району Вардё, у северного побережья Норвегии. Именно там они договорились встретиться, если корабли разойдутся.

Но не успел Уиллоуби принять этот план, как столкнулся с проблемами. Он не был мореплавателем, и ему не хватало интуиции моряка в отношении погоды и опыта удержания двух своих кораблей на правильном курсе во время сильных штормов. Вардхаус, как описал его один из посетителей несколько лет спустя, представлял собой «замок, стоящий на острове» в двух милях от материка и подчиняющийся королю Дании. Его изолированные обитатели «жили только рыбной ловлей». Но напрасно Уиллоуби сканировал горизонт, и его корабли, то закладывая галсы, то проваливаясь в море, плыли далеко на северо-восток до середины августа, затем направились на юго-восток, а в конце месяца повернули обратно и шли на запад до середины сентября. Как записано в вахтенном журнале Уиллоуби, они шли отчаянным зигзагообразным курсом. Без «Канселора» Уиллоуби не мог эффективно использовать морские приборы своего флагмана. «Земля, — зловеще заметил он, — лежит не так, как указано в глобусе».

В конце концов, в середине сентября, через четыре месяца после выхода из Лондона, «Бона Эсперанса» и «Бона Конфиденция» зашли в гавань. Это был не Уордхаус, но море глубоко вдавалось в материк и обеспечивало безопасное убежище, укрытие от ветров и надежную якорную стоянку. Вода кишела тюленями и рыбой, а земля казалась «странной и удивительной». Экипаж видел медведей, оленей, лисиц и некоторых «странных зверей». Через неделю они «решили, что лучше перезимовать здесь». Год «был уже далеко», и они опасались наступления «дурной погоды».

В то время как Уиллоуби затаился на зиму, Ченслор, пережив шторм, отправился на «Эдварде Бонавентуре» ровным курсом в Уордхаус. Он прождал там семь дней, следя за любыми признаками двух кораблей Уиллоуби. Когда таковых не последовало, ему пришлось принять решение. На этот раз он не мог прибегнуть к указаниям Кабота. Как справедливо заметил Кабот в одном из своих указов, «в отношении вещей неопределенных не может быть и не может быть дано определенных правил».

Ченслор решил последовать более общему призыву Кабота — «не сдаваться» и «довести задуманное до конца». Как отметил его спонсор, сэр Генри Сидни, Ченслор был в высшей степени отважным моряком. В отличие от торговцев-инвесторов, которые оставались «дома в тишине и покое с нашими друзьями», он решил «рискнуть жизнью среди чудовищных и страшных морских зверей», заявив, что если он не добьется успеха, то «умрет смертью». Отплыв дальше, он «держал курс в ту неведомую часть света и плыл так далеко, что наконец пришел туда, где не было ночи, но был постоянный свет и яркость солнца, ясно освещавшего огромное и могучее море».

Постоянный дневной свет в Арктике оказался навигационным благом. Даже при наличии точных карт и разумного знания вод, а ни того, ни другого у Ченслора не было, плавание ночью — дело рискованное. Здесь не было ни буев, ни указателей каналов, ни огней на берегу, чтобы определить, где может находиться тот или иной участок суши. Но в конце концов, пока Уиллоуби все еще томился в Северном море, Ченслор с помощью полуночного солнца смог привести свой корабль в большую бухту, возможно, в сотню миль в поперечнике.

Ченслор не знал, где он находится, но он поставил «Эдварда Бонавентуру» на якорь и вскоре увидел вдалеке рыбацкую лодку. С несколькими своими людьми он подошел к рыбакам, но те поспешили удалиться, «пораженные странным величием» английского корабля. Спустя некоторое время, помня о наставлениях Кабота вежливо обращаться с местными жителями, он сумел заманить их обратно, пригласив на борт своего корабля. Он узнал, что «страна называется Русью, или Московией, и что Иван Васильевич Русский (так в то время звали их короля) правит и управляет в тех местах далеко и широко».

В ответ «русские» спросили Ченслора и его людей, «откуда они и для чего прибыли». Те ответили, что они англичане, «посланные к тем берегам от превосходнейшего короля Эдуарда Шестого». Они заверили рыбаков, что не ищут от Ивана ничего, кроме «движения», то есть торговли, с его народом. По их словам, если такая торговля начнется, то «они не сомневаются, что великий товар и прибыль будут расти для подданных обоих королевств».

Ченслор, проявивший себя как лоцман, теперь продемонстрировал свои навыки дипломата и переговорщика. Русские заявили ему, что не могут торговать без разрешения царя Ивана Васильевича. Чтобы получить от него инструкции, они отправили письмо «ездовым» гонцом в Москву и, пока ждали ответа, сбивались с толку, обсуждая, что они могут или не могут поставлять партии Ченслора. В конце концов, Ченслор, испытывая нетерпение, пригрозил отъездом и отказался от планов поездки в Москву. Это встревожило русских, которые увидели у Ченслора некоторые «товары и изделия, которых они очень желали». Поэтому, не дожидаясь вестей от царя, они решили организовать упряжку саней, чтобы доставить англичан в Москву — путь длиной около пятнадцатисот миль по ледяной, занесенной снегом земле. По пути они встретили гонца, который шел навстречу с приветственным письмом от Ивана, написанным «самым любящим образом». Когда Ченслор наконец прибыл в Москву, он был поражен увиденным: город, «который по величине» «не уступал лондонскому Сити», с множеством больших зданий, хотя и не таких красивых, как в Лондоне.

Император, царь Иван IV (впоследствии получивший прозвище «Грозный»), заставлял англичан ждать двенадцать дней, прежде чем удостоил их аудиенции. Наконец их проводили в его резиденцию и через ворота двора, где они обнаружили сотню придворных, «все одетые в сукно золотое». Затем они прошли в «палату присутствия», где царь восседал «на весьма царском троне», в золотой короне и мантии, держа в руках «скипетр, украшенный и усыпанный драгоценными камнями». При Иване присутствовали его главный секретарь и 150 советников. Это зрелище настолько поразило английских путешественников, что они могли бы «выйти из себя», но Ченслор сохранил спокойствие, вручил письмо от Эдуарда VI и вступил в беседу с царем, отвечая на его многочисленные вопросы немногословно. Очевидно, удовлетворенный их комментариями, царь пригласил англичан поужинать с ним в тот же вечер. Это была еще одна потрясающая сцена: золотой сервиз и золотые скатерти, 140 слуг, также одетых в золото, заботились о нуждах сотни гостей. После ужина царь поразил англичан, поприветствовав каждого из гостей по имени и побеседовав с ними.

Прием англичан царем стал поистине знаменательным событием. Со времен короля Гарольда II, побежденного Вильгельмом, герцогом Нормандским, в битве при Гастингсе в 1066 году, между Англией и Россией не было официальных контактов. В те времена дочь Гарольда была выдана замуж за великого князя Киевского. Но Ченслор прибыл в Московию в благоприятный момент перемен. Русские расширяли свою империю, открывая торговый путь по Волге, которая текла от Москвы до Каспийского моря, и осваивая богатства Персии и Шелковый путь в Китай. Вот уже тридцать лет при русском дворе не появлялся посол из Западной Европы, представлявший Габсбургов. Теперь Иван искал новых торговых партнеров. Неожиданный приезд канцлера предоставил ему возможность восстановить отношения с правительствами и торговцами Западной Европы, и он ею воспользовался.

После нескольких недель пребывания в Москве Ченслор получил то, за чем приехал: торговое соглашение от царя для короля Эдуарда. В письме давалось разрешение английским купцам «иметь свободный рынок со всеми свободами через все мои владения со всеми видами товаров, чтобы приходить и уходить по своему желанию, без всякого пропуска, ущерба или препятствия». Царь, предоставив Ченслору эти торговые права, открыл дверь к тому, что, как надеялись англичане, могло стать новым значительным рынком сбыта сукна и других товаров.

Удовлетворенный успехом, Ченслор решил вернуться в Англию, хотя и не достиг главной цели экспедиции — найти проход в Катай. Но, возможно, Уиллоуби каким-то образом проложил себе путь через льдины и даже сейчас ведет торговлю с Великим ханом.

К тому времени, когда Ченслор повел «Эдварда Бонавентуру» обратно по Темзе — примерно через год после отплытия из Рэтклиффа, — ситуация в Англии изменилась. Письмо, которое Ченслор вез от царя, было адресовано Эдуарду VI, но молодой король был мертв уже почти год, испустив последний вздох в объятиях Генри Сидни вскоре после того, как корабли Мистери покинули Гринвич.

Также погиб Джон Дадли, человек, который привез Себастьяна Кабота в Англию. Он был казнен за участие в заговоре с целью посадить на трон после смерти Эдуарда его невестку-подростка леди Джейн Грей. В течение девяти дней леди Джейн царствовала как королева, и Дадли надеялся, что она поддержит дело протестантизма и укрепит его собственную власть. Но Мария Тюдор, тридцатисемилетняя католичка, дочь Генриха VIII, захватила трон с помощью вооруженных сил, заставила Дадли сдаться и приговорила его к смерти.

Многие из купцов, основавших «Мистерию», встали на сторону Дадли, подписав так называемое «устройство», передававшее трон леди Джейн Грей. Среди них были сэр Джордж Барн, который в то время был мэром города, Уильям Гаррард, сэр Эндрю Джадд, сэр Джон Грешем и двенадцать других скрепщиков и купцов-авантюристов. Но их поддержка Дадли сошла на нет, когда Мария стала пользоваться королевской властью, а они превратились в ее добровольных сторонников. Однако это были опасные времена, и купцам приходилось действовать осторожно. В январе 1554 года Мария столкнулась с протестантским восстанием, когда кентский землевладелец сэр Томас Уайетт во главе трехтысячного отряда двинулся на Лондон, пытаясь закрепить трон за Елизаветой, младшей сводной сестрой Марии. Это было эффективно подавлено. Затем, шесть месяцев спустя, Мария вышла замуж за Филиппа, который был на десять лет младше ее и, как сын Карла V, являлся наследником испанского престола. Это привело в ужас английских протестантов, опасавшихся преследований со стороны католического монарха, и встревожило английских купцов, опасавшихся, что их торговые монополии могут быть отменены испанским двором.

Эти сложности поставили купцов «Мистерии» в затруднительное положение. Если они собирались извлечь выгоду из своих инвестиций в плавание Ченслора, то понимали, что им нужна королевская хартия или парламентский акт, чтобы официально учредить компанию для реализации привилегий монополии на торговлю в Московии. Грамота была должным образом подготовлена в 1553 году, еще до отплытия кораблей, но Эдуард не подписал документ — возможно, потому, что был слишком болен, а возможно, потому, что Дадли был слишком отвлечен заговором о престолонаследии, чтобы заниматься бумажной работой.

Теперь организаторам «Мистерии» предстояло подать прошение Марии и Филиппу, чтобы окончательно утвердить хартию. Было далеко не очевидно, что монархи согласятся на новую хартию, учитывая, что Филипп, скорее всего, был заинтересован в защите условий Тордесильясского договора. Но в знак того, что Испания не особенно заинтересована в северных территориях, Мария и Филипп дали свое согласие. Соответственно, 26 февраля 1555 года была выдана хартия для новой компании: «Компания торговцев-авантюристов для открытия регионов, доминионов, островов и неизвестных мест». Отказавшись от слова «mysterie», которое напоминало о средневековых гильдиях, купцы смогли представить себя как перспективное коммерческое предприятие. Кроме того, заказав печать с изображением корабля, чей нос направлен на восток — и уж точно не на запад, — они смогли ясно дать понять, что не стремятся бросить вызов Испании.

Компания купцов-авантюристов (не путать с купцами-авантюристами, которые по-прежнему обладали эксклюзивными правами на экспорт тканей в Антверпен) получила монополию на торговлю с Московией и со всеми землями «на север, северо-восток или северо-запад» — огромным пространством мира. Монополия означала, что торговать в указанных регионах могли только члены компании. Любые интерлоперы — люди, которые осмеливались войти в эти регионы без «лицензии, соглашения и согласия» компании, — рисковали конфискацией своих кораблей и товаров.

Повседневное управление компанией, наделенной полномочиями «единого тела и вечной общности», осуществлялось одним или двумя губернаторами, четырьмя «консулами» или заместителями губернатора и двадцатью четырьмя «помощниками» или директорами. Себастьяну Каботу был присвоен почетный титул пожизненного губернатора, и он продолжал служить своего рода отцовской фигурой для подрастающего поколения заморских авантюристов до самой своей смерти в 1557 году.

Инвесторы стекались, чтобы купить акции. В общей сложности 201 человек вложил деньги в новую компанию — 199 мужчин и две женщины, вдовы, которые, вероятно, унаследовали свои доли от мужей-купцов. Купцы доминировали, и в их число входили не только главные исполнители — сэр Джордж Барн и Уильям Гаррард, но и сэр Эндрю Джадд и его зять Томас Смайт, Томас Грешем и его дядя сэр Джон, Лайонел Дакетт, деловой партнер Грешема, и Томас Лок, соратник семьи Грешема, а также сэр Джон Йорк, который несколькими годами ранее помогал проводить переоценку монет.

Среди дворян в списке инвесторов были Генри ФицАлан, граф Арундел, который был лордом-стюардом королевского дома; Джон Рассел, граф Бедфорд, который был лордом-хранителем тайной печати; Уильям Говард, барон Говард Эффингемский, который был лордом верховным адмиралом; и Уильям Паулет, маркиз Винчестерский, который был лордом верховным казначеем. Генри Сидни и Уильям Сесил также были инвесторами. Хотя они были близки с Джоном Дадли и поддерживали престолонаследие леди Джейн Грей, им удалось сохранить себя и свои позиции благодаря политической хитрости. Сидни настолько завоевал расположение Филиппа, что будущий испанский король согласился стать крестным отцом его сына, которого послушно назвали Филиппом. Сесил решил остаться в Англии и попытаться завоевать расположение, вместо того чтобы последовать за многими другими убежденными протестантами и бежать из страны. Он даже брал уроки испанского языка.

Получив на руки хартию, Компания торговцев-авантюристов начала подготовку к следующему предприятию — ответному визиту в Московию. В отсутствие Уиллоуби генеральным лоцманом флота был назначен Ричард Ченслор, зарекомендовавший себя как штурман, капитан, торговец и дипломат. Королева Мария и король Филипп направили царю письмо на греческом, польском и итальянском языках. Ричард Иден подготовил еще одно досье, содержащее информацию, переведенную из различных источников, включая «Десятилетия Нового Света» Питера Мартира, первую историю подвигов Испании и Португалии в Новом Свете. Книга Идена стала основополагающим трудом, введя в английский язык несколько слов, в том числе «Китай», хотя «Катай» продолжал оставаться предпочтительным словом в течение нескольких лет. В интересах купцов в книге был раздел о герцогстве Московия, хотя некоторые сведения были недостоверными и даже причудливыми. В одной из историй рассказывается о москвиче, который упал в восьмифутовую лужу меда и спасся, ухватившись за поясницу проходящего мимо медведя.

Компания купцов-авантюристов, которую теперь часто называли просто «Московия» или «Российская компания», подготовила новый набор инструкций. Надеясь создать долгосрочное и устойчивое коммерческое предприятие в России, компания направила ряд молодых купцов в качестве «агентов, факторов и генеральных поверенных». Эти коммерческие представители были наделены значительными полномочиями, чтобы действовать от имени компании. В частности, они должны были создавать фабрики — то есть конторы и склады, где будут работать факторы и агенты, а не предприятия по производству товаров.

Если компания сосредоточилась на новом бизнесе в России, она старалась напомнить Ричарду Ченслору, что цель найти северный путь на Восток не должна быть оставлена. Он и его люди должны были посоветоваться с любыми «учеными и опытными людьми», которых они могли встретить, чтобы выяснить, действительно ли существует проход из России в Катай по суше или по морю. Не следует забывать и об Уиллоуби. Если Ченслор и его команда получат достоверную информацию о местонахождении Уиллоуби и его команды, они должны были отправиться туда и «освежить и облегчить» своих соотечественников.

Последняя инструкция (номер двадцать три) повторяет и развивает одно из первоначальных постановлений Кабота: «Невозможно написать и прописать такие предписанные приказы, правила и комиссии» для всех ситуаций, потому что условия «меняются или меняются». Поэтому компания возлагала надежды на своих сотрудников, доверяя им работать от ее имени, принимая любые действия и решения, которые они считали «хорошими и полезными». Они должны были не только беречь «честь, доброе имя, славу, кредит и оценку» компании, но и учитывать «общественную пользу этого королевства» Англии.

В мае 1555 года Ченслор снова отправился в плавание, на этот раз с двумя кораблями — «Эдвардом Бонавентурой» и недавно построенным судном «Филипп и Мария». Корабли благополучно прибыли в Уордхаус, и там «Филипп и Мэри», как и предполагалось, завершил свой путь. Его товары были обменены, а некоторые купцы были высажены, чтобы обосноваться в растущем порту с целью создания коммерческого присутствия для торговли английским сукном на рыбу, меха, лес и другие товары. Корабль Ченслора, «Эдвард Бонавентура», продолжил путь на восток через Белое море, а затем на юг, к устью Двины, где команда устроила склад на небольшом острове напротив монастыря Святого Николая. Они назвали этот остров Розовым — место, благоухающее «розами дамасскими и красными, фиалками и дикими розмаринами», как описал его один из поздних посетителей.

Вскоре после прибытия туда Ченслор получил — неясно, когда именно и как — тревожные новости: Корабли Уиллоуби были обнаружены русскими рыбаками в месте, мимо которого они наверняка проходили во время своего плавания. Корабли лежали в устье реки Арзина, которую русские называли Арзиной, вероятно, нынешней Варзиной, протекающей через Кольский полуостров на северо-западе России и впадающей в Баренцево море примерно в двухстах милях к востоку от Уордхауса. Все люди погибли.

Весть о судьбе Уиллоуби достигла Англии, возможно, от членов экипажа корабля «Эдвард Бонавентура», который также ненадолго вернулся домой осенью 1555 года. Вскоре весть об этом распространилась по всей Европе. Джованни Мичиэль, венецианский посол в Англии, сообщил несколько жутких подробностей, сообщив, что английские мореплаватели рассказывали странные истории о том, в каком «состоянии» была обнаружена команда Уиллоуби. Якобы они были заморожены заживо. Некоторые из них «сидели за письмом, перо все еще в руке, а бумага перед ними; другие сидели за столом, с тарелками в руках и ложкой во рту; третьи открывали шкафчик, а четвертые лежали в различных позах, как статуи, как будто их подогнали и поставили в эти позы». Собаки тоже были найдены замороженными, каменными. Когда Ченслор узнал трагические новости, он послал одного из своих людей осмотреть корабли, подтвердить находки и забрать ценные товары и драгоценный бортовой журнал Уиллоуби.

Историю этой первой английской деловой вылазки в Россию рассказал Джордж Киллингворт, который был одним из факторов, указанных в королевской грамоте. С острова Роз Ченслор, Киллингворт и остальные члены английской коммерческой партии вскоре столкнулись с реалиями ведения бизнеса в условиях, сильно отличающихся от тех, которые они знали в Западной Европе. Начнем с того, что это был не Антверпен, торговый город с коммерческой инфраструктурой, позволявшей быстро обмениваться товарами с кораблей и прибрежных складов. Товары нужно было сгружать с английских кораблей на местные баржи и перевозить — под парусом, когда есть ветер, на буксире, когда его нет, — в торговые центры вверх по реке, первым из которых был Колмогро, ныне Холмогоры, что составляет около семидесяти миль. Это был оживленный торговый форпост с деревянными домами и множеством питейных заведений, куда русские, татары и другие региональные купцы приезжали торговать такими товарами, как рыба и пушнина. Оттуда английская партия проехала еще семьсот миль вверх по реке до Вологды, крупного торгового города на западе России, которого они достигли в середине сентября.

В Вологде Киллингворт и его коллеги-купцы поступили так, как всегда поступали продавцы на ярмарках и рынках — они «выложили свои товары» на всеобщее обозрение. Один из местных москвичей сделал предложение купить весь запас широких тканей Киллингворта по двенадцать рублей за штуку. Но англичанин с неохотой согласился на первую же сделку, не в последнюю очередь потому, что у него не было оснований для оценки предложения. Сколько стоил рубль в обмен на английский фунт? Что и сколько готовы были бы обменять другие купцы на ценное английское сукно? Себастьян Кабот не предоставил никаких инструкций по ценообразованию и технике продаж. В результате Киллингворт и его коллеги-купцы предпочли не торопиться и «продали очень мало» в ходе первой торговой сессии.

Иностранцы были небезызвестны в торговых городах России. Тем не менее Киллингворт был особенно запоминающейся фигурой. Как сообщал Генри Лейн, его друг и коллега-фактор, Киллингворт носил густую бороду «желтого цвета», «длиной в пять футов и два дюйма».

В конце концов англичане поняли, что если они хотят утвердиться в качестве торговцев в Московии, то им придется наладить постоянное присутствие в столице — Москве, резиденции правительства, которая находилась еще в 550 милях вглубь страны от Вологды. Поэтому Ченслор, Киллингворт и еще трое покинули своих компаньонов — в частности, Ричарда Джадда, сына сэра Эндрю — и отправились в путь в Москву с товарами на продажу и подарком сахара для царя. Вскоре снег стал настолько глубоким, что им пришлось повернуть назад, бросить телеги, оставить сахар и пересесть на лошадей. Продолжая путь, они проезжали рыночные города по дороге в Москву и получили представление о товарах, которыми можно было торговать: множество мехов — соболя, норки, бобра и лисицы — и множество других ценных товаров, таких как лосось, тюлений жир, морская соль, перья, лен, тальник и пенька.

Делегация канцлера прибыла в Москву в начале октября 1555 года. И снова англичане были радушно приняты: царь позаботился о том, чтобы их разместили недалеко от Кремля, и нашел время, чтобы отобедать с ними. Когда Киллингворт вышел вперед, чтобы произнести тост, его пятифутовая борода упала на царский стол. Заинтригованный, Иван взял бороду в руку и показал ее сидевшему рядом с ним человеку — Макарию, митрополиту Московскому, ведущей фигуре Русской православной церкви, считавшейся «духовником Божьим». Макарий, который сам обладал прекрасной бородой, заявил, что борода Киллингворта — «дар Божий».

Во время пребывания в Москве английские купцы обсуждали торговые условия с императорскими чиновниками и в итоге заключили торговое соглашение. Они также поняли, что столица, хотя и была важна для развития политических отношений на высоком уровне, не являлась коммерческим центром. Цены были высокими, а товаров для торговли было мало. Поэтому Ченслор и Киллингворт решили, что Колмогро будет лучшим местом для создания первой английской фабрики. Там было много товаров, цены были ниже, а Москва оставалась в пределах досягаемости.

В июле 1556 года Ченслор отплыл в Англию, оставив Киллингворта развивать эту зарождающуюся московитскую торговлю. Его корабли, «Филипп и Мария», который снова вернулся в Россию, и «Эдвард Бонавентура», были нагружены богатым запасом ценных товаров, включая воск и сало, меха и войлок, которые, по оценкам, стоили около 20 000 фунтов стерлингов. Кроме того, они везли особого русского гостя: Осеп Напеа, первый русский посол в Англии, который вез дары из соболей, чтобы преподнести их английским монархам.

Многообещающее начало экспедиции закончилось катастрофой. По пути домой Ченслор подобрал два давно потерянных корабля Уиллоуби — Bona Esperanza и Bona Confidentia. Однако вскоре они потерпели кораблекрушение в коварных морях. Затем, когда Ченслор приблизился к дому, его постиг последний удар. Войдя в бухту Питслиго, расположенную недалеко от Абердина на северо-восточном побережье Шотландии, корабль «Эдвард Бонавентура» был атакован «неистовыми бурями и сильными штормами». Флагманский корабль сорвало со швартовов и выбросило на скалы, «где он разбился и разлетелся на куски». В последнем акте храбрости Ченслор спас посла Напеа из бурлящих вод, но при этом пожертвовал собственной жизнью. Погиб и один из его сыновей. Корабль «Эдвард Бонавентура» потерпел крушение, а все товары погибли — большинство из них не в море, а были разграблены «грубыми и хищными жителями страны». Практически все ценное, включая записки, записи и счета канцлера, было «разграблено, испорчено и унесено».

Ченслор был, по словам Клемента Адамса, «большой надеждой» компании, и он выполнил многое из того, что от него требовали — даже если не нашел проход в Катай. Но при этом он потерял все. Казалось, большого вознаграждения нельзя достичь без большого риска, а успех часто сопровождался неудачами.

Однако для купцов кораблекрушение, хотя и было несомненной неудачей, оказалось тем, от чего они могли оправиться. Хорошей новостью было то, что Осеп Напеа жив, и они отправили несколько чиновников компании «Московия», включая переводчика Роберта Беста, чтобы сопроводить его в Лондон. Там русский посол был принят купцами, которые нарядились по этому случаю, «одетые в бархатные шубы и золотые цепи». Они же оплатили все его расходы во время пребывания в Англии.

Однако даже для купцов среди радости была и печаль. Может быть, Московия и стала ближе к дому, но Катай и Восток оставались странными, разочаровывающими, недосягаемыми.

Глава 5. Неуловимое царство

В субботу, 14 января 1559 года, молодая женщина, которой предстояло изменить место Англии в мире, была провезена по улицам Лондона в атласной ливрее в сопровождении четырех баронов и под трубные фанфары. Елизавете Тюдор было всего двадцать пять лет, она медленно продвигалась вперед, отвечая на ликования огромной толпы. По словам одного из наблюдателей, это было «замечательное зрелище», в котором «принцесса с благородным сердцем» предстала перед «своим самым любящим народом». На следующий день — дата, которую Джон Ди, ее любимый астролог, уверял в благоприятных обстоятельствах, — Елизавета была коронована как королева Англии, Ирландии и Франции.

Но величие ее титула и пышность коронации скрывали реальность жалкого наследства Елизаветы и опасного положения Англии. Корона все еще была в глубоком долгу, торговля тканями продолжала терпеть неудачу, проблемы безработицы и неравенства богатств все еще мучили королевство, а людей по всей стране раздирали религиозные противоречия. Кроме того, положение Елизаветы как королевы оказалось под угрозой почти сразу после ее помазания в Вестминстерском аббатстве: в Англии она столкнулась с оспариванием престолонаследия, во Франции у нее было мало сторонников в борьбе за трон, а в Ирландии она обладала ограниченным суверенитетом.

Отец Елизаветы, Генрих VIII, никогда не хотел, чтобы Елизавета стала королевой. В 1530-х годах он объявил ее, дочь Анны Болейн, бастардом и лишил права наследования престола. Хотя в 1540-х годах она была восстановлена в правах, пятно незаконнорожденности осталось за ней. Когда в 1553 году корона перешла к ее сводной сестре Марии, Елизавете пришлось действовать осторожно, поскольку любители заговоров пытались обвинить ее в каждом заговоре с целью свержения королевы-католички. Она даже перенесла короткое заключение в лондонском Тауэре. Но когда Мария неожиданно умерла в возрасте сорока двух лет, Елизавета поняла, что пришло ее время — наконец-то. Она выжила. Очевидно, ее престолонаследие было предначертано. Когда она услышала новость о том, что ей предстоит стать королевой, она прогуливалась по территории Хэтфилд-Хауса, своего загородного особняка. Предполагается, что она опустилась на колени у старого дуба и прошептала молитву: «A domino factum est et mirabile in oculis nostris» (Это дело рук Господа, и оно чудесно в наших глазах).

Однако быстро возникли осложнения. К Елизавете обратился Филипп, муж Марии и король Испании, с предложением о браке. Филипп носил титул короля Англии jure uxoris по праву брака с Марией. После ее смерти он потерял титул и право на престолонаследие, но он не хотел терять свое влияние в Англии. Ла-Манш был спасательным кругом для испанских владений в Нидердандах. Поскольку Франция контролировала побережье с южной стороны, ему необходимо было сохранить отношения с Англией, чтобы обеспечить безопасный проход для своих кораблей. Но Елизавета медлила, время шло, обстоятельства менялись, и политический союз не состоялся. В результате Испания больше не могла рассчитывать на Англию в плане беспрепятственного доступа в Нидерланды, а Англия — на Испанию как на союзника.

Пока за ней ухаживали испанцы, Елизавете противостояли французы и шотландцы. Другая Мария — кузина Елизаветы Мария, королева Шотландии — считала себя законной наследницей английского престола. В возрасте всего шестнадцати лет Мария была внучатой племянницей Генриха VIII, и она вступила на шотландский престол после смерти своего отца, короля Шотландии Якова V, когда ей было шесть дней от роду. Но, имея мать-француженку, она воспитывалась при французском дворе, и в 1558 году, незадолго до восшествия Елизаветы на английский престол, она вышла замуж за Франциска, наследника французского престола. В следующем году, когда он стал королем Франциском II, она стала королевой Франции.

Мария была ревностной католичкой и, как большинство католиков в Европе, не признавала, что мать Елизаветы была в законном браке с Генрихом VIII. Стремясь заявить о своих притязаниях на английскую корону, она добавила геральдический символ Англии — трех золотых львов с голубыми языками — к своему гербу, наряду с гербами Шотландии и Франции. Это был дерзкий акт культурного присвоения.

Почти сразу после восшествия на престол Елизавета оказалась втянута в борьбу за власть с крупнейшими европейскими державами. О ее тяжелом положении рассказывает карта. Вскоре после коронации Елизавета получила в свое распоряжение атлас, заказанный Марией в качестве подарка Филиппу. В прекрасно иллюстрированной книге карт, созданной талантливым португальским картографом Диогу Хоумом, страны мира отмечены флагом короны, которая претендовала на их владение. Герб Филиппа начертан на самом сердце Англии, как будто гордая островная страна была не более чем отдаленной провинцией великой испанской империи.

Атлас сохранился до наших дней, но герб с его замком с башенкой и грозным львом был выцарапан. Историки предполагают, что это произошло по вине самой Елизаветы, в качестве иконоборческого акта неповиновения. Это, конечно, возможно. Молодую королеву возмущала очевидная уверенность Испании в том, что она может править миром. Ее отец, Генрих VIII, провозгласил Англию империей парламентским актом в 1533 году, в год рождения Елизаветы. Монарх стал rex imperator, королем-императором.

Но Елизавета не могла быть императором, не имея империи, которой можно было бы править, а всего за год до того, как она стала королевой, Англия потеряла свой последний кусочек суверенной территории за пределами Британских островов — порт Кале на побережье Франции.

На протяжении многих веков Кале был торговыми воротами Англии на европейский континент — единственным центром торговли ее главным экспортом: необработанной шерстью. Но английские монархи издавна претендовали на гораздо большие территории Франции, некогда властвовавшей над обширной континентальной империей, простиравшейся от Пиренеев на границе Франции и Испании до древнеримской стены, обозначавшей границу Англии и Шотландии. В ходе серии конфликтов, которые сегодня принято называть Столетней войной, Англия была вынуждена отступить из Франции, и к 1453 году единственным плацдармом страны во Франции оставался Кале, где производилась шерсть.

Кале был не просто прибрежным портом и основным пунктом экспорта шерсти. Это была еще и стратегическая база, позволявшая Англии охранять торговый путь между Лондоном и Антверпеном. Его территория охватывала окрестности, занимая 120 квадратных миль, состоящих из болот и сельскохозяйственных угодий, и включала в себя несколько деревень. Это место стало известно как Пале — слово, происходящее от латинского слова «кол», то есть обозначение участка земли с охраняемым периметром. Здесь был замок, но центром жизни Кале была рыночная площадь и, в частности, Стейпл Инн — внушительное здание, где властвовали Стейплеры. Сюда стекались купцы из суконных столиц Европы, чтобы купить английскую шерсть. И даже когда в 1550-х годах торговля сырой шерстью сошла на нет, некоторые английские купцы продолжали неплохо зарабатывать. Одним из них был сэр Эндрю Джадд, который стал мэром Стейпла после того, как помог основать Мистери.

Важность Кале как одного из ключевых звеньев, связывающих Англию с богатыми потребительскими рынками Европы, была признана на всем континенте. По словам Джованни Мичиэля, венецианского посла в Англии, Кале был «ключевым и главным входом во владения Англии». Без Кале, сказал он, у англичан не было бы «ни выхода» из своей страны, «ни доступа в другие страны, по крайней мере, ни одного столь легкого, столь короткого и столь безопасного». Действительно, полагал он, явно забывая о непреходящей ценности Антверпена, Кале настолько важен, что если бы англичане потеряли контроль над ним, «они были бы отрезаны не только от континента, но и от торговли и сношений всего мира».

На протяжении всего срока правления сэра Эндрю Джадда распространялись сообщения о том, что французы готовятся захватить Кале. Их отклоняли как пустые разговоры. Затем, первого января 1558 года, слухи о вторжении появились. Французская армия атаковала Кале. С запозданием королева Мария предприняла отчаянную попытку защитить «главную жемчужину королевства». Лондонские купцы отправили отряд помощи из пятисот человек, а степлеры во главе с Джаддом — еще сотню. Но этого было слишком мало и слишком поздно. Через неделю город пал перед французами. Генри Мачин, торговец и дневник, записал, что это была «самая тяжелая весть для Лондона и Англии, о которой когда-либо слышали». Для Эндрю Джадда эта новость была катастрофической. Через восемь месяцев он умер. Мэри тоже была убита горем. Уже страдая от рака желудка, она скончалась примерно через десять месяцев. «Когда меня откроют, — якобы сетовала она, — вы найдете Кале лежащим в моем сердце».

Потеря Кале, учитывая его роль в качестве основного поставщика шерсти, стала серьезным ударом для экономики Англии и личного состояния некоторых известных купцов. Одним из первых действий Елизаветы в качестве королевы стала отправка эмиссаров с требованием вернуть Кале Франции. Но лучшей сделкой, которую они смогли получить, было согласие французов вернуть город через восемь лет — при условии, что Елизавета не начнет за это время войну. Для купцов, чья деятельность была прервана, это было глубоким разочарованием. Им срочно понадобился новый штапель, и вскоре они договорились о переезде в Брюгге, фламандский город в нескольких милях к западу по побережью от Антверпена. К 1561 году степлеры получили новую хартию и основали там штапель.

Елизавету не устраивало такое частичное решение, и Сесил, который теперь был главным секретарем Елизаветы, поддержал ее мнение о том, что Кале необходимо отвоевать. «Кале должен быть получен», — писал он, — «ради чести королевства, уверенности в безопасности морей и торговли товарами». В сентябре 1562 года сэр Томас Смит был возвращен из политической глуши и назначен послом Англии в Париже с четкой задачей договориться о возвращении Кале дипломатическим путем. Примерно в то же время Елизавете было представлено весьма рискованное предложение о восстановлении суверенного контроля над Кале военным путем. Группа французских протестантов, известных как гугеноты, просила ее поддержки в стремлении силой свергнуть католических правителей Франции и завладеть страной. Они обратились к Елизавете, как к знаменосцу протестантского дела в Европе. Она согласилась поддержать их при одном условии: Англия получит Кале.

Это предприятие было огромной авантюрой. Условия сделки с французами четко оговаривали, что Кале будет возвращен через восемь лет только в том случае, если Елизавета воздержится от развязывания войны. Поэтому, если бы она вступила в войну с гугенотами, ее войскам пришлось бы одержать решительную победу. Если бы они проиграли, Кале тоже был бы потерян, и, возможно, навсегда.

Елизавета решила рискнуть и заручилась финансовой поддержкой двух лондонских купцов, сэра Томаса Грешема и Лайонела Дакетта. В октябре 1562 года шеститысячный английский военный отряд под командованием Амброза Дадли, сына Джона Дадли, был отправлен в Гавр на северном побережье Франции, чтобы вступить в бой вместе с гугенотами. Но пока англичане готовились к битве, Елизавета тяжело заболела оспой, возможно, от напряжения, вызванного принятием столь сложного решения. Благодаря терпеливому уходу Мэри Сидни, жены сэра Генри и преданной сестры братьев Дадли, Елизавета выкарабкалась, хотя на ее коже на всю жизнь остались отметины.

Однако по мере выздоровления ее надежды на возвращение Кале угасали. Через семь месяцев кампания по возвращению Кале провалилась. В апреле 1563 года гугеноты согласились на перемирие с французской короной. Дадли пришлось отказаться от этой затеи, а Смит был вынужден подписать договор о возвращении Кале. Но это не помешало Елизавете использовать титул королевы Англии, Ирландии и Франции.

Если потеря Кале была недостаточно болезненной, то вскоре Елизавета столкнулась с еще более серьезным вызовом своему имперскому статусу — кризисом, который грозил лишить ее королевского титула: Королева Ирландии. Ирландский вождь Шейн О’Нил, один из самых могущественных и непредсказуемых гэльских военачальников, возглавил жестокое восстание против английского правления и угрожал объединиться с Францией и Испанией, чтобы организовать вторжение в Англию — всего в пятидесяти милях по ту сторону Ирландского моря.

Отношения Елизаветы с О’Нилом и ирландцами были нестабильными практически с самого начала ее правления. В 1559 году, как раз когда Елизавета взошла на трон, О’Нил пришел к власти в Ольстере, на северо-востоке острова, где О’Нилы были одним из доминирующих кланов. Будучи на три года старше Елизаветы, О’Нил отвергал все английское. Прозванный «Гордым», он говорил на гэльском и писал на латыни, но, по слухам, отказывался «разевать рот» на «грохочущем английском» языке.

Тем не менее, в начале правления Елизаветы он стремился к хорошим отношениям. Он подал прошение Елизавете, пообещав ей, что добьется мира в Ирландии, усмирив «грубых, нелюдимых и непокорных людей» Ольстера и заставив их стать «верными, послушными и истинными подданными» королевы. Он также «усмирит предателей» и «победит мятежников» и избавит Ирландию от врагов королевы.

Декларации о лояльности О’Нила продержались недолго, и вскоре он уже вел войну с соперничающими кланами, терроризируя сельскую местность и сжигая деревни в попытке сохранить свою власть над Ольстером. К июню 1561 года лорд-наместник, или вице-король, Елизаветы издал прокламацию, в которой осудил О’Нила как «мятежника и предателя».

Перед лицом этого непокорного главы клана Елизавета заняла достойную дипломатическую позицию, пригласив О’Нила посетить ее в Лондоне. Она всегда предпочитала примирение конфронтации. О’Нил в принципе согласился, но потребовал, чтобы королева одолжила ему три тысячи фунтов на поездку — деньги, которые, как были уверены ее советники, она больше никогда не увидит. Этот вопрос стал решающим, и О’Нил дал понять, что «ничто не мешает ему вернуться к ней, кроме отсутствия денег». В конце концов Елизавета выделила средства на поездку О’Нила, и к ноябрю 1561 года ему сообщили, что он «готов к отплытию».

К первой неделе января 1562 года О’Нил был в Лондоне под защитой телохранителя, состоявшего в основном из наемников, известных как галлоуглассы — с гэльского, что означает «чужеземные воины». Эти страшные бойцы, чье происхождение было шотландским, обосновались в Ирландии и завоевали репутацию дьявольских подвигов на поле боя. По словам знаменитого летописца Уильяма Кэмдена, они маршировали по улицам Лондона «вооруженные секирами, все с голыми головами, их волосы струились локонами по плечам». Они вызывали «столько же взглядов и удивления, как если бы они прибыли из Китая или Америки».

6 января О’Нил подписал документ о покорности, преклонив колена перед королевой. Отныне он должен был считаться «хорошим и естественным подданным». Но, вернувшись в Ирландию, О’Нил отказался от сделки, заявив, что его заставили подписать документ. «Они держали меня там до тех пор, пока я не согласился на вещи, настолько противоречащие моей чести и выгоде, что я никогда не выполню их, пока жив», — сказал он. «Ольстер мой и будет моим». В течение следующих четырех лет О’Нил вел открытое восстание, угрожая Пэйлу — изолированному анклаву английских поселенцев, построенному вокруг Дублина по образцу Кале.

В 1565 году Елизавета, желая найти другой подход, назначила сэра Генри Сидни своим лордом-наместником в Ирландии. В то время ему было уже за тридцать, и он пытался избежать этого назначения, считая это место пустошью с неразрешимой проблемой — разделением и враждой двух основных общин: кельтских ирландцев и староанглийцев.

Кельтские ирландцы говорили на гэльском языке и обладали собственной самобытной культурой. Они доминировали на севере и западе, живя в составе кланов, включая О’Ниллов, О’Доннеллов и О’Конноров. Это было пастушеское, аристократическое общество, и англичанам полукочевые ирландцы — они практиковали «булинг», уводя скот на лето на высокогорные пастбища, — казались чуждыми, даже варварскими.

Древние англичане, напротив, были потомками нормандских рыцарей, пересекших Ирландское море в двенадцатом веке по приказу папы Адриана IV, первого и единственного англичанина, помазанного на царство. Ирландия была объявлена «лордством», и со временем захватчики-переселенцы основали города под командованием могущественных феодальных магнатов, таких как графы Килдэр, Десмонд и Ормонд. Но они с трудом утверждали свою власть на земле и постоянно воевали с ирландскими кельтами. Многие постепенно приспосабливались и перенимали ирландские обычаи. «Господи, как быстро эта страна меняет натуру людей», — заметил Эдмунд Спенсер, английский поэт.

Занимая пост лорда-наместника, Сидни руководил из крупнейшего города Ирландии, Дублина, который находился в центре Пале. Вскоре он пришел к выводу, что в Ирландии ничего нельзя добиться, пока жив Шейн О’Нил. В письме Роберту Дадли, своему шурину, Сидни описал Ирландию в самых мрачных выражениях. Он писал, что Пэйл «ежедневно портится» в результате нападений, и это место впало в «полную нищету». Елизавета не хотела применять силу против О’Нила, не в последнюю очередь из-за расходов на ведение войны. Но она изменила свое мнение, когда Сидни предупредил ее, что если она не предпримет каких-то решительных действий, то вполне может «потерять Ирландию, как ее сестра потеряла Кале». Этого Елизавета допустить не могла.

Поэтому летом 1566 года для усмирения О’Нила был отправлен военный отряд, в который входил молодой упрямый капитан по имени Хамфри Гилберт. Он был хорошо известен Елизавете. Еще мальчиком Гилберт был представлен Елизавете своей двоюродной бабушкой, Кэтрин Эшли, которая служила у Елизаветы гувернанткой и стала для королевы своего рода суррогатной матерью. Он поступил на службу к Елизавете, когда она была двадцатиоднолетней принцессой, а он был подростком. Вскоре Елизавете «особенно понравился» Гилберт. Высокий, красивый и хорошо образованный, учившийся в Итоне и Оксфорде, он был образцом мужественного молодого джентльмена, которому королева отдавала предпочтение при дворе. Он доказал свою храбрость в неудачной военной попытке отвоевать Кале, заслужив похвалу своего командира, который сказал, что «нет в живых более храброго человека».

Гилберт вернулся в Англию из Франции в 1563 году в поисках новых возможностей, смелых проектов, которые соответствовали его девизу: «Quod non?» Почему бы и нет? Осенью 1565 года он добивался от Елизаветы поручения возглавить новый поход, чтобы найти Северо-Западный проход в Катай. Однако у него не было военно-морского опыта, и он предполагал, что его предложение будет презираемо и даже высмеяно. Чтобы переубедить скептиков, Гилберт написал сложный трактат под названием «Рассуждение об открытии нового прохода в Катай». В нем, адресованном брату, излагалось обоснование инициативы. «Ты мог бы справедливо обвинить меня в неуравновешенности, если бы я в свое время взялся за открытие Утопии или любой другой подобной страны, придуманной воображением», — писал он. «Но Катай не является таковой: это страна, хорошо известная всем современным географам».

Гилберт закончил «Рассуждения» в конце июня 1566 года, но прежде чем они были опубликованы, его вызвали на службу в Ирландию, и он был вынужден отложить свои планы по поиску северо-западного прохода в Катай. Однако к ноябрю, после того как английской армии не удалось уничтожить Шейна О’Нила, Гилберт вернулся в Англию и возобновил свои предложения о путешествии в Катай. В декабре он обратился к Елизавете с просьбой предоставить ему «капитанство» над любыми новыми землями, которые он сможет обнаружить в ходе своей экспедиции открытий. Она не могла сделать это немедленно, поскольку его предложение могло противоречить правам Московитской компании, которые были недавно подтверждены актом парламента. По этой причине предложения были отправлены двум губернаторам — Уильяму Гаррарду, одному из главных исполнителей «Мистерии», и его протеже Роуланду Хейворду. Но после быстрого размышления они решили, что им «совершенно не нравится» предложение Гилберта, которое они сочли унизительным для привилегий компании. Хотя их деловая активность в основном велась в Московии, губернаторы утверждали, что компания «с самого начала первой попытки» намеревалась совершить «открытие Катая», и настаивали на том, что они «полны решимости сделать это снова, либо на северо-востоке, либо на северо-западе».

Елизавета отклонила прошение Гилберта, так как против этого выступила Московитская компания. Но молодой придворный, казалось, не был обеспокоен. Он отложил свои планы по достижению Катая и начал обсуждать с друзьями из Вест-Кантри новый план: основание колонии в Ирландии.

Помимо стратегического значения, Ирландия была потенциальным источником значительных доходов для английских инвесторов и английской короны во многом благодаря своему главному богатству — земле. Хотя большая часть ее 32 500 квадратных миль состояла из болот и топей, здесь было много плодородных сельскохозяйственных угодий, богатых прибрежных вод и густых лесов. Кроме того, в Ирландии была процветающая, хотя и слаборазвитая экономика, хотя испанцы были самыми большими бенефициарами, благодаря торговле рыбой. По словам Сидни, около шестисот испанских кораблей ежегодно посещали Ирландию, пользуясь богатыми рыболовными угодьями. В Мунстере, на юге страны, испанские рыбаки укрывались в бухтах и убежищах, выстроенных вдоль береговой линии, и строили временные лагеря для сушки и засолки улова, как они делали это у берегов Ньюфаундленда. Испанцы так ценили ирландский промысел, что Карл V, отец Филиппа II, предложил платить тысячу фунтов ежегодно за эксклюзивные права на ловлю рыбы в ирландских водах.

Гилберт работал над планом колонизации вместе с несколькими соратниками, включая своего дядю, Артура Чамперновна, и Уильяма Винтера, одного из высокопоставленных морских чиновников Елизаветы. Вместе они разработали планы создания корпорации по образцу акционерного подхода, впервые примененного в «Мистерии», которая набирала популярность среди ведущих купцов. Как и в случае с предложением о путешествии в Катай, Гилберт попытался привлечь королеву к участию в этом предприятии. Он попросил ссуду в 20 000 фунтов стерлингов, армию из пятнадцати сотен человек и королевский корабль «Феникс» под командованием Винтера. Получив такую поддержку, Гилберт и его соратники обещали не только основать в Ольстере колонию из четырех тысяч английских поселенцев, но и вытеснить Шейна О’Нила.

Время было выбрано удачно. Идея создания английской колонии широко обсуждалась среди советников Елизаветы в середине 1560-х годов, и одним из них был сэр Томас Смит, автор «Рассуждений об общем благосостоянии» и посол Елизаветы в Париже. В письме Уильяму Сесилу он рассуждал о том, что если Англия хочет завоевать Ирландию, то ей «не нужно ничего другого, кроме как иметь колонии». Такие поселения, писал он, послужат «укреплению нашего языка, наших законов и нашей религии на этом острове». Эти три элемента, по мнению Смита, были «истинными связями» содружества, теми самыми, с помощью которых римляне «завоевали и удерживали» свою империю в течение столь долгого времени. Сидни тоже признавал потенциал колонизации. В середине 1550-х годов, будучи эмиссаром в Мадриде, представлявшим королеву Марию и короля Филиппа, он видел, как поселения Испании в Новом Свете позволили ей добиться огромного богатства, хотя и авторитарными, насильственными и в конечном итоге неустойчивыми методами.

В конце концов Елизавету убедили поддержать идею создания ирландской колонии. В июле 1567 года она написала Сиднею письмо, в котором указала, что две деревни на северо-восточном побережье Ольстера должны быть колонизированы. В качестве переговорщика она рекомендовала «нашего слугу Хамфри Гилберта». С благословения Елизаветы Гилберт отправился в Ирландию, чтобы продвинуть план колонизации. Но вскоре после прибытия он обнаружил, что главная ирландская заноза в боку Елизаветы была вырвана. Шейн О’Нил и его сторонники потерпели поражение в конфликте с одним из его соперников за господство в Ольстере, О’Доннеллами. Тогда он попытался заключить союз с Макдоннеллами, еще одними своими давними врагами. Поначалу казалось, что они готовы его приютить. Но вскоре они обрушились на него, перерезали ему горло, разрубили на куски и отрубили голову. Позже они доставили его голову — «маринованную в пипке» — Генри Сиднею, который наколол ее и выставил на воротах Дублинского замка.

Убрав О’Нила с дороги, Елизавета была менее склонна снабжать Гилберта и его соратников солдатами, кораблями и деньгами, необходимыми им для создания колонии. А без ее активной поддержки они, похоже, утратили энтузиазм в отношении поселения в Ольстере. Но хотя проект и затух, Гилберт не отказался от Ирландии. Он начал рассматривать возможность создания еще одного поселения, на этот раз в Мюнстере, на юге острова, где процветала рыбная промышленность. Вместе со своими коллегами-инвесторами, среди которых были Ричард Гренвилл, его двоюродный брат, и сэр Уорэм Сент-Легер, сын бывшего лорда-наместника Ирландии, он добивался прав на земли и убежища, простирающиеся вдоль южного побережья.

В феврале 1569 года Гилберт подал петицию Сиднею, в которой изложил условия новой корпорации, которая должна была основать колонию в Балтиморе, рыболовецком порту на южном побережье. Необходимо было набрать около трех тысяч человек. Они будут иметь право на все виды рыбной ловли, свободные от таможенных пошлин, и право наделять землей «такого англичанина, который будет там жить».

Это предприятие вызвало большой интерес у лондонских купцов. По словам одного из наблюдателей, «компания из тридцати богатейших лондонских купцов» «заключила с королевой соглашение о том, что они завоюют определенную часть страны [Ирландии], лордство которой будет принадлежать им после уплаты дани». Но в итоге Елизавета отказалась предоставить Гилберту заем в размере 10 000 фунтов стерлингов, необходимый для основания колонии. Без королевского финансирования риск основания колонии был слишком велик даже для группы инвесторов-джентльменов. В очередной раз колониальные амбиции Гилберта уперлись в нежелание Елизаветы вкладывать все больше королевских средств в это, казалось бы, невозможное место.

Но даже если бы Гилберт и его единомышленники получили королевское одобрение на плантацию в Мюнстере, она могла бы столкнуться с серьезными проблемами. Когда распространились слухи о том, что корпорация Гилберта собирается просто захватить земли в Мюнстере для создания своей плантации, обе общины — гэльские ирландцы и староанглийцы — временно отложили свои разногласия и восстали в знак протеста. Один из староанглийских феодалов объявил священную войну против вторженцев, которых он назвал «гугнотами» — термин, объединявший всех протестантов, включая французских гугенотов, в одну ненавистную категорию. Ирландское восстание, подпитываемое верой, вспыхнуло как раз в тот момент, когда группа влиятельных графов, фактически управлявших севером Англии, возглавила жестокое, но в конечном итоге бесполезное восстание, чтобы свергнуть Елизавету и поставить на ее место Марию, королеву шотландцев.

Пытаясь восстановить мир в Ирландии, Генри Сидни отправил Хамфри Гилберта, который теперь был полковником, усмирять мятежников. Гилберту дали всего пятьсот человек, чтобы противостоять ирландским войскам, насчитывавшим до четырех тысяч солдат. Вероятно, из-за сложных условий Гилберт был беспощаден в войне и одержал жестокую победу менее чем за шесть недель. Как он заметил Сиднею, он «отказался от переговоров или заключения мира с любыми мятежниками». Если он требовал сдачи замка или форта, а ирландцы сопротивлялись, он брал его силой, «сколько бы жизней… это ни стоило», и не стеснялся «предавать мужчин, женщин и детей… мечу».

Томас Черчиард, придворный поэт, сопровождавший Гилберта, сообщил, что полковник приказал «отрубить головы всем тем… кто был убит днем, и принести их к месту, где он разбил ночной лагерь». Там отрубленные головы должны были быть «положены на землю по обе стороны дороги, ведущей к его собственной палатке». В результате любой посетитель палатки Гилберта должен был «пройти через полосу голов». Понятно, что это наводило «великий ужас» на ирландцев, и тем, кто приходил на переговоры или прошения к полковнику, оставалось только смотреть на безжизненные лица «своих мертвых отцов, братьев, детей, родственников и друзей».

Это поведение было настолько ужасным, а картина, которую оно вызывало, настолько наглядной, что стало определяющим выражением характера Гилберта, хотя оно было гораздо более экстремальным, чем любой его поступок до или после. Возможно, реагируя на критику, Гилберт пытался оправдать свои действия. «Ни один покоренный народ никогда не станет добровольно повиноваться из-за любви», — сказал он Сиднею, — «а скорее из-за страха». Королева, надо полагать, согласилась. В Дублине 1 января 1570 года Сидни посвятил Гилберта в рыцари за его заслуги перед Англией.

Вскоре после церемонии посвящения в рыцари Гилберт вернулся в Англию, его мечта о коммерческом ирландском поселении осталась нереализованной, но провал его колониальных амбиций не ознаменовал собой конец усилий Англии по восстановлению суверенитета Елизаветы в Ирландии. Более того, эта цель стала главной в повестке дня Тайного совета в феврале 1570 года, через месяц после возвращения Гилберта в Англию. Совершенно неожиданно папа Пий V издал буллу, или папский эдикт, объявляющий Елизавету еретичкой и требующий, чтобы католические подданные отвергли ее как свою законную королеву. Это было больше, чем отлучение от церкви, — по сути, это была христианская фетва. С этого момента Елизавета жила в страхе перед нападением и даже убийством; Сесил и Тайный совет были постоянно начеку, ожидая заговоров против нее. И они были правы. В следующем году Сесил раскрыл еще один заговор, на этот раз возглавляемый флорентийским банкиром Роберто Ридольфи, с целью посадить на трон Марию, королеву Шотландскую. Как сказал Филипп II, человек, который когда-то предлагал Елизавете выйти замуж, «если я окажу помощь, то [сообщникам Ридольфи] будет легко убить или схватить Елизавету и посадить шотландскую королеву на свободу и завладеть троном».

При таком высоком уровне угрозы было крайне необходимо решить нерешенный вопрос с Ирландией, поскольку она рассматривалась как черный ход в Англию, который легко можно было открыть для нападения, восстания, покушения или крупного военного вторжения. В очередной раз Сесил и Тайный совет рассмотрели идею создания колоний как лучший способ защитить этот уязвимый черный ход.

Теперь человек, который ранее выражал глубокую озабоченность состоянием государства и предлагал способы спасения английского содружества, вышел вперед, чтобы воплотить свои идеи в жизнь и, в идеале, сколотить состояние: Сэр Томас Смит.

В качестве первого шага он подготовил петицию от своего имени и имени своего сына, тоже Томаса, с просьбой о королевском пожаловании земель на полуострове Ардс на северо-восточном побережье Ирландии. Там они должны были покорить ирландцев, чтобы сделать их «гражданскими» и обеспечить заселение этой территории «прирожденными англичанами». Смит, зная о скупости Елизаветы, пообещал лично взять на себя расходы на миссию, и в ноябре 1571 года он получил от королевы жалованную грамоту. Ему было выделено 360 000 акров земли, около 560 квадратных миль, в районе Большого и Малого Ардса.

Конечно, ни у Смита, ни у его сына не было средств, чтобы покрыть расходы, но они предполагали, что смогут собрать средства у богатых семей. С этой целью они опубликовали рекламный памфлет. Смит объяснил своим коллегам по тайному совету, что они смогут собрать деньги только с помощью «убеждения» в одной из двух форм — ораторской или письменной, и он пришел к выводу, что «письменная речь идет дальше».

Совершенно не похожая на все, что было опубликовано ранее, брошюра сочетала в себе убедительные аргументы в пользу колонизации и призыв к подписке на предлагаемое поселение в Ардсе. По сути, это была первая специализированная маркетинговая брошюра для английского корпоративного предприятия. Смит убеждал потенциальных авантюристов — инвесторов — в том, что поселение в Ирландии действительно может быть создано без особых усилий, затрат и опасностей, а также с гарантированной прибылью и престижем. А плантаторы — колонисты, которые будут жить в Ирландии, — могли рассчитывать на большую выгоду, действуя самостоятельно, «без жалованья королевы».

Смит обратился с особым призывом к тем, кто пострадал в результате роспуска монастырей. Хотя набег на церковную собственность стал благом для тех, кто смог купить землю у короны по разумным ценам, он стал катастрофой для многих других, как для тех, кто имел средства, так и для тех, кто их не имел. Бедняки лишились социальной защиты. Богатые потеряли удобное занятие для своих младших сыновей, которые практически не получали наследства в соответствии с правилом первородства. В течение многих лет эти младшие члены семьи были «направлены в аббатства, чтобы вести там (праздную жизнь)» в качестве священнослужителей. После разрушения монастырей многие отпрыски великих династий столкнулись с мрачным будущим и меньшими возможностями.

Смит страстно верил, что, став плантаторами в Ирландии, эти молодые люди смогут занять свое место в мире. Он призывал их «потратить два-три года своей молодости» на «самую почетную службу, которую в наше время можно оказать Англии». Наградой им будут «благодарность, оценка и выгодное наследство», а главное — «быть покровителем и первым основателем семьи в этой стране, которая со временем, с Божьей благосклонностью, может достичь большого авторитета». И какое место они могли бы ожидать, чтобы владеть им, воскликнул он: «земля, текущая молоком и медом».

В отличие от Сидни, который хотел создать английскую общину фермеров-переселенцев, Смит понимал, что, учитывая частоту набегов ирландских кланов, колония должна начинаться как военная операция. Некоторые из колонистов будут «лакеями» — домашними слугами из аристократических семей или обычными солдатами (без лошади). Если бы они приехали с необходимым снаряжением, то должны были бы выделить десять фунтов на провизию и другие необходимые вещи на первый год. Тем, у кого есть лошадь, потребуется двадцать фунтов. Смит также оговорил, что любой искатель приключений, не желающий сам отправиться в Ирландию, мог вместо себя заручиться поддержкой пешего или конного человека, получив соответствующую сумму.

Потенциальные выгоды выглядели привлекательно. Каждый пеший человек получал один «пахотный участок», или 255 акров, пахотной земли, и еще сорок пять акров пастбищ и лугов. Всадник получал два пахатных участка и девяносто акров пастбищ и лугов. «Я полагаю, — писал Смит, — что в Эссексе это можно назвать хорошим поместьем». И лакеи, и всадники должны были платить по пенни стерлингов за каждый акр, хотя выплаты начнутся только на четвертый год, в 1576 году, и тогда, уверял Смит своих читателей, колония станет прибыльной и самоокупаемой. «Как вы теперь скажете, — спрашивал Смит, вспоминая времена сэра Томаса Мора, — не изложил ли я вам еще одну Евтопию?»

В одном отношении колониальная акция Смита оказалась очень успешной: к маю 1572 года, спустя всего шесть месяцев после получения разрешения, необходимое количество колонистов — около восьмисот человек — собралось вместе с Томасом, сыном Смита, в Ливерпуле, порту на северо-западном побережье Англии, выходящем к Ирландии. Большинство из них были солдатами-фермерами, путешествующими за свой счет. Смит также привлек к инвестированию нескольких известных магнатов Англии, в том числе Уильяма Сесила, который выложил более трехсот фунтов, и сэра Джона Тинна, шурина Томаса Грешема и лорда поместья Лонглит — одного из крупнейших английских поместий.

В другом отношении памфлет Смита был катастрофой. «Я мог бы пожелать, чтобы в нем было больше воздержания», — писал сэр Уильям Фицуильям, преемник Сидни на посту лорда-заместителя. Ее читали ирландцы, чьи земли должны были пострадать — то есть быть захваченными — для нового поселения. Он предположил, что «слухи, распространяемые как в разговорах, так и в печатных изданиях», еще больше осложняли перспективу успеха.

Столкнувшись с возражениями и жалобами, отплытие колонистов было отложено. Все ждали благословения Елизаветы, чтобы отправиться в путь. Время тянулось, некоторые плантаторы начали отказываться от предприятия, и когда, наконец, плавание отправилось в путь, прибыв в Ирландию в конце августа 1572 года, первоначальные восемьсот человек сократились до пестрой группы в сто человек. Молодому Томасу и его людям предстояла нелегкая борьба, осложненная сопротивлением ирландцев. Сэр Томас рассчитывал на мирные отношения с, но вскоре после высадки его сын написал Сесилу, что один из лордов «не желает расстаться ни с одним футом земли» и что он вывел своих людей из Ардса, подальше от опасности.

После этого дела шли все хуже и хуже. В октябре 1573 года младший Смит был убит «ирландцами из его собственного дома, которым он очень доверял» — явно без причины. Его тело сварили и скормили своре собак. Сэр Томас, опустошенный, отошел от дел и удалился в свое загородное поместье в Эссексе. Но уже через несколько месяцев он разработал план второй волны поселенцев, которую должен был возглавить его брат, Джордж, торговец тканями и член Почетной компании драпировщиков. Однако к этому времени он был не единственным, кто имел колониальные амбиции в Ирландии. Уолтер Деверо, первый граф Эссекс, приступил к созданию еще одного ирландского поселения в Ольстере. И у него было то, чего Гилберт и Смит не смогли добиться от Елизаветы — ее деньги.

Колония Эссекс должна была стать полностью военной по характеру и организованной по феодальному принципу, с замками и крепостями, городами, новыми законами и правом вести войну с ирландцами — то есть, по сути, продолжить дело, начатое Гилбертом. Смит в своей второй попытке, хотя и столкнулся с реальностью враждебности ирландцев, не принял тоталитаризм плана Деверо. Он предполагал создать столицу, которую назвали бы Елизаветой, в честь королевы. Управлять плантацией будет военный комендант, но только до тех пор, пока она не достигнет достаточной «тишины», чтобы жители могли спокойно работать на полях, а купцы — без опаски ездить «на ярмарки и рынки в пределах территории колонии». Примечательно, что Сесил и Джон Тинн снова вложили деньги в предприятие Смита, а сэр Джон Беркли, джентльмен-курфюрст, вложил в него тысячу фунтов.

В итоге ни одна из колоний не добилась успеха. Поселенцы Смита достигли Ирландии в августе 1574 года, но были отбиты и вытеснены из района Ардс. План Эссекса также не прижился, и в гибели своей колонии он стал винить плантаторов. Они были «слабовольными людьми», писал он, которые слишком увлеклись «деликатесами Англии». Елизавета не была впечатлена. За два года она потратила 46 000 фунтов стерлингов на плантации Эссекса. Для сравнения, ее доходы от Ирландии за предыдущие пятнадцать лет составили всего 19 000 фунтов стерлингов. Она написала Эссексу письмо, в котором сообщила, что «отказывается от проекта Ольстера».

Кампания Елизаветы по восстановлению своего суверенитета как королевы Ирландии потерпела оглушительный провал. Третьего шанса для сэра Томаса не было. Его здоровье подвело, и он долго и болезненно приходил в упадок, окончательно скончавшись в августе 1577 года. На его могиле в церкви в Тейдон-Маунт рядом с Хилл-Холлом, его эссекским поместьем, изображена полная фигура, почти беззаботно опирающаяся на левый локоть. Это не соответствует реальности человека, который, хотя и добился многого, оставил миру свои величайшие идеи недоказанными.

В конце концов, брат и племянники Смита обменяли часть его земельных владений в Ирландии на «годовую ренту за кабана и бочку кларета».

Часть II

Предприятие

1574–1604

Глава 6. Последний великий вызов эпохи

В ДЕКАБРЕ 1574 года, когда Кале было лишь приятным воспоминанием, а Ирландия — угасающей надеждой, грубоватый моряк с севера Англии по имени Мартин Фробишер нанес визит в Мускови Хаус, служивший штаб-квартирой компании на Ситинг-Лейн в лондонском приходе Олл-Хэллоуз-Баркинг. Это «красивое и большое» здание стояло неподалеку от лондонского Тауэра и рядом со Старой Шерстяной Пристанью — пристанью, где традиционно грузили на корабли для отправки в чужие страны величайший средневековый экспорт Англии.

Целью визита Фробишера была передача важного письма от Тайного совета. В нем королевские советники призывали управляющих Московитской компании организовать экспедицию для «открытия страны Катай морем». Это, по их словам, «было бы для Англии делом великого товара», то есть большой выгоды или пользы. Однако если они не решат предпринять такое предприятие, тайные советники просили, чтобы Московитская компания предоставила свою лицензию другим, кто «желает сейчас попытаться сделать то же самое» — в частности, доставщику письма Мартину Фробишеру.

Конечно, это был не первый случай, когда сторонник Северо-Западного прохода в Катай искал поддержки у Тайного совета и прав у компании «Московия». Почти десятью годами ранее Хамфри Гилберт добивался одобрения по сути такого же плавания на запад, но руководители компании «Московия» отклонили его предложение, поскольку хотели защитить свои коммерческие права на эту территорию.

Однако Фробишер пользовался полной поддержкой Тайного совета. И хотя Московитская компания обладала монополией на торговлю на севере, закрепленной как королевской хартией, так и актом парламента, она не могла так легко отмахнуться от него. Доставив его письмо, суд, или правящий орган, компании, состоящий из двух губернаторов, четырех «консулов» и двадцати четырех помощников, собрался для рассмотрения его предложения. После рассмотрения они попросили о новой встрече с Фробишером, чтобы «они могли определить, что следует делать».

Фробишер снова отправился в большой дом на Ситинг-лейн. Там он встретился с членами подкомитета, состоявшего из четырех человек, обладавших огромным опытом финансирования, организации и руководства новаторскими заморскими путешествиями: Джордж Барн, Уильям Тауэрсон, Стивен Боро и Майкл Лок. Барн был сыном покойного сэра Джорджа, который был одним из главных исполнителей Мистерии. Будучи ведущим членом Общества галантерейщиков, он пользовался огромным влиянием в лондонском купеческом сообществе и пошел по стопам отца, став лорд-мэром Лондона. Его брак с Анной, дочерью сэра Уильяма Гаррарда, еще одного из главных исполнителей, объединил две великие меркантильные династии. Его шурином был сэр Фрэнсис Уолсингем, один из ведущих тайных советников, что еще больше укрепило его положение и влияние.

Уильям Тауэрсон, как и Барн, был торговцем — ведущим членом «Похвальной компании скорняков». Но в отличие от Барна и большинства лондонских купцов, он имел практический опыт работы в открытом океане. В 1550-х годах он не только финансировал три экспедиции к Золотому берегу Африки, но и возглавлял их. Первая, в 1555 году, была самой успешной: он торговал тканями и другими товарами, вернувшись в Англию с пятьюдесятью бивнями из слоновой кости и 127 фунтами золота. Кроме того, Тоуэрсон стал одним из первых английских писателей-путешественников, тщательно документируя увиденное во время своих путешествий. Он любил записывать ключевые слова, которые произносили местные жители. «Я выучил кое-что из их языка», — писал он в пространном отчете о своем первом путешествии в Гвинею, на Золотой берег: «Дассе, дассе», например, означало «я благодарю вас»; «фоко, фоко» — «ткань»; и, что самое важное, «шеке» — слово, означающее «золото». Но в 1557 году, после своего третьего плавания, Тауэрсон оставил жизнь в открытом море и остепенился, занимаясь торговлей за свой счет и импортируя меха — основной товар скиннеров — а также шелковые гобелены, перья и ковры из Нидердандов.

Третьим членом подкомитета был Стивен Боро. Он был одним из самых молодых членов-основателей «Мистерии» — в то время ему было около двадцати лет. Сейчас, в пятьдесят лет, он был, пожалуй, самым знающим мореплавателем «Московитской компании». Он служил в первом из вдохновленных Каботом предприятий — учебном плавании «Ошера» в Левант в 1550 году — и был мастером на корабле Ричарда Ченслора, «Эдварде Бонавентуре», в путешествии в Катай в 1553 году. Затем, в 1556 году, он предпринял еще одну попытку пройти Северо-Восточным проходом, и хотя был вынужден повернуть назад, все же вышел далеко за пределы Белого моря — самое дальнее путешествие на восток, которое совершал английский мореплаватель в то время.

И, наконец, был Майкл Лок.

Сорокатрехлетний Лок происходил из длинного и знатного рода лондонских купцов — членов Почетной компании мерсеров. В пятнадцатом веке его прадед был шерифом Лондона, заместителем лорд-мэра, который отвечал за сбора налогов и соблюдения закона. Отец Лока, который также стал шерифом и был одним из деловых партнеров семьи Грешэм, служил личным мерсером Генриха VIII и «агентом за морями», поставляя на придворные пиры драгоценности, шелк и другие мерсериальные товары. В середине 1530-х годов, когда Елизавета была еще маленькой принцессой, ему было поручено приобрести бархат и атласную ткань для ее платьев.

Как это было типично для молодых людей его положения, Лок посещал гимназию до тринадцати лет. Но затем его жизнь резко изменилась. Его отправили в Нидерланды и Францию, чтобы он, как он позже вспоминал, «выучил эти языки» и «познал мир». Он провел пятнадцать лет в путешествиях, «пройдя почти через все страны христианства». В течение этого времени он управлял «большим кораблем» в тысячу тонн — более крупным, чем все, что было во флоте Елизаветы в то время, — и плавал на нем к берегам Левантийских стран, которые лежали на западном конце Шелкового пути. Он старался изучить «все дела, связанные с торговлей купцов» в «содружествах», которые он посещал во время своих путешествий. Этот опыт за границей дал Локу практику в международных делах, что сильно отличалось от практики, которой все больше отдавали предпочтение некоторые крупные купцы, отправлявшие своих детей в Оксфорд или Кембридж, а затем ожидавшие, что они будут учиться в одном из придворных иннов в Лондоне.

Длительное пребывание Лока за пределами Англии в 1550-х годах почти наверняка было связано с его религией. Он был убежденным протестантом — его невестка была близкой соратницей Джона Нокса, шотландского священника и одного из ведущих протестантов своего времени. По этой причине он не хотел оставаться в Англии во время правления «Кровавой» Марии, которая получила свое прозвище после того, как санкционировала сожжение около трехсот протестантов как еретиков. После воцарения Елизаветы в 1558 году Лок вернулся в Англию и возобновил свою деятельность в качестве мерсера, пойдя по стопам своих братьев, которые остались в Англии и построили бизнес как заморские купцы. Старший Томас Лок, унаследовавший отцовское поместье в 1550 году, был членом-учредителем Московитской компании. Он также был соинвестором, вместе с сэром Джорджем Барном и сэром Джоном Йорком, в экспедиции на Золотой берег Африки, капитаном которой был Джон Лок, еще один из братьев. В 1571 году Майкл стал лондонским агентом Московитской компании, то есть фактически главным управляющим, в обязанности которого входила организация обмена товарами между Россией и Англией. По его словам, он «главнокомандующий» делами компании.

Несмотря на значительный опыт и знания, которыми обладали эти четверо — Барн, Тауэрсон, Боро и Лок, — у Фробишера не было причин их бояться. Он тоже обладал огромным опытом и почти наверняка был им всем хорошо известен. Он родился в Алтофтсе, деревне близ Уэйкфилда в Йоркшире, в 1535 или 1536 году, но в возрасте тринадцати или четырнадцати лет был отправлен в Лондон на воспитание к своему дяде, сэру Джону Йорку. Переезд, который произошел после смерти его матери, был вызван «отсутствием хороших школ» вблизи дома его детства. Но для любого молодого, подающего надежды купца переезд в семью сэра Джона был замечательной возможностью. Будучи шерифом Лондона и высокопоставленным чиновником королевского монетного двора, Йорк был хорошо связан с великими придворными — он был личным другом Джона Дадли — и ведущими купцами.

Вскоре Йорк понял, что его рослый племянник, как отмечал один из современников, был парнем «великого духа и смелого мужества, а также природной твердости тела», который больше подходил для жизни в приключениях, чем для меркантильной карьеры. В 1553 году он устроил так, что юный Фробишер, еще подросток, присоединился к экспедиции на Золотой берег Африки, которую он организовывал вместе с несколькими инвесторами «Мистерии», включая сэра Джорджа Барна, старшего.

Йорк верно оценил своего племянника. Фробишер пережил свое первое плавание в Гвинею, хотя большинство членов экипажа, включая капитана, погибли под африканским солнцем. В следующем году он присоединился к обратному путешествию под руководством Джона Лока. Вскоре после достижения Золотого берега капитан Лок попытался заключить коммерческую сделку, но местный африканский король потребовал от англичан обещания доброй воли, прежде чем начать торговлю: а именно, один из членов команды корабля должен был остаться в их деревне, чтобы обезопасить себя от теневых сделок. Фробишер, которому еще не исполнилось и двадцати, вызвался добровольцем и был передан под опеку вождя. Однако вскоре все пошло наперекосяк. Африканские торговцы открыли стрельбу, и англичане, решив, что надвигается беда, поспешили прочь. Лок оставил Фробишера позади, похоже, даже не оглянувшись, поскольку тот не вернулся и не предпринял никаких попыток спасти своего юного подопечного.

Африканцы в конце концов передали Фробишера португальцам, которые перевезли его в грозную крепость Сан-Жоржи-да-Мина, торговый форпост Португалии в Западной Африке. Там, согласно более поздним показаниям Фробишера, его продержали в заточении девять месяцев, хотя вскоре он оказался полезен своим похитителям. Его регулярно отправляли в леса для обмена «коз, домашней птицы и других продуктов» с местными африканскими племенами, поскольку португальцы «не могли, рискуя жизнью, делать этого». Фробишер пережил этот опыт, и португальцы в конце концов отправили его обратно в Англию после короткого заключения в лиссабонской тюрьме.

В течение следующих двадцати лет Фробишер с большим энтузиазмом продолжал идти по пути, который определил для него дядя. Он участвовал в бесчисленных плаваниях и даже совершал пиратские акты, за которые проводил в тюрьме все больше времени. Однако ни одно тюремное заключение не длилось долго, и, похоже, он заслужил одобрение ряда самых влиятельных деятелей Англии, включая Уильяма Сесила. Как отметил Майкл Лок, Фробишер пользовался «добрым расположением» не только Сесила, но и «других членов достопочтенного Тайного совета Ее Величества». Почти наверняка это одобрение было связано с его работой в качестве правительственного шпиона и капера — своего рода лицензированного пирата. В классическом случае браконьера, превратившегося в егеря, его наняли для поиска пиратов и контрабандистов, перевозящих запрещенные товары в Ла-Манше.

Но именно в те дни, когда Фробишер провел в лиссабонской тюрьме, он впервые задумал добраться до Катая через Северо-Западный проход. По-видимому, один из его товарищей по заключению, португальский моряк, рассказал, что он «прошел» через ледяной морской путь, и поделился с Фробишером секретами этого маршрута. В течение следующих нескольких лет, как он позже рассказывал одному из своих офицеров, он обсуждал эту идею со «своими частными друзьями» и сделал «множество предложений» «разным купцам нашей страны» предпринять попытку пройти на северо-запад. Однако, несмотря на свою настойчивость, Фробишер не смог вызвать большого интереса у деловой элиты Лондона. В результате, как отмечал Джордж Бест, сын переводчика Московитской компании и официальный летописец плавания, Фробишер устал от купцов, которые требовали «уверенной, определенной и настоящей выгоды». Они были осторожны и консервативны, готовы рисковать, но не безрассудно. Учитывая неудачу попыток достичь Катая северо-восточным путем, это неудивительно.

Однако Фробишер не сдавался. Мореплавание по Северо-Западному проходу рассматривалось — особенно англичанами — как последний великий вызов эпохи. Фробишер понимал, что это «единственное дело в мире, которое еще не сделано, благодаря которому выдающийся ум может стать знаменитым и удачливым». Итак, в конце 1574 года, устав от отказов купцов, он наконец обратился «ко двору (откуда, как из основания нашего содружества, все добрые дела получают свой главный прирост и поддержку)». Там он «открыл многим великим сословиям и ученым людям замысел и сумму своего завещания».

Он не мог выбрать лучшего времени для своего выступления. Масштабы пиренейской торговли с Китаем вызывали все большую тревогу. Эта коммерческая деятельность значительно выросла с 1565 года, когда испанцы основали базу на Филиппинах, названных в честь Филиппа II. Теперь они регулярно перевозили серебро через Тихий океан с рудников в Южной Америке и обменивали драгоценный металл на шелка, специи и другие предметы роскоши у китайских купцов.

Однако тайные советники, уважая желания Елизаветы, не желали подрывать политические или торговые отношения Англии с испанцами. Всего за несколько месяцев до того, как Фробишер представил свое предложение, они отклонили петицию группы, возглавляемой сэром Ричардом Гренвиллом, которая, по их мнению, могла привести именно к такому дипломатическому разрыву с Испанией. Гренвилл, поддержанный своим кузеном сэром Хамфри Гилбертом, предложил войти в испанские воды и через юго-западный проход — Магелланов пролив — добраться до Островов пряностей, что, несомненно, разгневало бы Испанию. Маршрут Фробишера через Северо-Западный проход с меньшей вероятностью вызвал бы возражения со стороны испанцев или португальцев, поскольку ни те, ни другие не проявляли особого коммерческого интереса к северным землям или северным маршрутам на Восток. Это, очевидно, понравилось Сесилу и его коллегам по совету, и они отправили Фробишера в величественный особняк на Ситинг-Лейн, чтобы получить официальное одобрение Московитской компании.

Комитет компании «Московия» не разделял энтузиазма Тайного совета в отношении проекта Фробишера. Как сообщил один из членов комитета, они не услышали «никаких веских доказательств» существования Северо-Западного прохода. А учитывая, что «они сами со своими очень большими расходами уже открыли более половины пути в Катай с северо-востока» — ссылка на сухопутные исследования Персии, проведенные их помощником Энтони Дженкинсоном в конце 1550-х и начале 1560-х годов, — и учитывая, что они «намеревались сделать все остальное, как только получат хороший совет», они отклонили прошение Фробишера.

Сэру Роуланду Хейворду, одному из двух управляющих Московитской компании, было поручено передать Сесилу эту новость. Восемью годами ранее он был одним из купцов, сообщивших Сесилу, что компания не одобрит петицию Гилберта о поиске Северо-Западного прохода. В том случае тайные советники решили не идти на конфронтацию и не оспаривать решения компании. Однако на этот раз они отказались принять вердикт непокорных купцов. Они выдвинули ультиматум, требуя от Московии сделать одно из двух: либо продолжить свою миссию, либо позволить кому-то другому предпринять такую попытку. Под сильным политическим давлением у Московии не было иного выбора, кроме как отступить. В начале февраля 1575 года, в результате «различных соображений», они выдали Фробишеру лицензию на продолжение его предприятия.

Что это были за «разнообразные соображения»? Позднее Фробишер отмечал влияние Амброза Дадли, графа Уорика, члена Тайного совета с 1573 года, который всегда был заинтересован в освоении новых рынков. Двадцатисемилетняя жена Дадли, Анна, графиня Уорикская, также могла замолвить за Фробишера словечко. Будучи одной из любимых фрейлин Елизаветы, которую один современник охарактеризовал как «более любимую и пользующуюся большим расположением королевы, чем любая другая женщина в королевстве», она была надежным проводником к Елизавете для тех, кто обращался к ней с прошениями и просьбами о королевском покровительстве. Ричард Уиллес, оксфордский географ, позже посвятит графине раздел о Северо-Западном проходе в своей книге «История Травайла».

Еще одним человеком, оказавшим влияние на компанию «Московия», был Майкл Лок. Сначала он отверг предложение Фробишера, но после размышлений о своем «долге перед моей страной» и «великой выгоде», которую может принести английский северо-западный торговый путь, изменил свое мнение. Он «настолько полностью присоединился к Фробишеру», что стал уговаривать других московитских купцов подумать еще раз. «Благодаря моей дружбе с компанией, — писал Лок, — я добился от них привилегии и лицензии» для Фробишера на его попытку.

Что заставило Лока передумать? Самым очевидным фактором, по его признанию, была «большая надежда» обнаружить, что «английские моря открываются в моря Восточной Индии». Кроме того, он понимал, что, даже если корабли не достигнут Китая, они могут встретить на своем пути «вновь обретенные земли», которые могут быть «полны людей и таких товаров и товаров», как Ричард Ченслор нашел в Московии. Наконец, Лок верил в Фробишера. Он был с ним «раньше знаком» и знал о его «храбрости», которая была очень необходима для попытки пройти Северо-Западным проходом.

Перемена настроения Лока открыла трещину в верхушке компании «Московия». Один губернатор, Роуланд Хейворд, по-прежнему скептически относился к аргументам в пользу Северо-Западного прохода, но другой губернатор, Лайонел Дакетт, был более восприимчив к различным точкам зрения. Деловой партнер сэра Томаса Грешема и давний инвестор в морские предприятия, Дакетт стал одним из первых купцов, поддержавших авантюру Фробишера, внеся залог в двадцать пять фунтов.

В общей сложности деньги в это предприятие вложили восемнадцать человек, в том числе сэр Томас Грешем, сэр Уильям Берд, Уильям Бонд и Томас Рэндольф, бывший посол в Московии. Кроме того, Энтони Дженкинсон, который долгое время был сторонником северо-восточного маршрута в Катай, внес двадцать пять фунтов. Среди тайных советников, вложивших средства, были братья Дадли: Амброз, который внес пятьдесят фунтов, и Роберт, граф Лестер. Двое из тайных советников, вложивших средства, также были членами компании: Уильям Сесил и Фрэнсис Уолсингем, который явно был не согласен с негативным мнением о предприятии своего шурина Джорджа Барна.

Лок, как главный сторонник затеи Фробишера, стал ее главным организатором. По плану экспедиция должна была отправиться весной 1575 года. Как показал многолетний опыт плавания англичан в Россию, отправляться в северное плавание позже июня было неразумно. К сожалению, Лок пропустил этот срок «из-за отсутствия достаточного количества денег», и путешествие было отложено до следующего года.

В течение всего 1575 года и в первые месяцы 1576 года Лок и его деловые партнеры собирались в Кросби-Холле, дворцовой резиденции в северо-восточной части Сити, принадлежавшей Уильяму Бонде, одному из восемнадцати первоначальных инвесторов в это предприятие. Бонде, первоначальный член Мистерии, был одним из самых влиятельных лондонских купцов, построивших торговую империю в Испании, на Балтике и в Нидердандах.

Кросби-Холл стоял недалеко от Бишопсгейта, одного из выложенных камнем входов в римской стене, которая до сих пор окружает город. Первоначально построенное в 1460-х годах сэром Джоном Кросби, торговцем шерстью и мэром Лондона, грандиозное строение возвышалось над соседними особняками и приходской церковью Святой Елены. По словам Джона Стоу, это был «очень большой и красивый» особняк, самый грандиозный и «самый высокий в то время», построенный из прочного дуба и того же мелкозернистого песчаника, который использовался для Вестминстерского аббатства, где короновались английские монархи. В буквальном смысле это был дом, подходящий для короля. Действительно, после смерти Кросби здесь поселился Ричард Плантагенет, ставший королем Ричардом III. В 1523 году, через несколько лет после публикации «Утопии», это место приобрел Томас Мор. К тому времени, когда Лок и его коллеги-инвесторы собрались здесь, Бонде увеличил величие дома, пристроив к нему мощную башню в стиле крепости.

В те месяцы Лок, Бонде, Грешем и Уильям Берд, один из королевских сборщиков налогов в городе, регулярно встречались здесь, чтобы составить план путешествия. Их первоочередной задачей было привлечение инвестиций. Эти четверо выделили 400 фунтов стерлингов — почти половину суммы, обещанной восемнадцатью инвесторами. Но общая сумма в 875 фунтов стерлингов была мизерной по сравнению с 6000 фунтов стерлингов, собранных для путешествия «Мистерии» в Катай. Вполне вероятно, что они провели время, общаясь с потенциальными инвесторами на Королевской бирже, великолепной бирже, построенной Грешемом и открытой четырьмя годами ранее Елизаветой I. Здесь, среди колоннад, купцы могли заниматься своими делами и, при желании, покупать товары в роскошных бутиках, украшавших верхний этаж и выходивших во внутренний двор.

Сесил, ближайший советник Елизаветы и инициатор поддержки Тайным советом этого предприятия, внимательно следил за приготовлениями и настоял на том, чтобы во главе был поставлен «удобный человек». Главные инвесторы тщательно обдумывали, «кто должен распоряжаться деньгами», кто должен позаботиться о «снабжении и меблировке кораблей» и кому следует доверить «корабли в море». После некоторого обсуждения Эдмунду Хогану, одному из племянников Лока, было поручено собирать подписку с новых инвесторов, помимо первоначальных восемнадцати. Он был надежным бизнесменом, признанным примерно в это время одним из «самых мудрых и лучших купцов в Лондоне». В 1540-х годах он служил в семье Томаса Грешема, в честь которого назвал своего сына, и поднялся по карьерной лестнице Мерсеров, став членом их руководящего органа в 1570 году.

Но Хоган, несмотря на свои таланты, изо всех сил старался привлечь новых инвесторов. В течение 1575 года, как заметил Лок, он «прилагал усилия» и «получал деньги, которые мог достать», но этого было недостаточно. Лок пришел к выводу, что проблема была не в Хогане, а, как ни удивительно, в самом Мартине Фробишере. Как позже вспоминал Лок, главным камнем преткновения был вопрос о том, кто должен «возглавить» экспедицию. Фробишер мог предложить эту идею и заручиться поддержкой тайных советников, а через них и самой Елизаветы, но оставался еще и такой щекотливый вопрос, как его пошатнувшаяся карьера. В результате считалось, что в Англии у него «очень мало кредитов», и именно поэтому, по мнению Лока, Хоган не смог собрать достаточно денег для отплытия в 1575 году и почему большинство потенциальных инвесторов продолжали воздерживаться. Предприятие было достаточно рискованным, и они не хотели беспокоиться о его руководстве.

Лок не мог отстранить Фробишера от участия в экспедиции. Однако он мог успокоить инвесторов, привлекая новых талантливых людей. Поэтому он поручил Уильяму Боро, младшему брату Стивена, набрать надежных моряков для плавания. Бороу справился с этой задачей, хотя и не был достаточно верит в это предприятие, чтобы вкладывать собственные деньги. По рекомендации Боро Лок нанял Кристофера Холла в качестве капитана и Николаса Ченслора, выжившего сына Ричарда Ченслора, в качестве «торговца и каюра». Затем Лок, возможно, следуя уже ставшей стандартной практике «Московитской компании», сделал хитрый ход. Он составил инструкции, в которых указывалось, что Фробишер «не должен командовать и вести корабли» без согласия других старших офицеров, которые, как известно, были «надежными людьми». Как вспоминал Лок, «это удовлетворило большинство авантюристов».

Но даже если экспедиция в Катай будет скромной по масштабам, Лок и его помощники были намерены тщательно подойти к ее подготовке. Им повезло, что они могли воспользоваться большим опытом. Лондон в то время находился на пороге превращения в один из выдающихся научных центров Европы, настоящий «дом драгоценностей», где работали специалисты по целому ряду дисциплин, включая астрономию, естественную историю, математику, медицину и кораблестроение. Для строительства флагманского корабля Лок пригласил не кого иного, как Мэтью Бейкера, собственного кораблестроителя королевы, который работал в новых королевских доках в Чатеме на реке Медуэй, притоке Темзы. В свои тридцать с небольшим лет Бейкер, сын кораблестроителя Генриха VIII, был восходящей звездой судостроительной промышленности Англии. Существует редкий современный портрет Бейкера, который совсем не похож на формальные портреты великих и знаменитых, позирующих в студии художника. На нем корабельщик изображен за работой, склонившись над деревянным столом с зеленым покрытием, заваленным различными инструментами и большим эскизом корпуса корабля. Он родился в 1530 году и был тесно связан с поиском новых рынков сбыта, присоединившись к путешествию «Ошера» в Левант в 1550 году, когда ему было около двадцати лет. Это путешествие по восточному Средиземноморью с остановками в Генуе и Венеции — родных портах Колумба и Кабота соответственно — произвело неизгладимое впечатление на молодого кораблестроителя. Спустя годы, когда он составлял первый английский трактат по проектированию кораблей — «Фрагменты старинного английского кораблестроения», — в его чертежах проявилось влияние итальянских судостроителей, которые были пионерами проектирования океанских судов.

Возможно, Лок заинтересовал Бейкера своим видением великого торгового судна. В итоге у Лока хватило денег только на то, чтобы заплатить Бейкеру за строительство тридцатитонного барка «Габриэль» и пиннаса. Второй барк, «Майкл», тоже тридцатитонный, был куплен у двух хитрых инвесторов. Но Бейкер и Лок не экономили ни на материалах, ни на мастерстве, и «Габриэль» был построен в соответствии с самыми высокими техническими требованиями того времени. Бейкер придавал большое значение арифметике и геометрии, которые он считал «двумя опорными столпами любого искусства». Он стал первым английским кораблестроителем, построившим судно по планам, созданным на чертежном столе.

Подобно тому, как Лок привлек к работе самого известного в Англии кораблестроителя, он также обратился за помощью к самому известному в стране производителю морских инструментов: Хамфри Коула. Как и Бейкер, Коул принадлежал к новой породе практиков, которые применяли математические принципы, полученные в процессе работы, а не в университете. Габриэль Харви, один из протеже сэра Томаса Смита, позже утверждал, что любой, кто осуждает искусных ремесленников или трудолюбивых практиков, таких как «Хамфри Коул, математический механик», Мэтью Бейкер, корабельщик, или любого другого «хитрого или тонкого эмпирика», потому что они «не учились в школах или не были образованы в книгах», должен считаться глупцом. Харви хотел сказать, что можно быть превосходным практиком без формального университетского образования.

Коул был северянином, как и Фробишер, который получил образование ювелира, а затем устроился на Королевский монетный двор. К 1570-м годам он приобрел репутацию изготовителя точных приборов, которые производил в своей мастерской возле собора Святого Павла. Для Лока он изготовил или предоставил Armilla Tolomaei — небесный глобус, на котором оставались пустые места для нанесения созвездий, и земной глобус для нанесения новых земель или географических объектов, которые могут быть открыты. Два других инструмента, Sphera Nautica и Compassum Meridianum, позволяли мореплавателю определять разницу между истинным и магнитным севером, а Holometrum Geometrum был прибором для нанесения на карту особенностей береговой линии.

В бухгалтерских книгах миссии, которые аккуратно вел Лок, указаны суммы, потраченные вкладчиками на самое необходимое для путешествия. Хотя на покупку морских инструментов ушла приличная сумма — чуть больше пятидесяти фунтов, — самая большая сумма была потрачена на виктуал — 387 фунтов, четырнадцать шиллингов и десять пенсов. В это время практика виктуализации на сайте была хорошо развита благодаря работе Эдварда Беше, морского администратора. Во время своего пребывания на посту генерального инспектора по продовольствию Королевского флота — он был первым, кто занял эту должность, созданную в 1550 году, когда Англия начала поиски новых рынков, — Бэш наладил процесс снабжения флота продовольствием и снаряжением. В частности, он установил нормы рациона: галлон пива и фунт бисквита (или хлеба, если вы находитесь в порту) каждый день, два фунта говядины в «плотские» дни и четверть порции стокфиша (или четыре селедки), четверть фунта масла и полфунта сыра в «рыбные» дни.

Лок должен был быть знаком с распределением провизии, поскольку в качестве агента Московитской компании он регулярно отправлял моряков в дальние плавания. Но именно Николас Ченслор, как каюр, ежедневно отвечал за закупку и подготовку провизии, и для этой роли он прошел долгую стажировку. Он вырос в Московитской компании, а после безвременной смерти отца в 1556 году его «долго держали в школе письма», и он приобрел понимание алгоритмов и «ведения книг подсчета».

Отчеты о путешествии свидетельствуют о значительных расходах на пиво: пять тонн было взято из собственных запасов королевы. Ченслор также приобрел три бочонка — около 160 галлонов — дистиллированного вина aqua vitae. Данные о том, какие продукты питания были закуплены для экспедиции, отрывочны, но в них должно было быть достаточно говядины или свинины на четыре дня в неделю, рыбы на три дня, а также корабельный бисквит (каждый день), горох (четыре дня), сыр и масло (три дня) — объемы, которые были типичны для более поздних экспедиций.

Кроме того, Лок и компания вкладывали средства в общее благосостояние моряков. Хотя основные условия жизни были спартанскими — только у Фробишера была своя каюта и хорошо обитая кровать, — компания наняла французского хирурга для заботы о здоровье экипажа, снабдив его большим сундуком, наполненным экзотическими лекарствами, которые поставлял лондонский аптекарь. Там была амбра гризи ориентал, которая, по словам одного современного эксперта, представляла собой «воскоподобное вещество из кишечника кашалота, найденного плавающим в Индийском океане» и используемого в качестве стимулятора. Существовало несколько слабительных средств, таких как myrobboralia chebue bellerichi– и средство от диареи-boli oriental. Для лечения венерических заболеваний использовали argenti viti-кислое серебро или ртуть, применяемые в виде мази. Еще одним странным лекарством был castorum, который брали из анальных желез бобров и использовали для борьбы с прогорклым запахом от гангренозных конечностей.

Пока Эдмунд Хоган завлекал инвесторов, а Николас Ченслор собирал провизию, Лок обдумывал навигационные требования к самому плаванию. Он понял, что Фробишер и Холл, второй помощник командира, недостаточно хорошо разбираются в новейших навигационных технологиях. При всей убежденности и убедительности Фробишера во время его встречи с Московитской компанией было очевидно, что он не имеет четкого представления о маршруте, по которому пойдут его корабли. Необходимо было решить эту проблему, и Лок знал человека, который мог помочь в этом.

В мае 1576 года, когда до запланированного отплытия оставалось около двух недель, к Локу обратился Джон Ди, астролог королевы и давний космограф компании «Московия», «желая узнать о причинах» их предприятия. Узнав о планах, Ди предложил свои услуги. Лок принял предложение и пригласил его к себе домой вместе с Фробишером, Холлом и Уильямом Боро. Там, как вспоминал Лок, «я положил перед ними свои книги и авторов, свои карты [схемы] и инструменты, а также свои записи, сделанные в письменном виде». Все это он собирал в течение двадцати лет, потратив около пятисот фунтов стерлингов — значительные финансовые затраты.

За несколько дней до отплытия Ди встретился с Фробишером и Холлом в Мускови-Хаус и провел с ними краткий курс «геометрии и космографии», а также рассказал о Северо-Западном проходе. Во время занятий он отсылал учеников к «великой универсальной карте», которая была приобретена для библиотеки книг и карт экспедиции за один фунт, шесть шиллингов и восемь пенсов: это была карта мира его старого друга Герарда Меркатора, опубликованная семью годами ранее. Кроме того, он снабдил их «Theatrum Orbis Terrarum», или «Театром земель мира», Абрахама Ортелиуса, первым современным атласом, опубликованным в 1570 году.

Благодаря такому интенсивному обучению со стороны Ди, а также передовым морским технологиям, судостроению и медицинским знаниям, Фробишер был самым подготовленным капитаном, которого Англия когда-либо выпускала в море, несмотря на бюджетные ограничения. Однако при всей своей подготовке и планировании Фробишер и его команда из тридцати четырех человек все равно отправились в неизвестность, когда 7 июня 1576 года бросили якорь у Рэтклиффа, в защищенной петле Темзы.

Глава 7. Предполагаемый пролив

На следующий день, бросив якорь в Дептфорде, Фробишер и его флот отправились дальше по Темзе. Через несколько часов они достигли Гринвича, где находился двор Елизаветы. Хотя она лично не участвовала в плавании, она проявила активный интерес, позволила привлечь к участию в нем Уильяма Сесила, Фрэнсиса Уолсингема и других членов тайного совета и даже выразила свое одобрение кораблям, когда они проходили мимо. «Мы отстреливались из орудий и устроили лучшее представление, на которое были способны», — записал Кристофер Холл, капитан «Габриэля». Королева «одобрила это и попрощалась с нами, пожав нам руку из окна».

Флот Фробишера прошел вдоль восточного побережья Англии и достиг Шетландских островов через две недели после выхода из Гринвича. Там, в ста пятидесяти милях от северо-восточного побережья Шотландии, они остановились «на один прилив, чтобы освежить воду» и устранить течь в «Майкле». Кроме того, Фробишер нашел время, чтобы написать письмо человеку, который так лихорадочно обучал его за несколько недель до отплытия, Джону Ди. Он с благодарностью отозвался о «дружеских наставлениях Ди, которые мы используем, вспоминая вас и считая себя связанными с вами как ваши бедные ученики, не способные быть учеными». Это было скромное признание для опытного мореплавателя, который успешно плавал вдоль африканского побережья и по узким морям. Но, отплыв от берегов Шотландии, он понял, что ему нужна любая помощь. Он не был первым европейцем, отправившимся на запад через Северную Атлантику. Но он вполне мог им быть. Хотя воины-викинги впервые пересекли океан на веслах пятьсот лет назад, основав колонии в Гренландии и Ньюфаундленде, которые они назвали Винланд, они не оставили подробных карт своих путешествий.

В середине июля, после двухнедельного плавания на запад от Шетландских островов, на горизонте показалась зазубренная, сверкающая масса. «Мы увидели землю Фрисландии», — записал в своем вахтенном журнале Кристофер Холл. Она возвышалась «как шпили, и вся была покрыта снегом». Фробишер приказал подготовить десантное судно и с четырьмя людьми «греб к берегу, чтобы высадиться на сушу, но земля была покрыта льдом, и они не смогли высадиться, поэтому снова поднялись на борт».

Это было сокрушительное разочарование. Всего через месяц плавания Фробишер считал, что нашел остров Фрисландия, который был изображен на картах Меркатора и Ортелиуса. Это было бы фантастическим приобретением для Англии, если бы только он смог добраться до берега, чтобы заявить об этом. Однако, как оказалось, Фрисландия была не более чем плодом воображения венецианского картографа. Даже самые великие картографы, когда речь заходила о северной Атлантике, полагались на богатую смесь слухов, сомнительной гидрографии и картографических догадок. Но Николо Дзено не был великим картографом. Он был мошенником. Карта, которую он опубликовал в 1558 году и на которой была изображена группа островов, открытых, по его утверждению, его предками, Николо и Антонио Дзено, в 1390-х годах, была мистификацией. Она была призвана обеспечить Венеции право на всю Северную Америку — точно так же, как Англия претендовала на Ньюфаундленд, основываясь на путешествии Джона Кабота в 1497 году. Это, безусловно, обмануло величайших картографов того времени. Хотя он так и не понял, что на самом деле Фробишер увидел южную оконечность Гренландии, которая была заселена арктическими народами на протяжении тысячелетий.

Флот отправился в путь и вскоре столкнулся с сильной непогодой. Во время шторма корабли флота стали отдаляться друг от друга. Самое маленькое судно, пиннас, с четырьмя членами экипажа, было «поглощено» морем и опустилось на дно ледяных вод. Один из двух барков, «Майкл», прошел через шторм, по-видимому, невредимым. Мэтью Киндерсли, капитан корабля и один из восемнадцати инвесторов, обратился к своим «морякам и товарищам» за советом о том, как лучше поступить. Казалось, что они единственные выжившие, поэтому люди Киндерсли, опасаясь за свою жизнь, потребовали, чтобы они повернули обратно в Англию. Он удовлетворил их пожелания, и Майкл вернулся домой, достигнув Лондона в начале сентября. Локу сообщили, что Фробишер и флагманский корабль «отброшены». Эта новость, должно быть, стала для него катастрофой. После стольких затрат и усилий он оказался перед перспективой потерять значительную часть своего состояния и ничего не добиться — ни пути в Катай, ни золота или серебра, ни даже торговли, подобной той, что велась в Московии.

Как выяснилось, флагманский корабль Фробишера на самом деле не затонул. Он прошел через шторм, хотя и сильно поврежденный: «экстремально плохая погода» оторвала верхнюю мачту и выкинула ее за борт. Но Фробишер не был Киндерсли, и, что бы ни думала его команда, он не собирался отказываться от своего стремления достичь единственного великого дела, которое еще «не сделано» в этом мире. Как сообщал Джордж Бест, Фробишер «твердо решил доказать существование Северо-Западного прохода», «а иначе никогда больше не возвращаться». Его слова перекликаются со словами Ричарда Ченслора, сказанными более чем двадцатью годами ранее.

Фробишер продолжал двигаться на северо-запад, и в конце июля «он увидел высокую землю» и назвал этот мыс «Форленд королевы Елизаветы» — первый участок американского континента, названный в честь английского монарха. (Сейчас он известен как остров Резолюшн, который находится у южного побережья острова Баффин, примерно в пятистах милях к западу от Гренландии). Однако Фробишер снова потерпел неудачу в своей попытке официально заявить о своих правах на эту землю, поскольку бурное течение, дрейфующие айсберги и завывающие ветры помешали высадке. Но он продолжал идти вперед, и на следующий день земля открылась, показав широкий пролив — океанский проход между двумя сушами, и он «не терял надежды», что это и есть то, что он пришел найти: Северо-Западный проход.

Фробишер проплыл на «Габриэле» около шестидесяти лиг на запад, в пролив — около двухсот миль. По правому борту корабля находилась Азия, или так считал Фробишер. Земля по левому борту, по его предположению, была Америкой. Он взял на себя смелость назвать пролив в честь себя, следуя прецеденту, созданному Магелланом, который назвал аналогичный пролив, обеспечивающий проход вокруг южной оконечности американского континента. Кроме того, в знак товарищества он назвал некоторые острова в проливе в честь членов экипажа — остров Холла в честь капитана «Габриэля», остров Бурчера в честь плотника флота и остров Томаса Уильямса в честь другого мореплавателя. По крайней мере, на какое-то время эти скромные английские моряки смогли обрести своеобразное бессмертие на другом конце света.

На одном из островов Фробишер сошел на берег и вскоре обнаружил следы человеческого жилья, в том числе недавний костер, угли которого еще тлели. Он взобрался на самый высокий холм и с вершины увидел вдали несколько человек «в маленьких лодках из кожи». Когда показалось, что они направляются к кораблю, который они вытащили на берег, он и его восемь спутников поспешили вниз с холма, готовые защищать себя и свое десантное судно. Но местные жители — инуиты — похоже, не имели злого умысла, и вскоре обе группы уже делили еду и обменивались товарами. «Они поднялись на борт» корабля, пишет Бест, и принесли «лосося и сырую рыбу», что стало желанной переменой в рационе англичан после нескольких недель жизни на бисквите, рыбе и соленой говядине. Они обменивались шкурами тюленей и белых медведей — подарки, которые высоко ценились в Англии. У англичан были запасы тонкой ткани, которую инвесторы поставляли, чтобы проверить рынок главного товара страны. Но инуитов гораздо больше интересовали промышленные товары, которые могли предложить моряки, — «колокольчики, зазеркалья и другие игрушки».

В течение следующих нескольких дней моряки Фробишера продолжали общаться с инуитами и «стали больше доверять им». Разговор, однако, был нелегким. «Они говорили, — сообщал Кристофер Холл, — но мы их не понимали», и поэтому чужестранцы в основном полагались на жесты в общении друг с другом. Но Холл сделал все возможное, чтобы понять их, и, как и Тоуэрсон за много лет до этого, составил список ключевых слов:

Арготированная рука.

Корабль «Аккаскай».

Каллагай — пара бриджей.

Мутчатер — глава.

Якетрон — мизинец.

В ходе «беседы» Фробишер получил информацию, которая показалась ему гораздо более важной. Как он понял, проход «через проливы в Западное море» был совсем недалеко. Один из туземцев «сделал знаки, что через два дня гребли» Фробишер может быть там. Более того, инуит предположил, что он может показать Фробишеру дорогу, пообещав, что тот сойдет на берег, возьмет свой каяк, а затем выступит в роли их лоцмана.

Фробишер, не желая терять своего проводника в Катай, отправил отряд из пяти человек сопровождать инуитов. Но когда судно приблизилось к земле, оно исчезло из виду. В течение нескольких часов Фробишер гадал, что же произошло, а когда ни навигаторы, ни туземец не вернулись, он стал опасаться худшего. Как записал Лок, Фробишер «решил, что их захватили и удерживают силой».

Потеря пяти человек и корабля поставила под угрозу всю экспедицию. Фробишер поклялся достичь своей цели или умереть в попытке — и, если инуиты были правы, он был так близко: до западного открытия Северо-Западного прохода в Тихий океан оставалась всего пара дней пути. Но теперь ему пришлось столкнуться с реальностью своего положения. У него был только один барк, ни пиннаса, ни корабельной шлюпки, и едва хватало людей, чтобы «снова провести свой барк» в Англию, и эти люди были измотаны.

Фробишер решил вернуться в Англию, но не осмелился отправиться домой без доказательств своих достижений и решил, что есть только один товар, который будет по-настоящему убедителен для инвесторов на родине: инуит. Поэтому, чтобы «обмануть обманщиков», он «провел красивую политику», заманив одного любопытного инуита, который кружил вокруг «Габриэля», бросив в его сторону колокольчик так, что он упал в воду. Затем он позвонил в колокол «громче», что заставило человека подплыть еще ближе к барку, и когда Фробишер наклонился, чтобы передать ему колокол, он «быстро поймал человека и вырвал его с помощью главной силы — лодки и всего судна — на барк и из моря». Оказавшись на борту, инуит сопротивлялся так яростно, что «откусил себе язык». Для Фробишера этот человек стал «достаточным свидетельством» его путешествия «к неизвестным частям света».

Помимо инуитов, Фробишер и его люди собрали несколько интересных предметов, чтобы увезти их домой и подтвердить свое утверждение о том, что они достигли далекой экзотической земли. Среди них был странный на вид кусок камня, который подобрал Роберт Гаррард, один из мореплавателей. Фробишеру он показался похожим на кусок морского угля, и хотя эту битуминозную породу иногда принимают за золото, поскольку она может иметь блеск и разнообразие, он счел ее «вещью, не имеющей значения». Он хранил его как «новинку… в связи с местом, откуда он прибыл». Но это не был, по его мнению, драгоценный сувенир.

Наконец, в конце августа «Габриэль» отплыл из пролива Фробишера, через месяц достиг побережья Шотландии, а в начале октября вошел в Темзу. Майкл Лок, опасавшийся за своих инвестиций, с ликованием сообщил, что Фробишер и команда «Габриэля» были «радостно приняты с большим восхищением народа». Для триумфального входа в Темзу Лок приобрел декоративный глобус, который Фробишер установил на бушприте своего флагманского корабля.

Когда Фробишер прибыл на пристань «со своим странным человеком из Катайи и великим слухом о проходе в Катай, его позвали ко двору, и он был очень принят и понравился всем». Инуит произвел сенсацию. Он был лишь пятым коренным американцем, прибывшим в Англию, и мало кто видел последнего — короля из Бразилии, привезенного ко двору Генриха VIII в 1530-х годах. Описанный Бестом как «новая молитва» и «странный неверный» Фробишера, инуит был, по словам Лока, «таким чудом для всего города и для всего королевства, которое слышало об этом». Он отличался «очень широким лицом», «очень толстым и полным телом», маленькими глазами и бородой. Его «длинные свисающие» волосы были «угольно-черными» и завязывались в узел. Цвет лица у него был «смуглый и бледный», — сообщал Лок, — «очень похож на рыжих мавров, или, скорее, на татар, к которым, как я думаю, он принадлежал».

Возможно, Лок надеялся привлечь внимание общественности, выставив человека перед судом, но пленник был явно несчастен — его лицо, по словам Лока, было «угрюмым или сердитым и резким» — и, вероятно, он испытывал боль, учитывая рану на языке. Через несколько дней после прибытия в Лондон мужчина умер, и его похоронили на церковном дворе в Сент-Олаве, неподалеку от дома Мускови.

Как бы ни были странны инуиты для лондонцев, инвесторы сосредоточились на утверждении Фробишера, что он зашел в восточную часть водного пути в Катай и окрестил его проливом Фробишера. Убежденные в том, что он говорит правду, Лок и его коллеги-купцы быстро приняли меры, чтобы обеспечить юридическую защиту и тем самым сохранить свои инвестиции. В конце 1576 года была разработана королевская хартия для новой компании, которая должна была называться «Катайская компания». Это не оставляло сомнений в конечной цели купцов и их коллег-инвесторов. После более чем двух десятилетий неудач Лок и его соратники были полны решимости достичь земли Великого хана.

Это был дерзкий шаг. Получив разрешение на плавание, Лок и его соратники теперь предлагали создать коммерческую организацию, которая угрожала бы монопольным правам «Московитской компании». Но дерзость была типична для ведущих членов новой компании — Грешема, Берда, Бонда, Дакетта, которые создали обширные торговые предприятия за пределами Англии. Согласно некоторым «статьям гранта», которые были составлены и требовали подписи королевы, чтобы вступить в силу, инвесторы должны были иметь «власть и полномочия» выбирать губернатора, двух консулов и двенадцать помощников. Положение об одном губернаторе имеет большое значение. Очевидно, что Катайская компания не хотела таких внутренних конфликтов, которые приводили к раздорам в Московитской компании, где было два губернатора.

Майкл Лок был назначен первым пожизненным губернатором, а Фробишер получил возвышенное звание «верховного адмирала всех морей и вод, стран, земель и островов, а также Катая и всех других стран и мест новых открытий». В дополнение к своим экстравагантным титулам Лок и Фробишер должны были получить по одному проценту «от всех изделий, товаров и грузов, которые будут ввозиться в Англию или другие страны».

Проект хартии определял торговую миссию Катайской компании, предоставляя ей монополию «искать, открывать и находить любые моря, воды, острова, земли, регионы, страны, провинции и другие места, которые до этого времени и до последнего путешествия Мартина Фробишера на северо-запад были неизвестны или не часто посещались подданными нашего Английского королевства для торговли товарами».

После некоторого обсуждения статьи хартии были «полностью согласованы» с Катайской компанией. Сесил, ознакомившийся с документом, записал имена ряда членов компании, включая Грешема, Бонда, Берда, Дакетта, Уильяма Винтера, Эдмунда Хогана (который был избран казначеем), Томаса Рэндольфа и двух других интересных участников: Энтони Дженкинсон, который был первопроходцем сухопутного маршрута в Катай, и сэр Хамфри Гилберт.

Гилберт с энтузиазмом поддерживал первое путешествие, сотрудничая с Майклом Локом, который описывал его как «великого доброжелателя этого подобного предприятия». Лок знал о «разнообразных хороших рассуждениях в пользу» Северо-Западного прохода Гилберта — в частности, о «Рассуждении об открытии нового прохода в Катайю» — и вместе с ним добился того, чтобы неопубликованная рукопись вышла в печать. Предполагалось, что трактат заставит потенциальных инвесторов «увидеть много хороших причин, которые заставят их полюбить это дело». Однако в итоге трактат Гилберта был опубликован лишь в апреле 1576 года — слишком поздно, чтобы он мог оказать реальное влияние на финансирование первого плавания.

Теперь, перед вторым плаванием, у потенциальных инвесторов была возможность прочитать рассуждения Гилберта и поразмыслить над более широким видением Катайской компании. В трактате Гилберт утверждал, что Катай — это не «утопия или страна, придуманная воображением», а «страна, хорошо известная, описанная и изложенная всеми современными географами». Он утверждал, что «проход к ней с северо-запада от нас через море, лежащее на северной стороне Лабрадора, [был] упомянут и доказан немалым числом самых знающих и самых ученых из них».

Чтобы визуально подкрепить свои письменные аргументы, Гилберт подготовил «черновой вариант универсальной карты». Сегодня она выглядит примитивной, всего лишь наброском. Но в 1570-х годах она стала новаторской — первой картой мира, опубликованной в Англии. Поразительно, но на ней был изображен открытый канал, разделяющий северное побережье «острова» Америка и земной шар, обозначенный как «Аниан». Тем самым Гилберт подтвердил идею о существовании «Анианского пролива», Северо-Западного прохода, который впервые появился на картах в начале 1560-х годов и который можно проследить со времен Марко Поло.

Если бы Англия смогла успешно преодолеть этот пролив или проход, утверждал Гилберт, она смогла бы найти «гораздо лучший выход» для своих тканей, чем «когда-либо имело это королевство». В то же время, утверждал он, она получила бы доступ к странам за пределами юрисдикции Испании и Португалии, «где можно найти большое количество золота, серебра, драгоценных камней, тканей из золота, шелков [и] всевозможных пряностей».

Но Гилберт был озабочен не только навигацией по Северо-Западному проходу. Он предложил англичанам «заселить для нашего штабеля какое-нибудь удобное место в Америке… где это будет лучше для сокращения плавания». По сути, он предлагал создать новый Кале, но вдоль Северо-Западного прохода. Это был бы промежуточный пункт на пути в Катай. Это была смелая мысль. Но Гилберт представлял себе нечто большее, чем просто торговый форпост. Как он объяснял, «мы могли бы заселить какую-нибудь часть тех стран и поселить там таких нуждающихся людей нашей страны, которые сейчас беспокоят содружество и из-за нужды дома вынуждены совершать возмутительные преступления, за которые они ежедневно попадают на виселицу».

Этот аргумент в пользу колонии — как торгового пункта и места, где можно было бы избавить Англию от бродяг и бродяжек, — был составлен еще до поездки Гилберта в Ирландию. Теперь, в свете открытий Фробишера, он приобрел новую актуальность. Участие Гилберта в «Катайской компании» позволяет предположить, что он считал эту новую корпорацию способной помочь ему воплотить в жизнь некоторые из его идей.

Стремясь придать импульс запланированному второму путешествию, Лок и его помощники тесно сотрудничали с Тайным советом, который пользовался поддержкой Елизаветы. Королева дала понять, что одолжит свой королевский корабль «Эйда» в качестве флагмана для второго путешествия, что стало важным знаком ее поддержки и повышенного интереса. Совет также направил письма в Совет Севера — административное собрание королевы, которое проводило королевскую политику и, помимо прочего, контролировало купцов в Йорке, Ньюкасле и Халле, — и мэру Бристоля. Они призывали их сделать инвестиции, поскольку следующее плавание Фробишера «будет выгодно как всему королевству, так и в первую очередь тем, кто будет авантюристом».

Тем временем Лок заказал голландскому художнику Корнелиусу Кетелю портреты некоторых ключевых фигур, связанных с предприятием, — не только Фробишера, инуитов и самого Лока, но и корабля «Габриэль», вероятно, первого английского судна, удостоенного такой чести. Предположительно, эти картины должны были когда-нибудь появиться в холле компании, хотя инвесторы еще не обзавелись штаб-квартирой.

К тому времени, когда Кетел работал над портретами, инуит был уже мертв, но Лок проявил поразительную предусмотрительность, наняв голландского гравера для изготовления восковой посмертной маски, и именно ее Кетел использовал для написания нескольких изображений человека в его арктическом одеянии. Хотя портреты инуитов, написанные Кетелем, не сохранились, известность этого человека была настолько велика, что были созданы другие его изображения, вероятно, основанные на работах Кетеля. На одном из них мужчина изображен в теплом костюме с капюшоном, с веслом для каяка, луком и двумя стрелами. На заднем плане изображен Фробишер в тот момент, когда он, перегнувшись через борт «Габриэля», схватил инуита и вытащил его из воды, каяк и все остальное.

Из всех портретов Кетеля только портрет Фробишера сохранился до наших дней. На нем изображен огромный широкогрудый мужчина, стоящий перед глобусом и держащий в руках пистолет и шпагу. Под шелковыми и льняными одеждами, кажется, скрывается кипящий гнев, намек на опасность. Фробишер не был человеком, с которым можно было шутить. Как поняли инвесторы, он был именно тем человеком, который был нужен, чтобы возглавить еще одну опасную миссию в неизвестность. Опасения по поводу его характера, которые отпугивали инвесторов перед первым путешествием, были развеяны его триумфальным возвращением.

Эти различные маркетинговые мероприятия, какими бы умными они ни были, не собрать всю необходимую сумму. В конце марта 1577 года специальная комиссия, созданная Тайным советом для надзора за подготовкой второго путешествия, собралась, чтобы рассмотреть целесообразность и финансы этого предприятия. Лок был членом этой комиссии вместе с сэром Уильямом Винтером, братом Винтера Джорджем, Энтони Дженкинсоном, Эдмундом Хоганом и Томасом Рэндольфом. У них были хорошие новости: завершив беседы с Фробишером и его командой, они отправили записку Уильяму Сесилу и его коллегам по тайному совету, в которой сообщали, что «предполагаемый пролив», насколько они могли судить, «правда, и поэтому, по нашему мнению, он достоин того, чтобы ему следовать».

Были и плохие новости. Только сорок пять мужчин и женщин согласились подписаться и стать, по сути, инаугурационными членами «Катайской компании». Среди подписчиков были и значительные люди. Самым крупным вкладчиком была королева, внесшая пятьсот фунтов, за ней следовали Лок (триста фунтов), Грешем (двести фунтов) и сын Уильяма Бонда (двести фунтов), отец которого умер накануне первого плавания. Среди придворных были братья Дадли, Амброз и Роберт, их сестра Мэри Сидни — жена сэра Генри и верная фрейлина Елизаветы — и ее сын Филипп. Кроме того, сэр Джеймс Крофт, тесно связанный с ирландской колонизацией и теперь управляющий хозяйством Елизаветы, пообещал выделить пятьдесят фунтов на это предприятие.

В общей сложности инвесторы пообещали 3 225 фунтов стерлингов — этого едва ли хватит, чтобы покрыть сметную стоимость второго плавания к проливу Фробишера в 4 500 фунтов стерлингов. Казалось, проекту грозит провал из-за нехватки средств, пока не появилась новая поразительная информация, которая полностью изменила характер предприятия.

Глава 8. Трезор Труве

Именно обычный камень, подобранный Робертом Гаррардом и сочтенный Фробишером незначительным, произвел сенсацию в марте 1577 года. Размером с небольшую буханку хлеба и черного цвета, он оказался чем-то гораздо большим, чем просто диковинка, бесполезный сувенир из ледяной, бесплодной страны. Этот осколок Нового Света, казалось, содержал самый драгоценный металл, известный человеку, — золото.

Гаррард не вернулся в Англию в октябре предыдущего года — он был одним из пяти мореплавателей, захваченных инуитами. Но Фробишер сохранил рыхлый камень, который можно было легко расколоть на куски, и подарил часть Майклу Локу в знак уважения за его поддержку и признания его инвестиций. В конце концов, ему больше нечего было дать — ни золота, ни серебра, ни пряностей, ни шелков, ни экзотических товаров, ни приветственного письма от великого хана Катая, подобного тому, что Ричард Ченслор привез от Ивана Васильевича, царя Московского. Да, была потрясающая новость о том, что Фробишер обнаружил вход в Северо-Западный проход, но это не могло сразу же обеспечить финансовую отдачу от значительных личных инвестиций Лока в размере 738 фунтов стерлингов — почти половины общей стоимости предприятия, составлявшей около 1600 фунтов стерлингов.

Затем, согласно возможно сфабрикованному рассказу Джорджа Беста, некая джентльменка — «одна из жен авантюристов» — бросила кусок камня в огонь. Он горел некоторое время, а затем, после того как его «вынули и протушили в небольшом количестве уксуса», он «засиял ярким золотым маркизом». Теперь Лок начал задумываться о том, что камень содержит золото и что Фробишер мог наткнуться на неожиданный источник богатства. Поэтому, даже работая со своими коллегами-инвесторами над подготовкой и продвижением второго путешествия в поисках Северо-Западного прохода, он втайне занимался собственным анализом куска руды.

Пробирный анализ — от старофранцузского «проба» — это сложный процесс, сочетающий в себе искусство и науку, и в XVI веке он все еще находился в стадии разработки. Драгоценные металлы — в том числе золото и серебро — обычно содержатся в горных породах и земле. Они редко встречаются в чистом виде. Поэтому цель пробирного анализа — отделить драгоценные металлы и перевести их в чистое состояние, чтобы определить процентное содержание золота или серебра в руде. Наиболее распространенным подходом было сжигание руды в печи, часто в сочетании с другими материалами, до тех пор, пока драгоценный металл не расплавится. Стандартной процедуры не существовало, и результаты могли сильно варьироваться в зависимости от многих факторов, включая температуру, продолжительность, добавки и мастерство пробирщика.

Лок отправил часть своей руды Уильяму Уильямсу, одному из пробирных мастеров лондонского Тауэра и одному из ведущих английских металлургов. Анализ дал отрицательный результат. По словам Уильямса, камень оказался каким-то соединением железа — пиритом, известным также как «золото дурака». Лок, не желая соглашаться с выводами Уильямса, отнес образцы двум другим экспертам. Оба они подтвердили мнение Уильямса о том, что камень ничего не стоит. Лок отказался принять и эти анализы как окончательные. Поэтому, подобно ипохондрику, ищущему врача, который подтвердит его мнимый недуг, он искал пробирщика, который дал бы ему нужный анализ.

Вскоре он нашел такого человека: Джованни Баптиста Аньелло, венецианский ювелир, живший в Лондоне и считавшийся экспертом в алхимии и металлургии. Он изучил образец Лока и после трех дней испытаний сообщил, что ему удалось извлечь из руды «очень маленький порошок золота». Но Лок, услышав наконец то, что хотел услышать, теперь, казалось, не мог с этим смириться. Почему Аньелло нашел золото, а три других опытных пробирщика не нашли? Аньелло ответил на своем родном итальянском языке, который Лок легко понимал: «Bisogna sapere adulare la natura» («Нужно знать, как льстить природе»). Лукавил ли Аньелло? И если да, то с какой целью?

Лок встречался с Аньелло еще несколько раз, и во время этих бесед венецианец удивил Лока, выпытывая у него информацию о том, откуда взялась руда. Он даже предположил, что они вдвоем могли бы создать некое предприятие по добыче руды и получать прибыль для «собственного пользования». В конце концов Лок сообщил, что руда поступает с «новой земли, открытой мистером Фробишером», и что коммерческие права на это место принадлежат компании Cathay. Другими словами, никаких частных сделок быть не может — что всегда вызывало опасения в подобных акционерных предприятиях. Лок рассказал Аньелло о законе о найденных сокровищах (tresor trouvee), согласно которому богатства, принадлежащие королевству, не могут быть взяты без разрешения и лицензии королевы.

Даже отвергнув предложения Аньелло, Лок еще не был готов раскрыть свою тайную пробирную деятельность. В конце января 1577 года он обедал с Фробишером, который сказал, что «желает знать, что было найдено в камне». Лок уклонился от ответа. Он сказал, что отдал образцы трем или четырем пробирщикам, и один из них нашел немного олова и следы серебра, что порадовало Фробишера. Лок не упомянул ни об Аньелло, ни о золотых зернах.

Со временем эта бесцеремонность, похоже, стала тяготить Лока. Хотя он и был главным организатором предприятия, теперь он действовал самостоятельно, что противоречило принципу совместного владения акциями. Кроме того, нарушив правило секретности, касающееся предприятия, он шел на потенциально смертельный риск. Как позже доложил Филиппу испанский посол Бернардино де Мендоса, предприятие Фробишера было настолько засекречено, что если кто-то «разгласит что-либо о нем, то будет наказан смертью».

Через три дня после ужина с Фробишером Лок отправил письмо Елизавете, в котором рассказал о своей деятельности. Он не предоставил достаточно подробных сведений, чтобы удовлетворить сэра Фрэнсиса Уолсингема, главного секретаря королевы и члена Тайного совета, который прочитал письмо первым. Уолсингем был одним из сторонников и инвесторов плавания Фробишера, и он сразу почувствовал, что в письменном отчете Лока что-то не так. Это неудивительно, учитывая опыт, знания и интересы Уолсингема. Он родился около 1530 года, был сыном видного юриста и, как и Уильям Сесил, его наставник, получил образование в Кембридже и Грейс-Инне. Он и его семья были ревностными протестантами, и вскоре после воцарения Марии он, как и Лок, бежал за границу. Он жил в швейцарском городе Базеле, одном из великих центров протестантизма, и учился в университете. Позже он поступил в университет в Падуе, один из старейших в Европе, где изучал гражданское право. Вернувшись в Англию после воцарения Елизаветы, он стал членом парламента и поступил на службу при дворе, работая на Сесила и, некоторое время, вместе с сэром Томасом Смитом в качестве одного из двух послов во Франции.

Репутация Уолсингема как восходящей звезды укрепилась в 1573 году, когда он стал государственным секретарем, снова работая с сэром Томасом Смитом. В этой роли он стал, по сути, «шпионом» королевы и начальником ее «секретной службы», собрав обширную сеть агентов, которые работали при иностранных дворах, собирали и передавали разведданные в Лондон. Поэтому, когда Лок пришел обсудить это дело с Уолсингемом, он обнаружил, что имеет дело с человеком, привыкшим к расследованиям и допросам и внимательно следящим за двуличием и интригами. Уолсингем обвинил Лока в том, что не раскрыл всю историю с рудой в своей записке Елизавете. Поняв, что попал на слабую почву, Лок быстро признался, рассказав все об Аньелло и анализе. Уолсингема не впечатлили слова Лока, и он отверг их как «алхимическое дело», то есть бесполезное. Тем не менее он раздробил образец руды на три или четыре части, объяснив, что раздаст их «разным людям для доказательств».

Затем последовала длительная череда расследований, бесед и переговоров между инвесторами, придворными и пробирщиками. Все закончилось 28 марта, когда комиссия, назначенная Тайным советом, собралась в доме сэра Уильяма Уинтера, инспектора военно-морского флота. После заседания Уинтер отвел Лока в сторону и попросил о личной встрече на следующий день. По словам Сесила, Уинтер был «человеком, которого нужно беречь», и с ним приходилось считаться. Член-учредитель компании «Московия», он имел богатый опыт участия в самых разных коммерческих предприятиях — от Золотого берега Африки до Ирландии — и поэтому был весьма компетентным главой комиссии Тайного совета.

Когда они встретились на следующее утро, Винтер открыл Локу, что знает все об Аньелло, руде и золоте. Похоже, Аньелло нарушил свое обещание хранить тайну и раскрыл информацию о своей работе — почти наверняка Сесилу, который проводил тайные встречи с венецианцем, и, несомненно, сэру Джону Беркли, энтузиасту, вкладывавшему деньги в заморские предприятия, который был одним из самых твердых сторонников сэра Томаса Смита в ирландском колониальном предприятии. В конце концов, известие дошло до Винтера, который вместе с Беркли решил нанять еще одного пробирщика. Они выбрали Йонаса, также известного как Кристофер-Шютц, который находился в Англии во временном отпуске у своего хозяина, герцога Саксонского. Его называли «саксонским металлургом», то есть одним из самых знающих в мире, и он также имел опыт работы в зарождающейся горнодобывающей промышленности Англии.

Винтер объяснил Локу, что Шютц должным образом провел свои анализы и не просто подтвердил результаты анализов Аньелло. Он указал на золотой комок, сверкающий на его подоконнике, и сказал, что, по словам Шютца, руда гораздо богаче, чем они себе представляли, — «гораздо большее сокровище, чем было известно». Шютц подсчитал, что в каждых ста фунтах руды содержится четыре унции золота. В финансовом выражении это означало, что каждая тонна стоила около 240 фунтов стерлингов. При таком количестве руды на поверхности земли под землей можно было добыть гораздо больше золота. Это также означало, что, как объяснил Уинтер, это предприятие было слишком большим, чтобы они могли заниматься им только как компания. Теперь это был вопрос государственной важности. Королева должна быть информирована и вовлечена в процесс.

Как только стало известно, предприятие Фробишера быстро превратилось из поисков Северо-Западного прохода в охоту за золотом в надежде, что минеральные богатства нового арктического региона Англии могут быть использованы для обогащения инвесторов путешествия и блага королевства. Финансовые заботы Лока быстро улетучились, поскольку Лондон охватила золотая лихорадка, а новые инвесторы заложили деньги. За шесть недель, прошедших между известием о золоте и отплытием Фробишера, было обещано почти 2 000 фунтов стерлингов, что в сумме составило 5 150 фунтов — более чем достаточно для покрытия расходов на второе плавание. Придворные оказались самыми большими энтузиастами, внеся две трети нового капитала по сравнению с одной третью в первом путешествии. Роберт Дадли, граф Лестер, утроил свои инвестиции — с пятидесяти фунтов до ста пятидесяти. Еще более поразительным был поворот Уолсингема. Он отбросил свой скептицизм и увеличил свои инвестиции в четыре раза, пообещав двести фунтов.

Среди купцов, которые обычно более осторожно, чем придворные, обращались со своими деньгами, Лайонел Дакетт и Томас Грешем сохраняли энтузиазм, даже когда приоритеты предприятия сместились в сторону от поисков Катая. Возможно, отчасти это объясняется тем, что они, а также Винтер и несколько придворных, уже были хорошо осведомлены и активно поддерживали зарождающуюся золото– и серебродобывающую промышленность Англии. Для них это был еще один проект по добыче. Это не выглядело выстрелом в темноту.

И Дакетт, и Винтер участвовали в английских горнодобывающих предприятиях. Дакетт служил губернатором Компании королевских рудников, созданной в 1568 году для поиска драгоценных металлов, а именно золота и серебра, а Винтер выступал в качестве его помощника. «Королевский рудник» — это рудник, содержащий золото или серебро и автоматически считающийся владением короны, независимо от того, кому принадлежала земля. Среди других ведущих инвесторов были Роберт Дадли, Уильям Сесил и Томас «Заказчик» Смайт — все они входили в «Московитскую компанию».

Эти трое — Дадли, Сесил и Смайт — были также видными сторонниками другой крупной горнодобывающей компании Англии, Mineral and Battery Works, которая получила от Елизаветы лицензию на добычу менее значительных минералов, имеющих более практическое, часто промышленное, применение — в частности, «каламинового камня». Более известный сегодня как оксид цинка, каламин — необходимый элемент для изготовления латена — сплава, похожего на латунь, который использовался при производстве шерстяных чесальных машин — станков с загнутыми проволочными зубцами для чесания или распутывания шерсти перед ее прядением и ткачеством в ткань. Шерстяные чесальные машины, необходимые для важнейшей торговли Англии, долгое время импортировались. Теперь, как надеялись производители шерсти, они смогут поставлять ее на места. Англия станет самодостаточной — именно так, как отстаивал сэр Томас Смит в своем «Рассуждении об общем благосостоянии» (A Discourse of the Commonweal).

Яркой особенностью этих зарождающихся английских горнодобывающих компаний была их зависимость от купцов и металлургов из немецких земель Священной Римской империи. В обеих организациях патенты — в отличие от акций — принадлежали совместно одному англичанину и одному немцу. Патентные грамоты на Королевские рудники были выданы Томасу Турланду и Даниэлю Хёхштеттеру. Патент на Минерально-батарейный завод был выдан Уильяму Хамфри, пробирному мастеру Королевского монетного двора в Лондоне, и Йонасу Шютцу, металлургу, нанятому для проведения пробирного анализа руды Лока.

Англичане уже давно могли похвастаться процветающей оловянной промышленностью на юго-западе — желание добыть олово привлекло римлян в Англию, самый северный форпост их империи, более пятнадцатисот лет назад, — но они отставали от германских государств, когда дело доходило до добычи других металлов. Начиная с середины 900-х годов нашей эры, когда в горах Гарц в Саксонии был случайно обнаружен большой серебряный рудник Раммельсберг, немецкие горняки прославились на всю Европу. Легенда гласит, что рудник был обнаружен после того, как тевтонский рыцарь привязал своего коня к дереву во время охоты на оленя. Когда он преследовал добычу пешком, лошадь разрыла землю, ударилась копытами о камень и обнажила блестящую жилу серебра. Последовавший за этим выброс серебра привел к росту состояния, в частности, семьи Фуггеров, которая по своему богатству соперничала с Медичи.

Со временем немцы стали мастерами горного дела, лидерами в зарождающейся науке металлургии. В 1556 году Георгий Агрикола, саксонец, как и Йонас Шютц, и ведущий европейский специалист, опубликовал «De Re Metallica», одно из первых больших руководств по «искусству горного дела». Работа наполнена советами по целому ряду практических вопросов, таких как лучшее место для «добычи руды» и наиболее эффективный способ распознать естественные признаки жилы под поверхностью — например, участок травы, на котором не образовался иней. Агрикола также затронул некоторые философские споры, в частности вопрос о том, является ли богатство минералов, такое как золото, злом по своей сути. Он утверждал, что это не так — драгоценные металлы необходимы для создания инструментов, необходимых врачам, архитекторам, художникам, торговцам и артистам в хорошей цивилизации.

С помощью немцев английские горнодобывающие компании добились определенных успехов. В 1565 году, вскоре после основания компании Mineral and Battery Works, немецкие горняки построили доменную печь в Кесвике, в самом сердце древнего Озерного края на севере Англии. В следующем году, когда компания приступила к ускоренной программе изучения, поиска, плавки и анализа руд, были сделаны обнадеживающие открытия. К июню 1566 года в Сомерсете, традиционном районе добычи олова, был найден каламин. Месяцем позже в долине Ньюлендс в Озерном крае был обнаружен медный рудник, который, по словам, был «лучшим в Англии». Немецкие шахтеры окрестили его «Готтесгаб — дар Божий». Со временем это название перешло в английский язык как Goldscope mine. Хотя каламин был необходим для суконной промышленности, медная руда была ценна тем, что, помимо всего прочего, она иногда содержит небольшое количество золота и серебра.

Но к 1577 году, когда Фробишер готовился ко второму путешествию, английские горнодобывающие компании так и не обнаружили золотой или серебряный рудник, который изменил бы судьбу инвесторов и всей страны, как это сделали открытия в Новом Свете для Испании.

История богатства испанского Нового Света занимала большое место в сознании английских инвесторов. Ведь в Испании не было традиций добычи полезных ископаемых. И все же за полвека после первого плавания Колумба испанские конкистадоры исследовали Вест-Индию в поисках драгоценных металлов и нашли достаточно россыпного золота сначала на Испаньоле, а затем на близлежащих островах, чтобы убедить их отправиться на поиски материка. В 1518 году Эрнан Кортес, который впервые побывал в Вест-Индии в 1504 году, начал покорять империю ацтеков на территории нынешней Мексики, грабя их сокровищницы. Франсиско Писарро продвигался на юг, в земли инков, в основном с целью найти золото, и в 1533 году, когда император инков Атауальпа был убит, заявил о своем суверенитете над этой территорией для Испании.

Чтобы извлечь выгоду из богатых запасов драгоценных металлов, найденных ими в Мексике и Южной Америке, испанцы основали поселения и разделили вновь захваченную территорию на три государственных региона, каждый из которых управлялся вице-королем. Новая Испания располагалась на севере, на территории нынешней Мексики; Новая Гранада включала в себя северную часть Южной Америки, а Перу было определено как обширная территория, охватывающая горный хребет Анд.

К 1540-м годам металлы Нового Света стали важным источником дохода для Испании. Но испанцы сорвали джек-пот в 1545 году, когда наткнулись на серебряную гору Потоси, расположенную на холодном засушливом плато в Андах, на высоте более 12 000 футов над уровнем моря. Существует множество историй о том, как испанцы узнали о богатой горе Потоси, расположенной в Перу (современная Боливия). В одной из них рассказывается о туземце, который, пытаясь догнать убегающую ламу, упал или споткнулся о сверкающий серебром выступ скалы — четвероногие существа, похоже, играют в этих историях главную роль. Другая история, возможно, более вероятная, рассказывает о человеке по имени Диего Гуальпа, который взобрался на красноватую вершину в поисках места расположения святилища в надежде разграбить драгоценные реликвии. Недалеко от бодрящей вершины порыв ветра повалил его на землю. Он ухватился за камень и обнаружил, что держит в руках кусок серебряной руды.

Возможно, все эти эврические истории являются апокрифическими. Наиболее вероятно, что инки давно знали о серебряной горе. Они уже наладили добычу в местечке под названием Порко, расположенном в двадцати милях к юго-западу от Потоси. Они даже разработали метод плавки, который, по сути, представлял собой небольшую доменную печь, приводимую в движение ветром, — гуайра, что в переводе с языка кеча означает «ветер», — которую они устанавливали на горных хребтах. В 1549 году Педро де Сьеса де Леон, написавший историю Перу, сообщал, что по ночам «по всей деревне и на склонах холмов горит так много этих печей, что они похожи на декоративные фонари. Когда дует сильный ветер, добывается много серебра. Когда ветер стихает, они не могут извлечь ни одного. И так же, как ветер полезен для плавания по морю, так и здесь он полезен для получения серебра».

Именно в Порко испанские шахтеры впервые услышали о Потоси, как бы он ни был открыт. Они обнаружили необычную жилу длиной около трехсот футов и шириной тринадцать футов, содержащую руду 50-процентной чистоты. Как только новость распространилась, началась серебряная лихорадка. В течение нескольких месяцев вокруг основания горы образовался шахтерский поселок, а еще через некоторое время было построено около двадцати пяти сотен домов, в которых проживало 14 000 человек. Ландшафт был бесплодным, климат — прохладным, но к 1550 году Потоси стал городом-бумом шестнадцатого века. Быстро накапливались состояния, владельцы шахт и рудников, купцы, а также некоторые отдельные шахтеры стали жадными потребителями предметов роскоши из Европы и Востока, включая шляпы и шерстяные пальто английского производства — доказательство того, что новые рынки могут быть созданы и приносить прибыль. Именно непреодолимый соблазн этого волшебного города сокровищ побудил Джона Дадли попросить Себастьяна Кабота подготовить планы набега на богатое серебром вице-королевство Перу, хотя из этого ничего не вышло.

Потоси стал важным узлом в глобальной сети торговли драгоценными металлами, в основном контролируемой Испанией. Самым заметным и уязвимым элементом этого огромного коммерческого предприятия был сокровищный флот Испании, который действовал под юрисдикцией Каса-де-ла-Контратасьон и поддерживал относительно регулярный график двух выездов вооруженных конвоев — одного на материк Южной Америки, а другого в Новую Испанию, или Мексику. В состав флотилии входило до шестидесяти торговых судов, их сопровождали несколько военных кораблей и дополнительные небольшие суда, которые обеспечивали транспорт и связь между судами и патрулировали акваторию в поисках пиратов и каперов.

Главными кораблями были прочные и хорошо вооруженные галеоны — длиной в сто футов, с тремя или четырьмя мачтами, грузоподъемностью в пятьсот-шестьсот тонн и тремя десятками пушек. Они хорошо подходили для перевозки крупных грузов с припасами и сокровищами на большие расстояния. Для сравнения, «Эйда» Елизаветы, которую Фробишер использовал для перевозки, как он думал, клада золота, была грузоподъемностью всего двести тонн.

Весной флот Новой Испании отплыл из Севильи и направился в Веракрус, расположенный к востоку от нынешнего Мехико на побережье Мексиканского залива. Летом другой флот отплыл из Севильи в Картахену, расположенную на северном побережье современной Колумбии, и остановился там. Главной целью этой остановки было послать по суше известие испанским чиновникам в Панама-Сити, на тихоокеанском побережье перешейка, и начать транспортировку серебра из Панама-Сити в Номбре-де-Дьос, на атлантическом побережье, для сбора.

Тем временем нужно было организовать транспортировку серебра с рудников, чтобы оно попало в Панама-Сити вовремя и совпало с прибытием кораблей в Номбре-де-Дьос. Из Потоси серебряные слитки грузили на вьюки с ламами и везли по суше до побережья — путь мог занять шесть месяцев, — где их перегружали на прибрежные суда для плавания на север в Панама-Сити. Затем серебро выгружали и перевозили на поездах мулов или речных судах через перешеек в порт Номбре-де-Диос — расстояние, по мнению ворон, составляло около сорока миль, — где ждали большие корабли после путешествия из Картахены. Один из таких лама-поездов, отправившийся из Потоси в марте 1549 года, состоял из двух тысяч лам, на которых было 7771 слиток серебра. Его сопровождала тысяча инков, чья роль заключалась прежде всего в защите серебра от нападения бандитов, действовавших из своих укрытий на окрестных холмах.

Когда серебро наконец достигло Номбре-де-Дьос, там была устроена большая ярмарка, где часть серебра обменивалась на товары, которые на мулах, кораблях и ламах доставлялись обратно к местам добычи в Мексике и Перу. Испанские конвои, следовавшие в обратном направлении, останавливались в Гаване на Кубе, где была построена большая верфь, припасов было много, а климат, к радости моряков, был мягким. Затем они вместе поплыли на север вдоль побережья Флориды, следуя Гольфстриму и преобладающим ветрам. Здесь они больше подвергались природным опасностям — воды были опасными, погода переменчивой, а штормы свирепыми и частыми. Кроме того, они были уязвимы для нападения каперов — враждебных кораблей, выныривающих из прибрежных гаваней.

Торговля драгоценными металлами быстро распространилась за пределы атлантических торговых путей в Индию и Китай, первоначально осуществляемая португальцами. Китайцы отдавали «необычайное предпочтение» серебру перед золотом. Хотя у них были собственные рудники и развитые знания в области металлургии и плавки, они считали добычу полезных ископаемых вредной для земли и источником человеческого разврата. Действительно, в 1078 году она была запрещена, и Китай стал страной, которую называют «вместилищем», предпочитая, чтобы другие занимались неприятной работой по добыче полезных ископаемых, но охотно покупая продукцию.

В конце концов, испанцы стали первопроходцами на пути из Южной Америки на Дальний Восток, торгуя большей частью серебра на Филиппинах. Испанские корабли с серебром отплывали из Акапулько на западном побережье Мексики и пересекали Тихий океан до великого залива Манилы — расстояние около девяти тысяч миль, если судить по полету ворон. Там они встречались с купцами из Китая и использовали свое американское серебро для покупки ряда товаров, которые были нужны испанским потребителям, включая шелка, великолепный фарфор эпохи Мин и мебель, сделанную на заказ.

Эта торговля стала важной частью глобальной торговой системы, подпитывая имперские амбиции Испании. Самым ярким ее символом был песо де очо реалес — кусок в восемь реалов. Эта крупная серебряная монета шириной около полутора дюймов была впервые отчеканена в Потоси в 1570-х годах. Она стала первой мировой валютой, любимой принцами и пиратами.

Для Майкла Лока и его коллег-инвесторов, включая Елизавету, глобальная активность Испании в сфере драгоценных металлов была постоянным напоминанием о силе и потенциале, которые можно получить от добычи богатых пластов золота или серебра. Они очень хотели найти свой собственный.

В мае 1577 года, когда Мартин Фробишер готовился отправиться в свое второе плавание, он получил несколько конкретных инструкций, составленных, вероятно, Уильямом Сесилом. Согласно им, флот должен был направиться к острову Холл и, найдя хорошую гавань, добраться до «места, где была минеральная руда, которую вы привезли сюда в прошлом году». Там он должен был приступить к работе с рудокопами. О том, что приоритеты плавания изменились, свидетельствует тот факт, что Фробишер командовал командой из 120 человек, в которую входили несколько старателей и золотоискателей. Они находились под руководством пробирщика Йонаса Шютца, которого финансировали Уильям Винтер и Майкл Лок и которому был присвоен титул «главного мастера приисков».

Пока рабочие собирали руду и грузили ее на «Айде», Фробишер должен был продвинуться дальше в пролив, отыскать еще шахт, попытаться найти и вернуть пятерых мореплавателей, потерявшихся во время предыдущего путешествия, и пройти достаточно далеко в проход, чтобы убедиться, что он достиг Южного моря. После того как он попытается — и в идеале достигнет — этих целей, он должен будет вернуться на остров Холла и оценить ход горных работ. Кроме того, он должен был рассмотреть возможность реализации идеи поселения, выдвинутой сэром Хамфри Гилбертом. Это означало бы оставить несколько человек на зиму, чтобы они могли «наблюдать за характером воздуха и состоянием страны, а также за тем, в какое время года пролив наиболее свободен ото льда».

Хотя цели путешествия были амбициозными, инвесторы реалистично оценивали шансы на успех. В одной из инструкций говорилось, что если Фробишеру не удастся найти искомое золото, он должен будет отправить «Аид» домой и «продолжить путь к открытию Катая» с двумя барками.

26 мая 1577 года флот отплыл из Блэкуолла, еще одного из маленьких кораблестроительных поселков на берегу Темзы. Фробишер командовал кораблем «Эйда», а Эдвард Фентон, его второй помощник, служивший в Ирландии под началом сэра Генри Сидни, встал у руля «Габриэля». После двухмесячного плавания флот прибыл к острову Холлс, где был найден камень, с которого все началось. Но как они ни старались, им не удалось найти ничего «размером с грецкий орех». Поэтому они отправились на соседний остров, который Фробишер назвал в честь графини Уорик, жены его главного спонсора Амброза Дадли и собственного инвестора.

Там они нашли «хороший запас руды», и после промывки золото было «хорошо видно». Подавая пример, Фробишер вместе с пятью шахтерами принялся за работу по добыче руды. Вскоре к ним присоединились «несколько джентльменов и солдат». Для джентльменов не было нормальной практикой пачкать руки, выполняя ручную работу в таком деле, но Фробишер не был типичным джентльменом. Джордж Бест, нанятый для написания отчета о плавании, от души хвалит адмирала и его товарищей за то, что их «великая готовность» и «мужественные желудки» взялись за такую изнурительную и утомительную работу.

Добыча продолжалась почти три недели, за это время на борт корабля было погружено почти двести тонн породы. Наконец, 20 августа, когда погода испортилась, Фробишер решил, что работа закончена: трюмы корабля заполнены и «самое время уходить». К тому времени люди были физически истощены. Некоторые из них были тяжело ранены — их «животы были разбиты», а «ноги стали хромыми». Но чувство достижения было велико, и, когда они покидали остров, Фробишер приказал дать прощальный залп «в честь достопочтенной леди Анны, графини Уорикской».

Флот вернулся в Англию, взяв с собой не только руду, но и трех инуитов: мужчину, женщину и ее ребенка. Как и прежде, корабли плыли по Темзе с огромным нетерпением. Было ли найдено золото? Неужели Фробишер наконец-то прошел Северо-Западным проходом? В своем дневнике за вторник, 24 сентября, Фрэнсис Уолсингем, один из крупнейших инвесторов, записал: «Капитан Фурбушер прибыл ко двору, вернувшись из Катая». Уолсингем явно предчувствовал, что Фробишер найдет золото. Уолсингем явно питал надежду, что искомый пункт назначения наконец-то достигнут.

Фробишер добрался до Виндзора. Там он был «учтиво принят и сердечно приветствован многими дворянами». Елизавета оказала ему большую поддержку, и «поскольку это место и страна никогда ранее не были открыты и поэтому не имели специального названия, под которым они могли бы быть названы и известны, ее величество назвала его очень правильно Мета Инкогнита, как знак и границы, совершенно неизвестные до сих пор».

Название «Мета Инкогнита» — буквально «неизвестный предел» — вовсе не означало, что Елизавета хотела завладеть этой далекой землей. И все же в ноябре, через пару месяцев после возвращения Фробишера, ее навестил любимый астролог Джон Ди, призывая сделать именно это. Он пришел с пачкой документов, которые, как он надеялся, заставят ее по-другому взглянуть на Мета Инкогнита как на продолжение того, что он назвал «Брайтиш Импир». Как он отметил в своем дневнике, он даровал ей «титул на Гренландию, Эстотиландию и Фрисландию», которые, по его мнению, были арктическими землями, входящими в ее владения. Гренландия была хорошо известна, и, возможно, Елизавету удивило, что она может претендовать на эту территорию. Фрисландия предположительно была островом, и Фробишер назвал ее покрытые льдом горы на южной оконечности Гренландии в честь своего наставника по навигации: Пиннаклс Ди. Эстотиленд, который, как считалось, лежал далеко на западе от Фрисландии, почти наверняка был современным Баффиновым островом.

Неизвестно, как Елизавета отреагировала на доводы Ди. Однако, судя по всему, Катайская компания была склонна к заселению. Во время второго плавания Фробишера небольшая группа «приговоренных» была взята с собой на, казалось бы, самоубийственную миссию: они должны были перезимовать в Арктике. В итоге они добрались не дальше Харвича на восточном побережье Англии, где их выгрузили, чтобы сократить расходы. Однако на этот раз руководители «Катайской компании» отнеслись к этой идее более серьезно, отчасти потому, что получили секретную информацию о том, что французы могут присматриваться к этой территории. Как стало известно Фробишеру, французский король вооружил двенадцать кораблей, «чтобы пройти в ту же новую страну, овладеть проливами и укрепить там шахты».

Соответственно, компания поручила Фробишеру собрать колониальную партию из ста человек. Эта задача была возложена на Эдварда Фентона, второго командира Фробишера, который собрал сообщество плотников, пекарей, изготовителей палаток, кузнецов и кузнецов — обычных ремесленников, которым была оказана честь основать первую колонию Англии в Новом Свете. В знак того, что речь идет о серьезных инвестициях, Лок заказал 10 000 кирпичей для строительства постоянного форта, а также составные части сборного здания, которое должно было служить временным жильем для поселенцев. Кроме того, были заказаны продукты питания на восемнадцать месяцев, хотя суда с пополнением должны были вернуться в течение года. Составив предварительный список, Фентон подсчитал, что ему потребуется 15 600 фунтов говядины, 5 200 фунтов бекона и 1 200 фунтов свинины, а также пиво, хлеб, рыба, сыр и горох.

Колониальное предприятие все еще оставалось вспомогательным по отношению к главной цели третьего плавания — поиску золота. Вскоре после возвращения Фробишера из второго плавания Уолсингем и его коллеги-инвесторы услышали сокрушительную новость о том, что быстрый путь в Катай остался неразведанным. Но их по-прежнему будоражили горы руды, которую Фробишер добыл в Новом Свете, и отношение к диковинному черному камню было совсем иным, чем после первого плавания. Не было ни случайного разбрасывания сувенирных камней, ни бросания их в огонь. Корабль «Эйда» и «Габриэль» остановились в Бристоле, где камень был перенесен в замок и заперт. Ключи были доверены четырем людям, в том числе Фробишеру и Локу. Корабль «Майкл» направился в Лондон и выгрузил руду в резиденции сэра Уильяма Винтера на холме Святой Екатерины, к востоку от лондонского Тауэра, где готовилась печь для испытания руды.

Новость вызвала огромный ажиотаж. Филип Сидни, сын сэра Генри и один из главных инвесторов в плавание Фробишера, отправил письмо своему другу Юберу Ланге, французскому протестанту, считавшемуся «одним из самых ученых людей того времени». Он сообщал, что Фробишер «высказал свое твердое мнение, что остров настолько плодовит металлами, что, похоже, намного превосходит страну Перу». Другими словами, лучше, чем Испания.

В своем ответе Сиднею Лангет красноречиво предупреждал об опасностях, которые таит в себе охота за сокровищами. Англия, писал он, «наткнулась на этот дар природы, из всех прочих самый роковой и вредный для человечества, которого, тем не менее, почти все люди желают с такой безумной страстью, что он является для них самым сильным из всех побуждений идти на риск». Лангет напомнил Сиднею о проблеме огораживания земель, которым злоупотребляли из-за скупости. «И теперь, боюсь, Англия будет искушена жаждой золота».

Англия действительно была искушена, и очень сильно. Теперь началось безумие пробирного дела — королева наблюдала и ждала вестей. Йонас Шютц, который провел анализ первого куска породы и отплыл со вторым путешествием, начал работать с печью в доме Винтера в первую неделю октября. Уже через месяц он получил предварительные результаты, которые, по его словам, были положительными. Но даже в этом случае он утверждал, что для более точного заключения ему понадобятся более крупные и качественные печи.

В разбирательство были вовлечены несколько пробирщиков — не только Шютц, но и Аньелло, а также другой немецкий металлург, доктор Бурхард Краних (иногда известный как доктор Беркотт), который также был личным врачом королевы. Пробирщики препирались друг с другом и обвиняли друг друга в фальсификации руды и результатов. Однако все сошлись во мнении, что для плавки руды нужна новая печь — доменная печь, которая была доступна только в шахтерских районах Англии, далеко от Лондона.

После долгих поисков Лок и Фробишер нашли подходящую, по их мнению, существующую мельницу для создания более крупной печи в Дартфорде на устье Темзы. В начале 1578 года комиссия Тайного совета одобрила строительство нового завода, и Фробишер с Локом отправились в Дартфорд вместе с каменщиком и плотником, которые составили планы нового дома, мельниц и печей. Но вскоре стало ясно, что строительство не может быть завершено до отправления третьего плавания, планирование которого уже велось. Поэтому они решили провести предварительные испытания десяти тонн руды, используя существующую доменную печь, принадлежащую и эксплуатируемую Королевской горной компанией в Кесвике, в трехстах милях к северу от Лондона.

Кульминацией этой деятельности стал отчет, представленный комиссией Уильяму Сесилу в марте 1578 года. В нем говорилось, что «многочисленные доказательства и испытания руды на северо-западе» показали, что «богатство той земли может упасть до хорошего предела», и что поэтому следует предпринять третье путешествие, чтобы собрать больше руды и отправить сто человек для заселения тех краев.

Вскоре было организовано третье путешествие, самое грандиозное из трех, и Елизавета снова выступила в роли главного инвестора. Общая сумма обещанных средств составила 6 952 фунта стерлингов — больше, чем было собрано за первые два плавания вместе взятые. Флот состоял из пятнадцати кораблей, причем корабль Елизаветы «Эйда» во второй раз шел в качестве флагмана. Миссия заключалась в том, чтобы отправиться прямо к наиболее перспективному месту добычи руды — острову графини Уорвик, где необходимо было погрузить как можно больше руды и вернуть ее для переплавки.

Фробишер отправился в путь в конце мая 1578 года. Корабли неслись к тому месту, которое, как надеялись англичане, станет их собственной версией легендарного Потоси (cerro rico). И именно из-за этого предполагаемого намерения Испания на этот раз обратила на него гораздо более пристальное внимание. В апреле, перед отплытием Фробишера, Бернардино де Мендоса, испанский посол, сообщил Филиппу II, что англичанин командует экспедицией «по поручению королевы». Он сообщил, что она «очень тепло отозвалась о важности этого предприятия для благосостояния ее королевства». Он также отметил, что «число людей для колонизации увеличено» и что «взято большое количество легковозводимых деревянных домов и других предметов первой необходимости». Мендоса безуспешно пытался получить копию карты, по которой будет работать команда Фробишера, но ему удалось заполучить в руки кусок руды, который он отправил королю.

Маршрут был хорошо знаком Фробишеру, и в середине июня он достиг знакомого места: Фрисландии, или того, что он считал Фрисландом. Ранее ему с трудом удавалось сойти на берег. Однако на этот раз он успешно высадился, завладел островом и обнаружил «хорошую гавань для кораблей». Также, возможно, вспомнив слова Ди о «Брайтиш Импайр», Фробишер назвал эту территорию Западной Англией. Это была первая иностранная земля, названная в честь страны.

Продолжая путь, Фробишер пережил еще одну насыщенную событиями экспедицию и через пять месяцев вернулся в Англию с вестями об успехах и неудачах. Ему не удалось пройти Северо-Западным проходом в Тихий океан. Он также не основал поселение — от этого плана пришлось отказаться, в основном потому, что часть деревянного дома, который экспедиция взяла с собой, была потеряна, когда один из барков, перевозивших строение, затонул после столкновения с айсбергом.

Однако новые земли теперь были усеяны английскими именами — свидетельство того, что люди Елизаветы начали обретать уверенность в себе, чтобы представить себе империю. Карта, нарисованная Джеймсом Биром, хозяином одного из кораблей Фробишера, показывает масштабы растущей территории Англии. Помимо Западной Англии, на ней отмечены мысы Уолсингем, Хаттонс-Хедленд, Локс-Лэнд и Винтерс-Ферн, где велась добыча полезных ископаемых. Есть даже Чаринг-Кросс — знакомая лондонская достопримечательность и напоминание о доме. Конечно, отмечен пролив Фробишера, который ведет на запад, причем Бир отметил, что «путь ведет в Катай».

С этим инвесторы могли жить надеждой. Но когда «Фробишер» причалил к причалу, возникла более насущная проблема — руда — 1296 тонн. Фробишер отправил руду на уже готовый Дартфордский плавильный завод, и процесс извлечения золота был начат. Но то, что могло бы стать триумфальным возвращением, постепенно превратилось в трехлетнюю борьбу, которая привела к банкротству и разочарованию. К концу октября 1578 года комиссары потребовали от Лока предоставить полный отчет в письменном виде о «делах и поступках в этом плавании», а также о текущем состоянии работ в Дартфорде. Лок подсчитал, что для покрытия расходов, оплаты труда шахтеров и матросов, а также расходов на обработку руды потребуется еще шесть тысяч фунтов. В декабре, получив от королевы разрешение на сбор необходимых средств, чтобы попытаться привлечь дополнительный капитал от инвесторов. Но собрать деньги после завершения предприятия оказалось сложнее, чем сделать это заранее, особенно когда новости о результатах анализов, проведенных в Дартфорде, оказались неутешительными. Вскоре Лок и Фробишер стали обвинять друг друга. Лок искал средства, чтобы покрыть свои личные расходы. Фробишер обвинил его в двуличии.

Лок понял, что совершил ужасную ошибку, подписав соглашение от имени всей компании. Как выяснилось, компания Cathay так и не получила официального юридического статуса. «В законе не существует такой корпорации или компании», — заметил Уильям Сесил, когда все начало разваливаться. Это означало, что Лок был вынужден взять на себя ответственность за расходы всего предприятия, а когда некоторые инвесторы отказались платить, все обязательства легли на него. Вскоре он был отстранен от должности казначея компании и оказался в серьезном финансовом затруднении. В «смиренном прошении» в комиссию Тайного совета о выделении ему средств он гарантировал, что он, его жена и пятнадцать детей «остались в таком состоянии, что отныне им придется просить свой хлеб, если только Бог не превратит камни в Дартфорде в свой хлеб». В конце концов его отправили в тюрьму для должников, откуда он несколько раз возвращался за неуплату долгов. Тем временем Фробишер обрушился на дартфордских пробирщиков, уверенный, что его руда — подлинный товар.

По мере распада Катайской компании испанцы, продолжая следить за деятельностью Фробишера, пришли к выводу, что беспокоиться особо не о чем. В феврале 1579 года Мендоса отправил Филиппу письмо с новыми образцами руды: «Они малоценны, как признают сами англичане и пробирщики, и какой бы жар ни применялся, они не могут их удовлетворительно плавить из-за их большой сырости, что является верным признаком того, что они не богаты». «Обо всем этом деле, — продолжал он, — сейчас мало кто думает, поскольку матросам не заплатили, а купцы, участвовавшие в нем, потерпели крах, так что людей не обманывают».

Хотя Фробишер как никто другой приблизился к открытию Северо-Западного прохода в Катай, королева и другие инвесторы отказались от проекта после того, как дальнейшие пробы не выявили драгоценных металлов, представляющих какую-либо ценность. Уильям Уильямс провел последний анализ в мае 1581 года. Он раз и навсегда доказал, что руда не содержит достаточного количества драгоценного металла, чтобы сделать ее рентабельной. Однако камень не был совсем бесполезен. Ее вывозили из Дартфорда и использовали в самых разных целях — от ремонта дорог до строительства стены поместья королевы неподалеку от плавильного завода.

Глава 9. Иландская империя

В начале ноября 1577 года, через несколько недель после возвращения из второго плавания Фробишера, Джон Ди готовился принять старого друга в своем доме в прибрежной деревушке Мортлейк, в десяти милях вверх по Темзе от лондонского Тауэра. Ди только что исполнилось пятьдесят лет, и он стал чем-то вроде знаменитости, почитаемой во всей Европе как математик, космограф, картограф и астролог. Он часто принимал гостей в своей загородной резиденции — прекрасном комплексе зданий, включавшем главный дом, сады, внутренний двор и несколько хозяйственных построек с алхимическими лабораториями, из которых часто исходили ядовитые испарения. Однажды Елизавета сама вызвала Ди, чтобы осмотреть зеркало, которое, по его словам, могло создавать оптические иллюзии. Главным событием любого визита была экскурсия по чудесной библиотеке Ди, которая превосходила коллекции Оксфорда и Кембриджа как самая большая в Англии и содержала более трех тысяч томов на двадцать одном языке по излюбленным темам Ди — алхимии, астрологии, истории, географии, оптике и многим другим.

В ноябре к Ди пришел сэр Хамфри Гилберт, у которого на было очень срочное дело: Испания. Сэр Хамфри только что закончил писать трактат под названием «Рассуждение о том, как Ее Величество может рассердить короля Испании». Речь шла не о легком раздражении Испании. Речь шла о войне. В те времена слово «раздражать» приравнивалось к «ранить», «причинять боль» и «наносить вред». Таким образом, Гилберт предлагал ряд смелых действий, которые, по его мнению, должна была предпринять Елизавета, чтобы сократить богатство Испании и обеспечить присутствие Англии в прибыльном для Испании уголке Нового Света.

Хотя нет точных свидетельств того, что Ди и Гилберт обсуждали трактат сэра Хамфри в Мортлейке, Ди в целом симпатизировал взглядам Гилберта. Почти десятью годами ранее, когда Гилберт добивался прав на путешествие в поисках Северо-Западного прохода, именно Ди написал рекламный трактат (ныне утерянный) под названием Atlanticall Discourses — «Atlanticall» означало «Атлантида», слово, которое Ди предпочитал слову «Америка». Когда впоследствии Гилберт был вынужден отказаться от этой инициативы, Ди похвалил его прерванные усилия. Он охарактеризовал Гилберта как «куррагического капитана», который был «в большой готовности, с доброй надеждой и великими причинами убеждения» и совершил бы открытие, если бы его не «призвали и не заняли другим делом». А всего за два месяца до визита Гилберта Ди выпустил еще один трактат на ту же тему, что и Гилберт, — как справиться с Испанией и укрепить влияние Англии в мире, — под названием «Общие и редкие памятки, касающиеся совершенного искусства мореплавания» (General and Rare Memorials Pertaining to the Perfect Art of Navigation). Ди продиктовал этот бессвязный труд своему помощнику в ходе маниакального шестидневного взрыва идей.

В течение нескольких лет Гилберт занимал все более антииспанскую позицию. В 1572 году он возглавил добровольный отряд, участвовавший в военной акции в поддержку голландских повстанцев против испанских войск в Нидердандах. В том же году 13 000 протестантов были убиты в ходе трехнедельной оргии насилия, последовавшей за убийством лидеров гугенотов в День святого Варфоломея в Париже — день кровопускания, после которого французское слово «резня» вошло в английский язык. После этого нападения Гилберт написал на Сесилу письмо, в котором призвал Елизавету подумать о том, чтобы «отомстить» «папистам», как часто называли сторонников Папы и католической церкви. Если она этого не сделает, предупреждал он, это непременно будет означать «трагическое уничтожение всех протестантов в Европе». В 1574 году Гилберт и его родственник Ричард Гренвилл обратились к Елизавете с просьбой поддержать путешествие в воды к югу от экватора, вглубь территории, на которую претендовали испанцы. Но поскольку Елизавета недавно подписала Бристольский договор, призванный наладить отношения между двумя странами, ни она, ни Сесил не хотели рисковать и провоцировать Филиппа в это время. На предложение было наложено вето.

Отсутствие энтузиазма короны по отношению к схемам Гилберта могло также быть вызвано сомнениями в его характере. Сэр Томас Смит, знавший его еще со времен учебы в Итоне, писал Сесилу, что, когда дело касалось «ручной работы», Гилберт был «одним из лучших, кого я видел», но в остальном он был «полон непостоянства» и «переполнен тщеславием». В другом месте Смит охарактеризовал Гилберта как обладателя характера, «не уступающего ни одному джентльмену в Англии, как только он выходит из штормов». Как показал Смит, Гилберт был очень хорош собой. Как показал Гилберт своими жестокими действиями в Ирландии в 1569 году, его угрюмые бури могли перерасти в катастрофические штормы.

Отвергнутый Тайным советом, Гилберт поддержал Лока и Фробишера, разрешив опубликовать его «Рассуждения об открытии нового прохода в Катай» и вложив деньги в «Катайскую компанию». Но он не забывал и о других возможностях, и к концу 1577 года ситуация изменилась: Испания развязала свою армию против протестантских голландцев. В ноябре предыдущего года испанские солдаты разграбили Антверпен, где Англия вела большую часть своей торговли тканями. Около восьми тысяч протестантов, защищавших свой город, были убиты без пощады. Три дня насилия запомнились как «испанская ярость».

В условиях, когда Испания была охвачена конфликтом по всей своей глобальной империи, трактат Гилберта о том, как досадить испанскому королю, отражал растущее мнение при дворе, что Елизавета больше не должна бороться за поддержание дружеских отношений с Филиппом. Вместо этого ей следует проводить агрессивную политику в отношении Испании и ее владений. Главными сторонниками этой ястребиной точки зрения были Роберт Дадли, Фрэнсис Уолсингем и сэр Кристофер Хэттон, капитан телохранителей королевы и все более влиятельная фигура при дворе.

Эти люди питали глубокую антипатию к Испании и всему, за что она выступала. Уолсингем, в частности, долгое время исповедовал бескомпромиссную форму протестантизма. В 1550-х годах, во время правления Марии и Филиппа, он уехал жить за границу, чтобы не подчиняться католическим монархам. В отличие от него, Уильям Сесил, будучи также убежденным протестантом, остался в Англии во время правления Марии.

Джон Ди отстаивал менее резкий подход, чем тот, который предложил Хамфри Гилберт. Но он был не менее напорист. В книге «Совершенное искусство мореплавания», которую он посвятил Кристоферу Хэттону, Ди утверждал, что Англии пора создать то, что он называл «Королевским флотом мелких судов». Этот флот из новых кораблей должен был быть размещен в Ла-Манше с явной целью предотвращения вторжения иностранных государств. Кроме того, он должен был защищать английские торговые суда от пиратов и каперов и тем самым обеспечивать экономическое благосостояние страны.

Ди считал, что флот может «привести эту победоносную Британскую монархию» в состояние «чудесной безопасности» и обеспечить короне и содружеству «чудесное увеличение и процветание». Далее он предположил, что флот может быть отправлен за пределы английских вод и «к новым иностранным открытиям», что повысит «почетную славу Иландской империи».

Именно Ди впервые выдвинул аргументы в пользу Британской империи, простирающейся далеко за пределы островов Британского архипелага. В 1540-х годах советники Генриха VIII, а затем Эдуарда VI развивали идею империи, охватывающей Англию и Шотландию. Сэру Томасу Смиту было поручено разработать гражданско-правовые аргументы в пользу объединения этих двух отдельных королевств. Но Ди пошел дальше. В то время как он беседовал с Гилбертом, он находился в процессе написания серии отчетов, которые он должен был представить Елизавете по поводу ее прав на атлантические территории Гренландии, Эстотиленда и Фрисландии.

Как и Гилберт, Ди видел возможность для Англии. Кроме того, он чувствовал, как Гилберт побуждает его к действию. Он часто приписывал астрологическим и космографическим явлениям провидческий политический смысл. В 1572 году, когда появилась сверхновая звезда, Ди предвидел рост влияния женщин-лидеров в европейских государствах. Кроме того, он считал, что близится апокалипсис, который, скорее всего, произойдет при соединении Сатурна и Юпитера в 1583 году. По его мнению, Новый Свет сыграет важную роль в наступлении новой эры, а Елизавета станет последней императрицей, правящей «самой мирной, самой богатой, самой пышной и самой процветающей монархией» в христианстве — но только если Филипп II Испанский будет покорен.

В соответствии со своим «удобным» характером сэр Хамфри был гораздо более практичен, чем Ди, в своих предложениях Елизавете. Чтобы сделать себя «сильной и богатой», писал он, страна должна сделать своих врагов «слабыми и бедными». Для Англии это означало принятие мер против Испании в Америке — по всей длине атлантического побережья, от международных рыболовных угодий у берегов Ньюфаундленда до островов Вест-Индии, контролируемых Испанией.

Гилберт хотел начать досаждать Филиппу, отправив английские «военные корабли» на Ньюфаундленд, где Англия могла заявить о своем суверенитете из-за притязаний Джона Кабота в 1497 году. Но на стороне Англии, по мнению Гилберта, было не только право, но и сила. Хотя рыболовный флот Испании был большим — сто кораблей, в два раза больше, чем у Англии, — английские корабли имели больше оружия. В результате, как заметил Энтони Паркхерст, торговец с широким кругозором и один из советников Гилберта, они были «лордами гаваней». Настолько, что корабли других стран часто обращались к англичанам за защитой «от бродяг или других агрессивных нарушителей».

План Гилберта был прост и даже дерзок. Английский должен был захватить все лучшие корабли в гаванях Ньюфаундленда, сжечь остальные и конфисковать все ценные грузы. Эта акция принесла бы Англии множество выгод. Одним махом она уменьшила бы судоходные мощности Испании и увеличила — Англии. Кроме того, это уменьшило бы улов Испании, а поскольку ньюфаундлендская треска была одним из главных и самых богатых товаров, «везде продаваемых», доходы Филиппа от таможен и пошлин сократились бы. Кроме того, если в Испании будет меньше трески для продажи, люди будут меньше есть и могут умереть с голоду.

Гилберт предложил возглавить ньюфаундлендское предприятие, но его ирландский опыт научил его не совершать ошибку, прося Елизавету о финансовом вкладе. Вместо этого он предложил, что после того, как он успешно получит контроль над рыболовными угодьями Ньюфаундленда, Елизавета сможет основать колонию в этом районе. Она могла бы направить в это предприятие шесть тысяч человек и покрыть расходы за счет доходов, полученных от тарифов и налогов на иностранные рыболовецкие суда.

После того как все это будет сделано, Гилберт предложил отправиться в Вест-Индию, чтобы нанести еще более смелый и прямой удар по источникам богатства Испании — напасть на остров Испаньола и завладеть им. Это, по мнению Гилберта, будет нетрудно осуществить, поскольку там было «всего несколько человек». Создав базу на острове, англичане смогли бы перехватить испанский флот с сокровищами. Кроме того, это было бы прекрасное место для поселения, поскольку остров мог похвастаться «огромным количеством скота», большим количеством рыбы и избытком корня хука, полезного для изготовления хлеба. Гилберт считал, что Испаньола также предлагает коммерческие возможности, такие как добыча полезных ископаемых и сбор сахара.

Гилберт, похоже, предвидел опасения Елизаветы по поводу такого предприятия, потому предложил менее агрессивную альтернативу. Он мог захватить необитаемый остров Бермуды, расположенный в пятистах милях к северу от острова Испаньола, на который Испания претендовала в начале 1500-х годов, но так и не заселила его. Названный в честь Хуана де Бермудеса, испанского мореплавателя, который открыл его, но иногда известный как Остров дьяволов — из-за непредсказуемых ветров, неизведанных мелей, отмелей и сильных течений, которые часто приводили к кораблекрушениям, — Бермудские острова находились в непосредственной близости от испанского флота, перевозившего сокровища.

В любом случае, Гилберт утверждал, что любые действия Англии в Вест-Индии будут губительны для Испании. Даже небольшая потеря там была бы «более тяжкой» для Филиппа, «чем любая потеря, которая может случиться с ним в другом месте», поскольку Испания зависела от постоянного притока серебра из Нового Света в королевскую казну. Кроме того, эта акция была бы очень выгодной для Англии. Королева, по расчетам Гилберта, могла бы нанести Филиппу больше вреда, потратив 20 000 фунтов стерлингов на Вест-Индию, чем 100 000 фунтов стерлингов, потраченных на любые другие средства раздражения.

Гилберт, который, возможно, извлек урок из предыдущих отказов, осторожно признал риски, связанные с его планами. Он признал, что агрессивные действия могут вызвать ответные действия Филиппа и, таким образом, поставить под угрозу регулярный, рутинный и прибыльный бизнес, который английские купцы вели с испанскими торговцами. Если его вооруженное нападение приведет к потере торговли, признавал Гилберт, «то ваше величество может столкнуться с препятствиями в судоходстве и таможенном деле, к большому упадку общего хозяйства».

Зная об этом, Гилберт предложил способ избежать подобной коммерческой катастрофы. По его мнению, Елизавета должна была лишь выдать ему общую лицензию «на открытие и заселение какого-нибудь странного места», не указывая конкретно, где именно. С таким «плащом» английские корабли могли бы выходить в море, нападать и завоевывать, но не казаться, что они делают это явно по приказу королевы. Если испанцы обижались, Елизавета могла откреститься от всего. Она могла даже сделать вид, что арестовывает Гилберта и его команду и заключает их в тюрьму где-нибудь на английском побережье, как будто она «в неудовольствии». Там они томились бы до тех пор, пока вся эта история не утихла бы. Дядя Гилберта, Артур Чамперноун, вице-адмирал Девона и человек, отвечавший за оборону побережья в Вест-Кантри, имел множество таких укромных убежищ, где можно было бы спрятать корабли, если бы этот сценарий получил развитие.

Гилберт призывал Елизавету действовать быстро. «[Учтите], что промедление часто мешает совершению добрых дел, — писал он, — ибо крылья жизни человека оперены перьями смерти».

Гилберт поступил мудро, признав опасения по поводу возможной потери англо-испанской торговли. Даже когда он разрабатывал свой план, как досадить Филиппу и навредить коммерческой деятельности Испании, многие ведущие купцы Англии готовились к совершенно иному подходу. Они хотели лучше поладить со своими испанскими торговыми партнерами и воспользоваться богатством Испании, наладив более прочные деловые связи. У них не было желания досаждать. Это было связано с тем, что испанская торговля была жизненно важна для Англии. Испанцы покупали английские ткани, а англичане — андалузские вина, масла для окраски тканей, цитрусовые и другие фрукты и, конечно же, американское серебро.

В прошлом уже случались разрывы отношений, которые вредили торговле. В 1568 году испанские корабли, направлявшиеся в Антверпен с сокровищами для оплаты оккупационных войск в Нидерландах, попали в плохую погоду и были атакованы франко-гугенотскими каперами. Корабли укрылись в английских гаванях, где часть сокровищ была вывезена на берег и передана в лондонский Тауэр. Испанцы выразили протест, но Уильям Сесил, поддержанный Елизаветой, не стал возвращать сокровища, сделав нехарактерный для себя конфронтационный шаг. В ответ испанцы конфисковали английские товары. На следующие пять лет торговля между двумя странами застопорилась. Для английских купцов, которые регулярно вели дела с Испанией, а в некоторых случаях жили там подолгу, эти годы были тяжелым временем.

Затем, в 1574 году, Елизавета и Филипп II подписали Бристольский договор, эмбарго на английские товары в Испании прекратилось, торговые отношения были восстановлены, политические договоренности заглажены, и дело пошло своим чередом. У английских купцов были давние, прямые торговые отношения с Испанией. В 1517 году, когда Екатерина Арагонская, испанская принцесса, восседала на английском троне в качестве жены Генриха VIII, в Сан-Лукаре, атлантическом морском порту Севильи, расположенном выше по течению реки Гвадалквивир, можно было встретить оживленную общину английских купцов. В том же году эти купцы получили корпоративные привилегии, дающие им право на «участок земли на улице ниже по течению», где они могли построить часовню, посвященную святому покровителю Англии, Святому Георгию.

Повседневная жизнь английских купцов, торговавших с Испанией, в значительной степени зависела от рутинной и стабильной торговли между Англией и континентом. Несмотря на существование Бристольского договора, они хотели найти более надежный способ поддерживать, регулировать и защищать свои англо-испанские дела. Поэтому, даже поддерживая усилия Фробишера найти быстрый путь на Катай и ослабить хватку Испании в Новом Свете, многие из тех же купцов объединились с ведущими придворными, чтобы основать новую компанию. Ее целью было продвижение и защита английских купцов, торгующих непосредственно на испанских рынках, включая Севилью. Они подали Елизавете прошение о создании Испанской компании, подобной Московитской компании. Они добились успеха, и в июне 1577 года им были предоставлены широкие права и привилегии, а также разрешено назначать руководящие органы в Лондоне и Испании.

В патенте Испанской компании значилось 389 купцов. Более двух пятых из них были выходцами из английских портов — в частности, из Эксетера, Бристоля и Саутгемптона. Однако в списке преобладали влиятельные лондонские купцы, которые были опытными инвесторами в международную торговлю. Среди них были Томас Грешем, Томас Смайт, Энтони Дженкинсон, первооткрыватель сухопутного маршрута в Катай, и два руководителя Московитской компании, которые придерживались противоположных взглядов на предприятие Фробишера: Джордж Барн и Лайонел Дакетт. Примечательно, что в состав новой компании вошли два почетных члена, известные своими антииспанскими взглядами: Фрэнсис Уолсингем и Роберт Дадли. Оба они были близки к крупным купцам Сити и зависели от доходов, которые они получали от инвестиций в зарубежные предприятия.

Испания внимательно следила за состоянием английской торговли со своей страной. Испанский посол Бернардино де Мендоса подсчитал, что «торговля с Испанией имеет величайшее значение для англичан». Действительно, он считал ее «главным источником их богатства и силы», не в последнюю очередь благодаря «огромным суммам специй» — золотых и серебряных монет, которые купцы привозили из Испании. Кроме того, это помогало поддерживать торговый флот Англии. Англичане «ежедневно строили все больше» кораблей, сообщал Мендоса, и стали «почти хозяевами торговли».

Трудно поверить, что англичане разделяли мнение Мендосы о том, что они — мастера торговли. Страна потеряла Кале, отступила от Антверпена и не имела прямого доступа к самым ценным рынкам Дальнего Востока — Китаю, Индии, Островам пряностей или Новому Свету. Именно поэтому некоторые придворные, в том числе Уильям Сесил, пришли к выводу, что лучше всего использовать примирительный подход к Испании.

Елизавета поспешила благословить инициативу Испанской компании, но, несмотря на просьбы Гилберта поторопиться, она не спешила принимать решение по его предложению. Вероятно, она ждала отчета, который поручили написать Джону Ди, о юридическом обосновании территориальных приобретений. До этого момента усилия Англии по расширению заморских территорий были связаны с торговлей. Но Гилберт предлагал нечто иное, более смелое: завоевание, колонизацию и потенциальное нарушение международного баланса сил. Может ли это быть оправдано?

Мнение Ди, хотя он и не ссылался напрямую на предложение Гилберта, было положительным. В своем докладе «О королевском титуле Вашего Величества на иностранные области и острова», который он закончил писать в начале мая 1578 года и вскоре представил Елизавете, он показал, как она может претендовать на титул «на все побережья и острова, начиная с Терра Флориды или около нее, и так вдоль или около Атлантиды, идя на север, и затем на все самые северные острова, большие и малые, и так до Гренландии, на восток».

Он обосновал свой вывод историческими фактами. Он сообщил, хотя и ошибочно, что один из королевских предков Елизаветы, король Артур, завоевал земли Северной Атлантики в 530 году. Затем, примерно 640 лет спустя, другой прямой предок Елизаветы, лорд Мэдок, валлийский принц, «снабдил себя кораблями, продуктами, доспехами, мужчинами и женщинами, достаточными» для основания колонии. Мэдок «быстро» привел своих людей в страну под названием Иакуаза (ныне Флорида) или, возможно, в «некоторые из близлежащих провинций и территорий», таких как Апалчен, Мокоса или Норумбега. Все эти места считались «примечательными частями древней Атлантиды», которая теперь, как писал Ди, известна как Америка.

Ди включил свой отчет в более масштабный труд под названием «Пределы Британской империи», который так и не был опубликован. Елизавета назвала земли, открытые Фробишером, «Мета Инкогнита», «Неизвестный предел», но, как писал Ди в своем трактате, пределы империи были известны, и они накладывали мало ограничений на то, на что могла претендовать Англия, если вообще накладывали.

Прошло семь месяцев, прежде чем Елизавета наконец ответила на предложение Гилберта. Наконец, 11 июня 1578 года она сказала «да». Она выдала Гилберту жалованную грамоту, назвав его своим «верным и любимым слугой» и предоставив ему право «открывать… такие отдаленные… земли, страны и территории, которыми на самом деле не владеет ни один христианский принц», и «населять их или оставаться там для строительства и укрепления». Гилберту были даны широкие полномочия, грандиозные и неконкретные, которые позволяли ему, по сути, основать новое елизаветинское королевство, новую Англию в любом далеком месте, которое он мог обнаружить. Он мог по своему усмотрению выбирать «земли» и «территории» для заселения, выбирая любое место, которое «покажется хорошим». Гилберт вместе со своими «наследниками и правопреемниками» получал право «владеть, занимать и пользоваться» этими местами со «всеми товарами, юрисдикциями и роялти, как на море, так и на суше». Патент позволял другим подданным путешествовать на новое место, и Гилберт мог «распоряжаться» всеми землями — как, так и любыми городами, поселками или деревнями — по своему усмотрению, при условии, что методы соответствовали законам Англии. Кроме того, Гилберт получил бы право устанавливать новые законы, которые охватывали бы смертные и уголовные преступления, как в гражданских, так и в морских делах. А если в этом отдаленном королевстве рождались дети, то они тоже «имели и пользовались всеми привилегиями свободных жителей и уроженцев Англии», как если бы родились на родине. В обмен на все это Елизавета должна была получать пятую часть всех доходов от золота и серебра, которые могли быть найдены на новых землях.

Это был замечательный документ. Кто был ответственен за его создание? Хотя Ди оказал большое влияние, представив исторические аргументы в пользу территориальных претензий Елизаветы, именно Уолсингем, похоже, сыграл самую влиятельную роль в принятии решения о выдаче патента. По словам Гилберта, Уолсингем был его «главным покровителем» в петиции и отвечал за получение «благосклонности и разрешения» Ее Величества на путешествие. Учитывая склонность Уолсингема к конфронтации с Испанией, вполне вероятно, что Елизавета прекрасно понимала агрессивный характер этого предприятия, даже с учетом различных альтернатив, которые Гилберт предлагал ей для сохранения лица. Поэтому она тщательно выверяла свою поддержку. Она решила не вносить денежные средства, но одолжила Гилберту один из своих королевских кораблей, хотя и не очень большой. В его распоряжении будет довольно миниатюрный стотонный «Сокол».

Несмотря на секретность плавания, новости о нем неизбежно просочились наружу. За восемь дней до того, как Гилберт получил свой патент, испанский посол корректно сообщил Филиппу, что «корабли, которые были оснащены Хамфри Гилбертом», направляются «в Индию». Более того, он отметил, что Елизавета согласилась с тем, что «способ обезопасить себя от вашего величества и нанести ущерб вашему процветанию» — это «ограбить флотилии». Французский посол также узнал об этой экспедиции и отметил, что «сэр Гилберт, очень проницательный человек», «собирается отправиться в путешествие с целью открытия, с семью или восемью кораблями, очень хорошо вооруженными», и что они будут путешествовать «по южному региону, где есть обширные земли, населенные только дикарями» — как раз то место, «где могут быть построены империи и монархии».

Получив благословение Елизаветы, Гилберт приступил к финансированию, начав с собственных инвестиций. Как заметил испанский посол, Гилберт приобрел и «полностью вооружил» четыре корабля «на свои собственные деньги». На самом деле часть средств поступила от его богатого и хорошо связанного друга Генри Ноллиса. В обмен на столь необходимые инвестиции Гилберт назначил Ноллиса вторым командиром предприятия, несмотря на полное отсутствие у его друга опыта в подобных делах.

В итоге Гилберт собрал синдикат из пятидесяти инвесторов, в который вошли члены семьи, близкие друзья и ведущие купцы. Джон Гилберт, старший брат Хамфри и управляющий семейным поместьем Гилбертов, предоставил средства и взял на себя ответственность за обеспечение предприятия продовольствием. Кроме того, Адриан Гилберт, младший из братьев Гилбертов, вложил средства, как и их сводные братья: Кэрью Рэли и его младший брат Уолтер. Другим заметным инвестором был Томас «Заказчик» Смайт, имевший большой опыт в поддержке заморских предприятий. Как и многие другие купцы, он создал диверсифицированный портфель, вложив деньги в «Московитскую компанию», «Новую испанскую компанию», а теперь и в колонизаторское предприятие Гилберта.

Пока Гилберт собирал деньги, организовывал флот и набирал персонал, те, кто не входил в его окружение, могли только догадываться о его истинных намерениях относительно путешествия. Он собрал внушительный флот из одиннадцати кораблей, которые «укомплектовал 500 отборными солдатами и матросами» и снабдил продовольствием на год. С таким большим количеством судов и людей он мог противостоять испанскому конвою с серебряными кораблями или военными судами. С другой стороны, он также мог отправиться на большое расстояние в далекую страну и основать там колонию. Возможно, Гилберт хотел, как он указал в своей «Беседе», сделать и то, и другое. Quid non?

Тем не менее, это предприятие носило скорее военный, чем колониальный характер. Гилберт нанял не только опытных мореплавателей — таких, как талантливый португальский лоцман Симау Фернандеш, который был на службе у Уолсингема, — но и бывших пиратов в качестве членов экипажа. Он оснастил свои корабли на «воинственный манер», установив на них в общей сложности 120 пушек. Флагманский корабль «Анна Ошер», которым командовал Гилберт и который был назван в честь его жены, был самым хорошо вооруженным и имел двадцать девять пушек. Корабль «Надежда Гринвея», капитаном которого был Кэрью Рэли и который был назван в честь родового поместья Гилбертов в Девоне, был оснащен двадцатью двумя пушками.

Флот Гилберта отплыл из Дартмута 25 сентября 1578 года с большой помпой. Почти сразу же у него начались проблемы. Корабль Гилберта сбило с курса, и он направился не на запад к Ньюфаундленду, а на восток — то есть назад, к острову Уайт, — и всем кораблям пришлось вернуться в порт, собраться и ждать благоприятного ветра. После этой неудачи напряжение возросло. Гилберт и Ноллис враждовали, и дурная кровь между ними кипела, пока они беспокойно ждали в порту. Ноллис отказался от командования Гилбертом и взял на себя управление тремя кораблями. Гилберт написал Уолсингему, что Ноллис «оставил» его компанию.

Только в середине ноября Гилберт, теперь уже командуя уменьшенным в размерах флотом, отправился в путь во второй раз, и это снова была катастрофа. О том, что на самом деле делали корабли Гилберта, известно немного, но одно можно сказать точно: они не приблизились ни к Ньюфаундленду, ни тем более к Вест-Индии. Один корабль дал течь и вернулся в Англию. Другие заходили в ирландские порты для ревизии и дальше не плыли. Молодой Уолтер Рэли, который был капитаном королевского корабля «Фалькон», похоже, отправился заниматься каперством в Вест-Индии и ввязался в морской бой с испанским судном.

Через три месяца грандиозное предприятие было завершено. Гилберт, ничуть не опечаленный и не обескураженный, начал готовиться к новой экспедиции. Но он никуда не собирался. Тайный совет предупредил, что лишит его лицензии на новое плавание, если он не даст «поручительства за хорошее поведение». Они разослали инструкции шерифам, вице-адмиралам и мировым судьям Девоншира, предписывая им не допустить выхода Гилберта и его компании, включая Уолтера Рэли, из порта. Более того, они предписывали Гилберту «впредь не вмешиваться» в заморские предприятия «без прямого приказа их светлостей».

Очевидно, что сэр Хамфри раздражал многих людей, но большинство из них были англичанами, а не испанцами. Теперь его практические способности, как и характер, оказались под вопросом. А необъяснимый крах предприятия Гилберта произошел как раз в тот момент, когда стали известны неутешительные результаты последних анализов Фробишера. Гилберт замолчал, как и Фробишер.

Возможно, в конце концов, Англия не была способна создать свою собственную «иландскую» империю.

Глава 10. Новый Альбион

В сентябре 1580 года трехмачтовый галеон, сидящий на воде очень низко, вошел в Ла-Манш. Когда судно «Голден Хинд» приблизилось к суше, его капитан — невысокий крепкий мужчина — обратился с вопросом к нескольким рыбакам, проплывавшим мимо.

«Жива ли королева?»

Капитан корабля, Фрэнсис Дрейк, не покидал родных берегов почти три года. За это время он совершил кругосветное плавание, став первым кругосветным путешествием английского капитана и первым с тех пор, как единственный уцелевший корабль флота Магеллана вернулся в Испанию в 1522 году. После столь долгого отсутствия Дрейк знал, что вполне возможно, что Елизавета умерла или потеряла трон.

Это был не первый случай, когда английский мореплаватель, вернувшись из плавания, застал на троне нового монарха. В 1509 году, когда Себастьян Кабот вернулся в Англию, Генрих VII умер, а вместе с ним и королевский интерес к путешествиям, связанным с открытиями. Точно так же в 1554 году Ричард Ченслор вернулся из Московии и обнаружил, что Эдуард умер, а Мария надела корону и готовится выйти замуж за Филиппа Испанского.

К этому времени Елизавета вполне могла умереть от болезни, быть убитой или свергнутой, а на ее место пришла Мария, королева Шотландии, ее ближайшая соперница. Если она потеряла власть, то Дрейк мог предположить, что ее главные придворные тоже потеряли власть. Именно ее самые ярые антииспанские придворные — Франциск Уолсингем, Роберт Дадли, Кристофер Хэттон и Уильям Уинтер — спонсировали его путешествие.

Однако Дрейка волновала не только судьба королевы. Его также волновала судьба огромного груза, который отягощал его корабль и заставлял его так низко сидеть на воде: удивительный груз сокровищ, награбленных им на испанских кораблях и в портах Нового Света — золотые слитки, слитки серебра, жемчуг, изумруды и другие драгоценные камни. Награбленный груз стоил целое состояние, но если английский трон займет кто-то другой, а не Елизавета, то у Дрейка могут возникнуть проблемы.

Рыбаки развеяли первое из опасений Дрейка. Елизавета, по их словам, действительно жива.

Но хотя «Золотой Гинд» шел к гавани Плимута, Дрейк не решился выгрузить груз. Он слишком хорошо знал, какую реакцию это вызовет со стороны Испании — гораздо более бурную, чем протест против захвата Елизаветой испанских кораблей с сокровищами десятилетием ранее, который привел к пятилетнему прекращению англо-испанской торговли. Невозможно было предугадать, чем может обернуться эта выгрузка похищенных богатств Испании на английский причал. Ища совета, Дрейк быстро отправил гонца ко двору, где должен был получить инструкции от сэра Кристофера Хаттона — одного из своих покровителей и человека, в честь которого он назвал свой флагманский корабль: Герб Хаттона представлял собой задний трипант — рысящего оленя.

Около сорока лет Фрэнсис Дрейк, смелый и опытный мореплаватель, уже более десяти лет вел личную борьбу с Испанией. Он родился в Тавистоке в Девоне около 1540 года, был обветренным и румяным, со шрамами от боевых ранений на лице (стрела) и ноге (пуля). Хотя Дрейк был уроженцем Западной страны, он учился морскому делу ближе к Лондону. В 1549 году его отец, Эдмунд, суконщик и недавний протестант, бежал из Девона, спасаясь от восстания католиков против короля Эдуарда VI и его реформ.

Семья поселилась в Гиллингеме на реке Медуэй, притоке Темзы, и там юный Дрейк поступил в ученики к местному корабельному мастеру. В течение следующих нескольких лет он постигал морские премудрости, работая на борту судов, перевозивших товары по Темзе и через Ла-Манш во Францию и Нидерланды. Будучи подростком, он мог слышать о знаменитом возвращении Ричарда Ченслора из Московии в 1554 году, а возможно, и быть его свидетелем. Он вполне мог общаться с кораблями или членами экипажей, перевозившими экзотические грузы из Антверпена, Канарских островов или Африки — Золотого и Барбарийского берегов.

В двадцатилетнем возрасте Дрейк вернулся в Девон и познакомился со своими дальними родственниками, Джоном и Уильямом Хокинсами, купцами, которые были известны как пионеры английской работорговли. В 1567 году они наняли Дрейка для своего третьего рабского предприятия — особенно рискованного плавания, поскольку братья Хокинс намеревались отправиться «за линию», что означало, что они не только пересекут экватор, но и невидимую линию Тордесильяс, которая приведет их в воды, контролируемые Испанией.

Джон Хокинс командовал флотилией из пяти кораблей, а Дрейк был капитаном одного из них. Они направились к Золотому берегу Африки, где погрузили около пятисот африканцев в ужасно тесные трюмы своих кораблей. Затем они поплыли на запад, пересекли линию Тордесильяса и достигли оккупированных испанцами островов Вест-Индии. Там они занялись выгодной торговлей и готовились отплыть домой, когда в начале августа шторм поднял бурное море. Хокинс не хотел подвергать опасности свой груз, который он оценил в 1,8 миллиона фунтов стерлингов, поэтому флот укрылся на острове Сан-Хуан-де-Улуа, недалеко от мексиканского порта Веракрус. Оказавшись в порту, Хокинс попытался купить провизию для путешествия домой и получил на это разрешение испанцев. Затем, к его удивлению и тревоге, в гавань вошел огромный флот с сокровищами. В течение двух дней все было спокойно, пока Хокинс торговал припасами. Но затем, без всякого предупреждения, испанцы напали. Большинство людей Хокинса, занимавшихся делами на берегу, были убиты «без пощады». В морском сражении Хокинс потерял все свои корабли, кроме двух, и большую часть груза. Дрейку, управлявшему «Юдифью», удалось ускользнуть, не вступая в бой. Хокинс последовал за ним на «Миньоне». Оба добрались до дома. После катастрофы в Сан-Хуан-де-Улуа Дрейк горел желанием отомстить испанцам.

Когда посланник Дрейка прибыл ко двору, он сообщил Кристоферу Хэттону о благополучном возвращении морского капитана и огромной награде в трюме «Золотого ветра». До этого момента инвесторы получали лишь отрывочные сведения о деятельности Дрейка за три года его пребывания в море. Одно сообщение пришло от Джона Винтера, вице-адмирала Дрейка и племянника сэра Уильяма, который был вынужден вернуться после того, как его корабль отделился от флота во время шторма у островов Огненной Земли. Кроме того, несколько спорадических сообщений о деятельности Дрейка были включены в официальные протесты, поданные испанским вице-королям жертвами его грабежей в Тихом океане. Но к тому времени, когда эти новости достигали Англии, они были ненадежными и устаревшими.

Восхищенный тем, что сообщил гонец Дрейка, Хаттон отправил его обратно с приказом, чтобы Дрейк отправился в Лондон. Вскоре новость облетела весь двор, и в ожидании прибытия Дрейка ближайшее окружение Елизаветы обсуждало, что делать с добычей. Неудивительно, что Уильям Сесил и «голуби» из числа тайных советников утверждали, что сокровища должны быть возвращены законным владельцам. Но Фрэнсис Уолсингем выступал на стороне «ястребов», которые хотели сохранить сокровища, дать отпор протестам испанцев и разделить трофеи. Среди них были Хэттон, Роберт Дадли, Джон Хокинс, вложивший в плавание пятьсот фунтов, и братья Винтер, сэр Уильям и Джордж, которые вместе вложили 1250 фунтов стерлингов. С обеих сторон советники Елизаветы испытывали разочарование, гнев и недовольство. Как отметил испанский посол Мендоса, «советники, не участвующие в предприятии, стали ревновать к тому, что другие должны получать прибыль».

Когда новость о сокровищах Дрейка распространилась, Сесил созвал экстренное заседание Тайного совета, но на нем присутствовали только пять советников — все приближенные к Сесилу. Они составили письмо, предписывающее отправить сокровища на хранение в лондонский Тауэр. Но для придания письму официального статуса требовалось еще три подписи: Уолсингема, Лестера и Хэттона. Эти трое, будучи инвесторами в плавание Дрейка, отказались подписывать письмо, пока не поговорят с королевой.

Все взгляды обратились к Елизавете. Окончательное решение должно было остаться за ней. Пока она обдумывала свой следующий шаг, она встретилась с Дрейком, прибывшим из Плимута. По словам Мендозы, королева и капитан провели вместе шесть часов, и Дрейк рассказывал Елизавете о своих необыкновенных приключениях. Многое из того, что он рассказал, было засекречено, и Елизавета быстро поняла, что это настолько ценно для Англии, что приказала всем, кто хоть что-то знал о плавании, хранить молчание под страхом смерти.

Дрейк вернулся с чем-то еще более ценным, чем сверкающий груз: знаниями о Новом Свете. Он привез королеве три новые информации — три секрета, которые могли существенно изменить положение Англии в мире.

Когда Дрейк отплыл в декабре 1577 года, его цель не была обнародована. Поговаривали, что даже Сесил, доверенный советник Елизаветы, был в неведении относительно цели путешествия. Предположительно, это было коммерческое предприятие в средиземноморский порт Александрия, древний торговый центр на западном конце великого Шелкового пути. Но на самом деле миссия Дрейка была куда более амбициозной: он должен был плыть к южной оконечности Южной Америки и искать любые торговые и колониальные возможности, которые он сможет найти. Хотя испанцы и португальцы доминировали на большей части Южной Америки, ниже 30 градусов к югу — северной границы современного Уругвая — находилась обширная территория, которую испанцы не колонизировали.

Дрейк отправился на юг со своей флотилией из пяти кораблей, достиг Магелланова пролива в конце августа 1578 года и прошел через него всего за шестнадцать дней — меньше, чем за половину времени, которое потребовалось самому великому португальскому мореплавателю. Затем он исследовал острова этого региона. На одном из островов, который Фрэнсис Флетчер, капеллан флота и официальный летописец плавания, назвал «самым большим» из них, Дрейк установил камень с выгравированным именем Елизаветы и датой. Несколько мгновений капитан лежал, распростершись на песке, пораженный серьезностью своего достижения: еще ни один европеец не забирался так далеко на юг. Тем временем члены его команды в поисках еды и других припасов забили около трех тысяч нелетающих птиц, которые гнездились на островах, — pen gwynns, или «белые головы», как называли их валлийцы на борту.

Дрейк назвал эти острова Елизаветинскими, и их исследование дало важную космографическую и навигационную информацию. Многие картографы того времени считали, что существует огромная южная земля, Terra Australis, которая соединяется с Южной Америкой и простирается к нижней части земного шара. Пытаясь обнаружить эту землю, Дрейк проплыл на юг через созвездие островов, известное как Огненная Земля, и вышел в открытый океан, не обнаружив никаких признаков соединенного континента. Это позволило ему понять не только то, что Terra Australis, если она и существует, не связана с Южной Америкой, но и то, что можно обогнуть оконечность Южной Америки, а не проходить через сложный Магелланов пролив, и выйти в Тихий океан. Хотя этот маршрут был длиннее, чем путь через пролив, он мог стать желанной альтернативой, поскольку позволил бы английским кораблям избежать коварных условий Магелланова пролива и, что не менее важно, остаться вне пределов досягаемости Испании. Этот путь до сих пор известен как проход Дрейка.

Эта находка стала первым секретом Дрейка.

После того как Дрейк завершил разведку дальних границ Южной Америки, он намеревался вернуться в Англию, снова пройдя через Магелланов пролив, на этот раз с запада на восток. Но он столкнулся со свирепыми ветрами и решил направиться на север, вдоль западного побережья Южной Америки. По пути он грабил незащищенные колониальные порты Испании, жители которых были недоверчивы к тому, что английское судно достигло южной части Тихого океана.

У берегов Панамы Дрейк встретил испанское судно с сокровищами «Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон», известное в народе как «Какафуэго», или «дерьмовый огонь». Почти наверняка оно направлялось из Перу в Панама-Сити, где должно было перегрузить свой груз серебра для транспортировки через перешеек в Номбре-де-Диос, чтобы его подобрала флотилия сокровищ. В порыве безудержного оппортунизма Дрейк захватил корабль и его сокровища, включая восемьдесят фунтов золота, двадцать шесть серебряных слитков и несколько сундуков серебряных реалов. Перегрузка клада с «Какафуэго» на «Золотой Гинд» заняла шесть дней.

Из-за своих грабежей — испанцы называли это пиратством и окрестили его El Draque, «дракон», — Дрейк решил, что испанцы скоро придут за ним. Поэтому он решил продолжить плавание на север, вдоль западного побережья Новой Испании (Мексики) и Северной Америки. Возможно, он надеялся найти устье Анианского пролива — северного канала, описанного сэром Хамфри Гилбертом в его «Рассуждениях» в 1576 году, который считался западным входом в Северо-Западный проход. Это обеспечило бы кратчайший путь домой в Англию, и именно это открытие надеялись сделать Кабот, Фробишер и Гилберт во время своих плаваний.

По пути на север Дрейк избегал испанских кораблей, но в конце концов столкнулся с другой бедой — непогодой. По свидетельствам современников, Дрейк и его команда столкнулись с «самыми мерзкими, густыми и зловонными туманами», а также с «порывами ветра» «такой силы и жестокости», что не могли бороться с ними. Экипаж «сильно страдал» от холода и жаловался на его «крайность». Чем дальше они плыли, тем холоднее становилось.

Как далеко на север забрался Дрейк, неизвестно. Возможно, он достиг сайта около 48 градусов северной широты, в районе современного Сиэтла. Во всяком случае, проведя в этом районе несколько недель, члены экипажа были «совершенно обескуражены» холодом, и Дрейк пришел к выводу, что «либо через эти северные берега вообще нет прохода (что наиболее вероятно), либо, если он и есть, он все же непроходим».

Флот Дрейка изменил направление. Следующие двенадцать дней они плыли на юг, пока не наткнулись на «удобную и подходящую гавань», расположенную примерно на 38 градусе северной широты, в районе современного Сан-Франциско. Здесь Дрейк и его команда пробыли пять недель. Во время стоянки они не раз сталкивались с местными индейцами — представителями прибрежной народности мивок, которые, похоже, считали англичан приезжими божествами. «Ничто не могло их переубедить, ни устранить то мнение, которое они сложили о нас, — что мы боги», — заметил Флетчер. Местный король дошел до того, что присягнул на верность Дрейку как послу Елизаветы — по крайней мере, именно так англичане истолковали эту церемонию. По-видимому, король предложил Дрейку предоставить «право и титул на всю землю» и даже «стать его подданным». Индейцы пели, водрузили на голову Дрейка корону и почтили его «именем Хиох».

У Дрейка не было опыта общения с такими людьми и в таких ситуациях. Он не хотел наносить обиды и отказываться от «чести и выгоды, которую это может принести нашей стране». Поэтому, во имя ее величества, Дрейк «взял в свои руки скипетр, корону и достоинство упомянутой страны» с пожеланием, чтобы «богатства и сокровища этой страны могли быть так удобно перевезены для обогащения» «королевства ее величества у себя дома».

Затем, чтобы оставить свой след и подтвердить «право и титул Ее Величества» на эту землю, Дрейк изготовил из латуни или свинца табличку с выгравированными на ней его именем, именем королевы, а также датой и годом их прибытия. Он прикрепил к табличке шестипенсовик с изображением лица и герба Елизаветы и прибил его «на большом красивом столбе», чтобы все могли видеть.

Дрейк дал название земле, которую, по его мнению, подарили ему индейцы и на которую он претендовал для Елизаветы: Нова Альбион, или Новая Англия. «Белые берега и скалы» этой земли напоминали утесы южного побережья Англии, а слово «Альбион», происходящее от латинского «белый», было древним названием Англии.

Таков был второй секрет, который Дрейк передал Елизавете: он добился для Англии возможности закрепиться на западном берегу американского континента, маленькой империи.

В конце июля Дрейк покинул Нова-Альбион и пришел к выводу, что единственный путь домой лежит через Тихий океан — по маршруту, проложенному шестьюдесятью годами ранее кораблем Магеллана «Виктория». Но, в отличие от Магеллана, Дрейк имел возможность ориентироваться по картам, взятым с судов испанского серебряного флота, курсировавших по маршруту между Мексикой и Филиппинами. После шестидесяти восьми дней плавания вдали от суши они достигли острова Тернате, входящего в группу островов Молуку, более известных как Молуккские. Это были сказочные Острова пряностей, предлагавшие товары, которые были предметом английских мечтаний и авантюр на протяжении более чем восьмидесяти лет. Не совсем Катай, возможно, но фантастически богатый потенциал.

Дрейк прибыл в удачный для Англии момент. Отношения между местным населением и португальцами, которые впервые установили торговое присутствие на островах в 1511 году, испортились. В результате Дрейк получил от местного султана сообщение, что тот будет «дивно рад» принять англичанина. Дрейк послал султану бархатный плащ в знак доброй воли и в подтверждение того, что англичане готовы предложить прекрасный товар для торговли. В ответ султан прислал Дрейку шесть тонн гвоздики, а также рис, кур и сахарный тростник.

Установив связь, Дрейк смог заключить с султаном торговое соглашение. Он согласился поддержать правителя в его конфликте с португальцами в обмен на монополию в торговле пряностями. В доказательство своей доброй воли Дрейк подарил султану доспехи, шлем и золотое кольцо с драгоценными камнями. Впервые англичане поверили, что у них есть союзник — коммерческий и политический — в Ост-Индии.

Это был последний из трех секретов Дрейка. Он не только нашел новый проход в обход испанцев и завоевал новое королевство для Альбиона, но и заключил торговую сделку на Островах пряностей.

В Англии сокровища Дрейка не были секретом. Чтобы сохранить его в безопасности, часть сокровищ была отправлена в лондонский Тауэр. Остальное было помещено под замок в замке Трематон в Солташе близ Плимута, где его охраняли сорок солдат. В общей сложности официально зарегистрированные сокровища составили около 126 000 фунтов стерлингов — примерно половину годового дохода королевы.

Тем временем Елизавета продолжала размышлять, что делать с добычей. Должна ли она встать на сторону Сесила или Уолсингема? Несомненно, инстинкт подсказывал ей оставить сокровища у себя и противостоять все более угрожающим требованиям испанцев вернуть их. Пытаясь снять напряжение, Елизавета попыталась преуменьшить значение сокровищ Дрейка, призвав распространить слух, что он «не привез с собой много денег». Но все могли убедиться в обратном. По слухам, Дрейк «растратил больше денег, чем любой человек в Англии». Неудивительно: Елизавета выделила ему 10 000 фунтов стерлингов на личные нужды.

Кроме того, Елизавета использовала любую возможность, чтобы увидеться с Дрейком. «Королева часто принимает его в своем кабинете и никогда не выходит на публику, не поговорив с ним», — сообщал Мендоза, а затем добавил, что она «часто» прогуливается с ним в саду. В отличие от этого, она отказалась встретиться с Мендосой и выслушать протесты Филиппа II.

4 апреля 1581 года, через полгода после возвращения Дрейка домой, Елизавета наконец-то приняла решение о том, как распорядиться сокровищами. В Дептфорде, где был пришвартован корабль Golden Hind, она пообедала с Дрейком. Она дразнила его, доставая позолоченный меч и угрожая отрубить ему голову за его дерзкие поступки. Затем она попросила посла Франции — отнюдь не друга Испании — взять меч и посвятить Дрейка в рыцари Это действие стало решающим моментом, который поставил Елизавету на путь нового столкновения с Филиппом. По сути, она одобрила враждебные действия Дрейка против Испании.

Однако испанцы упорно пытались вернуть украденные товары. Мендоса продолжал добиваться аудиенции у Елизаветы, чтобы выразить свой протест, но она снова и снова отказывала ему. Он предупредил купцов Испанской компании, что Испания арестует их корабли и имущество в Севилье, если награбленное Дрейком не будет возвращено. Услышав это, купцы отправили делегацию во главе с Джоном Марше, губернатором Испанской компании, на встречу с Уолсингемом. Но, несмотря на то что он был членом компании, Уолсингема не удалось убедить оказать влияние на королеву, чтобы она изменила свое решение. Он посоветовал купцам «вести очень мало торговли» с Испанией в этом году. Позже, когда они продолжили настаивать на своем, он сказал им, что если они и понесут убытки от рук испанцев, то «здесь есть чем заплатить за это».

Пока Мендоса угрожал, Тайный совет пытался откупиться от него, так он утверждал: «Они решили затянуть дело и соблазнить меня, сказав, что, если я смягчу свой тон по отношению к плаванию Дрейка, я могу рассчитывать на 50 000 крон прибыли для себя или для любого другого человека, которого я назначу». Мендоса, разумеется, отказался. В другой раз Дрейк сам тщетно пытался задобрить Сесила, лорда Бергли, который уговаривал королеву пойти на компромисс. «Он предложил Бергли десять слитков чистого золота стоимостью 300 крон каждый», — отметил Мендоса. Но Сесил, как сообщается, отказался от золотого подарка, «заявив, что не знает, как совесть позволит ему принять подарок от Дрейка, который украл все, что у него было».

В октябре 1581 года, через год после возвращения Дрейка, Мендоса наконец-то получил аудиенцию у Елизаветы. Он пытался льстить ей, говоря, что она «так прекрасна, что даже львы преклоняются перед ней». Он пытался угрожать ей, предупреждая, что, если сокровища не будут возвращены, Филипп конфискует все английские товары в своих владениях и использует полученные средства «для возмещения ущерба» своим подданным.

Однако Елизавета твердо решила: сокровища не будут возвращены.

Поразительное достижение Дрейка вызвало в Англии бурю активности, еще более сильную, чем золотая лихорадка, вспыхнувшая после первого плавания Фробишера. Ведущие купцы и придворные пытались организовать продолжение путешествия Дрейка и извлечь выгоду из торговой сделки, которую он заключил на Островах пряностей. «Вряд ли найдется англичанин, который не говорил бы о том, чтобы предпринять это плавание, настолько их воодушевило возвращение Дрейка», — заметил Мендоса.

Уже в январе 1581 года, через четыре месяца после возвращения Дрейка, появились сообщения о том, что Елизавета разрешила ему новое плавание. На этот раз он будет командовать флотилией из десяти кораблей, направляющихся к Молуккским островам и, возможно, к Новому Альбиону. Были разработаны условия «проекта корпорации», и королеву попросили предоставить новой группе привилегии, аналогичные тем, которыми пользовалась Московитская компания. Дрейк должен был стать управляющим компании и получать десятую часть ее прибыли. Корона должна была получать пятую часть прибыли от любых золотых и серебряных рудников, которые он обнаружит на новых территориях. Дрейк обещал инвесторам доход в размере семи фунтов на каждый вложенный фунт. Это было настолько заманчивое предложение и имело «такое большое влияние на англичан, — отметил Мендоза, — что все захотели принять участие в экспедиции».

В итоге плавание Дрейка не состоялось. Над Англией нависла угроза войны, и его услуги были нужны ближе к дому. В апреле 1581 года, в том же месяце, когда Дрейк получил рыцарское звание, Филипп был коронован королем Португалии — в дополнение к титулу короля Испании, который он уже имел, — после победы над соперником, претендовавшим на португальский трон. Может быть, Дрейк и «обошел» весь мир своими мореходными подвигами, но империя Филиппа II действительно охватывала весь мир: все земли, когда-то разделенные между двумя монархиями по условиям Тордесильясского договора, теперь входили во владения Филиппа. Одним махом он стал самым могущественным человеком в истории — более возвышенным, даже, чем Александр Македонский. Соответственно, Филипп принял девиз Александра как свой собственный: Non Sufficit Orbis — мир недостаточен.

Теперь Испания стала еще более ревностно защищать свои притязания на заморские территории. После триумфа Дрейка Мендоса призвал Филиппа приказать, чтобы любое иностранное судно, заходящее на испанскую или португальскую территорию, «отправлялось на дно» и чтобы «ни одна душа на борту» не оставалась «в живых». Мендоса утверждал, что такие агрессивные действия — «единственный способ помешать англичанам и французам отправиться в те края для грабежа».

Кроме того, Мендоса пытался убедить Филиппа конфисковать английские товары в Испании, но это оказалось невыполнимой задачей, поскольку, несмотря на напряженные отношения между двумя странами, англо-испанская торговля процветала. В феврале 1582 года купцы Испанской компании сообщили Мендосе, что их «никогда не принимали так хорошо в Испании, как в течение последних восемнадцати месяцев». Этот всплеск торговли с англичанами, писал Мендоса, «породил среди испанских торговцев впечатление», что бизнес с Англией необходим для их коммерческого успеха. Это, в свою очередь, привело к раздуванию «гордости и наглости» англичан.

В качестве доказательства Мендоса указал на подготовку к очередной английской экспедиции. Через свою шпионскую сеть он узнал, что флот кораблей должен был отправиться на Молукки. А тот факт, что корабли «укомплектованы большим количеством всевозможных ремесленников», таких как плотники и каменщики, он воспринял как «указание на их намерение колонизировать».

Информация Мендосы оказалась точной. Подготовка к экспедиции на Острова пряностей шла полным ходом. Новое предприятие поддержали многие придворные и купцы, которые поддерживали Дрейка, а также некоторые из ведущих торговцев «Московитской компании» — в частности, Джордж Барн. Сам Дрейк вложил в предприятие шестьсот фунтов стерлингов. Первоначально его должен был возглавить Мартин Фробишер, занятый восстановлением своей репутации. Однако в итоге возглавить флот поручили Эдварду Фентону, который был вторым помощником Фробишера во время его третьего плавания.

В мае 1582 года Фентон покинул Англию, намереваясь отправиться к Островам пряностей через Бразилию и африканский мыс Доброй Надежды — традиционный маршрут португальских торговцев. В его команду входил Джон Дрейк, двоюродный брат Френсиса, а также несколько купцов. Когда флот приблизился к Африке, Фентон заявил, что хочет занять и укрепить остров Святой Елены, расположенный в середине Атлантического океана, где он будет коронован королем и где они будут поджидать португальский флот с богатствами из Бразилии. Думал ли он о коронации Дрейка в Новом Альбионе? Фентон, в конце концов, собирался стать первым руководителем английской колонии в Новом Свете — пока сборное здание, в котором должны были укрыться поселенцы, не погибло во время арктического шторма.

Но в итоге корабли Фентона не остановились на острове Святой Елены. Вместо этого они продолжили путь в Южную Америку, где команда разбилась на враждующие группировки. Джон Дрейк уплыл со своими последователями, и больше его в Англии не видели. Фентон столкнулся с испанскими военными кораблями, охранявшими вход в Магелланов пролив, чтобы предотвратить еще один проход англичан. Он повернул назад, вернулся домой и написал Уильяму Сесилу, что ему «жаль сообщать… о плохом успехе «нашего путешествия»». Он винил встречные ветры и разногласия в команде, но в основном, по его словам, в неудаче виновата Испания. Все его «честные действия» были «опрокинуты» королем Испании. «С такими обидами, — сказал он, — нельзя мириться».

Пока англичане пытались развить успех Дрейка, Мендоса делал все возможное, чтобы узнать точные детали великого кругосветного путешествия, отправляя шпионов в Плимут с инструкциями «выяснить подробности у людей, которые отправились в плавание». Ему удалось раскрыть два секрета Дрейка: во-первых, что Огненная Земля «не континент, а лишь очень большие острова» с «открытым морем» за ними; и во-вторых, что англичане заключили сделку с султаном Тернате.

Однако он не раскрыл третий секрет — о высадке Дрейка на Новом Альбионе. Похоже, это был самый тщательно охраняемый секрет из всех, который англичане больше всего хотели скрыть от испанцев: идея о том, что в Америке может быть создана Новая Англия.

Глава 11. В рай по морю

Сэр Хамфри Гилберт, возможно, временно замолчал, но он не сдался. В 1583 году, когда Фентон, прихрамывая, возвращался домой, его мечты о подражании великому сэру Фрэнсису Дрейку пошли прахом, Гилберт в бухте Коузанд, защищенной гавани у входа в Плимутскую гавань, готовил флот к своему самому амбициозному предприятию — созданию сети больших колоний в Северной Америке. Гилберт не будет коронован, как Дрейк в Новом Альбионе, и не будет провозглашен королем, как надеялся Фентон. Но он стал бы следующим по значению — губернатором, обладающим властью над огромной территорией и правящим от имени королевы Елизаветы.

Гилберт все еще владел грамотой, выданной Елизаветой в 1578 году, которая давала ему право «открывать, искать и выяснять» новые территории, и он был полон решимости сделать это до того, как срок действия патента истечет в 1584 году. Он составил заявление, которое было равносильно конституции основания его воображаемых американских владений. Гилберт и его жена Анна, а также их сыновья и дочери должны были обладать династическими и торговыми правами на эти земли. Все купцы, которые вели дела в подконтрольных ему регионах, должны были платить ему огромные таможенные пошлины за свою торговую деятельность.

Однако колония не будет полностью ностальгической и феодальной. Более того, она будет иметь поразительно перспективные и демократические черты, которые кажутся удивительно современными. Как губернатор, Гилберт будет получать советы от группы колонистов, которые будут «выбраны с согласия народа», то есть избраны. Это был радикальный отход от Тайного совета, члены которого выбирались на основе социального статуса и королевского фаворитизма.

Осуществление имперских замыслов Гилберта обойдется недешево, но его финансы находились в плачевном состоянии после последнего неудачного предприятия по «досаждению» королю Испании. В своей первой попытке воспользоваться королевским патентом он растратил наследство жены и, как он признался Уолсингему, был вынужден продать ее «одежду со спины». Кроме того, он нанес огромный ущерб своей репутации, жалуясь, что «ежедневно подвергается арестам, казням и объявлению вне закона».

Но по условиям лицензии Гилберт владел невероятно желанным активом, который потенциально был ценнее любых сокровищ или торговли. Этим активом была земля. В Англии земля была ценной, потому что ее не хватало. В Новом Свете земли было непостижимо много, но от этого она не становилась менее ценной. Для младших сыновей великих семей, таких как сэр Хамфри, которые не могли унаследовать родовое поместье, обилие земли давало возможность претендовать на возвышенное место в мире, которого они были лишены в Англии.

Грамота не устанавливала территориальных границ, и, учитывая, что Ди подтвердил право Англии на империю, Гилберт мог считать всю Америку своей собственностью, что он и сделал. В мае 1582 года он привлек своего первого крупного инвестора — Филипа Сидни, зятя Уолсингема и внука Джона Дадли. Гилберт, по всей видимости, довольно произвольно, выделил Сидни 3 миллиона акров — территорию размером примерно с Йоркшир или Ямайку.

Затем Гилберту удалось привлечь еще одного инвестора, который представлял себе колонию совсем с другой целью: как убежище для католиков. В середине июля Бернардино де Мендоса, испанский посол, сообщил, что Уолсингем «тайно» обратился к двум «католическим джентльменам» по поводу предприятия Гилберта. Почти наверняка этими двумя джентльменами были сэр Джордж Пекхэм и сэр Томас Джеррард. Эти два человека купились на уговоры и вложили неопределенные суммы в экспедицию Гилберта.

Учитывая послужной список Гилберта, особенно его свирепые расправы над католиками в Ирландии, его готовность иметь дело с католическими инвесторами кажется нехарактерной. С другой стороны, Гилберт знал Пекхэма: они были соинвесторами планируемой экспедиции через Магелланов пролив в середине 1570-х годов, и Пекхэм принимал некоторое участие в предприятии Гилберта в 1578 году. Кроме того, через Пекхэма Гилберт мог знать Джеррарда, поскольку дочь Пекхэма вышла замуж за сына Джеррарда. Джеррард, который также происходил из известной католической семьи, ранее уже заигрывал с идеей заморской колонизации. В марте 1570 года он подал прошение Елизавете о предоставлении прав на освоение части полуострова Ардс в Ирландии, которая в итоге досталась сэру Томасу Смиту.

По словам Мендозы, Пекхэм и Джеррард были «расточительными джентльменами», которым грозило разорение. Возможно, это стало еще одной причиной того, что перспектива получить большое количество земли, а также свободу поступать с ней по своему усмотрению, была для них привлекательной. Конечно, жизнь католиков в Англии в это время была нелегкой. Хотя Пекхэм был умеренным католиком и был посвящен в рыцари Елизаветой в тот год, когда она была отлучена от церкви Папой Римским, к 1580 году он стал более откровенным и даже отсидел в тюрьме за укрывательство известного иезуита Эдмунда Кэмпиона, который тайно приехал в Англию. Джеррард также провел некоторое время в тюрьме за участие в заговоре с целью освобождения Марии, королевы Шотландии, которая жила в Англии под своеобразным домашним арестом, давно покинув родину после протестантского государственного переворота.

Когда Елизавета только вступила на престол, она старалась придерживаться толерантного подхода в религиозных вопросах — via media, или срединный путь. Сама она была протестанткой, но не отказалась от распятия в своей часовне, несмотря на возражения своих советников. После 1570 года, когда Папа Римский отлучил ее от церкви, Елизавета стала мишенью для многих католических заговоров, и она стала гораздо жестче относиться к католической практике. В Англии не было преследований и кровопролитий, сравнимых с резней в день святого Варфоломея в Париже в 1572 году, но появились новые запреты и ужесточились законы. В 1581 году английский парламент принял законопроект, разрешающий взимать штраф в размере двадцати фунтов в месяц с тех, кто отказывается посещать богослужения в английской церкви, — сумма внушительная и, безусловно, достаточная, чтобы со временем разорить католика со скромным достатком.

Елизавета и ее советники были мало заинтересованы в изгнании католиков-рекузантов, как их называли. Вместо этого они предпочитали держать их дома, где можно было следить за их передвижениями и с помощью штрафов уменьшить их способность организовывать какие-либо собственные акции. Если католиков изгнать из страны, рассуждали они, то они могут объединиться с другими католиками во Франции или Испании, спланировать вторжение, переворот или убийство, или еще больше изводить протестантские группы в этих странах.

Однако идея отправить католиков подальше от Англии — в далекую и ненаселенную Америку — была гораздо более привлекательной. В Новом Свете они не представляли бы серьезной угрозы и могли бы следовать своей религии, не будучи замеченными в том, что они бросают вызов практике английской церкви. Уолсингем, похоже, пришел к выводу, что настало время задуматься о колонии католиков, и, вероятно, именно поэтому он помог сгладить путь к сделке между Гилбертом, Пекхэмом и Джеррардом.

Гилберт подарил этим двум людям 1,5 миллиона акров земли — огромное поместье, размером примерно со штат Коннектикут или графство Девон. В качестве дополнительного стимула он включил в сделку несколько островов, хотя они были неопознанными, неоткрытыми и, возможно, не существовали на самом деле. Кроме того, он предоставил колонистам-католикам свободу торговли без каких-либо ограничений. Взамен Гилберт должен был получать арендную плату, таможенные пошлины и две пятых от золота и серебра, которые они обнаружат на своей земле. По ходу переговоров Гилберт удвоил земельный надел до 3 миллионов акров в обмен на обещание католических колонистов поставлять вооруженные корабли и людей для колониальной милиции. Затем он выделил Пекхэму и его сыну еще 1,5 миллиона акров земли вблизи водного зеркала, которое Джон Ди обозначил на своей карте как реку Ди, а сегодня оно известно как залив Наррагансетт.

Пекхэм и Джеррард, возможно, обеспокоенные тем, что Гилберт в прошлом проявлял жестокость по отношению к католикам, хотели получить от Уолсингема некоторые заверения относительно деталей гранта. Они хотели получить гарантии того, что, когда придет время, их колонистам, в том числе и рецидивистам, будет разрешено покинуть Англию и отправиться на новые территории, как обещал им Гилберт. Взамен они согласились, что их колонисты не покинут Америку и не отправятся в любое другое иностранное государство. Они также не будут участвовать ни в каких предательских действиях, которые могут привести к разрыву между королевой и «любым другим принцем». Кроме того, они обещали, что каждый десятый из их колонистов будет человеком, неспособным «содержать себя в Англии». Это помогло бы Англии решить проблему «праздных людей».

По словам Мендозы, Елизавета приняла условия и выдала Пекхэму и Джеррарду «патент под Большой печатью Англии на поселение во Флориде» — так называлось все восточное побережье Америки. Однако видение Пекхэма и Джеррарда не вдохновило других, и они с трудом добились поддержки со стороны соотечественников-католиков. Не помог им и Мендоса, который вел своего рода арьергардные действия, чтобы сорвать план. Он поручил католическим священникам предупредить будущих колонистов, что земли в Новом Свете принадлежат Испании, и если они посмеют туда отправиться, то «им немедленно перережут горло».

Призрак испанского возмездия американским колонистам мог оказаться губительным для предприятия, поэтому Пекхэм попытался подтвердить наличие у Англии необходимого суверенитета, обратившись к эксперту, который знал об этом больше всех: Джону Ди. Пекхэм спросил Ди, не будет ли предлагаемое ими поместье посягательством на испанские права, противоречащим Тордесильясскому договору. Ди заверил его, что земли не относятся к владениям Испании. Пекхэм вознаградил Ди пятью тысячами акров земли в Новом Свете — ничтожной частью его миллионов.

Даже имея финансовую поддержку со стороны Сидни, Пекхэма и Джеррарда, Гилберт должен был привлечь более широкую группу инвесторов, чтобы собрать всю сумму, необходимую для основания колонии в Новом Свете. Для этого он начал широкомасштабную маркетинговую кампанию. Он убедился в ценности рекламной литературы, когда опубликовал «Рассуждение об открытии нового прохода в Катай» для продвижения плаваний Фробишера. Поэтому, когда молодой бывший оксфордский дон по имени Ричард Хаклюйт, возможно, по рекомендации Уолсингема, предложил написать именно такой памфлет, Гилберт с благодарностью принял это предложение.

Хаклюйт начал завоевывать репутацию мощного защитника английских заморских начинаний. Впервые он стал известен общественности после появления отчета, завершенного в 1580 году, в котором приводились убедительные доводы в пользу того, что Англия должна овладеть Магеллановым проливом, хотя такой дерзкий шаг так и не состоялся. Собрав информацию от Джона Винтера, второго помощника Фрэнсиса Дрейка в кругосветном плавании, Хаклюйт написал, что «Магелланов пролив — это ворота, через которые можно войти в сокровищницы как Ост–, так и Вест-Индии, и тот, кто является лордом этого пролива, может считать себя лордом и Вест-Индии».

Но Хаклюйта еще со школьной скамьи увлекали рассказы о путешествиях, открытиях и исследователях. Когда ему было около шестнадцати лет, он навестил своего кузена, которого также звали Ричард. Старший Хаклюйт был юристом, но его настоящей страстью были карты и география. На столе в его кабинете лежали «несколько книг по космографии с универсальной картой», — вспоминал Хаклюйт много лет спустя. Видя интерес своего юного кузена, старший Хаклюйт поднял свою «палочку» и указал «моря, заливы, бухты, проливы, мысы, реки, империи, королевства, герцогства и территории каждой части». Он указал на товары, имеющиеся в каждом месте, потребности людей и рассказал о «движении и сношениях купцов», поставляющих их.

Все это произвело такое впечатление на юного Ричарда, что он решил изучать географию, когда будет поступать в университет. И действительно, вскоре после этого Хаклюйт отправился в Оксфорд, где много читал по этой теме и, благодаря стипендиям двух ливрейных компаний — Skinners и Clothworkers — получил представление о купцах и коммерческом порыве. Получив степень магистра искусств, он начал читать лекции, представляя слушателям различные «карты, глобусы, сферы и другие инструменты этого искусства», к «необыкновенному удовольствию и общему удовлетворению» своих слушателей.

Теперь, в преддверии предполагаемого путешествия Гилберта, Хаклюйт начал собирать сборник рассказов, карт и другой информации, прослеживающей историю английских исследований. Опубликованный в мае 1582 года под названием «Различные путешествия, связанные с открытием Америки и прилегающих островов», он был посвящен Филипу Сидни. Но если непосредственной целью Хаклюйта было продвижение предприятия Гилберта, то его более важной целью было зажечь совершенно новый дух приключений для заморских предприятий. Он «не мало» удивлялся тому, что после открытия Америки Христофором Колумбом испанцы и португальцы совершили «великие завоевания и посадки» в Новом Свете. В отличие от них, в тот же период «нам, англичанам», не хватило «благодати, чтобы быстро обосноваться в столь плодородных и умеренных местах». Это озадачивало Хаклюйта и, по его мнению, являлось национальным недостатком.

Однако он был оптимистом и считал, что настало время для Англии получить свою долю в тех частях Америки и других регионов, которые «еще не были открыты». Он утверждал, что предполагаемые мотивы испанцев и португальцев в их исследованиях и колонизации — обратить в свою веру и принести спасение язычникам — были разоблачены: это ложное и циничное прикрытие их истинных намерений. Все, чего на самом деле хотели испанцы и португальцы, провозгласил Хаклюйт, — это «товары и богатства» Нового Света.

Хаклюйт утверждал историческое право Англии, основанное на заявлении Джона Кабота от 1497 года, заселить огромную территорию Америки от современной Флориды до 67 градусов северной широты (примерно северная граница современной Канады). Он утверждал, что потребность Англии в расширении территории стала насущной, поскольку тюрьмы были переполнены до отказа, и таких «лишних людей» можно было отправить заселять «умеренные и плодородные части Америки». Он увещевал, что эти усилия потребуют упорства и решимости, а также, откровенно говоря, изменения отношения. «Если бы в нас было то желание продвигать честь нашей страны, которое должно быть в каждом хорошем человеке», — писал он, — англичане давно бы уже воспользовались «теми землями, которые по справедливости и праву принадлежат нам».

Для составления «Водолазных путешествий» Хаклюйту посчастливилось получить доступ к обширной коллекции карт, исторических документов и других предметов, относящихся к плаваниям Фробишера, включая эскиз «Мета Инкогнита» и Северо-Западного прохода, принадлежавший Майклу Локу. В ответ Хаклюйт не преминул похвалить купца, который все еще пытался восстановить свою репутацию после фиаско Фробишера. Хаклюйт похвалил Лока за его знания в области языков и космографии, утверждая, что он был человеком, способным принести пользу «своей стране», и что он заслужил «хорошую репутацию и лучшую судьбу».

Работа Хаклюйта была хорошо принята. Уолсингем лично поблагодарил его, похвалив молодого ученого за то, что он пролил «много света на открытие еще неизвестных западных частей». В письме он призвал Хаклюйта продолжать свои труды, поскольку это не только принесет «пользу самому молодому человеку», но и «общественную пользу этому королевству». Он подписал письмо «Ваш любящий друг».

Судя по всему, «Водолазные путешествия» действительно возымели желаемый эффект и стимулировали инвестиции в колониальное предприятие Гилберта. В ноябре 1582 года, через несколько месяцев после публикации книги, Гилберт смог основать новую корпорацию с самодовольным названием «Авантюристы-купцы с Хамфри Гилбертом». У этой организации должны были быть губернатор, казначей, агент и секретарь — все четыре высших должностных лица, выбранные Гилбертом, и восемь помощников или директоров, выбранных членами. Штаб-квартира должна была располагаться в порту Саутгемптон, где Гилберт сосредоточил свои усилия по сбору средств и где он обещал создать эксклюзивную точку для американской торговли. Это был расчетливый выпад в сторону лондонских купцов — в частности, представителей «Московитской компании», которые ранее мешали Гилберту осуществить его американскую мечту.

Для саутгемптонских купцов, как и для Сиднея, Пекхэма и Джеррарда, решающим фактором была земля. По условиям предложения Гилберта, те, кто вложил деньги, но не поехал сам, должны были получить тысячу акров, если они посылали пять человек, и две тысячи акров, если посылали десять. Тем, кто поехал, но не вложил деньги, полагался участок земли в зависимости от того, какое оборудование они привезли с собой. Например, человек, пришедший с «мечом, кинжалом и аркебузой», получал 120 акров. Искатель приключений, который отправлялся сам, набирал других и брал на себя все расходы, получал самую выгодную сделку. Если он брал с собой пять человек, то получал 2 000 акров земли. Если же ему удавалось собрать компанию из десяти человек, он получал 4 000 акров. Чтобы избежать неприятностей, в которые попал Майкл Лок, Гилберт пообещал вознаградить инвесторов, которые внесут свои средства заранее, до отплытия, еще одиннадцатью сотнями акров.

Подобно тому как Гилберт беззаботно раздавал земли, о которых ничего не знал, корона также дала экстравагантное обещание. Согласно докладу Мендосы, королева пообещала отправить 10 000 человек за государственный счет для завоевания новых земель и заселения плантаций, как только Гилберт высадится и укрепит подходящее место. Если информация Мендосы была верна — а возможно, и нет, — это было бы самым крупным обязательством Елизаветы в отношении любой заморской экспедиции.

Около пятидесяти человек из Саутгемптона вложили деньги в предприятие Гилберта — торговцы сукном, а также представители среднего класса, включая пекарей, пивоваров и портного. Уолсингем тоже вложился, выложив относительно скромные пятьдесят фунтов. Чтобы пополнить список компаньонов, Гилберт предоставил право свободной торговли тем, кто вложил деньги в его первое путешествие, в том числе Томасу Смайту, а также ряду «серьезных и почетных персон», включая Сесила, братьев Дадли и сэра Кристофера Хэттона.

Хотя число инвесторов кажется впечатляющим, большинство финансовых обязательств были небольшими: многие вложили всего от пяти до пятнадцати фунтов. В общей сложности Гилберт собрал не более тысячи фунтов. В результате ему пришлось обратиться за дополнительными средствами к своим родственникам. Уолтер Рэли, сводный брат сэра Хамфри, предоставил Барка Рэли, вложив в него более двух тысяч фунтов. Итак, несмотря на то, что риторика была возвышенной, энтузиазм бурлил, а у предприятия были высокопоставленные друзья, на самом деле оно было недостаточно профинансировано — а это не самый благоприятный способ начать дело.

Даже с ограниченными средствами Гилберту удалось собрать флот из пяти кораблей и набрать компанию из 260 человек. Оставалось преодолеть последнее препятствие: Елизавета должна была благословить его на это путешествие. Она не разрешила Рэли участвовать в плавании, хотя он и предоставил свой корабль. Кроме того, сначала она отказала Гилберту в просьбе отплыть, поскольку он, как она деликатно выразилась, «не умел хорошо держаться на море», что, несомненно, было продемонстрировано в его предыдущем плавании. Елизавета сдалась и разрешила сэру Хамфри отплыть только после того, как Рэли обратился к ней с мольбой от имени своего сводного брата. Когда Гилберт готовился к отплытию, Рэли написал ему из Ричмонда, где находился двор Елизаветы, что королева желает ему «такого же большого счастья и безопасности на вашем корабле, как если бы она сама была там лично», и приложил подарок от нее: подвеску с «якорем, ведомым дамой».

Флот торговцев-авантюристов с Хамфри Гилбертом отплыл из Плимута 11 июня 1583 года. Гилберту принадлежали «Ласточка» и крошечная «Белка». Барк «Рэли» был самым большим судном флота — двести тонн. Корабль «Восторг», адмирал флота, возглавлял Уильям Винтер, сын сэра Уильяма, инспектора военно-морского флота. Корабль «Голден Хинд» — несомненно, названный в честь знаменитого корабля Дрейка — возглавлял его владелец Эдвард Хейс. Он был горячим сторонником заморской экспансии, подписался на путешествие Гилберта в 1578 году, был хорошо знаком с Сесилом и его окружением и согласился написать отчет о плавании. На борту находились люди с широким спектром навыков, необходимых для основания колонии: корабельщики, каменщики, плотники, кузнецы, а также «минеральщики» и рафинировщики.

Изначально Гилберт намеревался плыть на юг, а затем двигаться на север к Ньюфаундленду. Но из-за позднего старта и встречных ветров они решили сначала отправиться к Ньюфаундленду. Они отправились в путь, но после двух дней в море многие члены команды «Рэли» оказались «заражены заразной болезнью», и корабль повернул обратно в Плимут. Это был тяжелый удар, но Гилберт продолжал идти вперед.

В пути корабли столкнулись с плохой погодой, на время разделились, но в начале августа им удалось встретиться в Ньюфаундленде. Они собрались у входа в гавань Сент-Джонса, где, по подсчетам Хейса, работали тридцать шесть рыболовецких судов «всех наций». Хотя маленькая группа кораблей Гилберта выглядела относительно скромно по сравнению с огромным рыболовецким флотом, он приготовился осуществить план завоеваний, изложенный им в трактате «Рассуждение о том, как Ее Величество может встретиться с королем Испании и досадить ему» (A Discourse How Her Majesty May Meet with and Annoy the King of Spain). Он «приготовился» сразиться с любым из кораблей, которые могли бы оказать ему сопротивление. Но противостояние оказалось излишним. Капитаны английского рыболовного флота поднялись на борт кораблей Гилберта, и когда он предъявил им свое поручение от Елизаветы, они согласились поддержать его.

Гилберт сошел на берег и зачитал свое постановление рыбакам. Он объявил, что таким образом «вступает во владение» гаванью Святого Иоанна и всеми землями в пределах двухсот лиг от нее, во всех направлениях, от имени королевы. Далее он объяснил, что отныне рыбаки будут подчиняться трем новым законам. Во-первых, все «публичные отправления» религии должны соответствовать обычаям Англиканской церкви; во-вторых, любой, кто будет действовать против права Елизаветы на владение, будет преследоваться как за государственную измену; и в-третьих, любому, кто произнесет слова «к бесчестию ее величества», отрежут уши, захватят корабль и конфискуют товары. Затем Гилберт изложил новую финансовую схему, которая будет применяться на территории Ее Величества. Рыбаки должны были платить налог за право ловить рыбу у побережья Ньюфаундленда. Кроме того, они должны были платить арендную плату за участки земли, которые они использовали для стоянки и переработки рыбы — несмотря на то, что они занимали и использовали их бесплатно в течение многих лет.

Чтобы завершить акт вступления во владение, Гилберт и его люди воздвигли «деревянный столб» с выгравированным на свинце английским гербом, как это сделал Дрейк четырьмя годами ранее на западном побережье Америки. Теперь, когда Гилберт претендовал на Ньюфаундленд, а Дрейк — на Новый Альбион, Елизавета могла претендовать на суверенитет по обе стороны Америки.

Хотя претензии Гилберта и Дрейка могут показаться надуманными, они соответствовали общепринятым в то время правилам владения территориями. Они были основаны на трудах Юстиниана, византийского императора VI века, который тщетно пытался восстановить раздробленную Римскую империю до ее былого величия. Юстиниан определил четыре способа, с помощью которых один народ мог претендовать на суверенитет над другим. Первый — это физическое занятие земли, которая еще не находится под юрисдикцией другого государства. В этом случае притязания Гилберта на Ньюфаундленд не могли быть оспорены. Он ступил на эту территорию, и никто, по крайней мере европейцы, не имел на нее права ранее. Второе право — это право «давности», означающее, что претендент владел местом в течение длительного периода времени, даже если оно не было занято. И здесь Гилберт был в своем праве, если принять, что Ньюфаундленд был открыт и заявлен Джоном Каботом почти столетием ранее. Третий способ достижения господства заключался в приобретении территории путем заключения договора с нынешним владельцем земли. Такого владельца Ньюфаундленда, о котором знал Гилберт или который мог бы признать его таковым, не было. Четвертый путь к господству лежал через «подчинение», что означало, что одна нация могла захватить земли, принадлежащие другому государству, путем завоевания. К претензиям Гилберта на Ньюфаундленд это не относилось. Он не встретил никакого сопротивления и ничего не завоевал.

Заявив о своих правах на Ньюфаундленд (и, очевидно, не принимая во внимание права и взгляды коренных жителей этих мест), Гилберт начал изучать этот регион, как можно больше. Некоторые из его людей искали сырье, другие составляли «планшеты» или карты гаваней и дорог. Один из минеральщиков — саксонский металлург — наткнулся на кусок руды, который выглядел так, будто содержал серебро, а в горах они обнаружили то, что, по их мнению, могло быть следами железа, свинца и меди.

Это были многообещающие находки, и после месяца пребывания в Ньюфаундленде Гилберт сообщил Хейсу, что готов отплыть домой. Однако у него был долг перед своими инвесторами — исследовать дальше на юг. Однако многие члены команды Гилберта не чувствовали себя обязанными. Они не бунтовали, но некоторые замышляли украсть корабль и уплыть домой, другие прятались в лесах, надеясь попасть на борт другого судна, а у некоторых развилась внезапная болезнь. В конце концов Гилберт согласился оставить «Ласточку» в Ньюфаундленде, чтобы взять провизию и переправить недовольных и заболевших обратно в Англию.

Гилберт покинул Сент-Джонс 20 августа и направился на юг с тремя кораблями — «Восторгом», «Золотым вереском» и своей любимицей «Белкой». Девять дней спустя они столкнулись с бурей «с дождем и густым туманом». Корабль «Восторг» сел на мель, разломился на части, и команда была выброшена за борт, хотя некоторые смогли взобраться на борт своей пиннасы. В конце концов, они добрались до Ньюфаундленда, сохранив жизнь благодаря «не лучшему питанию, чем их собственная моча».

Удрученные потерей «Восторга» и приближением зимы, Гилберт и Хейс решили вернуться в Англию. Хотя Гилберт так и не нашел подходящего места для своей колонии, он не терял оптимизма, что в конце концов оно будет найдено. Он даже выразил Хейсу уверенность, что Елизавета одолжит ему 10 000 фунтов стерлингов на плавание в следующем году и он сможет осуществить свой грандиозный план. Хотя он потерял все свои документы, к своему огорчению, он знал, что сможет воспользоваться письменным отчетом Хейса при подготовке нового прошения.

Но у Гилберта не было такой возможности. 9 сентября корабли столкнулись с очередным штормом. «Белка», перегруженная оборудованием, стала тяжелой и неустойчивой. Офицеры Гилберта уговаривали его подняться на борт «Золотого ветра», но он отказался. Когда маленькое судно шло рядом с «Голден Хиндом», Хейс увидел, что Гилберт сидит на палубе и читает книгу, которая, по мнению некоторых, была «Утопией» сэра Томаса Мора. Гилберт обратился к Хейсу: «Мы так же близки к небесам по морю, как и по суше!» — возможно, перефразируя слова Мора о том, что «путь к небесам из всех мест имеет одинаковую длину и расстояние». В ту ночь огни на «Белке» погасли, а корабль и его командир были «поглощены морем», и больше их никогда не видели.

«Первый великий английский первопроходец Запада, — заметил сэр Уинстон Черчилль в своей истории англоязычных народов, — ушел на смерть».

Глава 12. Западная посадка

Если Гилберт потеряется, что станет с его патентом?

Печальное известие о кончине сэра Хамфри вызвало шквал активности. Джордж Пекхэм заявил о своем желании претендовать на земли, которые Гилберт пожаловал его отцу, и привлек в свою поддержку несколько известных людей — Фробишера, Хокинса и Дрейка. Но его затея ни к чему не привела. Тогда Кристофер Карлейль, внук сэра Джорджа Барна и пасынок Уолсингема, опубликовал свой собственный трактат, в котором приводились аргументы в пользу освоения «самых дальних частей Америки». Земля, по его словам, была «больше, чем вся Европа», а поскольку «большая часть [склоняется] к северу», местные жители «будут иметь прекрасное использование нашей упомянутой английской одежды». Поначалу ведущие купцы переживавшей не лучшие времена Московитской компании проявили некоторый интерес. Но они готовы были вложить деньги только при одном условии: он должен был получить патентную грамоту от королевы.

Как это было в ее характере, Елизавета не торопилась с принятием решения. Когда в марте 1584 года она наконец выдала новые грамоты, они не достались ни Пекхэму, ни Карлейлю, ни Московитской компании. Вместо этого они достались сводному брату сэра Хамфри и новому фавориту Елизаветы при дворе, Уолтеру Рэли. Он был на семнадцать лет моложе Гилберта, и теперь перед ним открывалась захватывающая, хотя и пугающая возможность: взять на себя неосуществленное стремление брата установить английское присутствие в Америке. Это вызвало зависть при дворе и стало последним доказательством того, что Елизавета была влюблена в лихого солдата.

Впервые Рэли получил известность в Ирландии четырьмя годами ранее, отличившись доблестью и жестокостью во время службы в английском отряде, посланном для подавления восстания в мятежном королевстве, поддерживаемом испанцами. После этого его отправили ко двору, где он предложил себя в качестве советника по ирландским делам. Уже через несколько месяцев он привлек внимание королевы незабываемым проявлением рыцарства. Как рассказывал более поздний летописец, однажды королева гуляла, когда подошла к «пупырчатому» месту. Она замешкалась, и Рэли сделал свой ход. Он положил «свой новый плюшевый плащ на землю, по которой королева осторожно ступала». Она наградила его «множеством костюмов» в качестве компенсации за его «свободное и своевременное предложение столь прекрасной ткани для ног».

Говорят, Елизавета полюбила Рэли «больше всех остальных». Он был именно тем «правильным» мужчиной, которым она больше всего восхищалась. Энергичный, прекрасный в своем «белом атласном дублете, расшитом богатым жемчугом», он был обожаем придворными дамами. Рэли тоже «хорошо любил девиц», отмечал антиквар Джон Обри. Молодой придворный, писал он, однажды усадил служанку королевы «на дерево в лесу».

Елизавета стала полагаться на Рэли «как на своего рода оракула». Умный и книжный, он был «неутомимым читателем, будь то на море или на суше». Он «всегда возил с собой сундук с книгами». Как и Гилберт, Рэли учился в Оксфорде, в Ориэл-колледже. Затем он поступил в Миддл Темпл, где получил небольшое представление о праве и где почти наверняка познакомился с Ричардом Хаклюйтом-старшим.

Королева осыпала Рэли подарками, патентами и льготами. Когда в 1583 году закончилась его военная комиссия, которая приносила ему ежегодное жалованье в размере не менее шестисот фунтов стерлингов, Елизавета даровала Рэли аренду двух прекрасных поместий, принадлежащих Оксфордскому колледжу Всех Душ, которые он обменял на готовые деньги. Он получил не только патент на лицензирование виноделов и продажу вина, но и лицензию на экспорт некрашеной шерстяной ткани, что позволило ему получить прибыльный кусок важнейшей отрасли промышленности Англии. Это были щедрые привилегии, которые стали основой его богатства.

В качестве глазури на этом богатом торте Елизавета пожаловала Рэли величественную резиденцию — Дурхам Хаус, расположенную на северном берегу Темзы и отличающуюся крепостными стенами, башенками, воротами на реку и приятным фруктовым садом. Построенный в XIII веке, он стал лондонской резиденцией епископов Дарема, а затем был захвачен Генрихом VIII в 1530-х годах во время его наступления на церковь. К началу 1550-х годов он был передан Джону Дадли, который, несомненно, обсуждал дела Мистерии, пока жил в нем.

В Дарем-Хаусе Рэли создал своего рода корпоративную штаб-квартиру, где, как сообщал Обри, его кабинет, «маленькая башенка», выходил на Темзу, обеспечивая «перспективу, которая приятна, пожалуй, как любая в мире, и которая не только освежает зрение, но и поднимает настроение», а также «расширяет мысли гениального человека».

Следуя примеру своего сводного брата, Рэли собрал несколько экспертов, чтобы помочь ему спланировать колониальное предприятие. Среди них был Томас Хэрриот, двадцатитрехлетний математик и космограф в духе Джона Ди. Несмотря на скромное происхождение, Хэрриот получил хорошее образование в Сент-Мэри-Холле, оксфордском учебном заведении, позже присоединенном к Ориэлу, альма-матер Рэли. Рэли привлек молодого ученого к работе в конце 1583 года, еще до получения грамоты, и поселил его в комнатах в Дарем-Хаусе, смежных с его собственными.

Как и Ди до него, Хэрриот был нанят для подготовки трех человек, которых Рэли набрал для первой миссии своего грандиозного предприятия — разведывательного плавания в Америку: Филиппа Амадаса, девятнадцатилетнего юношу из крепкого девонского дворянства; Артура Барлоу, опытного морского капитана; и Симао Фернандеша, опытного лоцмана с Азорских островов и корабельного мастера, который плавал с Гилбертом в его первом путешествии. Хэрриот подготовил руководство по навигации (ныне утраченное) под названием Arciton, а также проводил занятия по космографии и другим новым наукам.

В конце апреля 1584 года трое мужчин отправились на двух небольших кораблях на поиски подходящего места для поселения, а Рэли начал планировать свою собственную версию полноценного колониального предприятия в Америке. Он понимал, что для успешной экспедиции ему понадобится королевская поддержка, которая не ограничится выдачей жалованных грамот. Несмотря на то, что Елизавета прислушивалась к его мнению, ему нужно было составить полное и убедительное обоснование, чтобы заручиться ее поддержкой. Чтобы помочь ему подготовить это, он, по предложению Уолсингема, обратился к человеку, который становился главным авторитетом в Англии по Америке и самым активным сторонником колонизации: Ричарду Хаклюйту-младшему.

Хаклюйт, которому сейчас было около тридцати двух лет, пользовался большим успехом благодаря книге «Разнообразные путешествия», которая была выпущена для рекламы последнего, катастрофического плавания Гилберта. После ее публикации Хаклюйт по рекомендации Уолсингема был отправлен в Париж. Там он служил капелланом и секретарем сэра Эдварда Стаффорда, недавно назначенного послом во Франции.

Несмотря на то что Хаклюйт провел большую часть своей жизни, читая труды великих путешественников, это был его первый визит в чужую страну, и он на собственном опыте убедился в опасностях дальних странствий. Путешествие из Лондона в Париж заняло две недели; только бурный переход через Ла-Манш оставил участников «избитыми морем» и «полумертвыми».

Хаклюйт был не просто помощником посла. По сути, он был оперативником в разведывательной сети Уолсингема, которому поручалось собирать информацию об Америке. По словам самого Хаклюйта, от него ожидалось «прилежное исследование таких вещей, которые могут пролить свет на наши западные открытия». В этом деле он был чрезвычайно энергичен. Он опросил бесчисленных знатоков Нового Света, часто писал о них для Уолсингема. Он осмотрел меха «соболей, бобров, выдр», привезенные во Францию из Канады, стоимостью пять тысяч крон. Он познакомился с Андре Теве, королевским космографом Франции, и побеседовал с ним о торговле канадскими мехами. Он встретился с Пьером Пена, французским ботаником и врачом Генриха III, и, вероятно, обсудил с ним торговлю травяными сборами, привозимыми из Нового Света. Он посетил инструментальщика Андре Майера в Руане, где также воспользовался возможностью встретиться с купцом-исследователем Этьеном Белленжером, который недавно вернулся из путешествия к северо-восточному побережью Америки. Вместе с домом Антонио, изгнанным претендентом на португальский престол, Хаклюйт изучил карту мира, на которой был изображен Северо-Западный проход.

Хаклюйт передал полезную информацию Уолсингему, который, судя по всему, часто вел двойную игру, когда речь заходила о заморских предприятиях: он хотел помочь стране, да, но также хотел обогатить себя и близких ему людей. Он использовал свое влияние, чтобы помочь своему зятю, Филипу Сидни, получить поместье в 3 миллиона акров в вотчине сэра Хамфри Гилберта. Кроме того, он продвигал проект своего пасынка Карлейля. Но когда это предприятие потерпело крах, он поддержал начинание Рэли, побуждая его использовать опыт Хаклюйта.

Когда его вызвали в Лондон, Хаклюйт не стал медлить. Он написал Уолсингему, что готов лететь из Франции в Англию «на крыльях Пегаса». К июлю 1584 года, после девяти месяцев пребывания в Париже, Хаклюйт вернулся в Англию и в течение следующих двух месяцев интенсивно работал над отчетом, не покладая рук. Результатом стал первый большой английский трактат о колонизации: A Particuler Discourse Concerninge the Greate Necessitie and Manifolde Commodyties That Are Like to Growe to This Realme of Englande by the Westerne Discoueries Lately Attempted, Written in the Yere 1584, by Richarde Hackluyt of Oxforde. Сегодня она известна как «Рассуждения о западном насаждении».

В первую неделю октября Хаклюйт представил трактат Елизавете. Хотя было сделано всего несколько экземпляров, и он так и не был опубликован при жизни Хаклюйта, он выполнил свое обещание представить аргументы в пользу колонизации Нового Света. В некотором роде обоснование заморской экспансии — проблемы, стоявшие перед Англией, — не изменилось с мрачных дней 1549 года, когда сэр Томас Смит написал «Рассуждения». Английская торговля стала «нищей» и даже «опасной», писал Хаклюйт. В Испании английские купцы рисковали быть схваченными и допрошенными инквизицией. В Средиземноморье пираты патрулировали североафриканское, или Барбарийское, побережье. Вести дела в Турции, контролировавшей западный конец Шелкового пути, было дорого. Московитский рынок, на который возлагались большие надежды, теперь, после смерти Ивана в марте 1584 года, был полон неопределенности.

Решение хронических проблем Англии, предложенное Хаклюйтом, отличалось от того, что было во времена Смита, когда купцы мечтали о Катае. Теперь, утверждал Хаклюит, им следует обратить внимание на Америку. Там были доступны все товары Старого Света — фрукты, виноград, цветы, рыба, металлы, меха, нефть, сассафрас, специи и лекарства, а также древесина для мебели, оружия и кораблей. Кроме того, колонизация облегчила бы социальные проблемы. Для основания колоний в Америке потребовалось бы множество рабочих рук: кораблестроители, фермеры, трапперы, каменщики, рыбаки, торговцы. Кустарные производства — например, вязание шерстяных изделий — могли бы занять женщин, детей, стариков и увечных. Рост благосостояния одного из них принесет пользу всем.

Колонизация Америки не только принесла бы прямую выгоду Англии, но и уменьшила бы господство Испании. В Америке англичане смогли бы найти хорошие убежища, откуда их корабли могли бы нападать на испанский сокровищный флот. Учитывая, что индейцы этого региона «смертельно ненавидят испанцев», они наверняка присоединятся к англичанам в противостоянии с пиренейскими правителями. А англичане смогли бы разбогатеть на добыче полезных ископаемых и, превзойдя Испанию по богатству, сделать Филиппа «посмешищем всего мира».

Таким образом, Америка была решением многих торговых, социальных и политических проблем Англии. Но время было не терпит. Как и Фробишер, Ди и Гилберт до него, Хаклюит призывал Елизавету поторопиться, чтобы Англия не «пришла слишком поздно и на день позже ярмарки». У других стран были свои планы на Америку, и промедление могло привести к тому, что Англия проиграет «врагам и сомнительным друзьям».

15 сентября, как раз когда Хаклюйт заканчивал работу над «Рассуждениями о западных плантациях», Амадас и Барлоу вернулись из разведывательного плавания. Они привезли домой восторженные отчеты о земле, которую они открыли в Новом Свете и претендовали на нее для Англии, поскольку она «не была заселена ни одним христианским принцем или христианским народом». Кроме того, как и Фробишер, они привезли домой живое доказательство своего открытия: двух индейцев, Мантео и Ванчеса, которые могли свидетельствовать о «необыкновенно больших товарах» новой земли. Но в отличие от инуитов, насильно захваченных Фробишером, эти два коренных американца, похоже, были доставлены в Англию без принуждения. Они были представлены ко двору Елизаветы, где зрители глазели на них с чувством удивления. Один немецкий аристократ, совершавший турне по Англии, описал индейцев как имеющих «лик и рост, как у белых мавров». Он удивлялся тому, что, хотя «их обычным одеянием была мантия из грубых дубленых шкур диких животных, без рубашек и со шкурой перед интимными местами», для визита ко двору они были «одеты в коричневую тафту».

Барлоу представил Рэли письменный отчет о пятимесячной экспедиции. После двухмесячного перехода через Атлантический океан путешественники плыли вдоль побережья Флориды, пока не добрались до Внешних отмелей — россыпи островов, защищенных естественными песчаными отмелями, и не нашли укромный вход в реку. Они высадились на Хатераске, острове, где было «много хороших лесов», много дичи и «самые высокие и красные кедры в мире». Здесь, по словам Барлоу, «земля приносит все в изобилии, как при первом творении, без труда и забот». Они заявили, что владеют землей от имени королевы Елизаветы.

Через несколько дней они встретили местных жителей и, используя язык жестов, спросили у них название страны. Англичане записали слово «Вингандакоя». Затем один из индейцев поднялся на борт флагманского корабля. Англичане «дали ему рубашку, шляпу и некоторые другие вещи, заставили попробовать наше вино и наше мясо, которые ему очень понравились». Вскоре началась торговля: англичане обменивали металлические инструменты и утварь на оленьи и бизоньи шкуры индейцев. С ноткой недоверия Барлоу сообщил, что они обменяли «наше оловянное блюдо на двадцать шкур, которые стоят двадцать крон, или двадцать ноблей». (Дворянин, монета более высокого достоинства, стоил около трети фунта.) В этих сделках с индейцами, писал Барлоу, «мы нашли народ самым мягким, любящим и верным, лишенным всякого коварства и измены, и живущим по образцу золотого века».

Через некоторое время Барлоу с группой людей отплыл на север, пока не достиг острова Роанок, расположенного недалеко от побережья нынешней Северной Каролины. Он выглядел многообещающе в качестве места для поселения, поскольку там была «плодородная земля», «хорошие кедры» и другие «сладкие леса», а также виноград, лен и другие товары. И не только это, но и то, что оно находилось достаточно далеко в глубине страны, чтобы быть вне поля зрения проходящих испанских кораблей, и в то же время достаточно близко к океану, чтобы совершать набеги на испанские флотилии с сокровищами.

Прочитав этот обнадеживающий отчет о разведке, Рэли решил действовать быстро, чтобы защитить свои притязания, и, поскольку он недавно был избран членом парламента от Девоншира, он решил попытаться заручиться парламентской поддержкой своего предприятия. В декабре 1584 года в Палате общин был зачитан законопроект, подтверждающий жалованную грамоту Рэли на колонизацию Америки. Этот законопроект — первый законодательный акт, касающийся Америки, который появился в парламенте, — был рассмотрен комитетом членов парламента, в который входили самые опытные сторонники заморской экспансии в Англии: Фрэнсис Уолсингем, Кристофер Хаттон, Филипп Сидни, Ричард Гренвилл и Фрэнсис Дрейк. Они одобрили его, не изменив ни одного слова. Однако в итоге законопроект не был передан на рассмотрение Палаты лордов, так как вряд ли получил бы там поддержку, и поэтому права Рэли не были закреплены в парламентском акте. Тем не менее законопроект послужил мобилизации поддержки правящей элиты Англии в пользу колонии в Америке.

Пока Рэли пытался заручиться поддержкой Елизаветы и своих коллег-парламентариев — мы не знаем, читала ли она тщательно продуманные «Рассуждения» Хаклюйта, — он занялся организацией практических дел трансатлантического плавания. В разведывательном плавании Амадаса и Барлоу он полагался на Томаса Хэрриота как на своего рода руководителя проекта, в обязанности которого входило не только обучение мореплавателей, но и ведение счетов, составление карт и консультирование по вопросам судоходства.

Теперь он попросил Хэрриота взять на себя еще более сложную задачу. Для того чтобы предприятие Рэли увенчалось успехом, колонисты должны были уметь общаться с местным населением. Поэтому Хэрриоту было поручено выучить алгонкинский язык — родной язык индейцев, на котором говорят племена, населяющие восточное побережье Америки от современной Южной Каролины до Массачусетса. В то же время он должен был обучить Мантео и Ванчеса английскому языку, чтобы эти два человека могли со временем выступать в роли переводчиков.

В этой работе Хэрриот скрупулезно изучал механику речи Мантео и Ванчеса — звуки, издаваемые их голосовыми связками, формы губ, движения языка. Затем он разработал орфографию — «универсальный алфавит», состоящий из тридцати шести символов, обозначающих звуки, общие для английского и алгонкинского языков. Эти символы образовывали странный на вид скорописный шрифт, в котором использовались коссические, или алгебраические, цифры.

Пока Хэрриот уединялся с индейцами в роскошной обстановке Дарем-Хауса, Рэли занялся сбором значительных средств, необходимых для обеспечения путешествия и плантации. Он сделал это с помощью Уильяма Сандерсона, богатого торговца и ведущего члена Worshipful Company of Fishmongers, который недавно женился на племяннице Рэли. Члены парламента, поддержавшие законопроект Рэли, которые с энтузиазмом поддерживали зарубежные предприятия, казались наиболее вероятными инвесторами. Для них речь шла не только об антииспанском патриотизме, но и о прибыли.

Уолсингем, например, занимал пост государственного секретаря, который приносил ему ежегодный доход в сто фунтов. Чтобы приумножить свое состояние, он опирался на другие доходные занятия, деятельность и инвестиции. С 1574 по 1582 год ему были выданы эксклюзивные лицензии на экспорт более 200 000 кусков широкой ткани, или керси. По сути, он контролировал почти половину экспортной торговли Англии незаконченными тканями высшего качества. Кроме того, он, похоже, унаследовал долю в Московитской компании, принадлежавшую покойному первому мужу его жены, Александру Карлейлю, отцу Кристофера: к 1568 году он стал одним из самых видных членов компании, став «помощником», или директором. И он получил значительную прибыль от кругосветного плавания Дрейка.

Однако не все его деловые сделки были успешными. Будучи директором Испанской компании, он пострадал, не в последнюю очередь из-за собственных политических махинаций, в которых интересы короны ставились выше его собственных. А его инвестиции в плавания Фробишера и Гилберта оказались неудачными. Но Уолсингем принял риски и выгоды и вложил деньги в колонию Рэли. Как отметил Джордж Пекхэм в своем «Правдивом отчете», который он посвятил сэру Фрэнсису: «Ничего не рискнул, ничего не получил».

С приближением дня отплытия флота Рэли королева тоже увеличила свою долю в колониальном предприятии. Она уже инвестировала в него косвенно — предоставила ему монопольное право на часть английской суконной и винодельческой промышленности, прибыль от которой шла на финансирование его американского предприятия. Теперь она одолжила ему один из своих королевских кораблей, «Тигр», и приказала мастеру оружейного дела лондонского Тауэра Амброзу Дадли, великому защитнику Фробишера, выпустить партию пороха стоимостью четыреста фунтов, ценный товар, который часто был в дефиците.

Елизавета выразила свою поддержку и символическими способами. Она посвятила Рэли в рыцари и разрешила ему присвоить свое имя или, по крайней мере, эпитет «королева-девственница» его территориям, на которые он претендовал: Виргинии. Вскоре сэр Уолтер стал называть себя лордом и губернатором Виргинии. Это вызвало презрение многих завистливых придворных, которые высмеивали Рэли как выскочку и образец нувориша. По словам одного из них, Рэли был «ненавистным человеком всего мира, при дворе, в городе и в стране».

Итак, Елизавета подарила Рэли флагманский корабль, рыцарское звание, порох и богатые доходы. Но была одна вещь, которую она не была готова предоставить своему фавориту: разрешение покинуть страну и возглавить экспедицию. В случае с его братом, сэром Хамфри, она позволила убедить себя передумать и, вопреки здравому смыслу, позволила самоуверенному искателю приключений возглавить роковое плавание на Ньюфаундленд. Но в случае с Рэли она не была готова к этому. Она просто не могла смириться с тем, что останется без своего «Водяного», и рисковала потерять его, как потеряла Гилберта.

Рэли согласился. Какой у него был выбор? Заменить командующего он поручил сэру Ричарду Гренвиллу, своему родственнику и заядлому колонисту, имевшему большой опыт работы в Ирландии и обширные знания о Новом Свете, пусть и через книги. Он был одним из членов парламента, которые с таким энтузиазмом поддержали попытку Рэли добиться парламентской ратификации его жалованной грамоты. Семья Гренвилла имела глубокие корни в военном деле Англии. Его дед, тоже сэр Ричард, в 1530-х и начале 1540-х годов был маршалом Кале, отвечавшим за оборону колонии. Его отец был капитаном «Мэри Роуз», флагманского корабля Генриха VIII и «Титаника» своего времени, который эффектно затонул на глазах короля, выйдя из Портсмута, чтобы сразиться с французскими военными кораблями. В начале 1570-х годов Гренвилл сотрудничал с Хамфри Гилбертом в одном из его многочисленных нереализованных планов — проекте колонизации огромного южного континента — Терра Аустралис — за Магеллановым проливом. Поэтому, когда Рэли обратился к нему с предложением возглавить предприятие в Роаноке, Гренвилл сразу же откликнулся на это предложение.

9 апреля 1585 года флот Гренвилла, возглавляемый флагманским кораблем «Тигр», бросил якорь в Плимуте. На четырех судах находилось шестьсот человек — триста солдат и триста пассажиров, обладавших самыми разными навыками, которые считались необходимыми для основания колонии на чужой и незнакомой земле Виргинии. Одним из них был джентльмен-художник по имени Джон Уайт. Именно Ричард Хаклюйт-старший предложил отправить в Америку «искусного живописца», чтобы тот создал визуальный отчет о новой земле. По его словам, испанцы делали это «во время всех своих открытий», чтобы предоставить «описания всех зверей, птиц, рыб, деревьев, городов» и других особенностей Нового Света. Рэли выбрал Уайта, акварелиста, который получил признание почти десятилетием ранее благодаря своим изображениям сцен плавания Фробишера. Среди них — рисунок ожесточенной стычки между людьми Фробишера и лучниками-инуитами, а также детальный набросок женщины с младенцем — ребенок сидит на спине матери, выглядывая из-под капюшона ее меховой куртки.

Среди пассажиров был и Томас Хэрриот, которому поручили написать отчет о коммерческом потенциале американского поселения. Его сопровождали два индейца, которых он обучал (и которые обучались у него), Мантео и Ванчес. Хэрриот добился хороших успехов в овладении алгонкинским языком. К большому удовольствию Рэли, он даже узнал, что Вингандакоя — это не индейское название земли, которую они надеялись заселить, а фраза, означающая «Какая прекрасная одежда на тебе!».

Возможно, это было хорошим предзнаменованием. Прежде всего туземцы обратили внимание на прекрасные одежды из ткани — тот самый товар, для которого, как надеялись английские купцы, Америка станет новым рынком сбыта.

После бурного, но успешного плавания через Атлантику Гренвилл потерпел серьезную неудачу, когда флот приблизился к Роаноку. Проплывая по мелкой песчаной отмели, «Тигр» провалился на дно. В течение двух часов лоцман Симау Фернандеш отчаянно боролся за спасение корабля. Чтобы облегчить груз, мореплаватели лихорадочно выгрузили в море часть запасов судна. Как вспоминал позже один из колонистов в письме к Уолсингему, «все мы подвергались огромной опасности быть выброшенными море». Эта мера сработала, и в конце концов им удалось высадить громадное судно на берег, но за это пришлось заплатить: значительная часть провизии была испорчена соленой водой. Это означало, что не хватит продовольствия и других припасов для основания колонии со всеми предполагаемыми поселенцами. В результате большинство из них было отправлено обратно в Англию — для основания поселения осталось всего 107 человек. Гренвилл остался на два месяца, чтобы помочь Ральфу Лейну, солдату с большим опытом работы в Ирландии, который был назначен губернатором колонии.

Пока строились дома, Джон Уайт и Томас Хэрриот приступили к работе, отправившись вместе с колониальными лидерами в исследовательскую миссию на материк через Памлико-Саунд. Недалеко вглубь материка они пришли в деревню туземцев Помейоок, и там Уайт начал рисовать. Он использовал акварельную технику, которая в то время была в моде среди художников-джентльменов, известную как лимнинг — «вид нежной живописи», как назвал ее один современник. Как правило, он начинал с наброска объекта на бумаге черным свинцом. Затем, смешав краски в раковинах мидий, используя редкие пигменты из аптеки, он наносил их кистями из тончайшего беличьего волоса, начиная с широких кистей для фоновых цветов и переходя к более тонким кистям и более глубоким цветам по мере создания сцены. Для дополнительного эффекта он создал пудру, растерев золото в пыль, загустив ее медом, а затем экономно нанес на блики.

В Помеоке Уайт обнаружил ухоженную деревню, состоящую из восемнадцати зданий, расположенных по кругу, в центре которого пылал общий костер. Она была окружена частоколом из ветвей деревьев высотой десять или двенадцать футов, воткнутых в землю и заостренных на конце — очевидно, для защиты от нападения. Дальше Гренвилл встретил еще одну деревню, Секотан, через центр которой проходил широкий бульвар. Она казалась более сельскохозяйственной: ее окаймляли поля кукурузы, или маиса, — одно с созревшими и готовыми к уборке растениями, другое с зеленой кукурузой, а третье с кукурузой, только что «проклюнувшейся».

Помимо пейзажей, Уайт создал несколько портретов, в том числе портрет Вингина, местного вождя, или werowance, что означает «тот, кто богат». Вождь выглядит благодушно, его седеющие волосы завязаны в узел и украшены перьями. На талии у него висит лоскут ткани с бахромой, на шее — ожерелье и впечатляющий символ статуса — большая квадратная медная пластина, висящая на шее. На других изображениях запечатлены мать и дочь, ребенок держит в руках елизаветинскую куклу, очевидно, подаренную одним из колонистов; знахарь, которого называют «летуном», парящий над землей; сидящие на корточках мужчина и женщина едят кушанье из шелухи кукурузы, похожей на попкорн, аккуратно разложенной на деревянном блюде. Также Уайт запечатлел семейные собрания, религиозные церемонии, погребальные ритуалы, рыбалку и сельское хозяйство.

Картины Уайта не были задуманы как произведения искусства, хотя именно таковыми они и стали. Это был визуальный маркетинг, призванный стимулировать интерес потенциальных инвесторов и поселенцев. Предполагалось, что они успокоят будущих английских колонистов и развеют их страхи по поводу жизни в Америке. Уайт приложил немало усилий, чтобы представить индейскую культуру дружелюбной, очаровательной и даже знакомой. Действительно, некоторые индейцы представлены в позах, похожих на те, что можно найти в книгах костюмов, популярных в то время в Европе. Вождь, согнув локоть, опирается тыльной стороной запястья на бедро, выглядя почти как джентльмен, ожидающий свою карету. Одна из жен вождя закидывает левую ногу на правую и кладет ладони на плечи, прикрывая грудь, как это делает застенчивый подросток. В целом Уайт представляет идиллический образ Вирджинии. Люди сыты и уравновешены — кажется, что они с радостью примут английских поселенцев в своих общинах, предложат им домашнюю еду и поддержат их в борьбе с Испанской империей.

Пока Уайт рисовал свои изысканные акварели, Томас Хэрриот готовил отчет о коммерческом потенциале новой земли. Он искал то, что он называл «товарами, пригодными для продажи», и нашел их немало: «травяной шелк», сассафрас, оленьи шкуры, мех выдры, железная руда, медь, немного серебра, жемчуг, лекарственные растения и красители для суконной промышленности. Кроме того, он искал основные товары, которые могли бы прокормить колонию год за годом, и нашел кукурузу, бобы, горох, тыквы и разнообразных диких животных на мясо: кроликов, белок, медведей, «волчьих собак» и «львов», под которыми он подразумевал пантер, пум и пум.

Прежде всего Хэрриот приступил к этнографическому изучению алгонкинских народов. Были ли они людьми, с которыми Рэли, его коллеги-инвесторы и англичане могли вести дела? Ответ, одним словом, был положительным. «Их не стоит опасаться, если они мешают нам жить и селиться», — сообщал он. «У них будет причина и бояться, и любить нас, которые будут жить с ними». Они одевались просто и были нагими, если не считать «свободных мантий» и юбок или «фартуков» из оленьей кожи. Они жили в небольших деревнях, обычно состоящих из десяти домов, хотя Хэрриот видела одну из них с тридцатью домами. Общины были настолько разбросаны, что самый могущественный правитель контролировал не более восемнадцати деревень и мог собрать армию примерно из восьмисот воинов. При всей своей кажущейся простоте Хэрриот заметил, что «в тех вещах, которые они делают, они демонстрируют превосходную смекалку», и он полагал, что они могут стать хорошими соседями и торговыми партнерами.

Гренвилл покинул Роанок в августе 1585 года, пообещав вернуться к следующей Пасхе со свежими припасами. Он вернулся в Англию в середине октября и подарил Рэли, среди прочего, альбом с картинами Уайта, благодаря которым англичане впервые увидели Америку. Они читали подробные отчеты о путешествиях Фробишера. Они видели инуитов и индейцев, привезенных из Мета Инкогнита и Виргинии. Но они никогда не видели эту страну своими глазами. Акварели Уайта стали для большинства из них самым близким знакомством.

Однако вскоре выяснилось, что колония Роанок не соответствует идиллической обстановке, изображенной Уайтом. Гренвилл привез с собой два письма от Ральфа Лейна, одно из которых было адресовано Уолсингему, а другое — Филипу Сидни. В них представлены совершенно разные взгляды на Роанок: возможности и проблемы.

Обращаясь к Уолсингему, Лейн описал «новое королевство Ее Величества» как «обширную и огромную» территорию, которая «от природы укреплена» и наделена многими «редкими и… необычными товарами». Он пообещал, что он и его люди скорее «потеряют наши жизни», чем лишатся владения столь «благородным королевством». Он осыпал похвалами Рэли и его «достойнейшее начинание» по «завоеванию» Виргинии. В своем письме к Сиднею Лейн, напротив, жаловался на «недисциплинированность» людей и предполагал, что колония находится в беде. Позже он пришел к выводу, что только если Англия откроет «хорошую шахту» или «проход к Южному морю», ее соотечественники смогут рассчитывать на успешное заселение этой части света. Приманка золота и Катая продолжала маячить в умах английских колонистов.

В одном из случаев невоспитанности участвовал Филипп Амадас, вспыльчивый двадцатиоднолетний парень, который год назад вместе с Барлоу возглавлял разведывательную миссию. Он сровнял с землей индейскую деревню, заподозрив одного из местных воинов в краже серебряного кубка. Это был не единичный акт насилия, и Вингина, местный вождь, который так изящно позирует на одной из картин Уайта, начал терять терпение с английскими колонистами — особенно после того, как они стали предъявлять все более высокие требования к еде.

Колонистам удалось пережить зиму, но ситуация постепенно становилась отчаянной. По мере того как припасы истощались, они вступили в бой, в результате которого погибли жители целой индейской деревни, включая Вингина. К этому времени отношения между индейцами и англичанами опустились на новый уровень. Единственным спасением для поселенцев могли стать свежие поставки из Англии. Они с тревогой ждали возвращения Гренвилла, и в начале июня 1586 года, словно в ответ на их молитвы, на горизонте показался флот. Это был не флот Гренвилла, как они надеялись. Не был он и испанским, как они опасались. Вместо него флотом командовал сэр Фрэнсис Дрейк.

В то время как Лэйн и его соотечественники-колонисты были заняты борьбой за выживание в Новом Свете, Англия начала сражаться с Испанией в первом из серии конфликтов, которые были похожи на необъявленную войну. Дрейк был в авангарде английской кампании. В сентябре 1585 года он возглавил огромный флот — двадцать пять кораблей (два предоставила королева) и двадцать три сотни человек — чтобы посеять хаос на испанских территориях в Новом Свете. По сути, это была кампания террора: Дрейк и его люди, включая Мартина Фробишера и Кристофера Карлейля, сжигали, портили и грабили испанские поселения на пути из Санто-Доминго на Испаньолу, в Картахену и на Кубу.

Затем Дрейк двинулся на север и в мае 1586 года достиг Сент-Огастина, испанского форпоста во Флориде. Англичане считали, что цель этого форта — «удерживать все другие народы от заселения любой части этого побережья». Поэтому Дрейк разграбил город, разрушил форт и забрал все, что смог найти, что могло пригодиться поселенцам в Роаноке. Затем он отправился на поиски своих соотечественников.

Прибыв в Роанок, Дрейк обнаружил, что колония оказалась гораздо меньше, чем он ожидал, и терпит бедствие. Он предложил Лейну один из своих небольших кораблей, «Фрэнсис», а также людей и припасы, чтобы колонисты могли продержаться до возвращения Гренвилла. Но когда на побережье разразился шторм и рассеял флот Дрейка, «Фрэнсис» исчез за горизонтом, а вместе с ним и надежды тех колонистов, которые хотели остаться в Виргинии. Наконец, вся компания покинула Роанок и села на корабли Дрейка, чтобы вернуться домой.

Всего через несколько дней после отплытия поселенцев в Англию в Роанок прибыло небольшое судно с припасами, организованное Рэли. Не обнаружив англичан, оно развернулось и отправилось домой. Вскоре после этого прибыл Гренвилл со своей более крупной экспедицией. Когда он тоже обнаружил, что поселение заброшено, то принял необъяснимое решение. Он не стал высаживать всю свою компанию из трехсот-четырехсот человек и не увел их всех домой. Вместо этого он оставил всего пятнадцать человек с провизией на два года — крошечный отряд англичан, поселившихся на клочке острова, который, как мечтал Уолтер Рэли, находившийся за четыре тысячи миль от них, однажды станет местом основания великой империи.

Глава 13. Основные навигации

Когда в конце июля 1586 года колонисты из Роанока вернулись в Англию после всего лишь одного года пребывания в Вирджинии Рэли, они обнаружили, что Англия находится в состоянии высокого напряжения из-за необъявленной войны с Испанией. Разграбление испанских колоний сэром Фрэнсисом Дрейком вызвало возмущение на всем Пиренейском полуострове. «Чудовищный грабеж» — так охарактеризовал действия Дрейка Мендоса, который теперь находился в Париже, будучи высланным из Лондона за заговор с целью свержения Елизаветы.

Но Эль Драк был не единственным английским капитаном-мародером, преследовавшим испанцев. Елизавета издала сотни грамот, разрешающих жаждущим наживы купцам использовать свои частные корабли для захвата испанских судов и конфискации их товаров, якобы в качестве компенсации за потери товаров или грузов, которые они сами понесли от рук испанцев или португальцев. Эти каперы — или «добровольцы», как их называли в то время, — часто превышали свои полномочия и, по сути, вели непрерывную военную кампанию преследования вдоль и поперек испанского побережья и Атлантики.

Вскоре после того, как Елизавета выпустила на волю этот фактический флот, Филипп в ответ объявил о запрете на любые путешествия в Вест-Индию, которые не отправлялись из испанского порта Севилья. Запрет был практически неисполним, а каперство приобрело такой размах, что Мендоса с трудом мог за всем этим уследить. В ноябре он написал обширный доклад Филиппу, в котором объяснил, как трудно было собрать сведения о том, что происходит в Англии. Он пытался «соблазнить» или подкупить «купцов всех наций», чтобы они снабжали его информацией, но они были слишком напуганы. Ни один из его шпионов не мог пробраться в английские порты, потому что «прибытие человека или даже мухи», которого не знали в округе, было бы замечено. Как мелодраматично выразился Мендоса, любой иностранец, ступивший на английскую землю, «тащит за собой веревку палача».

Для Уолтера Рэли обострение конфликта стало всепоглощающим, и теперь он был одним из самых занятых людей в Англии, едва ли способным найти время, чтобы в полной мере оценить последствия провала своей колонии. За тот год, что Ральф Лейн и его друзья-переселенцы отсутствовали, Рэли занял три чрезвычайно влиятельные должности: лорда-лейтенанта Корнуолла, вице-адмирала Запада и лорда-надзирателя Станнари — корнуоллских оловянных рудников. Первые две должности возлагали на Рэли ответственность за оборону графств на юго-западе. По сути, он был личным посланником Елизаветы в этих регионах и отвечал за мобилизацию солдат и моряков в случае вторжения. Корнуолл был особенно уязвимым местом для Англии. Это была практически отдельная земля, где все еще говорили на кельтском языке и где туманные болота и сотни бухт контрабандистов могли стать убежищем для вторгшихся испанских войск. Но должности Рэли не только налагали на него новые обязанности, но и давали новые возможности для увеличения личного богатства. Как вице-адмирал и лорд-лейтенант, он мог извлекать прибыль из каперских подвигов английских моряков. Как глава Станнари он мог получить долю в одной из самых ценных отраслей промышленности страны.

Выполняя эти обязанности, Рэли воспользовался возможностью сделать то, что пытался и не смог сделать его любимый сводный брат, Хамфри Гилберт: основать колонию в Ирландии. За несколько месяцев до возвращения колонистов из Роанока Джон Перрот, лорд-наместник Ирландии, написал Уильяму Сесилу и остальным членам Тайного совета письмо, в котором предупредил о «больших приготовлениях… испанского короля против этого королевства». По его мнению, силы вторжения Испании «скорее всего, будут направлены против Мюнстера», особенно его городов и поселений, «которые, по правде говоря, очень слабы».

Чтобы не допустить попадания Мюнстера в руки испанцев, Тайный совет при ведущей роли Сесила и Уолсингема разработал планы по привлечению потенциальных колонистов, особенно из «молодых домов английских джентльменов», которые могли бы извлечь выгоду из возможности создать династические поместья в Мюнстере. Как и во времена Гилберта, Тайный совет исходил из того, что Ирландия, населенная лояльными англичанами, с меньшей вероятностью объединит свои силы с Испанией, чем враждебно настроенное туземное население, которое может захотеть «стряхнуть английское правительство». В июне 1586 года, когда колонисты из Роанока готовились покинуть Виргинию, Рэли получил жалованную грамоту, дававшую ему и его соратникам право на владение землями в графствах Корк и Уэксфорд. По условиям патента, ни один инвестор не должен был получить более одного земельного участка, или сеньории, площадью 12 000 акров. Но Рэли всегда был исключением. К февралю 1587 года он претендовал на 42 000 акров.

Поскольку эта деятельность занимала так много его внимания, приверженность Рэли к Роаноку вполне могла ослабнуть. Не помогло и то, что некоторые из вернувшихся поселенцев выдвигали обвинения в бесхозяйственности, завышенных ценах и неоправдавшихся ожиданиях. Некоторые джентльмены-путешественники сетовали на то, что колониальный образ жизни под строгим военным правлением Ральфа Лейна оказался гораздо тяжелее, чем они ожидали. Другие, надеявшиеся создать дома в своих обширных американских поместьях, утверждали, что вместо этого были разорены финансово. Томас Харви, например, отправившийся в качестве торговца с мыса — должностного лица, уполномоченного покупать и продавать товары в поселении, — остался «бедным и неспособным оплатить» свои обязательства в Англии. Он вложил на сайте «большую часть своего состояния» и занял дополнительные средства, чтобы купить товары для торговли. Вежливо преуменьшая, он сказал, что плавание не было «столь благополучным, как ожидалось».

Это недовольство рисковало подорвать положение Рэли при дворе, где не было недостатка в людях, готовых отметить его несчастье. Но его надежные союзники уверяли его, что Виргиния остается страной возможностей, и советовали не обращать внимания на жалобы. Томас Хэрриот, например, выразил презрение к обвинениям джентльменов. Как он позже писал, некоторые из поселенцев были не более чем искателями золота, которые «практически не заботились ни о чем другом, кроме как о том, чтобы набить себе брюхо». Они вели защищенную, комфортную жизнь, получая «хорошее воспитание только в городах или поселках», и «никогда… не видели мира раньше». В Америке они не нашли ни городов, ни «красивых домов», ни «привычных лакомств, ни мягких кроватей из пуха и перьев».

Ральф Лейн, в свою очередь, признавал, что трудности были, но утверждал, что они во многом связаны с выбранным местом: Роанок был маленьким островом, что не давало возможности расширить колонию, а отсутствие глубоководной гавани ограничивало доступ больших кораблей. Он был убежден, что район на севере, где сейчас находится Чесапикский залив, лучше подходит для поселения и порта. Он также считал, что в глубине материка можно найти медь и даже золото, а Тихий океан может быть совсем недалеко.

Учитывая все негативные моменты, Рэли вполне мог бы отказаться от проекта Виргинии, но величайший сторонник заморских предприятий напомнил ему, почему этого делать не следует. В феврале 1587 года на книжных прилавках в церковном дворе Святого Павла появилась последняя публикация Ричарда Хаклюйта. Это было переиздание классического труда Питера Мартира «Декады Нового Света», который Ричард Иден перевел тридцатью годами ранее, когда «Мистерия» готовилась начать свое второе плавание в Московию.

В мощном посвятительном письме Хаклюйт обратился к Рэли с убедительной просьбой продолжить славное предприятие: «Откройте нам суды Китая и неизвестные проливы, которые все еще скрыты», — призывал Хаклюйт. «Откройте порталы, которые были закрыты с начала мира на заре времен. Для вас еще остаются новые земли, обширные царства, неизвестные народы». Хаклюйт настаивал, что эти земли только и ждут, «чтобы их открыли и покорили, быстро и легко». Рэли мог добиться этого, особенно учитывая поддержку Елизаветы, которую Хаклюит назвал «императрицей океана, как признает даже сам испанец».

Не побоявшись высказать свое мнение, Хаклюйт напомнил Рэли, что тот взял на себя обязательство продолжать путь, несмотря ни на что. Действительно, в письмах к Хаклюйту Рэли поклялся, что «никакие ужасы, никакие личные потери или несчастья не смогут и не захотят оторвать» его от «сладких объятий» Виргинии, «этой прекраснейшей из нимф». Такая величественная поэзия была несвойственна Хаклюйту, и она свидетельствует не только о его огромной страсти к предприятию, но и об огромном страхе, что американская инициатива может быть оставлена.

Что касается скептиков, то Хаклюйт, вторя Хэрриоту, призывал Рэли отбросить их и недовольных бывших плантаторов: «Пусть идут туда, куда заслуживают, глупые трутни, думающие только о своих животах и желудках».

Обращение Хаклюйта не осталось без внимания. На самом деле к моменту публикации книги Рэли уже заключил соглашение о создании новой корпорации для открытия Нового Света: «Губернатор и помощники города Рэли в Виргинии». Но если это свидетельствовало о том, что Рэли не испытывал недостатка в целеустремленности, то его выбор губернатора показал своеобразный недостаток рассудительности.

Руководителем второй колонии Рэли выбрал Джона Уайта, акварелиста из первого поселения Роанок. Будучи немного старше Рэли, Уайт не имел опыта ни солдата, ни моряка, ни лидера. Возможно, выбор Рэли показывает, насколько рассеянным он был. Возможно, это был его единственный практический выбор: в условиях, когда Англия находилась в состоянии войны, а вознаграждение за каперство было столь велико, что мало кто согласился бы взять на себя сомнительное бремя вести колонию в неопределенное будущее. Возможно также, что свидетельства недовольных колонистов убедили потенциальных искателей приключений остаться дома. Конечно, примечательно, что среди новых колонистов не было ни одного молодого человека из знатных семей.

Все предприятие сильно отличалось от тех, что планировались ранее. 150 человек, подписавшихся на участие в предприятии Рэли, были в основном ремесленниками, мелкими землевладельцами и торговцами — средним звеном. Впервые среди них было семнадцать женщин и девять детей. Город Роли должен был стать настоящей общиной, а не колонией-крепостью. Но, как и джентльмены из первого плавания, эти люди ехали в Виргинию с надеждой сколотить состояние. Каждый колонист должен был получить пятьсот акров земли, независимо от того, сколько денег он или она вложили в это предприятие. В Англии это было бы внушительным поместьем, даже если бы оно было меньше миллионов акров, обещанных Хамфри Гилбертом своим соратникам. Кроме того, двенадцати «помощникам» Уайта в новой корпорации был предложен дополнительный стимул: герб. Быть гербоносцем — человеком или семьей, имеющим право носить геральдическое оружие, — было знаком отличия и статуса. Отправляясь в Новый Свет, эти люди продвигались в обществе.

Флот отплыл из Портсмута в конце апреля 1587 года на трех судах: корабле под названием «Лев», а также пиннасе и «флиботе» — меньшем по размеру судне с мелкой осадкой. На борту также находились два индейца, один из которых был Мантео, вернувшийся с Дрейком в предыдущем году. Почти две недели они шли против ветра, пытаясь обогнуть Лизард — южный полуостров Корнуолла, — и пережили трудное путешествие через Атлантику. Погода была плохая, и по мере ухудшения условий ухудшались и отношения между Уайтом и его главным лоцманом, Симао Фернандешем, азорским штурманом, который впервые участвовал в неудачном плавании Хамфри Гилберта восемью годами ранее. К концу июля флот, рассеявшийся во время перехода, перегруппировался на побережье, к югу от Роанока. Затем Уайт приготовился плыть к острову, надеясь забрать пятнадцать человек Гренвилла и продолжить путь к «Чесапикскому заливу», который Ральф Лейн определил как предпочтительное место для колонии. Но Фернандеш возразил против этого плана и отказался вести колонистов дальше Роанока. Это было мятежное неповиновение. Однако, как ни удивительно, Уайт отступил, безропотно приняв возражения своего подчиненного.

В местечке Роанок они обнаружили заброшенные дома, но ни поселенцев, «ни каких-либо признаков того, что они там были, спасло только то, что мы нашли кости одного из тех пятнадцати, которых дикари убили задолго до этого». Вскоре англичане узнали от индейцев, живших на острове Кроатон, что люди Гренвилла подверглись нападению индейцев и вступили с ними в перестрелку; большинство из них бежали на лодке, и больше их никогда не видели.

Пробыв на Роаноке месяц, Фернандеш приготовился к возвращению в Англию. Но он задержался почти на неделю после того, как разгорелся спор о том, кто из колонистов должен вернуться с ним, чтобы организовать следующее пополнение запасов. Большинство колонистов хотели, чтобы вернулся Уайт. Они считали, что он сможет оказать наибольшее влияние на Рэли. Но Уайт хотел остаться. Как губернатор, он чувствовал ответственность за колонистов и опасался, что в случае преждевременного возвращения его ждет «большая дискредитация». Он также не хотел расставаться со своей новой внучкой, Вирджинией Даре. Дочь Эленоры Уайт и Ананиаса Даре, она стала первым английским ребенком, родившимся на североамериканской земле. Кроме того, Уайт беспокоился о сохранности своих «вещей и товаров» во время своего отсутствия. Однако в конце концов колонисты убедили его, что он, и только он, может наилучшим образом представлять их интересы в Англии. Чтобы успокоить его, они дали слово, что присмотрят за его имуществом, а если что-то будет повреждено, то исправят это.

В конце концов Уайт поддался на «их крайние уговоры» и в конце августа отплыл. После жестокого перехода через Атлантику он достиг Англии в начале ноября. Вскоре он встретился с Рэли, и его призывы, надо полагать, побудили Рэли обеспечить временную миссию по пополнению запасов — один пиннас, который должен был отплыть немедленно. За ней должна была последовать более крупная экспедиция, и снова под руководством Гренвилла.

К несчастью для Уайта и колонистов, отношения Англии с Испанией стремительно ухудшались, даже когда шла подготовка к строительству пиннаса. И снова в центре спора оказался Фрэнсис Дрейк. Ранее в том же году Елизавета, о чем позже пожалела, подписала смертный приговор Марии, королеве Шотландии, которая была связана с очередным заговором с целью убийства. После казни Марии Дрейк был отправлен для нанесения упреждающего удара по Испании, зная, что Филипп готовится к вторжению в Англию. По словам Хаклюйта, «Ее Величество, будучи информирована о мощных морских приготовлениях, начатых в Испании для вторжения в Англию, по доброму совету своего серьезного и благоразумного советника сочла целесообразным предотвратить это».

По пути Дрейк узнал от проходящего мимо судна, что в Кадисе, порту на южном побережье Испании, недалеко от Гибралтарского пролива, готовится «большой запас военной провизии». Дрейк отправился в путь «со всей возможной скоростью» и в течение двух ночей уничтожил сотню кораблей, в том числе «новый корабль необычайной громадности, весом более 1200 тонн», принадлежавший верховному адмиралу Испании.

Дрейк памятно назвал свой набег «сбриванием бороды короля Испании». Это требовало быстрого возмездия, и Филипп приказал своему адмиралу Альваро де Базану, первому маркизу Санта-Крус-де-Мудела, известному как Санта-Крус, собрать в Лиссабоне корабли Великой Армады и отплыть в Англию. Но это было нелегкой задачей: Дрейк уничтожил столько кораблей, а остальные были разбросаны по разным портам, что Санта-Крус не мог быстро собрать флот. В конце 1587 года Филипп повторил свой приказ, но безрезультатно. Армада все еще не была готова. По мере того как подготовка затягивалась, испанцы потеряли всякую надежду на неожиданность. Это стало «самым страшным секретом в Европе».

Столкнувшись с перспективой неминуемого вторжения, Елизавета ввела запрет на судоходство в английских портах. Это не позволило Рэли отправить даже пиннас с припасами для колонистов Роанока. Но в начале апреля 1588 года, через пять месяцев после возвращения Уайта, сэр Ричард Гренвилл наконец-то получил разрешение направлять по своему усмотрению любые корабли, которые не будут задействованы в обороне Англии. В конце апреля Уайт наконец отплыл из Англии с двумя небольшими судами, на которых находились припасы и будущие поселенцы — семь мужчин и четыре женщины.

Если они и отправились в путь с большими надеждами, то они быстро угасли, когда обнаружили, что капитан, назначенный Гренвиллом, был гораздо больше заинтересован в охоте за удачей, чем в переправе колонистов через океан в Америку. И снова Уайт, проявив слабость как лидер, не смог утвердить свой авторитет на борту. Когда корабли попадали в переделки, некоторые моряки погибали или получали ранения. Уайт, по его словам, был «дважды ранен в голову, один раз шпагой, другой раз пикой, а также ранен в бок в ягодицу выстрелом». Поврежденные суда, хромая, возвращались на берег. Поврежденные суда, хромая, вернулись в Англию, прибыв домой всего через четыре недели плавания.

И вот, наконец, произошло событие, которого Елизавета и Англия боялись уже много лет: вторжение Армады. На протяжении десяти лет Филипп планировал огромные военно-морские силы. Теперь, находясь в Эль-Эскориале, своем великолепном дворце в сорока пяти милях к северо-западу от Мадрида, который был построен на доходы его американской империи, он наконец-то отправил инструкции для вторжения в Англию. В мае могучий флот из 130 кораблей, 18 000 солдат и 7 000 моряков отплыл из Лиссабона и направился к Бискайскому заливу.

Англия была готова — настолько, насколько это было возможно. Ее флот представлял собой пестрое сборище из тридцати четырех королевских кораблей и 160 других судов, включая каперы, принадлежавшие купцам и придворным, которые хотели захватить испанские призы, выполняя свой долг перед королевой и страной. Среди лидеров флота были одни из пионеров заморской экспансии Англии. Флагманский корабль, Ark Royal, был заказан Рэли и преподнесен в подарок Елизавете. Капитаном корабля Revenge был Дрейк. Триумфом, самым большим кораблем английского флота, командовал Мартин Фробишер.

Сражение состоялось 20 июля, и в течение следующих девяти дней английские корабли преследовали и толкали испанский флот. В конце концов Армада достигла Кале, где пришвартовалась, ожидая прибытия огромных сил испанского вторжения, размещенных в Нидердандах. Но в одночасье англичане послали пожарные корабли, чтобы разогнать флот. В хаосе, вызванном этими «адскими горелками», испанские корабли сорвались со швартовых и рассеялись по Ла-Маншу. 29 июля в Гравелине, небольшом порту к востоку от Кале, испанцы вступили в бой с англичанами, но были разбиты. По всей Англии зазвонили церковные колокола, празднуя победу над Армадой.

После битвы при Гравелине корабли Филиппа бежали на север, преследуемые англичанами, которые гнались за ними до Ферт-оф-Форта, широкого устья реки, ведущей к Эдинбургу, столице Шотландии. Испанцы намеревались обогнуть Шетландские острова, где когда-то давно отдыхал Фробишер на пути в Мета Инкогнита, и пройти на юг вдоль западного побережья Ирландии, чтобы избежать буйства военно-морских сил Елизаветы. Но когда они достигли Атлантики, их разметали жестокие штормы, которые английские пропагандисты запомнили как «протестантский ветер», несомненное доказательство того, что Бог был на стороне доброй королевы Бесс, как стали называть Елизавету.

В течение следующих трех месяцев испанский флот был уничтожен, а многие моряки, которым посчастливилось выбраться на берег Ирландии, были жестоко убиты местными жителями. Ирландцы могли быть единоверцами-католиками, но их не остановило желание отправиться за наградой на потерпевших крушение кораблях. Испанцы были отправлены на завоевание Англии и привезли с собой драгоценные украшения из золота и серебра, чтобы продемонстрировать имперскую славу Испании. Одним из них была саламандра, или «крылатая ящерица», изготовленная из золота, добытого в Мексике, и украшенная рубинами из Индии — свидетельство далеко идущей испанской империи. Драгоценность путешествовала на борту «Жироны», семисоттонного галеаса с тринадцатью сотнями человек, включая множество испанских дворян. Когда во время сильного шторма беглый корабль налетел на скалы неподалеку от Козуэя Гиганта у побережья Северной Ирландии, саламандра погрузилась на дно моря.

То, что стало трагедией для Испании, стало триумфом для Англии и дало Елизавете возможность заявить о своем имперском статусе. Пока испанские корабли терпели крушение или возвращались домой, ее верный вице-адмирал сэр Фрэнсис Дрейк, сыгравший решающую роль в победе, заказал портрет, который представил королеву как императрицу с мировым именем. Восседая на своем золотом троне, она опирается правой рукой на глобус, пальцы которого охватывают восточное и западное побережья Америки. Над глобусом возвышается императорская корона. Позади нее в двух окнах запечатлены памятные сцены морской битвы. Эта картина, известная сегодня как портрет «Армады», не оставляет сомнений в том, какое послание хотел передать Дрейк. Королева, победившая самого могущественного императора на земле, сама стала императрицей, имперской правительницей с территориями в Новом Свете. Наконец-то видение Джона Ди, казалось, сбылось.

В дополнение к картине Дрейк заказал изготовление памятной медали, поручив эту работу Михаэлю Меркатору, внуку великого космографа. На лицевой стороне серебряного медальона был изображен Старый Свет: Европа, Африка и Азия, Китай и мечтавший о Катае. На противоположной стороне — Новый Свет со всеми ключевыми местами зарождающейся империи Елизаветы: на юге — острова Елизаветы, на севере Америки жирным шрифтом выгравирован Новый Альбион, а также новая колония — Виргиния. Словно в знак злорадства, слова «N. Hispania», обозначающие гораздо большую территорию Испании, выгравированы мелким шрифтом. Кругосветный маршрут Дрейка прорисован тонкой пунктирной линией. С этой медалью простые елизаветинцы могли держать в руках весь мир, как это делала сама Елизавета.

АРМАДСКИЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ — портрет Елизаветы и серебряная медаль — были безмолвными предвестниками новой, уверенной в себе, более напористой страны, размышляющей о своем имперском будущем. Но именно Ричард Хаклюйт, проповедник и американский прозелит, озвучил эти новые настроения в своем шедевре «Основные навигации, путешествия, путешествия и открытия английской нации, совершенные по морю или по суше, в отдаленные и самые дальние уголки Земли, в любое время в пределах 1500 лет. Книга начинается с путешествий древних британцев в Святую землю и продолжается вплоть до «последнего самого известного английского плавания вокруг всего земного шара», а именно второго кругосветного плавания под руководством Томаса Кавендиша, завершенного в сентябре 1588 года.

Первое издание «Главных навигаций» было внесено в реестр канцелярских служащих 1 сентября 1589 года по ордеру сэра Фрэнсиса Уолсингема, который являлся идейным вдохновителем проекта. Нельзя было ошибиться в том, что это было начинание государственной важности, magnum opus, над которым Хаклюйт работал со времен своего пребывания в Париже после публикации «Водолазных путешествий». Там он постоянно слышал и читал рассказы о «других народах, чудесным образом прославленных своими открытиями и выдающимися морскими предприятиями». Но он не слышал ничего, кроме насмешек над Англией и ее «вялой безопасностью» и осуждения ее «постоянного пренебрежения» к заморской экспансии. Когда Хаклюйт понял, что никто не собирается выступить в защиту «усердных трудов и мучительных путешествий» его соотечественников, которые к тому времени успели объехать весь мир и обогнуть его, он решил взять на себя труд прославить их достижения.

Хаклюйт не хотел создавать один из тех «утомляющих томов», в которых материал просто «рамассирован» (обобщен из других источников) или «собран воедино». Поэтому с конца 1570-х годов он постоянно находился в поиске оригинального, первичного материала: наносил визиты, собирал обрывки информации и участвовал в беседах, касающихся его великой темы. Он хотел, чтобы герои говорили сами за себя, и старался переписывать свои беседы с ними «слово в слово». Хаклюйт сотрудничал с Томасом Хэрриотом, чтобы взять интервью у испанского солдата, захваченного Дрейком в Сент-Августине. Он переписывался с Уолтером Рэли и Ричардом Гренвиллом и брал интервью у Мартина Фробишера. Он проехал из Лондона в Норфолк, чтобы взять интервью у Томаса Баттса, зажиточного молодого человека, который сильно истощился во время плавания в 1530-х годах. Кроме того, в рамках своего исследования он собрал или изучил бесчисленные материалы путешественников, включая судовые журналы, рассказы из первых рук, личные дневники и письма, официальные отчеты, карты и руттеры (справочники мореплавателя), рисунки, трактаты, постановления, каталоги и стихи.

Это был труд любви, «бремя», как назвал его Хаклюйт, потому что «эти путешествия лежали так рассеянно, разрозненно и спрятаны в руках нескольких мошенников». Он удивлялся, как ему удалось «вынести задержки, любопытство и отсталость» людей, у которых он собирал оригиналы документов. Но он по праву гордился результатом. До публикации «Главных навигаций» было напечатано всего шестнадцать отчетов об английских плаваниях. Хаклюйт предложил читателям шестьдесят четыре отчета. Возможно, самой сенсационной историей в «Главном мореплавании» стала та, которая была почти опущена. Ее включение свидетельствует о стремлении Хаклюйта предоставить наиболее свежий отчет. В ходе своих исследований он собрал воедино историю кругосветного плавания Дрейка по воспоминаниям членов экипажа. Однако Уолсингем не хотел, чтобы он публиковал эту историю, поскольку некоторые ее части все еще считались секретными, особенно претензии на Нова-Альбион. Чтобы убедиться, что ничего не просочилось, Уолсингем поручил всю книгу доктору Джону Джеймсу, хранителю Канцелярии государственных бумаг, который выполнял функции цензора и тщательно отбирал секретные материалы. Только после первого издания «Главных навигаций» Уолсингем сдался и разрешил включить в книгу рассказ о Дрейке. Хаклюйт сократил рассказ о «знаменитом плавании» до 10 000 слов и поспешно вставил его в нераспроданные экземпляры. Страницы были не пронумерованы.

Когда дело дошло до упаковки всей этой информации, Хаклюйт проявил не меньше новаторства, чем при ее сборе. Principal Navigations» украшена некоторыми передовыми библиографическими функциями, включая оглавление, примечания на плечах и маргинальные заметки, которые служат полезными указателями содержания каждой страницы, и указатель. Для джентльмена-читателя и потенциального инвестора эта книга стала библией и энциклопедией литературы о путешествиях.

Мы не знаем, сколько экземпляров «Главных навигаций» было напечатано, распространено или продано. Но это была преобразующая публикация. Помните, это было время, когда не было ни ежедневных газет, ни публичных библиотек. Информация распространялась с помощью газет, памфлетов и проповедей, произносимых с кафедры. Сам английский язык все еще находился в стадии становления, развиваясь из языка, который долгое время считался маргинальным и уступал латыни и греческому. Первая пьеса Уильяма Шекспира «Генрих VI, часть II», вероятно, была впервые поставлена только в следующем году — примерно в 1590-м.

Сборник рассказов Хаклюйта заставил Англию по-новому взглянуть на себя — уже не как на вялую и нерадивую нацию, а как на смелый мореходный народ, чьи отважные мореплаватели, посланные дальновидными купцами и придворными, могли путешествовать через океаны и осваивать новые земли. «В этом знаменитом и несравненном правительстве ее превосходнейшего величества, — писал Хаклюйт в посвящении Уолсингему, — ее подданные, благодаря особой помощи и благословению Божьему, обследовав самые противоположные уголки и кварталы мира, а если говорить прямо, не раз обогнув огромный земной шар, превзошли все народы и людей на земле».

ПРИНЦИПИАЛЬНАЯ НАВИГАЦИЯ РИЧАРДА ХАКЛЮЙТА была не только воспеванием вновь обретшей уверенность в себе Англии, но и прагматичным маркетинговым изданием для продвижения следующего путешествия через Атлантику. И впервые Хаклюйт выступил в роли инвестора, вложив свои деньги в дело. Примерно во время публикации он присоединился к синдикату, сформированному для организации еще одной экспедиции с целью установления контакта с колонией Роанок, которую возглавил Томас Смайт, тридцатиоднолетний внук сэра Эндрю Джадда и второй сын заказчика Смайта.

Эта группа согласилась вложить деньги в неудачный проект Рэли в Роаноке «для заселения и посадки наших людей в Виргинии». По условиям соглашения, Рэли должен был остаться лордом-губернатором, но синдикат должен был создать союз с существующими колонистами во главе с Джоном Уайтом. Это была интригующая группа, в которую входили Уильям Сандерсон, управляющий делами Рэли; Джон Джерард, специалист по растениям и растительным лекарствам, служивший управляющим садом в лондонской резиденции Уильяма Сесила; и Томас Худ, математик из Кембриджа, который, вполне возможно, был нанят для выполнения роли Хэрриота (который был уже недоступен, переехав в поместья Рэли в Ирландии).

По всей видимости, синдикат так и не начал плавание в Роанок, возможно, потому, что в феврале 1590 года Тайный совет вновь издал указ, запрещающий торговым судам покидать английские порты. Но Джона Уайта это не остановило. Он узнал, что торговец тканями Джон Уоттс хочет спонсировать каперскую экспедицию в Карибский бассейн. Уайт посоветовал Рэли обратиться к Елизавете и убедить ее выдать Уоттсу специальное разрешение на перевозку его самого и нового контингента поселенцев в Роанок.

Так и было сделано, но все вышло не так, как надеялся Уайт. Когда он готовился взойти на борт одного из кораблей со своей группой колонистов, Уоттс — или, что более вероятно, один из его капитанов — отказался перевозить поселенцев или припасы. Уайт был вынужден подняться на борт в одиночку, «не имея ни одного мальчика, который бы присматривал за мной». Наконец, в марте флот отплыл, но, как и опасался Уайт, он не помчался к американскому побережью. Вместо этого корабли участвовали в ряде каперских операций.

Только в середине августа Уайт наконец добрался до Вирджинии. Он обещал дочери вернуться как можно скорее. В итоге ему потребовалось три года, чтобы вернуться в Роанок. Оглядывая остров, он заметил столб дыма, поднимающийся «недалеко от того места, где я покинул нашу колонию в 1587 году». Это дало ему «хорошую надежду» на то, что поселенцы живы и с нетерпением ждут встречи с ним.

Уайт сошел на берег и отправился к месту стоянки роанокцев. Там он обнаружил «любопытно вырезанные» на стволе дерева «четкие римские буквы CRO». Это был, писал Уайт, «тайный знак», который, как он знал, поселенцы будут использовать «для обозначения места», где их можно найти. Эта находка еще больше обрадовала его, поскольку указывала на то, что он может найти колонистов на соседнем острове Кроатоан, «месте, где родился Мантео».

Кроме того, Уайту было ясно, что переезд был добровольным. Колонисты согласились вырезать «крест †», если их переселение будет сопряжено с бедой. Уайт не нашел такого знака. Он был еще больше воодушевлен, когда обнаружил полное слово «CROATOAN», вырезанное на одном из столбов форта. Хотя дома были «разобраны» и заброшены, не было никаких следов битвы или борьбы, никаких костей или могил, никаких признаков того, что поселенцев постигла жестокая участь. Но Уайт был не так рад, когда обнаружил несколько сундуков с его вещами, «испорченными и разбитыми». Его книги были «вырваны из обложек», а доспехи «почти насквозь проедены ржавчиной». Как он и боялся, его «товары и вещи» были испорчены.

Уайт решил отправиться в Кроатон, но после ряда неудач и наступления плохой погоды решил отправиться на один из островов Вест-Индии, перезимовать там, а затем вернуться в Виргинию. Этот план также не сработал, и Уайт был вынужден вернуться в Англию, куда он прибыл в октябре, после удручающей шестимесячной экспедиции. После столь многообещающих планов его доблестная попытка воссоединиться с семьей в Роаноке провалилась.

Это было последнее путешествие Уайта в Виргинию. Он никогда не вернется в Роанок. Он больше никогда не увидит свою внучку. Несколько лет спустя, когда он жил в поместье Рэли в Ирландии, он послал Хаклюйту скорбный отчет о своем последнем роанокском путешествии. Он писал, что у него не было выбора, кроме как «оставить» свое начинание, но желал Богу, чтобы его богатство «отвечало» его воле.

Как и многие другие англичане, Уайт вложил и потерял все в свою американскую мечту.

Глава 14. Старый Восток и новый Запад

После того как надежды на возрождение колонии Роанок угасли, в английских экспедициях в Новый Свет наступил длительный перерыв. Только в 1598 году, через пять лет после получения сожалеющего письма Джона Уайта, Ричард Хаклюйт, которому к этому времени было уже за сорок, предпринял новую попытку возродить мечты Англии об экспансии. Он выпустил первый том пересмотренного, значительно расширенного, трехтомного издания своего главного труда «Основные навигации», впервые опубликованного почти десятилетием ранее.

Хаклюйт считал, что новая масштабная работа была необходима, потому что Англия не выполнила предназначение, которое он предвидел, когда в 1589 году вышел оригинал книги: завоевать земли, найти новые рынки сбыта тканей и распространить Евангелие по всей Америке. Он знал, что Англия была отвлечена от выполнения этой великой задачи, и на то было несколько причин. Многие из великих купцов, которые были вдохновителями первых заморских предприятий, переключили свое внимание на прибыльный бизнес каперства. Между тем война в Испании мешала заморской торговле, снижала внутренний спрос на товары и услуги и создавала повсеместную безработицу. Кроме того, погода — в том числе самое жаркое лето столетия, 1593 год, — наводила ужас, а бубонная чума вернулась в Лондон, сократив население в подлинном смысле этого слова: только за один год от моровой язвы и других болезней умерла десятая часть жителей столицы.

Но самым разрушительным фактором, который привел заморскую экспансию Англии к сокрушительной остановке, стала внезапная гибель первого поколения лидеров Нового Света. В апреле 1590 года, сразу после публикации первого издания «Основных навигаций» Хаклюйта, сэр Фрэнсис Уолсингем умер в своем лондонском доме, бывшем «Доме Мускулов». Этому давнему стороннику освоения Нового Света было всего пятьдесят восемь лет. В 1591 году за ним в могилу сошли Томас «Заказчик» Смайт, сэр Ричард Гренвилл и сэр Кристофер Хаттон. В 1594 году сэр Мартин Фробишер, получивший рыцарское звание во время Армады, получил смертельное ранение в ногу, сражаясь вместе с французами против испанцев. Затем война забрала сэра Фрэнсиса Дрейка, который был похоронен в море у берегов Панамы. А 4 августа 1598 года Уильям Сесил, лорд Бергли, знаменосец старого ордена, умер в Сесил-хаусе, своем лондонском доме на улице Стрэнд.

А вскоре после смерти Сесила пришло известие, возвестившее о том, что эпоха действительно подошла к концу: Филипп II, король Испании, наконец-то поддался страшной болезни, которая заставляла его мучиться от мучительной боли в течение нескольких месяцев. Елизавета не стала оплакивать кончину своего бывшего шурина, давнего поклонника и давнего противника. С его смертью появилась возможность начать мирные переговоры и закончить затянувшуюся англо-испанскую войну.

Для Хаклюйта это время казалось временем новых возможностей, подходящим моментом для выпуска первого из трех томов его расширенного издания «Главных навигаций». Когда все три тома были выпущены, а последний из них появился в 1600 году, новое издание стало монументальным достижением: двухтысячестраничное собрание более чем ста рассказов, свидетельств и комментариев об английской деятельности по исследованию, открытию и заселению, а также множество дополнительных повествований об иностранных инициативах.

В посвятительном послании к первому тому Хаклюйт воздал должное старому оплоту морской войны с Испанией: Чарльза Говарда, лорда-адмирала, командовавшего флотом против Армады. Но второй том Хаклюит решил посвятить сэру Роберту Сесилу, сыну сэра Уильяма. Тем самым он дал понять, что Англия стоит на пороге нового начала. Сесилу было всего тридцать шесть лет, но, тем не менее, он обладал уникальным влиянием и, как знал Хаклюйт, был прогрессивным деятелем, когда речь заходила об английской заграничной деятельности. После смерти его отца люди шептались о продолжении существования Англии как «Regnum Cecilianum», королевства Сесила. Это было поразительным свидетельством удивительного восхождения молодого человека к власти. В отличие от других фаворитов Елизаветы при дворе, Сесил был физически непривлекателен: маленький, горбоносый, с неловкой походкой. Говорили, что в детстве его уронила нерадивая кормилица, хотя более вероятно, что он страдал от наследственного сколиоза. Елизавета называла его «мой пигмей», но он обладал гигантским интеллектом, и она знала его ценность как администратора и советника. Он был не только умен, но и чрезвычайно добросовестен. Если своим впечатляющим восхождением он был обязан отцу — он стал тайным советником в возрасте двадцати восьми лет, — то расположение королевы он заслужил благодаря усердию и преданности делу. Он обладал энергией и стремлением, которые были так характерны для вторых сыновей в Англии того времени. Его старший брат, Томас, унаследовал титул лорда Бергли и великолепное поместье близ Стэмфорда в Линкольншире, и Роберт знал, что ему придется идти по стопам отца, строя свое состояние с помощью бюрократического блеска.

Возможно, Хаклюйт впервые встретил Сесила в Париже в начале 1580-х годов, когда будущий королевский советник учился в Сорбонне, в рамках широкого образования, включавшего обучение в Кембридже и Грейс-Инне, любимых учебных заведениях его отца. Там Сесила принимал сэр Эдвард Стаффорд, посол и работодатель Хаклюйта в то время. Позже Хаклюйт выразил «немалую радость» по поводу того, что Сесил так много знал об «Индийских навигациях», имея в виду не только Азию, но и Америку. В своем посвящении в «Главных навигациях» Хаклюйт признал роль Сесила в публикации книги — верный признак того, что молодой придворный, как и его отец до него, стремился возглавить второе поколение английских экспансионистов.

Как всегда, поиск новых рынков сбыта сукна оставался одной из главных забот Хаклюйта. «Поскольку наше главное желание — найти широкую отдушину для шерстяного сукна, естественного товара нашего королевства, — утверждал Хаклюйт, — самыми подходящими местами, которые, согласно всем моим исследованиям и наблюдениям, я нахожу для этой цели, являются многочисленные острова Японии, северные части Китая и области тартаров». Зимой, по его словам, в этих землях было «так же холодно, как во Фландрии», столице европейской суконной промышленности.

Учитывая его глубокие познания в области попыток Англии наладить торговлю в Азии, Хаклюйта вызвали в Тайный совет, чтобы он дал совет, «почему английские купцы могут торговать в Ост-Индии, особенно в таких богатых королевствах и доминионах, которые не подчиняются королю Испании и Португалии». Он отметил, что, хотя некоторые земли были запрещены по условиям Тордесильясского договора, большая часть мира была открыта для развития английской торговли: в частности, «самая могущественная и богатая империя Китая» и «богатые и бесчисленные острова Малукос и Спайсери». Тоска по Катаю не утихала.

Однако не обошлось без осложнений. Смерть Филиппа, хотя и сулила мир, привела к появлению новой разрушительной силы для англичан — голландцев. В середине 1580-х годов они обратились за помощью к Елизавете, предложив ей стать королевой их владений. Она отклонила их призывы, хотя и оказала им военную поддержку. Теперь же голландцы, все еще ведущие долгую войну за независимость против Испании, увидели возможность заявить о себе на мировой арене. Чувствуя ослабление интереса Испании к борьбе с ними, они начали первое из серии плаваний к Островам пряностей. В последние пять лет века они отправили около сорока кораблей для торговли в азиатских портах. Только в 1598 году они отправили двадцать два корабля. Когда в июле 1599 года одно из этих судов вернулось с особенно впечатляющим грузом пряностей, английские купцы засуетились и обратили внимание. Казалось, что как раз в то время, когда испанская угроза ослабевала, голландцы делали попытку вытеснить Испанию из числа крупнейших торговых держав.

Два месяца спустя шестьдесят английских купцов собрались на срочное совещание, чтобы обсудить идею прямого выхода на далекий рынок, который они давно мечтали заполучить: Острова пряностей в Ост-Индии. Прошло двадцать пять лет с тех пор, как сэр Фрэнсис Дрейк заключил сделку с местным правителем Тернате, одного из Молуккских островов, но успешного продолжения не последовало. Теперь, с запозданием, лондонские купцы захотели извлечь выгоду из этого успеха. Вскоре более ста инвесторов пообещали около 30 000 фунтов стерлингов в поддержку предлагаемого ост-индского предприятия. Несмотря на то что английская экономика переживала спад, это была самая крупная сумма, когда-либо вложенная в одну английскую экспедицию, и она свидетельствовала не только об энтузиазме, но и об огромном количестве ликвидного капитала, доступного для рискованных инвестиций, который в значительной степени был получен из военных трофеев. Более четверти капитала поступило от купцов, сделавших свое состояние на каперстве, когда прибыль достигала 200 000 фунтов стерлингов в год.

Эти лондонские купцы составили петицию на имя Елизаветы, в которой просили королевской поддержки для путешествия «ради чести нашей родной страны и для развития торговли товарами в пределах этого королевства Англии». В петиции говорилось, что «разные купцы» Англии, «будучи извещены о том, что голландцы готовят новое плавание… воспылали не меньшим желанием развивать торговлю своей страны, чем голландские купцы, чтобы принести пользу своему содружеству». Они просили «объединить их в компанию», поскольку торговля Ост-Индией, «будучи столь отдаленной от этого места, не может вестись иначе, как в совместном и объединенном фонде».

Но не успели эти купцы составить план создания новой заморской торговой компании, как им пришлось отложить его, поскольку мирные переговоры с Испанией достигли деликатной стадии, и Тайный совет не хотел предпринимать ничего, что могло бы заставить испанцев отказаться от переговоров. Купцы согласились отложить свои приготовления «на этот год».

Сдержав свое слово, авантюристы вновь собрались 23 сентября 1600 года, после перерыва, который длился целый год и не привел к заключению мирного соглашения. В основном это были представители нового поколения авантюристов — такие, как Роберт Сесил. Звездой этого нового поколения был отпрыск семьи Джадд-Смайт: Томас Смайт. Десятью годами ранее он возглавил синдикат, в который входил Ричард Хаклюйт и который приобрел права на город Роли в Вирджинии. После неудачного плавания Джона Уайта для спасения колонистов из Роанока Смайт занялся другими делами. После смерти своего отца, клиента Смайта, он унаследовал выгодный контракт на сбор налогов в Лондонском порту, ставший основой его богатства. Кроме того, он стал членом Левантийской компании — организации, образовавшейся в результате слияния Турецкой компании, соучредителем которой был его отец, и Венецианской компании.

В 1590-х годах Смайт стал гражданским деятелем, пойдя по стопам своего деда, который занимал пост лорд-мэра. В 1597 году он был избран в Палату общин, представляя Эйлсбери, рыночный город к северу от Лондона, а два года спустя вошел в ряды лондонской правящей элиты, став олдерменом Лондона и мастером одной из ливрейных компаний, Worshipful Company of Haberdashers. С наступлением нового века он был избран губернатором как Московитской компании, так и Левантской компании. Это было звездное восхождение. А впереди его ждала еще одна честь. В октябре 1600 года, когда общий суд новой Ост-Индской компании собрался в Фаундерс-холле, «приличном доме» в Лотбери, неподалеку от Гилдхолла, акционеры избрали Смайта своим первым губернатором.

Даже имея весь этот капитал и коммерческое ноу-хау, купцы все равно столкнулись с одним серьезным препятствием: стареющей королевой. Им нужно было, чтобы она подписала патентные грамоты, которые давали бы им разрешение вести дела Англии на Дальнем Востоке. В конце концов, 31 декабря 1600 года королева должным образом оформила документы, и Ост-Индская компания под управлением Томаса Смайта начала свою деятельность. Купцам было предоставлено право «отправиться в одно или несколько плаваний с удобным количеством кораблей и пинасов для перевозки грузов и товаров в Ост-Индию». Они обещали сделать это «за свои собственные приключения, расходы и плату» и «ради чести нашего королевства Англия», «увеличения нашего судоходства» и «продвижения торговли товарами» из Англии.

Получив королевское одобрение, Смайт и его коллеги быстро приступили к организации первого плавания. Хаклюйта наняли, чтобы он проинформировал старших командиров о лучших местах для поиска перца, гвоздики и множества других специй. Подготовленные таким образом пять кораблей с пятьюстами людьми и провизией на двадцать месяцев под командованием Джеймса Ланкастера, знаменитого английского капитана, в феврале 1601 года отправились в Ост-Индию.

ДВЕСТИ ТРИНАДЦАТЬ человек подписались на предприятие Ост-Индской компании в 1600 году. Но один человек был примечателен своим отсутствием: Сэр Уолтер Рэли. Это было странно, потому что, как и многие другие сторонники, он получал богатые доходы от своих смелых предприятий за пределами Англии. В 1592 году он и его единомышленники сорвали джек-пот, когда их каперский флот захватил португальское судно «Мадре де Диос», на борту которого находились драгоценности, специи, шелк, калико (хлопчатобумажная ткань), слоновая кость, фарфор и другие предметы роскоши на сумму около полумиллиона фунтов стерлингов — самый крупный приз той эпохи каперства.

Но Рэли пришлось пережить и свою долю неудач. В середине 1590-х годов он отправился в Южную Америку на поиски Эльдорадо — сказочного золотого царства, которое, как утверждалось, находилось глубоко в джунглях Амазонки. Он не нашел его. Возможно, именно эта неудача, а также постепенное прекращение каперской войны заставили Рэли отказаться от Ост-Индского предприятия и возродить свой интерес к поселению Роанок. По условиям грамоты он все еще мог претендовать на свой титул лорда и губернатора Виргинии.

Патент Рэли давал ему огромную власть и возможности в Новом мире. Он имел право владеть и занимать открытые им земли и распоряжаться ими по своему усмотрению. Кроме того, он мог «изгонять, отталкивать и оказывать сопротивление» любому человеку или группе людей, которые пытались вторгнуться на его территорию в Америке. Другими словами, без его согласия никто не мог поселиться в пределах двухсот лиг — около шестисот миль — от любой колонии, которую он основал в первые шесть лет владения патентом. По сути, это давало ему огромную территорию в двенадцать сотен миль вдоль американского побережья от Флориды на юге до современного штата Мэн на севере, а также через территорию современного Кентукки на западе.

Потенциально эта территория могла стать огромным имперским владением, но, чтобы претендовать на нее, Рэли должен был доказать, что колония Роанок все еще процветает. Если же колонисты были мертвы, его патент не имел бы никакой ценности. Так случилось, что нашлось немало экспертов, которые считали, что колонисты Роанока живы и здоровы, даже если Уайт не нашел их на прежнем месте. В 1597 году Джон Джерард, травник и инвестор Роанока, утверждал, что есть все основания думать, что англичане все еще живут в Виргинии, если только их не погубила «преждевременная смерть от убийства, или мор, испорченный воздух, кровавые потоки, или какая-нибудь другая смертельная болезнь».

Хаклюйт, старый друг Рэли, также утверждал, что поселенцы из Роанока все еще живы, «насколько нам известно». И он снова выразил свой большой энтузиазм по поводу Америки. «У нас под носом великая и обширная страна Виргиния, — писал он, — внутренние районы которой, как выяснилось в последнее время, отличаются столь приятным и полезным климатом, столь богаты и изобильны серебряными рудниками, столь пригодны и способны на все товары, которые могут предложить Италия, Испания и Франция». Хаклюйт выразил надежду, что Елизавета, обеспечив «добрый и благочестивый мир», перевезет в Виргинию «одну или две тысячи человек», поскольку он знал других, которые «охотно, за свой счет, стали бы искателями приключений в хорошем количестве со своими телами и товарами». Если Елизавета сделает это, она «с Божьей помощью в короткое время произведет много великих и нежданных эффектов, увеличит свои владения, обогатит свою казну и обратит многих язычников в веру Христову».

Благодаря столь распространенной вере в выживание колонистов из Роанока, Рэли вновь заинтересовался Америкой. Начиная с 1600 года, он отправил в Виргинию три экспедиции за столько лет, пытаясь установить с ними контакт. В последней экспедиции, предпринятой в 1602 году, люди Рэли ничего не увидели от поселенцев, хотя высадиться в Роаноке им помешала штормовая погода. Все, что они привезли домой, — это груз трав и растений, включая листья и кору дерева, ставшего чрезвычайно модным в Европе: сассафраса.

В марте 1602 года, когда Рэли размышлял о судьбе своих колонистов, появился молодой, предприимчивый человек, чьей целью — неявной, если не явной — похоже, было проверить притязания Рэли на Виргинию. Бартоломью Госнольд, которому было около тридцати лет, происходил из старинной саффолкской семьи зажиточных дворян, имевших связи с некоторыми пионерами новосветских авантюр. Его отец, юрист, был советником леди Дороти Стаффорд, подруги королевы и матери Эдварда Стаффорда, который был работодателем Хаклюйта в Париже.

Получив образование в Кембридже и, как и Рэли, в Миддл-Темпле, Госнольд занялся каперством и заработал 1625 фунтов стерлингов — значительную сумму — на одном приключении в конце 1590-х годов. Кроме того, он приобрел еще большее богатство благодаря женитьбе на Мэри Голдинг, внучке сэра Эндрю Джадда, прославившегося в Мистерии. Через брак Госнольд породнился с Джорджем Барном, другим инвестором «Мистери» и бывшим лорд-мэром Лондона, а также с племянником Барна, Кристофером Карлейлем, который безуспешно пытался получить патент Хамфри Гилберта.

Организационная структура и финансовая поддержка предприятия Госнольда остаются туманными. Акционерное общество для этого путешествия не создавалось, и королева в нем не участвовала. Скорее всего, Госнольд заручился поддержкой своей замечательной сети влиятельных друзей и связей и вложил часть денег, полученных в качестве призов во время каперской войны. Генри Уриотесли, третий граф Саутгемптон и спонсор Шекспира, возможно, был одним из спонсоров или, по крайней мере, важным вдохновителем Госнольда. Позднейший летописец писал, что «он внес значительный вклад в оснащение корабля, которым должен был командовать капитан Бартоломью Госнольд».

Это предприятие, предпринятое без ведома Рэли, было, по-видимому, универсальной разведывательной, поселенческой и торговой миссией: исследовать малоизвестное северное побережье, найти проход в Китай, оценить коммерческие перспективы, найти подходящее место для торгового поста, оставить там несколько поселенцев и собрать различные товары для возвращения в Англию, в частности, сассафрасовое дерево, листья и кора которого становились известными в Европе благодаря своим целебным свойствам.

Госнольд выбрал район, расположенный к северу от Роанока Рэли, — область, известную в то время как Норумбега, по сути, то, что сейчас является Новой Англией. Выбрав это место, почти полностью неисследованное англичанами в то время, Госнольд, возможно, следовал за звездой Джованни де Верраццано, флорентийского исследователя, который в 1524 году провел первое комплексное исследование северного побережья Америки.

Верраццано был не только опытным мореплавателем, но и искусным летописцем. Спустя почти восемьдесят лет после плавания его знаменитый рассказ остался единственным подробным отчетом о северной части американского побережья, от нынешнего мыса Страха в Северной Каролине до гавани Нью-Йорка (в честь него назван мост Верразано) и далее до больших заливов залива Мэн. Он дошел до севера, до «земли, которую в прошлые времена открыли англичане и которая находится в пятидесяти градусах» — отсылка к Джону Каботу и его притязаниям на Ньюфаундленд, северная граница которого приходится на 51 градус северной широты.

Верраццано представил эту местность еще более привлекательной, чем Томас Хэрриот в своем портрете Виргинии. Люди были «вежливыми и мягкими», писал Верраццано, добавляя, что здесь растут деревья, «такие восхитительные, какие только можно себе представить», «хороший и полезный воздух» и изобилие цветов. В самом элегическом отрывке Верраццано описал одно из мест их остановки — залив, ныне известный как Наррагансетт в штате Род-Айленд. Она была «очень плодородна и красива, полна высоких раскидистых деревьев» и имела гавань, в которой «любой большой флот мог бы безопасно плавать… не опасаясь бури или других опасностей». Верраццано и его мореплаватели нашли здесь убежище от бурных морей и окрестили это место Рефуджио.

Возможно, Госнольд узнал о путешествиях Верраццано от Ричарда Хаклюйта, который жил в деревне Уэтерингсетт, недалеко от резиденции Госнольда, и включил плавание Верраццано в свои «Основные навигации». Безусловно, Госнольд знал о рассказе Верраццано. В письме к своему отцу Энтони он упомянул рассказ Верраццано в труде Хаклюйта, отметив, что в нем содержится полезная информация об Америке.

ГОСНОЛЬД, КОМАНДИР Одно судно «Конкорд» и тридцать два человека, среди которых были мореплаватели, искатели приключений и двенадцать человек, решивших остаться в качестве поселенцев, отплыли из Фалмута 26 марта 1602 года. «Конкорд» высадился на берег рано утром 14 мая, где-то в районе среднего побережья штата Мэн. Неизвестно, пытался ли Госнольд намеренно избежать нарушения прав Рэли, но он действительно высадился за пределами двухсот лиг, отделявших владения Роанока.

Госнольд стал первым англичанином, достигшим этих берегов в рамках экспедиции по открытию и торговле, но вряд ли он был первым европейцем, сделавшим это. Вскоре после прибытия появилась группа индейцев на шалопе — небольшой лодке с малой глубиной, оснащенной мачтой и парусом — явно не местное судно. Они приблизились к «Конкорду» и смело поднялись на борт. В шаланде англичане увидели железный грейфер и большой медный котелок. Еще более поразительно, что один из индейцев был одет в европейскую одежду: жилет, бриджи, рукава, туфли и шляпу.

Индейцы могли говорить «множество христианских слов» — некоторые на английском, некоторые на других языках. Люди Госнольда были в восторге от способности индейцев говорить и подражать. Один из них бросил индейцу шутливое предложение: «Ну как, сэр, вы так нахально обращаетесь с моим табаком?», и тот тут же повторил все предложение, как будто уже давно был «знатоком языка». Благодаря тому, что индейцы знали язык, англичане смогли узнать, что товары иностранного производства, такие как жилет, были приобретены в результате торговли с «басками», то есть жителями баскского региона на границе Франции и Испании, которые издавна часто плавали в водах вокруг Ньюфаундленда. Англичане, вероятно, не осознавали, насколько обширной была в то время индейско-европейская торговая сеть. Индейцы выступали в роли посредников в сложной торговой экономике, которая связывала американскую глубинку с ее огромными запасами мехов и древесины с побережьем, с его рыбой и потоком экзотических товаров, поступавших из Европы.

Команда Госнольда поймала так много трески, сельди и скумбрии, что Джон Бреретон, официальный писец путешествия, «убедился, что в марте, апреле и мае на этом побережье рыбалка лучше и в таком же изобилии, как на Ньюфаундленде». По сравнению с «далекими» берегами Ньюфаундленда, где глубина воды достигала сорока или пятидесяти саженей, рыболовные места находились недалеко от берега и на глубине всего семь саженей (сорок два фута).

Плывя на юг, «Конкорд» и его команда, всегда находясь в поисках возможностей для торговли, продолжали общаться с индейцами. Они употребляли табак, который им показался более приятным, чем тот, что можно купить в Англии, хотя, похоже, они не считали его ходовым товаром. В обмен на оленьи шкуры и меха бобра, куницы, выдры и дикой кошки они обменивали привезенные с собой мелкие предметы: ножи, зеркала, колокольчики и бусы. Как и другие европейцы, индейцы больше всего ценили то, чего у них не было, — изделия из стекла и металла. Особой популярностью пользовались острия — маленькие трубки из олова, которые использовались для отделки конца полоски ткани или кожи, подобно аглету, закрывающему кончик современного шнурка. Пуанты было дешево купить в Англии, они занимали мало места в трюме корабля, а разница в стоимости между небольшим количеством пуантов и шкурой животного была существенной.

Отплыв еще дальше на юг, «Конкорд» на несколько дней потерял землю из виду, пока люди Госнольда не заметили мыс, который они сначала приняли за остров, потому что он был отделен от материка «shole-hope» — мелкой гаванью и вместительным заливом. Там они поймали так много рыбы, что назвали эту землю Кейп-Код.

Они путешествовали до тех пор, пока не наткнулись на группу «прекрасных островов». Один из этих островов они назвали Виноградником Марты, возможно, в честь тещи Госнольда, Марты Голдинг. В этом районе они решили основать свой торговый пост и поселение, выбрав другой из этих островов, который они назвали Островом Элизабет (вероятно, это современный Каттиханк). Остров был необитаем, но предлагал хорошую якорную стоянку, источник пресной воды, легкий доступ к материку, богатую рыбалку и множество крабов и моллюсков.

Госнольд и его команда приступили к работе, построив дом и простейший форт. Они посадили пшеницу, ячмень, овес и горох в «тучную и пышную почву», а затем с изумлением наблюдали, как за две недели побеги выросли на девять дюймов. Время от времени индейцы из племени микмак приходили к ним в гости и торговали с ними. Они заметили, что у этих гостей, похоже, было много меди, которая использовалась для изготовления украшений, наконечников стрел и посуды, в том числе чашек и тарелок для питья. Госнольд задался вопросом, нет ли поблизости от острова медных рудников. Индейцы вроде бы подтвердили это, хотя англичане не отправились на их поиски.

С этого места люди Госнольда занялись сбором сассафраса. Это дерево высотой от двадцати до сорока футов, с широкими листьями и ягодами цвета корицы, было в изобилии на острове. В этой работе, которая продолжалась несколько дней, иногда помогали индейцы. Они также обедали вместе с англичанами, пили пиво и ели сушеную треску. Однако им не понравилась сильная горчица, которую хозяева использовали для улучшения вкуса рыбы. «Было забавно смотреть на их лица, когда их кусали», — писал один из людей Госнольда.

К середине июня команда Госнольда заполнила трюм судна Concord сассафрасом, кедровыми бревнами, мехами и шкурами — товарами, которые они считали наиболее ценными на европейских рынках. Госнольд надеялся, что это будет первая из многих партий товаров из его нового торгового пункта в Норумбеге. Но когда пришло время отплывать, люди, которые согласились остаться, чтобы управлять торговым пунктом, начали сомневаться. Возможно, их одолевал страх, что они останутся на мели, как колонисты в Роаноке. Кроме того, как понял Госнольд, у поселенцев не было достаточных запасов, чтобы пережить шесть месяцев зимы. В конце концов, маленький торговый пост Госнольда был заброшен, и вся партия отплыла домой, прибыв в Эксмут в конце июля после бодрого пятинедельного перехода.

В августе Рэли узнал о плавании Госнольда и пришел в ярость от того, что расценил как посягательство на свои американские права. Он отправился в портовый город Уэймут, расположенный на юго-западном побережье, недалеко от Эксмута, где Госнольд причалил к «Конкорду». Он планировал встретиться с Сэмюэлем Мейсом, который только что вернулся из плавания в южную Виргинию в поисках колонистов из Роанока и трюм которого также был полон сассафраса. Там же Рэли, судя по всему, столкнулся с Бартоломью Гилбертом (не родственником сэра Хамфри), который был вторым помощником Госнольда и который, возможно, рассказал ему о сассафрасе, привезенном из Норумбеги.

Возмущенный нарушением своей монополии, Рэли задержал «Конкорд», попытался разыскать уже выгруженный сассафрас и отправил Роберту Сесилу срочное послание с просьбой получить от лорда-адмирала письмо об аресте, поскольку в его патенте говорилось, что «все суда и товары, которые будут торговать в Америке без его лицензии, конфискуются». Он утверждал, что сассафрас продавался по цене до двадцати шиллингов за фунт и что груз Госнольда наводнит рынок, подавит цены и снизит его прибыль. Еще не обнаружив сассафраса Госнольда, Рэли подсчитал, что его собственный сассафрас будет стоить в десять раз дороже — настолько велик был спрос.

Сассафрас был самым популярным растением. Существовала огромная аптека отваров, настоек и травяных смесей из сассафрасового дерева, которые применялись как лекарство практически от всего. После включения в книгу, опубликованную на английском языке в 1577 году, под названием «Радостные новости из нового основанного мира», в которой рассказывается о редких и необычных достоинствах различных и необычных деревьев, деревьев, деревьев, растений и камней, сассафрасовое дерево получило широкое признание как панацея. В этом труде, написанном испанским врачом Николасом Монардесом и переведенном на английский язык бристольским купцом Джоном Фрэмптоном, рассказывалось, как кора сассафраса из Флориды может «растворять препятствия в организме» и тем самым «вызывать хорошее настроение». В своем труде «Рассуждения о западных плантациях», написанном в 1584 году, Хаклюйт упоминает сассафрас как перспективный товар, а Томас Хэрриот в своем «Кратком и правдивом отчете о новообретенной земле Виргинии» сообщает, что индейцы называют сассафрас винаук и используют его «для лечения болезней». Со временем люди стали использовать сассафрас как средство от боли в желудке, кашля и простуды, диареи, кровотечения из носа, несварения желудка, цинги, сифилиса, а также как способ усилить менструальный поток и тем самым способствовать беременности.

Эти целебные свойства делали сассафрас надежным ходовым товаром. Но если бы сассафраса продавалась в избытке, то его цена, а возможно, и привлекательность, упали бы. Неясно, как разрешился этот спор. Возможно, Рэли удалось конфисковать часть груза Госнольда и продать его от своего имени. Кроме того, он, по-видимому, договорился с немецким купцом о вывозе неопределенного количества товара для продажи по всей Европе. Это был ранний случай реэкспорта английских товаров из Нового Света на европейский рынок.

В любом случае, Рэли не стал предпринимать никаких дальнейших карательных действий против Бартоломью Госнольда. Более того, они, очевидно, пришли к полюбовному решению вопроса о нарушении патента, поскольку опубликованный Бреретоном отчет о плавании был впоследствии посвящен Рэли. В подзаголовке, написанном заглавными буквами, читатель заверяется, что путешествие в северную часть Виргинии было предпринято «с разрешения достопочтенного рыцаря, сэра Уолтера Рэли».

Став первым опубликованным рассказом об английском путешествии в северную часть Америки со времен рассказа Верраццано, небольшая книга Бреретона «Краткое и правдивое сообщение об открытии северной части Виргинии» оказалась популярной. Проза Бреретона, хотя и не такая лиричная, как у Верраццано, и не такая строгая, как у Хэрриота, рисовала приятную картину этого практически неизвестного участка территории и казалась идеальной для колонии: дружелюбные индейцы, прекрасные деревья, обильные фрукты и растения, изобилие рыбы — все это, а также «доброта климата», который был не таким жарким, как в Вест-Индии, и не таким холодным, как на Ньюфаундленде. «Мы обрели здоровье и силы за все время, пока оставались там», — писал Бреретон. Искатели приключений не страдали от болезней и недомоганий, они вернулись домой «гораздо толще и в лучшем состоянии здоровья, чем когда мы выезжали из Англии».

Путешествие Госнольда вызвало новый интерес к северу Америки, и вскоре была отправлена еще одна экспедиция, оплаченная бристольскими купцами, которых консультировал Ричард Хаклюйт. Но это предприятие было омрачено смертью Елизаветы I 24 марта 1603 года. Последняя из Тюдоров, она стала первой королевой Америки, дав свое имя Вирджинии и претендуя на суверенитет над Новым Альбионом.

Она всегда остерегалась слишком активно участвовать в делах империи. Но она нашла незаметные способы финансировать имперских мечтателей, таких как Уолтер Рэли, — отчисляя таможенные доходы от суконной и горнодобывающей промышленности и доходы короны от земельных владений. А после победы над Армадой она с удовольствием позировала, широко раскинув руки над американским континентом, изображенным на глобусе.

С кончиной Елизаветы поборники заморской экспансии лишились одного из своих самых стойких, хотя порой и меркантильных сторонников. Никто не знал, продолжит ли ее преемник имперский проект. Но Яков I, протестантский сын католички Марии, королевы Шотландии, как известно, был не прочь заключить мирное соглашение с Испанией. И вот для одного человека предзнаменования были не очень хорошими: сэра Уолтера Рэли.

Если Рэли был одним из величайших фаворитов Елизаветы, то при новом монархе он стал одним из наименее любимых. Рэли был воплощением архаичного, антииспанского образа действий — последним представителем старого поколения купцов и придворных, которые определяли себя своей яростной оппозицией иберийской сверхдержаве. Теперь времена менялись, и Джеймс делал все возможное, чтобы сместить лорда и губернатора Виргинии на второй план.

Рэли стоически переносил одно бесчестье за другим. Его сменили на посту капитана гвардии, лишили монополии на торговлю вином и выгнали из Дарем-Хауса, своей любимой резиденции на протяжении двадцати лет. Затем, когда он присоединился к Джеймсу в Виндзоре на охоте — в попытке сохранить свои отношения с короной, — его задержали для допроса. Через несколько дней его отправили в Тауэр и в итоге признали виновным в участии в нескольких заговорах против короля, в том числе в заговоре с целью заменить его Арбеллой Стюарт, прапраправнучкой Генриха VII.

Рэли уже потерял почти все. С этим заключением он лишился, возможно, самого ценного из всех своих активов — права на Америку. Согласно условиям первоначальной грамоты, король мог лишить Рэли права собственности на земли Виргинии, если тот совершит «любой акт несправедливой или незаконной вражды». Его осуждение за государственную измену означало, что пока он находится в тюрьме, ему будет отказано в праве на земли в Виргинии. Кроме того, это означало, что впервые за более чем четверть века Америка оказалась на волоске от гибели.

Часть II

Содружество

1604–1621

Глава 15. Две Виргинии

В мае 1604 года одиннадцать правительственных чиновников, представлявших Англию и Испанию, собрались в роскошном Датском доме, расположенном в нескольких минутах езды на лодке вверх по Темзе от Тауэра, где теперь проводил свои дни Рэли. Целью конференции были переговоры о мире между двумя странами после почти двух десятилетий необъявленной войны.

Переговоры начались вскоре после вступления Якова на престол, когда испанский дипломат был послан поздравить нового короля. К своему удивлению, он обнаружил, что при английском дворе к его миссии отнеслись благосклонно и приняли его «очень дружелюбно». Испанские дипломаты привыкли к гораздо худшему обращению, как это было в случае, когда Елизавета заставила Бернардино де Мендосу охладить свои пятки во время спора о сокровищах Дрейка в начале 1580-х годов. Довольно быстро одно привело к другому, и испанские и английские дипломаты согласились, что «нет причин, по которым они должны враждовать друг с другом», и что следует начать переговоры.

Дом Дании, названный в честь Анны Датской, королевы-консорта Якова, был специально подготовлен к этому событию: стены увешаны гобеленами, а перед окнами расставлена зелень. Прекрасный ковер, возможно, из большой коллекции Генриха VIII, украшал длинный стол, за которым сидели высокопоставленные лица, одетые в мрачные платья с рюшевыми воротниками, с аккуратно подстриженными бородами. В состав английской делегации входили Чарльз Говард, лорд верховный адмирал, Томас Сэквилл, граф Дорсет, и Роберт Сесил. После восемнадцати заседаний делегаты пришли к условиям и изложили их в документе под названием «Договор о вечном мире и союзе между Филиппом III, королем Испании, эрцгерцогом и эрцгерцогиней Альбертом и Изабеллой, с одной стороны, и Яковом I, королем Англии, с другой стороны». Заключен в 1604 году.

Этот прорыв стал свидетельством свежего мышления двух королей. Яков стремился положить конец изнурительному и ненужному конфликту с Испанией и заключить мир. Точно так же и молодой король Испании Филипп III, которому было двадцать шесть лет и почти пять лет правления, был готов положить конец войне. С 1555 года его страна вела войну почти непрерывно, сражаясь на суше и на море в Узком и Средиземном морях, во Франции, Нидерландах, Африке и на Пиренейском полуострове, и постоянно сталкиваясь с преследованиями английских каперов. Только в течение одного полугодия, с февраля по сентябрь 1577 года, Испания не вела войну или конфликт где-либо в мире.

«Знайте все и каждый, — объявлялось в договоре, — что после долгих и жесточайших войн, от которых христианство в течение многих лет страдало», Бог «мощно погасил бушующее пламя» конфликта. Согласно договору, «было заключено, решено и согласовано, что с этого дня будет добрая, искренняя, истинная, крепкая и совершенная дружба и конфедерация, и вечный мир», и что он должен действовать «на суше, на море и в пресной воде».

Делегаты подписали документ 18 августа 1604 года, и в его тридцати шести статьях было прописано то, что по сути является соглашением о свободной торговле. Жители обоих королевств могли свободно «ездить, входить, плавать, ввозить или вывозить, покупать и продавать товары» повсюду, без необходимости получения лицензии или паспорта. Отныне не будет выдаваться никаких марковых грамот — по сути, лицензий на каперство. Все прошлые нарушения не будут приниматься во внимание, и ни одна из сторон не будет требовать возврата утраченных или захваченных товаров или ценностей.

Лондонский договор, как его стали называть, казалось, распахнул ворота в давно закрытые порты и судоходные пути. Однако в договоре кое-что отсутствовало: в нем не упоминались огромные, во многом пересекающиеся территории, которые испанцы называли Флоридой, а англичане — Виргинией. Другими словами, договор обходил стороной сложный, нерешенный и потенциально спорный вопрос о том, кто имеет право претендовать на Америку, заселять ее и развивать. Как выяснилось позже, испанские переговорщики не хотели поднимать этот вопрос, поскольку были полностью уверены, что английские колонисты из Роанока живы и живут где-то в Виргинии и что, как они выразились, англичане «мирно владели» этой землей «более тридцати лет».

Тем временем в лондонском Тауэре человек, который в течение двадцати лет участвовал почти во всех начинаниях Англии в Новом Свете — от поселения в Роаноке до поисков золота в Гвиане, колонизации Ирландии и торговли сассафрасом в Северной Виргинии, — пытался приспособиться к жизни в тюрьме. Благодаря относительной свободе, которую предоставляли джентльменам, не имеющим определенного срока, Рэли продолжал заниматься делами, проявляя свои многочисленные таланты человека эпохи Возрождения. Он построил плавильную печь, выращивал и лечил табак, исследовал методы дистилляции пресной воды из соленой. А главное, он писал и писал, садясь по утрам за письменный стол, чтобы сделать записи в дневнике, сочинить стихи и написать свою монументальную «Историю мира». По сути, он стал своего рода знаменитостью, привлекающей туристов. Прохожие иногда замечали знаменитого сэра Уолтера, когда он упражнялся со своей шестифутовой фигурой на гребне стены Тауэра.

В отсутствие Рэли молодой человек по имени Джордж Уэймут заявил о своем намерении стать одним из следующего поколения первопроходцев Нового Света. Уэймут не был похож на Рэли ни по статусу, ни по стилю, ни по мировоззрению. Он происходил из семьи мореплавателей и рыбаков, издавна живших в Кокингтоне, Девон, недалеко от побережья. Дед Джорджа, Уильям, накопил достаточно богатства, чтобы оставить своему сыну, тоже Уильяму, половину доли в корабле «Лайон» стоимостью около пятидесяти фунтов. Младший Уильям расширил свою деятельность, приобретя несколько судов для рыболовства в водах Ньюфаундленда, затем перешел к покупке более крупных кораблей и, наконец, к судостроению. Кроме того, он вкладывал деньги в заморские предприятия, вложив их в миссию сэра Хамфри Гилберта по «досаждению» Испании в 1578 году. Джордж, которого описывают как штурмана, вероятно, приобрел навыки своей профессии и страсть к приключениям на судах отца.

Хотя он не был придворным, Уэймуту удалось добиться аудиенции у короля Якова, который царствовал всего несколько месяцев и еще не имел опыта спонсирования или отклонения предложений о заморских предприятиях. Никто не знал, что на самом деле думает Яков о своих землях в Новом Свете, и, возможно, он еще не составил о них своего мнения. Но, видимо, чтобы подбодрить короля, Уэймут подарил ему замысловатый том в кожаном переплете под названием «Драгоценность Артеса», название которого мало что говорило о его реальном содержании. Молодой моряк и потенциальный искатель приключений написал, что его книга предназначена для всех, кто хочет предпринять «открытие любых стран». По сути, это было руководство, наполненное инструкциями и советами о том, как создать укрепленный город в условиях дикой природы.

Ни одна предыдущая английская книга не содержала такого количества практических деталей. Планы Хамфри Гилберта были посвящены тому, как миллионы акров земли можно разделить, сдать в аренду и превратить в доходные поместья. Ричард Хаклюйт приводил интеллектуальные аргументы и эмоциональные мольбы, подбирая захватывающие истории для услады своих читателей, сидящих дома. В отличие от него, «Джуэлл» Уэймута предоставил информацию о том, как это сделать, заключенную в прекрасно оформленный том, достойный короля. Обложка из коричневого теленка украшена полем из золотых цветов ручной работы и гербом короля Якова. Текст написан от руки на английском языке одним подьячим петляющим, плавным шрифтом. Книга содержит множество иллюстраций — «демонстраций», как называет их Уэймут, включая инженерные чертежи, цветные диаграммы, функциональные вольвеллы и вырезанные из бумаги всплывающие картинки, которые чаще всего встречаются в современных детских книжках.

Выпуск такой искусно оформленной, богато иллюстрированной и переплетенной книги, должно быть, отнял много времени и стоил дорого. Очевидно, что Уэймут горячо желал заручиться поддержкой Джеймса в начинании в Новом Свете и стремился убедить его в том, что он именно тот человек, который может возглавить это предприятие. В этом отношении Уэймут обладал определенным багажом. Хотя ему было около двадцати лет, это была не первая его попытка заручиться поддержкой для заморской экспедиции. В июле 1601 года он пытался возобновить поиски Северо-Западного прохода, обратившись к Ост-Индской компании с просьбой о спонсорстве.

Примечательно, что, учитывая масштабность предложения Уэймута, его молодость и относительную неопытность, генеральный суд Ост-Индской компании серьезно рассмотрел его, сформировав комитет из шести человек «за Северо-Западный проход» во главе с Джоном Уоттсом, купцом-частником, сотрудничавшим с Рэли и финансировавшим корабль, на котором Джон Уайт вернулся в Роанок во время своей последней роковой экспедиции. Потребовалось некоторое время, чтобы заключить сделку. Для начала Ост-Индская компания должна была получить разрешение Московитской компании, которая все еще обладала монопольным правом на эту территорию. В конце концов, после долгих переговоров обе компании согласились сотрудничать в деле Уэймута. Затем Ост-Индская компания заключила жесткую сделку. Они согласились вложить три тысячи фунтов в покупку и оснащение двух пинасов и выделить сто фунтов на «инструменты и другие необходимые вещи» Уэймута. Но они заплатят солидную сумму в 500 фунтов стерлингов, если, и только если он успешно обнаружит проход. Если же ему это не удастся, то он не получит «ничего за свои труды и страдания».

Он потерпел неудачу. Флот Уэймута из двух кораблей вышел из Лондона 2 мая 1602 года, запасшись провизией на шестнадцать месяцев. Однако в середине сентября корабли вернулись в Англию. Похоже, что Уэймут, как и другие командиры до него, пережил мятеж и был вынужден повернуть назад. Тем не менее, он выразил уверенность в том, что проход существует. Ост-Индская компания даже рассматривала возможность предпринять еще одну попытку, но в конце концов пришла к выводу, что ей следует направить свои усилия на традиционный, хорошо отработанный маршрут в Ост-Индию — вокруг южной оконечности Африки, а не через Северо-Западный проход.

После этого сокрушительного удара Уэймут, все еще молодой и полный идей, обратил свое внимание на колонизацию и «Джуэл оф Артес». При всей витиеватости книги ее фактическое содержание довольно примитивно. Читателям объясняют, что руководителям колониальных плаваний необходимы технические знания навигационных приборов и хорошее понимание кораблестроения, а также понимание искусства геодезии, чтобы они могли «выбрать наиболее подходящее и удобное место» для поселения — дисциплина, не упомянутая другими сторонниками. Посвятив большую часть книги «практике фортификации», он рекомендовал определенные типы орудий, которые имели двойное назначение: были эффективны на кораблях против «роверов» и других нападающих и в то же время легко доставались на берег для защиты форта.

Далее Уэймут рассказывает о создании целых городов и о том, как планировать поселения с «честными и большими» улицами, прочными фундаментами, защитными рвами и фальшбортами. Его проекты немного похожи на мандалы — квадрат, зубчатое колесо, розетка, круг. Внутри стен он изобразил аккуратные деревни из обычных жилых блоков, некоторые с прямыми улицами, некоторые с кривыми. Один план похож на формальный сад, другой — на лабиринт. Каждое из этих уютных поселений ощетинилось боеприпасами, пушками, направленными во все стороны.

Джорджу Уэймоуту не удалось убедить Джеймса финансировать предложенное им предприятие, но его появление при дворе могло привести к знакомству с потенциальным спонсором: Сэр Томас Арунделл. Арунделл, которому было около сорока пяти лет и который был отпрыском знатной семьи с долгой историей военной и политической службы, увлекся идеей создания американского убежища для английских католиков — по сути, возрождения планов, впервые разработанных Джорджем Пекхэмом и Томасом Джеррардом вместе с Хамфри Гилбертом. Его интерес возник после того, как Джеймс санкционировал ужесточение антикатолического законодательства, включая новые ограничения на продажу некоторых книг и создание пересмотренного катехизиса.

Но Уэймут не полагался только на одного или двух главных спонсоров. Как и Гилберт до него, он представил свои аргументы другим инвесторам — в частности, купцам Девона. Они ценили предлагаемую американскую плантацию за другую цель — рыболовство. Среди этих сторонников были Уильям Паркер, плимутский торговец и капер, и, возможно, Джон Гилберт, старший сын Хамфри, который жил недалеко от Дартмута. Возможно, именно сообщение Госнольда об изобилии рыболовных угодий вблизи берега, где нет конкурентов из других стран, привело Паркера и других к выводу, что можно создать рыболовецкие форпосты для управления уловом и обработки рыбы круглый год. Такие поселения будут специально построены и смогут быстро начать приносить доход, как это десятилетиями делали рыболовецкие флоты Исландии и Ньюфаундленда. Рыбная ловля, хотя и не была шикарной, была надежной, и спрос на нее был постоянным. Людям нужно было есть, а англичане были преданы своей рыбе.

Неизвестно, сколько денег собрал Уэймут у этих разных инвесторов с их противоположными устремлениями — как католического убежища и как рыбацкого форпоста. Но к тому времени, когда он отплыл из Дартмута в последний день марта 1605 года, у него уже не было поддержки Арунделла, который, похоже, отказался от участия в этом предприятии. Командуя единственным кораблем «Архангел» с двадцатью восемью людьми, Уэймут отправился в разведывательное плавание, подобное тому, что совершил Госнольд в Норумбегу.

Шесть недель спустя «Архангел» достиг острова Монхеган, одной из жемчужин побережья Мэна — скалистой гряды, поросшей кустарником и пихтами, расположенной в море далеко от материка, но все еще в пределах видимости, с якорной стоянкой, выходящей на юго-запад и укрывающей от северо-восточных штормов. В отличие от Госнольда, который отправился на юг, к Кейп-Коду и островам Массачусетса, Уэймут задержался в штате Мэн, исследуя острова и прибрежные бухты, а также отправившись пешком, чтобы проследить путь вдоль большой реки, вероятно, Сент-Джордж, устье которой находится чуть севернее Монхегана.

В ходе экспедиции Уэймут и его команда вступили в контакт с местными индейцами, вероятно, принадлежащими к восточному племени абенаки, одному из алгонкинских народов. Отношения развивались по знакомой схеме. Сначала настороженные индейцы держались на расстоянии. Они появлялись на островке, прилегающем к кораблю, и делали жесты. В конце концов они поднялись на борт. Началась торговля. Затем они курили табак — индейцы иногда использовали в качестве трубки клешню омара — и вместе принимали пищу. Пели и танцевали, и в конце концов англичане и индейцы стали устраивать ночевки в лагере или на борту корабля.

Со временем это знакомство привело к упрощению отношений, и чем больше англичане наблюдали за индейцами, тем больше впечатлялись, восхищаясь их способностями и атрибутами. Особенно их восхищали каноэ индейцев. По словам Джеймса Розье, молодого католика, получившего образование в Кембридже и нанятого для написания официального отчета о путешествии, эти лодки не поддавались никакому сомнению. Они были сделаны «без всякого железа» и состояли «из коры березы, укрепленной внутри ребрами и обручами из дерева, в такой хорошей манере, с таким превосходным изобретательным искусством, что они способны выдержать семь или восемь человек, намного превосходя любые другие в Индиях». Березы необходимой окружности для строительства такого каноэ (корпус состоял из одного листа коры) росли в изобилии в штате Мэн, но не намного южнее. Таким образом, Розье сообщал об узкоспециализированном, локализованном ремесле.

Еще одна «особенность», — писал Розье, — «это их манера убивать кита, которую они называют Powdawe». Он описал, как англичане наблюдали, как кит длиной в двенадцать саженей — пугающие семьдесят два фута, если его оценка верна, — всплыл на поверхность и прочистил свою дыхательную трубу. Абенаки отправились в путь на флотилии лодок и подсекли кита с помощью гарпуна — заостренной кости, прикрепленной к длинной веревке, сделанной из скрученной древесной коры. Они выпускали линь, когда кит погружался в воду, а когда всплывал на поверхность, «своими стрелами они забивали его до смерти», — писал Розье. Он уделил время этим наблюдениям, поскольку знал, что инвесторов заинтересует потенциал китобойного промысла, который становился все более важным видом коммерческой деятельности для европейских купцов, особенно после того, как в конце 1590-х годов в эту торговлю включились голландцы. Китовая ворвань особенно ценилась производителями тканей, поскольку из нее получали масло, которое использовалось в процессе отделки.

Розье оказался проницательным летописцем. Он не ограничился пересказом примечательных событий, предпочитая делать наблюдения, имеющие коммерческую и этнографическую ценность, как это делал до него Томас Хэрриот. Особое внимание он уделил индейскому языку. Когда он сошел на берег вместе с Уэймутом и двумя абенакисами, чтобы провести некоторое время за ловлей рыбы сетью, он начал просить индейцев рассказать ему, как они называют различные предметы. Розье указывал на предмет, спрашивал индейское слово, а затем записывал его, используя, как это делал Хэрриот, фонетическую систему собственного изобретения. Индейцев это настолько заинтриговало, что они стали приносить всякую всячину — от рыбы до фруктов — только для того, чтобы посмотреть, как Розье записывает их слова.

Связь, установившаяся между людьми Уэймута и индейцами — по крайней мере, так ее понимали англичане, — могла стать основой для будущего мирного английского поселения. Но затем Уэймут совершил акт предательства, который шокировал местных жителей и испортил отношения. Однажды вечером в начале июня люди Уэймута принесли на берег блюдо с горохом, чтобы разделить его с несколькими абенаки. Один из индейцев, заподозрив предательство, ушел. В этот момент мореплаватели «внезапно наложили руки» на двух других, схватили их за «длинные волосы на головах» и подняли на борт корабля вместе с луками, стрелами и каноэ.

Похоже, что похищение индейцев — в итоге было захвачено пять человек — было одной из главных целей разведывательной миссии. Как позже отметил Розье, захват индейцев был «делом огромной важности для полного завершения нашего путешествия». Однако он настаивал на том, что после этой жестокой встречи абенаки получили от англичан «любезное обращение» и, оказавшись на борту корабля, решили, что их больше не постигнет никакая беда. Они никогда не казались «недовольными нами», писал Розье, а скорее были «сговорчивыми, любящими и готовыми всеми силами удовлетворить нас во всем, что мы от них потребуем».

Так ли на самом деле чувствовали и вели себя похищенные индейцы, сказать невозможно, но можно быть уверенным, что индейцы, избежавшие похищения, и те, кто слышал о нем, были другого мнения. Весть об этом событии быстро распространилась по региону, и по мере ее распространения подробности были преувеличены. В июле того года партия французских исследователей проезжала через штат Мэн и встретила индейца по имени Анассу. Он рассказал им о рыболовецком судне, которое лежало у побережья, и о том, как люди на его борту убили пятерых индейцев «под прикрытием дружбы». Из описания Аннасу французы сделали вывод, что судно должно быть английским, а его местоположение совпадает с данными Розье о местонахождении «Архангела». Память об этом случае рассчитанного насилия над индейцами сохранилась и повлияла на отношения между северными индейцами и европейцами на долгие годы.

Уэймут прибыл в Англию в июле, и вскоре после этого, вероятно, до конца года, появился труд Розье «Правдивая история самого успешного плавания, совершенного в нынешнем 1605 году капитаном Джорджем Уэймутом для открытия земли Виргинии». В этой небольшой книге нет стандартного посвящения, которое обычно вставляли авторы и их спонсоры, чтобы выразить признательность, похвалу и лесть своим инвесторам и королевским покровителям. Вместо этого книга начинается с предисловия, озаглавленного «Читателю». В нем Розье упоминает Арунделла — теперь уже первого барона Арунделла Уордурского — и «достопочтенных джентльменов» и «купцов, обладающих достатком и здравым смыслом», которые взялись за проект за свой счет. Кроме того, он упоминает, что инвесторы были «поощрены» «милостивой благосклонностью» Его Величества, а также «различных лордов» Тайного совета. Другими словами, предприятие в Уэймуте было частной затеей при неофициальной поддержке Джеймса и его советников.

То ли время было выбрано удачно, то ли текст был особенно заманчив, но книга захватила воображение англичан и вызвала большой ажиотаж по поводу потенциальных плантаций в северной Вирджинии. Розьер с восторгом отзывался о новой земле, утверждая, что река Сент-Джордж превосходит даже реки Луара, Сена и Бордо во Франции, хотя и не стал отдавать предпочтение американской реке перед «нашей рекой Темзой», которую он называл «самым богатым сокровищем Англии».

Однако ничто не оказалось более убедительным, чем живое доказательство: сами индейцы, которых Розье идентифицировал и описал как Таханедо, сагамо, или командира; Аморет, Скиковарос и Манеддо, все джентльмены; и Сассакомоит, слуга. Все пятеро пережили плавание, и в Англии с ними обращались как с высокопоставленными гостями. Двое из них, Таханедо и Аморет, были отправлены в загородную резиденцию сэра Джона Попхэма. Трое других, Скиковарос, Манеддо и Сассакомоит, отправились в Плимут, где их радушно принял сэр Фердинандо Горджес со своей семьей: женой Энн и двумя сыновьями, Джоном и Робертом, в возрасте двенадцати и десяти лет соответственно.

В истории Фердинандо Горджеса есть несколько улик, которые, возможно, объясняют, почему он проявлял такой живой интерес к трем американским индейцам. Будучи комендантом форта Плимут, он проводил большую часть своего времени, наблюдая за кораблями и мореплавателями в жизненно важной гавани города, включая тех, кто возвращался из дальних стран. Теперь, когда Англия официально находилась в состоянии мира с Испанией, у Горджеса было много свободного времени, чтобы рассматривать проекты, выходящие за рамки его повседневных военных обязанностей. У него были хорошие связи, поскольку его семья состояла в брачном родстве со многими известными девонширскими семьями, включая Гилбертов, Рэлиов и Чамперноунов. Кроме того, несколько членов его расширенной семьи участвовали в различных заморских авантюрах: один двоюродный брат отправился вместе с Гренвиллом в первое путешествие на Роанок, другой был вместе с Уолтером Рэли в поисках золотого города Эль-Дорадо в Гвиане.

Горджес родился около 1568 года, он был вторым сыном, не обладал большой репутацией или состоянием, поэтому, возможно, в его связи с индейцами он увидел возможность добиться значительных успехов. Его старший брат унаследовал семейные владения, а он получил относительно скромное поместье, золотую цепь и сто фунтов стерлингов. В 1587 году, в возрасте около девятнадцати лет, Горджес начал карьеру джентльмена-добровольца, сражаясь во Франции и Нидерландах. В 1591 году граф Эссекс посвятил его в рыцари на поле боя во французском кафедральном городе Руане, но, хотя Горж проявил доблесть, эта честь не была исключительной: он был одним из двадцати четырех человек, которых Эссекс наградил рыцарским званием, в основном для мотивации, а не для поощрения за храбрость. В 1595 году Горджес сменил сэра Фрэнсиса Дрейка на посту капитана Плимутского форта, где его главной обязанностью было поддерживать форт и его гарнизон в готовности к защите Англии, особенно от испанцев. Это была важная должность, хотя и не самая славная. Горджес постоянно занимался утомительными административными делами, старался поддерживать теплые отношения между короной и городом и выкраивал достаточно денег, чтобы платить жалованье солдатам и ремонтировать разрушающийся замок.

Было бы неудивительно, если бы Горджес просто приютил индейцев Уэймута на несколько дней, пока их не отправили в Лондон на аудиенцию к королю или не отправили обратно в Америку. Это была обычная практика, когда иностранные гости и высокопоставленные лица размещались у ведущих придворных и богатых купцов. Но Горджес был очарован тремя абенаки, с особым интересом отмечая, что они проявляли «большую вежливость», намного превосходящую «грубость» простых людей в Англии. Это был поразительно прогрессивный взгляд. Хотя Томас Хэрриот сделал многое, чтобы помочь англичанам понять, что индейцы происходят из организованных обществ, говорят на сложных языках, имеют политические и социальные связи и искусны в различных ремеслах и дисциплинах, англичане, тем не менее, продолжали считать их примитивными людьми, называя их деревенскими, дикими, естественными, дикарями, спасенными и язычниками.

Абенаки остались с Горджесом. Он подробно расспрашивал их и многое узнал от них — о людях и географии Нового Света, о потенциале торговли и устойчивых поселений, — и все это, наряду с материалами, предоставленными Розье, он записал в кратком документе под названием «Описание графства Мавушен». Прежде всего, индейцы воспламенили его страсть к колониальному предпринимательству в Новом Свете. Размышляя об этом много лет спустя, он заметил, что прибытие пяти индейцев следует «признать» как событие божественного провидения, которое в конечном итоге дало «жизнь всем нашим плантациям».

В то время как Скиковарос, Манеддо и Сассакомоит поселились у Горгеса и его семьи, Таханедо и Аморет жили в доме сэра Джона Попхэма. Неизвестно, как сложилась судьба обоих абенакисов, ведь Попхэм был твердолобым прагматиком, совсем не похожим на Горджеса, который был страстным мечтателем. Крупный, грузный мужчина, которого один летописец довольно прямолинейно назвал «уродливым», Попхэм в свои семьдесят лет сделал заметную карьеру барристера, члена парламента, а затем лорда-главного судьи, одного из лучших судей страны. Он председательствовал на суде над сэром Уолтером Рэли и приговорил его к казни предателя: повесить почти до смерти, затем кастрировать и обезглавить, пока он еще в сознании, а потом обезглавить и разрубить на четыре части. Только благодаря милосердию Джеймса Рэли был избавлен от этой ужасной казни и отправлен в Тауэр.

Возможно, именно прибытие абенакисов из штата Мэн открыло Попхэму глаза на возможности колонизации через Атлантику. Он уже проявлял интерес к колониальной деятельности, получив в середине 1580-х годов грант на землю в Ирландии. Но его интересовало не столько увеличение собственного и без того значительного состояния, сколько борьба с бедствием бедности и безделья в Англии. Попхэм знал, что после ратификации Лондонского договора большое количество английских солдат, воевавших за границей, будут освобождены от службы и хлынут обратно в Англию. Он опасался, что этот приток «бесконечного числа» демобилизованных солдат приведет к росту безработицы по всей стране, а также к росту безделья, бродяжничества и воровства. В результате может начаться восстание. Под угрозой может оказаться даже само государство Англия.

Ближе к концу жизни Попхэм решил предпринять смелые действия, чтобы предотвратить кризис, который он предвидел, и сохранить свое наследие. Он знал, что для любой колониальной инициативы ему потребуется королевское одобрение, поэтому в начале 1606 года он связался с сэром Уолтером Коупом, который был правой рукой Роберта Сесила, а также прославился на всю Европу своим увлечением делами Нового Света. Коуп годами собирал экзотические новинки и выставил их в «кабинете диковинок» — фактически в целой комнате, заполненной чудесами природы, такими как рог носорога, головные уборы из перьев, виргинские светлячки и каноэ коренных американцев.

Попхэм представил свой план Коупу и объяснил, что его главная цель — принести пользу обществу, основав колонию на севере Виргинии. В отличие от Гилберта, у Попхэма были средства для поддержки своей миссии. Он пообещал вложить в американское предприятие фантастическую сумму — пятьсот фунтов в год в течение пяти лет, что на тот момент было самым крупным обязательством в Англии для одного человека. Вскоре Коуп отнес прошение Попхэма своему начальнику, Роберту Сесилу. Попхэм просто просил разрешения созвать встречу с купцами и другими «предпринимателями» для обсуждения американской плантации, что говорит о том, что он надеялся, что в долгосрочной перспективе это предприятие принесет прибыль. Посовещавшись с купцами, Попхэм разработает более подробный план и представит официальное предложение Тайному совету.

Попхэм был не единственным, кто думал об американской колонизации в это время. Идея создания плантации в Виргинии, похоже, витала в воздухе. Выход в свет повествования Розье совпал со шквалом предложений о новых экспедициях. Действительно, разговоры об Америке были настолько распространены, что она вошла в народное воображение: Бен Джонсон, друг и соперник Шекспира, написал популярную сценическую пьесу «Мотыга на восток», в которой высмеивались спекулянты и их мечты о быстром заработке в Виргинии. Герои пьесы утверждали, что золота там так много, что из него делают горшки, а оленины — одного из любимых блюд богачей — так много, что ее едят как баранину.

Джеймс принял предложение Попхэма и 10 апреля 1606 года подписал новую хартию, которая теперь известна как Виргинская хартия, или Первая хартия Виргинии. Хартия предоставляла инвесторам те же полномочия, что и Гилберту и Рэли, а именно: заселение, заселение и создание колонии на территории, определяемой как «та часть Америки, которая обычно называется Виргинией», а также любые другие части Америки, «не находящиеся в настоящее время во владении какого-либо христианского князя или народа». Территория, на которую распространялась хартия, простиралась от 34 градусов северной широты, где сегодня находится Южная Каролина, до 45 градусов северной широты, где сегодня находится Мэн: иными словами, между северной границей Новой Испании и южной границей Новой Франции.

Хартия предусматривала создание двух колоний, каждая из которых имела свою печать. Так называемая Первая колония должна была охватывать регион между 34-й и 41-й параллелями к северу, а Вторая колония — регион от 38-й до 45-й параллели к северу. Несмотря на то, что это создавало дублирование, в хартии оговаривалось, что та компания, которой удастся основать первое поселение, сможет выбрать предпочтительное место. Другой колонии не разрешалось создавать плантации в радиусе ста миль от первой. После основания каждая колония имела право претендовать на земли вокруг себя, простирающиеся на пятьдесят миль к северу и югу, на сто миль вглубь страны к западу и на все острова в радиусе ста миль от моря.

Создав две компании, авторы хартии нашли компромисс между двумя группами инвесторов: купцами и придворными из Лондона и жителями западных портов Плимута, Бристоля и Эксетера. Более ста лет, с тех пор как Джон Кабот и его сын Себастьян отправились в путь из Бристоля, купцы и мореплаватели с Запада были первопроходцами на пути через Атлантику. Только в 1550-х годах, после краха суконного рынка, лондонские купцы начали поиски новых рынков, которые в конечном итоге привели их к поддержке экспедиций в Московию, Левант и Северо-Западный проход.

Теперь эти две группы объединились под эгидой Роберта Сесила в непростой союз, который отражал их совершенно разные интересы. Лондонские инвесторы, или инвесторы Первой колонии, хотели иметь постоянную базу в тех же широтах, что и земли Средиземноморья, где они могли бы производить красители для суконной промышленности и получать доступ к другим товарам этого региона: винам, смородине, сахару, специям, шелку и другим предметам роскоши. Купцы Второй колонии искали постоянное место, чтобы вести круглогодичную торговлю рыбой, пушниной, древесиной для строительства кораблей и железнодорожным маслом, получаемым из китовой и тюленьей ворвани и используемым в суконной промышленности. После заключения мира с Испанией ожидалось, что оживленная торговля с Пиренейским полуостровом и остальным Средиземноморьем, доступ к которому осуществлялся через Гибралтарский пролив, возобновится. В 1605 году был составлен новый устав Испанской компании, членами которой стали более 550 купцов из Лондона, Бристоля, Эксетера, Плимута и других городов и портов. Но в 1606 году эта компания распалась, разрушив надежды купцов, готовых возобновить торговлю со Средиземноморьем. Это означало, что планы создания колонии в Виргинии приобрели новое значение.

Учитывая огромное количество инвесторов, указанных в уставах Испанской и других компаний, поражает, как мало имен зарегистрировано в уставе Виргинской компании: всего восемь, и ни один из них не был ни крупным купцом, ни крупным придворным. Первая колония была зафрахтована Ричардом Хаклюйтом — явное вознаграждение за его многолетнюю защиту Виргинии, а также Джорджем Сомерсом, капером, и двумя солдатами, сэром Томасом Гейтсом и Эдвардом Марией Уингфилдом. Вторая колония была зафрахтована Рэли Гилбертом, сыном сэра Хамфри, а также Джорджем Попхэмом и Томасом Хэнхэмом, племянником и внуком сэра Джона, соответственно, и Уильямом Паркером, капером, бывшим мэром Плимута и инвестором колониальной экспедиции Уэймута в 1605 году. Однако эти люди не были настоящими организаторами и владельцами предприятия. Семь месяцев спустя стали известны имена истинных архитекторов Виргинской компании. В ноябре Джеймс издал «статьи, инструкции и приказы» для установления «доброго порядка и управления» двумя колониями, а вместе с ними создал королевский совет из четырнадцати «надежных и любимых» джентльменов, которые должны были от его имени управлять Виргинией.

Совет короля Виргинии, как его называли, представлял собой серьезное изменение в способе управления колониальными предприятиями. До этого Елизавета подходила к иностранным предприятиям с осторожностью. Она не выработала четкой стратегии, предпочитая поддерживать отдельных людей и их частные предприятия, а не активно продвигать свое собственное видение. Теперь Джеймс дал понять, что намерен действовать по-другому. С помощью королевского совета Виргинская компания и ее колониальные предприятия были преобразованы в национальное предприятие, напрямую связанное с королем, а его члены стали новыми лидерами в обществе. Среди них были сэр Уолтер Коуп, представлявший сэра Роберта Сесила, и сэр Фрэнсис Попхэм, представлявший своего отца, который страдал от болезненных камней в почках и был не в состоянии посещать регулярные собрания. Среди королевских слуг было несколько человек, в том числе сэр Фердинандо Горджес, Томас Уэст, одинокий дворянин, третий барон де Ла Варр, и сэр Уильям Уод, командовавший лондонским Тауэром. Кроме того, среди купцов было три ведущих члена Ост-Индской компании: Уильям Ромни, Джон Элдред и сэр Томас Смайт.

Назначение Смайта в Совет короля положило начало удивительной перемене в его личной судьбе. Большую часть двух лет он томился в тюрьме, будучи ошибочно обвиненным в участии в попытке свержения Елизаветы. Он получил свободу только после смерти Елизаветы в марте 1603 года, а два месяца спустя Джеймс посвятил его в рыцари, по иронии судьбы оказавшись в Тауэре, где он провел так много времени. После этого он был восстановлен в должности управляющего Ост-Индской компанией и еще больше вошел в коммерческую и политическую жизнь Англии, будучи назначенным специальным послом в Россию. Он провел там десять месяцев и вернулся домой с триумфом, добившись новых торговых привилегий для Московитской компании. Он вернулся в Англию на фоне возобновившегося ажиотажа вокруг Виргинии.

Какими бы ни были возможности Смайта, Совет короля и его состав не понравились купцам из Плимута и другим членам Второй колонии. Они предполагали, что им будут предоставлены «свободные и разумные» условия, подобные тем, что были у «определенного джентльмена», под которым подразумевался Уолтер Рэли. Вместо этого они оказались под руководством королевского совета, в котором доминировали лондонские купцы и придворные, не имевшие представления об их «разбирательстве». Более того, все дела совета должны были вестись из Лондона, что, по меньшей мере, доставляло неудобства плимутскому контингенту. Один опытный искатель трансатлантических приключений позже заметил, что «плыть из Лондона в Плимут было почти так же трудно, но гораздо опаснее, чем из Плимута в Новую Англию». Другими словами, путешествие из Вест-Кантри в Лондон на корабле было почти таким же сложным, как и пересечение Атлантики.

Тлеющее соперничество между лондонскими и плимутскими инвесторами должно было достичь точки кипения, когда обе компании готовились к открытию своих колоний. Они прекрасно понимали, что тот, кто первым доберется до Виргинии, получит преимущество. Можно было ожидать, что лондонские инвесторы, более богатые и состоявшиеся, начнут быстрее. Но именно Джон Попхэм, опасавшийся лорда Верховного судьи, и Фердинандо Горджес, его союзник в Совете короля, первыми вывели свои корабли из гавани.

Глава 16. Общественная плантация

Компания «Плимут», первой вышедшая на старт, первой столкнулась с проблемами.

Попхэм и Горджес согласились спонсировать, организовать и финансировать по одному кораблю, которые отплывут по отдельности, встретятся на побережье Мэна и вместе отправятся на поиски подходящего места для плантации.

Капитаном своего корабля «Ричард» Горджес выбрал Генри Чаллонса, которого он назвал «джентльменом из хорошей семьи, трудолюбивым и в хорошем состоянии», что скорее похоже на характеристику Хью Уиллоуби, который был скорее джентльменом, чем моряком. Горджес дал четкие указания Чаллонсу и капитану корабля Николасу Хинду плыть северным путем до мыса Бретон (Новая Шотландия), а затем следовать вдоль побережья на юг. Горджес отправил с ним двух индейцев, которые жили с ним, — Сассакомоита и Манеддо. Они должны были направлять Чаллона, когда тот приблизится к материку. Горджес полностью доверял индейцам как «точным лоцманам», хорошо знающим побережье.

Но Чаллонс не последовал его указаниям. В середине августа 1606 года корабль «Ричард» с тридцатью одним человеком на борту отплыл от Плимута, где вскоре попал в сильный шторм, который заставил Чаллонса плыть на юг, в сторону Вест-Индии: Испанской территории. К началу ноября они достигли Флоридского канала и оттуда намеревались отправиться на север к месту своего первоначального назначения.

Но затем они столкнулись с непредсказуемыми волнениями иного рода. Они столкнулись с флотом из одиннадцати испанских торговых судов, хорошо вооруженных. Не ожидая никаких проблем — ведь Англия и Испания теперь находились в состоянии мира, подписав за год до этого Лондонский договор, — Шаллонс проложил свой курс через флот, подняв английский флаг, чтобы испанцы знали его страну происхождения. Но совершенно неожиданно один из испанских кораблей выстрелил по Ричарду. Подумав, что испанцы, должно быть, неправильно поняли его намерения или не знали о мире, Чаллонс направил «Ричард» на расстояние выстрела от корабля адмирала. Он назвал себя, объяснил свою миссию плантатора и даже предъявил адмиралу для ознакомления свою комиссию — как если бы он показывал водительские права скептически настроенному полицейскому.

Согласно более поздним показаниям Николаса Хинда, это никак не изменило поведение испанцев. Они сделали еще два выстрела по «Ричарду», на этот раз повредив его «насквозь», затем взошли на корабль с выхваченными рапирами, закололи и ранили Сассакомоита, а также «издевались и избивали каждого человека на корабле». Все члены команды были взяты в плен и разошлись по испанским кораблям, которые продолжили путь в Испанию. Все члены экипажа были взяты в плен и рассеяны по испанским кораблям, которые продолжили свой путь в Испанию. Чаллонс, Хинд и «Ричард» вместе со всеми товарами и имуществом оказались в Севилье, где их заключили в тюрьму. Нескольким членам английской команды повезло: их посадили на корабль, который сбился с пути и оказался во Франции. Там они были освобождены и вернулись в Англию, где их показания привели к неистовым дипломатическим усилиям по освобождению оставшихся членов экипажа «Чаллонса» и возвращению «Ричарда» и его содержимого.

Это оказалось не так-то просто. Как выяснилось, Чаллонс не только сбился с курса, он зашел в мутные юридические воды. Именно здесь условия Лондонского договора были расплывчатыми и открытыми для интерпретации. Договор предусматривал свободную торговлю и разрешал кораблям заходить в порты друг друга — даже военные корабли могли искать убежище, если их вынуждала погода или чрезвычайные обстоятельства. Кроме того, договор объявлял недействительными все марковые грамоты, санкционировавшие пиратство и грабежи. Но он не закреплял права англичан на торговлю в Вест-Индии. Он также не урегулировал соответствующие претензии двух стран на Виргинию.

В Севилье Чаллонса допросили, но в конце концов отпустили под стражу к двум английским купцам. Затем капитан начал долгую юридическую тяжбу, чтобы добиться освобождения своих людей. Некоторых из этих моряков заставили дать показания в La Casa de Contratación, которая рассматривала дело. Но когда президент «Ла Каса» не смог «найти причин для обиды» с их стороны, он сменил курс и стал расспрашивать их о Виргинии и, в частности, о товарах, доступных в этой части Нового Света. Очевидно, испанцы все еще не доверяли намерениям Англии в Америке и хотели узнать, что известно английским мореплавателям об этом месте.

Вернувшись в Лондон, Горджес, Попхэм и Роберт Сесил оказались втянуты в водоворот обвинений и встречных обвинений по поводу инцидента с Ричардом. Даже Джеймс оказался втянут в дипломатическую перепалку. Горджес попытался придать ситуации саркастический оттенок, написав, что колониальные усилия Плимутской компании были сорваны «нашими добрыми друзьями испанцами». Он утверждал, что они, вероятно, опасались, что англичане, согласно условиям мирного договора, будут пользоваться слишком большой свободой на морях. Он обратился к Сесилу с просьбой помочь в этом деле.

Когда Сесил и его советники обсуждали эти вопросы, стало очевидно, что существует большая неопределенность в том, кто прав, а кто виноват. Имел ли «Ричард» право проходить через воды, контролируемые Испанией? Имели ли испанские корабли право захватить судно и взять команду Чаллонса под стражу? Чтобы найти ответ, Сесил поручил одному из своих секретарей, юристу Левинусу Манку, изложить возможные варианты. Манк утверждал, что, с одной стороны, лучше оставить пленников Чаллонса «на произвол судьбы», то есть ничего не предпринимать, поскольку продолжение дела может «вызвать большие неудобства». С другой стороны, рассуждал он, можно привести аргумент, что корабль Чаллонов направлялся в Северную Виргинию, чье владение было «спорным» согласно договору. Если принять этот аргумент, то испанцы, хотя и имели право остановить «Ричарда», не имели права нападать на него или приставать к его экипажу.

Пока члены совета взвешивали аргументы, английские купцы, особенно те, кто вел дела в Испании или с ней, призывали их занять определенную позицию в этом вопросе. В феврале 1607 года Невилл Дэвис, купец, живший в Севилье и выступавший в качестве переводчика для захваченных моряков Чаллонса, написал сэру Джону Попхэму, предупреждая, что испанцы будут продолжать «препятствовать нам отправиться» в Виргинию «всеми возможными способами». Такая перспектива сильно беспокоила Дэвиса, поскольку он надеялся, что именно в этих «отдаленных и неизвестных местах» Англия найдет «более безопасную и [более] выгодную торговлю», чем та, которую она вела с Испанией. Лондонский договор должен был способствовать росту торговли. Но, жаловался Дэвис, английским купцам чинились препятствия, они страдали от приставаний и обременительных налогов, и их совокупные убытки составили около 80 000 фунтов стерлингов. И, как и пятьдесят лет назад, главной проблемой был рухнувший рынок сукна. «Все наши шерстяные товары, — писал Невилл, — здесь «не ценились», потому что испанцы не только производили множество собственных тканей, но и их продукция лучше подходила для жаркого климата, чем английские шерстяные изделия». Он завершил свое письмо фразой, которая могла быть написана на полвека раньше: «Необходимо, — заявил Невилл, — чтобы мы искали другие места для отвода наших тканей».

К счастью, второй корабль компании «Плимут» — тот, который организовал Попхэм, — не столкнулся с какими-либо трудностями. Капитан Томас Хэнхем, внук Попхэма и один из восьми первоначальных инвесторов, перечисленных в Виргинской хартии, отплыл в сентябре 1606 года, через месяцев после отплытия «Ричарда». В состав экипажа входили Таханедо и, вероятно, Аморет — два индейца, которые жили у Попхэма и были взяты в качестве проводников и переводчиков.

Конечно, отправляясь в путь, Хэнхем ничего не знал о проблемах Чаллонса, и партия полностью рассчитывала встретиться с Ричардом на северном побережье Виргинии через несколько недель. Хэнхем и компания вовремя пересекли Атлантику, дождались в условленном месте встречи, а когда «Ричард» не появился, отправились на поиски потенциальных мест для поселения. В начале 1607 года, высадив команду и индейцев, Хэнхем вернулся в Англию и доставил свой отчет Попхэму. Несмотря на проблемы с «Ричардом», выводы Хэнхэма были настолько точными и обнадеживающими, что, согласно более позднему свидетельству Горджеса, лорд верховный судья был «уверен в деле» настолько, что «каждый стоящий человек… был готов присоединиться к сбору средств для отправки компетентного числа людей, чтобы заложить основу для надежной плантации».

Собирая средства на полноценное колониальное плавание, Попхэм и Горджес осознали, что их поджимает время. Руководители конкурирующей Лондонской компании наконец-то отправили свои корабли, и, если не случится какой-нибудь казус, подобный тому, что постиг Чаллонса, они, скорее всего, первыми основали колонию в Виргинии. Однако хуже этого была потенциальная угроза со стороны Франции, которая уже давно активно торговала пушниной в Северной Америке. В письме к Сесилу Горджес опасался, что соседи Англии — то есть Франция — могут войти в страну и «тем самым сделать себя великими». Он объяснил, что французы уже «в ладах с туземцами» — другими словами, торгуют с ними.

Срочно приступив к экспедиции, Попхэм выбрал лидеров, имеющих кровные связи, а не талант и соответствующий опыт. Джордж, его 56-летний племянник, был выбран для руководства колонией и в качестве капитана корабля «Дар Божий». Горджес не слишком высоко оценил этот выбор, позже охарактеризовав Джорджа как «старого», крупного и «громоздкого» человека, «боящегося обидеть» и не желающего вступать в спор всеми, кто ему противостоит. Очевидно, что это были не самые лучшие качества для губернатора колонии. Но сэр Джон был движущей силой Плимутской компании, и Горджес не мог возражать.

Командиром второго корабля, «Мэри и Джон», Попхэм назначил Рэли Гилберта, второго сына сэра Хамфри. Хотя Горджес был кузеном Рэли, он был не более добр в своей оценке молодого человека, характеризуя его как «упрямого», «стремящегося к превосходству» и «малорассудительного». Более того, Гилберт был не в духе, считая, что ему принадлежит право на первоначальный патент, выданный его отцу, хотя патент уже давно перешел к Уолтеру Рэли.

Несмотря на сомнения в выборе лидеров Попхэма, сто человек записались в колонию в качестве поселенцев. О них мало что известно, кроме того, что все они были мужчинами и включали в себя солдат, плотников, корабельщика, капеллана, кузнеца, бондаря и одного или нескольких поваров. Помимо Попхэма и Гилберта, основными фигурами были Эдвард Харлоу, мастер по снаряжению, Роберт Дэвис, капитан корабля и сержант-майор, и Джордж Кэрью, чья работа в качестве «досмотрщика» заключалась в том, чтобы не допускать нарушений дисциплины и пресекать любые попытки частной торговли. На борту также находился Скиковарос, последний из трех индейцев, оставшихся в Плимутском форте, и человек, который, как надеялся Горджес, будет помогать компании в ее торговых предприятиях в Америке.

Они отплыли из Плимута в конце мая 1607 года. Во время плавания «Дар Божий» и «Мария и Джон» были разлучены, как это часто случалось во время трансатлантических путешествий. Но в первую неделю августа оба корабля воссоединились, и через несколько дней Гилберт и Джордж Попхэм выбрали место для плантации на Сабино Пойнт, которая вдается в реку Сагадахок, ныне Кеннебек, недалеко от Атлантики. Место было обращено на север, поэтому с него открывался беспрепятственный вид на реку и выход в море, что позволяло колонистам следить за возможными нападениями индейцев, французов или испанцев. Кроме того, он упирался в холм, обеспечивая защиту тыла. На востоке находилась неглубокая бухта с песчаным пляжем.

Сойдя на берег, Попхэм и Гилберт открыли колонию, которая стала известна как Колония Попхэма или, проще говоря, Сагадахок, по названию реки, на которой она была расположена. Капеллан, Ричард Сеймур, произнес проповедь «под раскидистыми ветвями больших деревьев, которые служили благодарным укрытием от августовского солнца». Как теперь было принято, в колонии не было ни одного человека. Как уже было принято, было зачитано постановление о создании колонии, после чего Джордж Попхэм стал ее президентом, а Гилберт, Джеймс Дэвис, Роберт Дэвис и Эдвард Харлоу были назначены его помощниками. На следующий день рабочие начали рыть фундамент для форта, который они назвали Святым Георгием, в честь святого покровителя Англии. На сохранившемся плане изображен тщательно продуманный закрытый комплекс, каменные стены которого украшены орудийными установками, а внутри — аккуратные постройки, включая жилища для адмирала и президента, часовню, маслобойню, пекарню, караульное помещение и несколько частных домов. К октябрю поселенцы достроили форт, а также несколько других зданий. Кроме того, они построили пиннас, первое судно, построенное англичанами в Америке, и окрестили его «Вирджинией» — в знак уважения к земле и королеве. Пока рабочие трудились, Гилберт исследовал реку, встречался и торговал с местными индейцами. Ему удалось восстановить связь с Таханедо, а Скиковарос служил посредником.

Через несколько месяцев лидеры отправили один из кораблей обратно в Англию с грузом и новостями о своих успехах, чтобы заверить Попхэма и Горджеса в том, что они благополучно прибыли и их работа идет полным ходом. Они загрузили «Мэри и Джон» различными товарами, в основном мехами и растением с шелковистыми волокнами (вероятно, молочаем), которое могло пригодиться для плетения тканей. Сассафраса они не нашли, что подтверждает, что они поселились далеко к северу от естественной среды обитания этого дерева.

Судно вернулось в гавань Плимута в начале декабря, и команда узнала, что Джон Попхэм, главный сторонник создания колонии, умер в июне предыдущего года, менее чем через две недели после отплытия кораблей в Новый Свет. После смерти Попхэма сэр Фердинандо Горджес взял на себя большую часть ответственности за проект, и как только «Мэри и Джон» пришвартовались, он отправил Роберту Сесилу спешное письмо с пометкой «поздно вечером». Корабль прибыл, писал Горджес, испытывая одновременно лихорадочное возбуждение и тревожное разочарование, «с прекрасными новостями о плодородной стране, галантных реках, величественных гаванях и сговорчивом народе». К сожалению, там не было товаров, которые могли бы «удовлетворить ожидания искателей приключений». Но хотя Горджес признавал, что это может «испортить репутацию проекта», он излучал оптимизм, полагая, что колонисты все же смогут привезти множество товаров, включая древесину для мачт кораблей, богатые меха и даже виноград — «если они смогут удержать французов от торговли». Похоже, колонисты уже стали виноградарями, производя вино, «очень похожее на кларет, который делают во Франции». Горджес пообещал сообщить Сесилу дальнейшие подробности и добавил записку с новостями о Чаллоне, чьи люди все еще находились в тюрьме в Испании.

Два дня спустя Горджес дополнил свою позднюю ночную депешу еще одним письмом. На этот раз он обвинил Джорджа Попхэма и Роли Гилберта в том, что они не прислали более обнадеживающих новостей о товарах в Сагадахоке. Кроме того, он сообщил, что Гилберт отправил письма своим друзьям в Англию о своих притязаниях на патент. Учитывая их неисполнение обязанностей, Горджес предположил, что он сам может взять на себя еще большую ответственность и, не тратя много королевских денег, «привести в исполнение бесконечные дела».

Тем временем в поселении Сагадахок колонисты начали страдать от пронизывающего холода, и у них были веские причины для жалоб. Они прибыли на северо-восточное побережье в один из самых холодных периодов в истории — двухсотлетний период, начавшийся около 1550 года, который был настолько суровым, что его стали называть «Малым ледниковым периодом». Джеймс Розье сообщал об идиллической земле, но это было летом, а не зимой. Он не мог знать, насколько сильно может упасть температура и сколько снега выпадет.

По мере того как погода становилась все холоднее, Гилберт и Попхэм пришли к выводу, что их запасы не смогут прокормить колонистов всю зиму. Они отправили домой большое количество поселенцев — возможно, до половины колонии — и еще один груз, в основном срубленные деревья, пригодные для изготовления мачт. На обратном пути колонисты заехали на Азорские острова за провизией и, по указанию лидеров, продали мачты, чтобы расплатиться за припасы. В результате, когда «Дар Божий» прибыл в Англию, на его борту не было товаров, которые могли бы продать покупатели, чтобы окупить свои вложения.

Горджес снова был вынужден сообщить Сесилу неутешительные новости. «Наше второе судно вернулось, — писал он, — но с не большим грузом», чем доставил первый корабль. Ни финансовой прибыли, ни возврата средств инвесторам не будет. Такой поворот событий настолько возмутил Фрэнсиса Попхэма, что он вместе со своей матерью, леди Энн Попхэм, подал иск в Адмиралтейский суд против хозяина «Дара Божьего» за продажу мачт. Однако были и обнадеживающие новости. На прибывшем корабле находилось письмо Джорджа Попхэма, адресованное самому королю Якову, которое, казалось, опровергало плохие новости и рассказывало о богатом коммерческом потенциале колонии. «Все местные жители неоднократно утверждали, что в этих краях есть мускатный орех, булава и корица», — писал Попхэм, а также «битум, бразильское дерево, кохинхин и амбра, а также множество других важных и ценных вещей, и все это в большом изобилии». Что еще более заманчиво, Попхэм далее сообщил, что индейцы заверили его, что в «западной части этой провинции, не более чем в семи днях пути от нашего форта Сент-Джордж в Сагадахоке», есть «море, обширное, широкое и глубокое» — настолько большое, что индейцы «даже не представляют, как далеко оно простирается». Попхэм бездоказательно заключил, что «это может быть не что иное, как Южный океан, простирающийся в сторону Китайской земли, которая, несомненно, не может находиться далеко от этого региона».

К сожалению, утверждения Попхэма о коммерческом потенциале региона были выдумкой или, что более милосердно, выдачей желаемого за действительное. Из упомянутых им товаров только амбра могла быть доступна колонистам. Маршрут в Катай также был дерзкой выдумкой, хотя на западе находились два крупных водоема — озеро Шамплейн и река Святого Лаврентия. Колонисты, вернувшиеся на «Даре Божьем», привезли домой куда менее радужные отчеты. Они рассказывали о трудностях, особенно об «экстремальности погоды», которая «сильно ущемляла» их. Их одежда была тонкой, а питание скудным. Гилберт со своим упрямством посеял раздор в колонии. Более того, индейцы не были готовы к сотрудничеству, предпочитая быть «тонкими и хитрыми» в своих сделках и не желая раскрывать источники желанных товаров. Это не должно было удивлять. Прошло всего два года с момента похищения Уэймута, и даже после вмешательства Скиковароса и Таханедо индейцы не забыли и не простили этот проступок.

Сообщив новости Сесилу, Горджес призвал его к терпению и попросил разрешения собрать миссию снабжения, которую он организует сам. Он получил разрешение и быстро отправил Мэри и Джона обратно в Сагадахок со свежими припасами и важными новостями: Джон Гилберт, старший сын сэра Хамфри, умер и оставил значительное семейное поместье своему младшему брату Рэли.

Это известие заставило молодого Гилберта принять непростое решение: остаться и возглавить борющуюся с трудностями колонию в диких землях или вернуться домой и управлять большим английским поместьем. Его решение осложнялось рядом факторов. Соруководитель Гилберта, Джордж Попхэм, возможно, поддавшись холоду, умер в феврале в возрасте около пятидесяти восьми лет. Кроме того, умер главный спонсор колонии Джон Попхэм, а это означало, что на дальнейшие поставки рассчитывать не приходится, даже если Горджес будет руководить предприятием. Колонисты еще не достроили запланированные колониальные здания и не реализовали надежды на коммерческий потенциал: они не нашли ни одного из экзотических товаров, перечисленных Попхэмом, и не смогли установить надежные торговые отношения с индейцами, которые гарантировали бы им поставки мехов и других ходовых товаров.

Роли Гилберт, несомненно, взвешивал свои возможности. Хотя Горджес сомневался в способностях Гилберта как лидера, колония под его командованием развивалась довольно успешно. Колонисты перенесли холод и суровые условия, потеряв лишь одного человека — Джорджа Попхэма. Несмотря на некоторые ссоры и разногласия, не было ни открытых конфликтов, ни серьезных угроз мятежа, ни сопротивления, подобного тому, с которым Хамфри Гилберт столкнулся на Ньюфаундленде. В Новом Свете у Роли Гилберта была большая свобода, а также неограниченные, пусть и неопределенные, возможности. Возможно, он сможет реализовать свои права на огромную часть Америки, основанные на патенте его отца от 1578 года, и основать содружество, которое представлял себе его отец. Возможно, однажды он откроет путь в Китай, о котором мечтал сэр Хамфри и который, по мнению Джорджа Попхэма, был не за горами. В качестве альтернативы он мог бы вернуться домой и занять место лорда поместья в замке Комптон, семейной мрачноватой укрепленной резиденции в Девоне. У него были бы земля, ресурсы, сеть лучших и умнейших людей, а также все роскошества и удобства придворной жизни.

В конце концов, соблазн Англии оказался слишком велик. Гилберт выбрал более безопасный, более традиционный путь. Его выбор стал решающим для всей общины. Ни один новый лидер не выступил вперед. Поселенцы не стали уговаривать Гилберта продолжить путь. Они сели на корабль «Мэри и Джон» и отплыли в Англию, прихватив с собой пиннас «Вирджиния», который был самым заметным памятником колонии Сагадахок.

Возвращение поселенцев и отказ от колонии стали для Горджеса горьким ударом. «Прибытие этих людей сюда, в Англию, очень обескуражило всех первых начинателей, — писал он, — так как в течение долгого времени после этого не могло быть и речи о закладке какой-либо другой плантации в этих краях».

Глава 17. Первая колония

Возвращение Рейли Гилберта из Сагадахока стало душераздирающей неудачей для купцов и придворных Плимутской компании, но Фердинандо Горджес преувеличил более широкое значение этой неудачи для усилий Англии по созданию колонии в Новом Свете. Это объясняется тем, что Лондонская компания уже приступила к реализации конкурирующего колониального проекта в 750 милях к югу от побережья.

Она была лучше обеспечена ресурсами, лучше управлялась сэром Томасом Смайтом и лучше укомплектована персоналом, чем Плимутская компания. Капитаном флота был Кристофер Ньюпорт, один из самых опытных моряков Англии в Атлантике. Он был известным капером во время долгой морской войны Англии с Испанией. В одной из вылазок он вступил в ожесточенную схватку с испанскими кораблями с сокровищами, и ему «отрубило правую руку». Однако это его не остановило. В 1592 году однорукий капитан командовал одним из кораблей, захвативших «Мадре де Диос», и отвечал за проводку ценного судна в порт. Его вторым командиром был Бартоломью Госнольд, который оставил свой след в ландшафте Северной Америки, назвав мыс Треском и Виноградником Марты во время своего единственного плавания через Атлантику четырьмя годами ранее.

Ричард Хаклюйт рассчитывал совершить путешествие в новую колонию, где ему предстояло служить капелланом, и Яков I дал ему на это прямое разрешение. Проповедник-писатель был близок к тому, чтобы присоединиться к Хамфри Гилберту в его в конечном итоге неудачном плавании на Ньюфаундленд в 1580-х годах. Однако в итоге он не взошел на борт корабля Гилберта и не пошел в этот раз. К этому времени ему было уже за пятьдесят, он был женат, обеспечен и имел хорошую репутацию. Возможно, он считал, что больше теряет, чем приобретает, ввязываясь в рискованное предприятие. Тем не менее он с головой окунулся в подготовку к путешествию и почти наверняка сыграл ведущую роль в составлении некоторых инструкций компании для Ньюпорта и его товарищей.

Флот Ньюпорта из трех кораблей — «Сьюзен Констант», «Годспид» и двенадцатитонного пинаса «Дискавери» — отплыл из Блэкуолла в субботу, 20 декабря 1606 года, с контингентом из 144 мужчин и мальчиков. Они шли южным путем, избегая испанцев и участи, постигшей Генри Чаллонса в конце 1606 года, и 26 апреля 1607 года достигли прибрежного мыса у входа в Чесапикский залив на территории современной Виргинии. Ньюпорт и тридцать колонистов сошли на берег и назвали это место мысом Генри, в честь старшего сына Якова I и наследника престола.

В «определенных распоряжениях и указаниях» для поселенцев, составленных руководителями Лондонской компании, было несколько поразительных нововведений. Ньюпорт получил «единоличную ответственность» за всех, кто находился на борту — даже за аристократов и джентльменов, — с момента отплытия до «того времени, когда им посчастливится высадиться на побережье Виргинии». Затем, когда корабли достигнут места назначения, его исключительные полномочия должны были прекратиться, а власть должна была быть передана органу управления — Совету Виргинии (не путать с Советом короля). Томас Смайт и остальные члены Совета короля уже выбрали членов совета, который будет управлять колонией Виргиния. Но их имена держались в секрете и были помещены в запечатанный пакет, который не должен был быть открыт до тех пор, пока колонисты не достигнут места назначения. Эта стратегия была разработана Смайтом и другими менеджерами предприятий Московии и Ост-Индской компании, которые пришли к выводу, что она помогает предотвратить такие коррозийные конфликты, которые в противном случае могли бы привести к мятежу.

Когда они достигли мыса Генри, Ньюпорт вскрыл запечатанный пакет, как и было предписано, и зачитал список членов совета. В него вошли сам Ньюпорт, а также Госнольд и Эдвард Мария Вингфилд, имевший опыт колонизаторской деятельности в Ирландии. К ним присоединились Джон Мартин (отец которого, Ричард, служил лорд-мэром Лондона и управляющим Компании минеральных и аккумуляторных заводов) и Джордж Кендалл, солдат и по совместительству правительственный шпион. Кроме того, в Совет был включен в высшей степени уверенный в себе Джон Смит, опытный авантюрист и военный. Удивительно, но Габриэль Арчер, который сопровождал Госнольда во время его предыдущего визита в Америку, был исключен. Также был исключен Джордж Перси, аристократ с внушительными связями. Его старший брат, граф Нортумберленд, был другом Уолтера Рэли и покровителем Томаса Хэрриота.

Теперь советники выбрали Вингфилда своим президентом. Его избрание свидетельствовало об определенном уважении к возрасту и статусу. К тому времени ему было уже за пятьдесят, и он имел королевские связи: его дед служил лордом-наместником Кале, а отец был крестником сестры Генриха VIII Марии, отсюда и его второе имя «Мария». В юности он учился в Линкольнс-Инн, но затем сделал военную карьеру, служа не только в Ирландии, но и в Нидердандах.

Под его руководством советники перешли к насущному вопросу — выбору подходящего места для плантации. Инструкция советовала им не торопиться, чтобы быть уверенными в том, что выбранное ими место будет «самым крепким, полезным и плодородным». В идеале место должно находиться «в ста милях от устья реки, и чем дальше, тем лучше», чтобы быть недоступным для вражеского нападения как с моря, так и с суши. Кроме того, колонистам было предписано оборудовать наблюдательный пункт у входа в реку, чтобы мог предупредить о нападении поселение, расположенное дальше по течению.

Следуя этим указаниям, колонисты отплыли от мыса Генри и вошли в широкое устье реки, которую они назвали Яковом в честь короля. Затем они двинулись вверх по реке в поисках подходящего места и наконец достигли острова недалеко от берега, который был признан «очень подходящим местом для возведения большого города». Колонисты назвали это место Джеймс Таун.

Сделав это, они разделились на три группы рабочих — опять же, в соответствии с инструкциями. Первая группа занялась строительством ряда зданий: форта, склада для провизии и других сооружений для «общественного и необходимого использования». Вторая группа занялась обработкой земли, посеяв семена и посадив «кукурузу и корни». Третьей группе было поручено искать полезные ископаемые и проход на Восток, который, по мнению Королевского совета, мог проходить прямо через середину американской суши и впадать в Тихий океан. Во главе с Ньюпортом эти исследователи отправились вглубь индейской территории, известной как Ценакоммака. Они провели несколько мирных встреч с индейцами и услышали обнадеживающие истории о полезных ископаемых. Но когда они вернулись, то к своему ужасу обнаружили, что индейцы напали на недавно построенный форт в Джеймстауне. Одиннадцать колонистов были ранены, один — смертельно, а один мальчик был убит.

Это было зловещее начало жизни колонии.

В конце июля 1607 года, проведя в Джеймстауне менее двух месяцев, Кристофер Ньюпорт вернулся в Англию, чтобы представить Королевскому совету отчет о проделанной работе. (Ньюпорт был предупрежден, чтобы он «не писал никаких писем о том, что может обескуражить других». Это был один из уроков, которые Томас Смайт и другие руководители извлекли из колонии Роанок, члены которой вернулись домой с рассказами о несчастьях и подорвали усилия по привлечению новых инвесторов.

Ньюпорт представил Королевскому совету письмо от Вингфилда и его коллег по совету, которое светилось энтузиазмом. Колонисты обосновались на берегу необыкновенной реки в шестидесяти милях от берега, где они были «хорошо укреплены против индейцев». У них были «хорошие запасы пшеницы», много рыбы, и они были убеждены, что Виргиния «будет течь молоком и медом», если — и только если Совет пошлет миссию с пополнением запасов. Они предупреждали, что это нужно сделать быстро, потому что «всепожирающий испанец» все еще был заинтересован в Виргинии.

Ньюпорт привез доказательства коммерческой выгоды: две тонны сассафраса, который по-прежнему был востребованным товаром, и несколько досок — длинных тонких досок, вырезанных из дуба, сосны и ели и используемых для стен и крыш зданий. Кроме того, он представил образцы руды, которая, по его мнению, могла содержать следы золота. Но этот минерал не вызвал особой эйфории. Еще со времен неудачных экспедиций Фробишера инвесторы относились к заявлениям о золоте с долей скептицизма. На этот раз Сэр Уолтер Коуп написал Сесилу, объясняя, что если верить тому, что говорили им колонисты, то «мы попали на землю, которая обещает больше, чем земля обетованная». Вместо молока, писал Коуп, «мы находим жемчуг», а вместо меда — золото. Однако он предупреждал, что они должны учиться на опыте — «самой мудрой учительнице» — и быть «медлительными в вере». Осмотрительность Коупа вскоре оказалась вполне обоснованной, когда на следующий день совет получил результаты анализа руды. Как и предполагал Коуп, в ней не оказалось ни следов меди, ни тем более золота.

Тем не менее Сесил был достаточно воодушевлен, чтобы санкционировать миссию по пополнению запасов, и не хотел терять времени. Он был справедливо обеспокоен тем, что испанцы готовятся разрушить Джеймстаун, занять его земли и захватить все богатства, которые он мог предложить. В сентябре 1607 года Педро де Суньига, испанский посол, написал Филиппу III, предлагая «Вашему Величеству было бы очень желательно выкорчевать это вредное растение, пока оно так легко растет». Он предупреждал, что если ждать дольше, то «выкорчевать их будет сложнее».

Смайт взял на себя организацию миссии по пополнению запасов. Он не собирался повторять административные промахи Рэли, которые подорвали колонию Роанок. Он использовал свое влияние на пятьдесят лондонских купцов Ост-Индской компании, чтобы собрать капитал на эти цели, и к октябрю — всего через два месяца после прибытия Ньюпорта в Англию — два корабля, возглавляемые Ньюпортом, были готовы отплыть в Виргинию со 120 людьми и припасами для зарождающейся колонии. Мастерское управление Смайта настолько впечатлило его коллег по совету, что Коуп предложил Сесилу выразить «слова благодарности» за «заботу и усердие» купца.

Ньюпорт прибыл в Виргинию 2 января 1608 года — в то время как команда Чаллонов все еще находилась в Испании, а колония Попхэм переживала лютую холодную зиму. Но если он ожидал увидеть оживленную колонию, полную праздничного веселья, то был жестоко разочарован тем, что обнаружил. Колония находилась на грани краха. Предыдущим летом, пока он плыл в Англию с многообещающими новостями о Джеймстауне, колонисты пережили приступ «кровавого потока» — дизентерии. Заболело и умерло так много людей, что оставшиеся в живых «с трудом могли хоронить мертвых». Бартоломью Госнольд был одной из жертв того страшного времени.

По мере того как болезнь охватывала колонию, лидеры ссорились, и правительство распадалось. «После смерти капитана Госнольда, — писал Джордж Перси, — совет с трудом приходил к согласию», и он начал делиться на фракции. Три члена совета — Кендалл, Мартин и Рэтклифф — обвинили Уингфилда в том, что он запасает овсянку, говядину, яйца и aqua vitae для личного потребления, и вынудили его покинуть пост. Рэтклифф стал президентом и укрепил свое положение, арестовав Кендалла, которого он обвинил в том, что тот был испанским шпионом, и в итоге казнив его перед расстрелом.

Когда колонисты оказались в бедственном положении, а их лидеры — в замешательстве, на авансцену вышел противоречивый Джон Смит. В двадцать семь лет он был самым молодым из членов совета, но его молодость скрывала его огромный опыт. Смиренный по происхождению, он покинул Англию, чтобы заработать свое состояние. Вскоре после того, как ему исполнилось двадцать лет, он стал наемником в христианских войсках, воевавших против турок-османов в Восточной Европе. Именно во время этой кампании он достиг совершеннолетия, проявив такую храбрость, что ему был пожалован герб, а вместе с ним и статус джентльмена.

Ньюпорт недолюбливал самоуверенного Смита. Во время первого плавания в Джеймстаун резкая самоуверенность Смита настолько разозлила его коллег по совету, что он был обвинен в мятеже, прикован цепями в трюме корабля и едва избежал повешения. Но когда колония погрузилась в кризис, Смит, демонстрируя свои природные лидерские качества, начал выходить из форта и путешествовать вверх по реке Джеймс, чтобы торговать кукурузой с индейцами. В восточной Вирджинии проживало около тридцати племен группы Поухатан, в общей сложности около 14 000 индейцев. Они говорили на различных диалектах алгонкинского языка, контролировали землю, известную как Ценакоммака, которая охватывала около восьми тысяч квадратных миль, и жили в своеобразной конфедерации под властью Вахунсонакока, великого вождя, которого англичане знали как Поухатана.

Именно во время одного из таких походов вверх по реке со Смитом произошла встреча, вошедшая в американскую легенду. Проплыв на веслах вверх по реке Джеймс с партией колонистов, он отделился от них с двумя людьми, чтобы исследовать близлежащий лес пешком. Через несколько минут они попали в засаду, спутники Смита были убиты — в одного из них попало «20 или 30 стрел», — а сам он был схвачен. Его отправили на встречу с братом Вахунсонакока, который встретил его с удивительным радушием. Смиту подали «большие тарелки с прекрасным хлебом» и «больше оленины, чем могли бы съесть десять человек». Затем его отвели на встречу с Вахунсонакоком, который жил в Веровокомоко, столице народа Поухатан к северу от Джеймстауна. Там несколько индейцев положили голову Смита на «два больших камня», и он решил, что они собираются «выбить ему мозги». Смит умолял спасти его, и как раз когда казалось, что «никакие уговоры не помогут», индейская девочка, возможно, десяти лет, бросилась вперед. Она взяла «его голову в свои руки и положила свою на его, чтобы спасти его от смерти». Девушку звали Матоака. Но Смит знал ее как Покахонтас — домашнее имя для дерзкого, игривого ребенка. Смит был освобожден и вернулся в Джеймстаун в январе 1608 года, прибыв всего за несколько часов до появления кораблей Ньюпорта.

Новые поселенцы Ньюпорта и свежие припасы укрепили решимость оставшихся в живых. При населении около 160 человек колония еще никогда не была такой сильной. Чтобы сделать ее еще сильнее, Ньюпорт отправился на поиски золотых приисков и быстрого прохода к Тихому океану. Он взял с собой Смита, несмотря на свою личную неприязнь к молодому капитану. Он знал, что Смит знает местность лучше, чем кто-либо другой.

Эти поиски оказались безрезультатными. Но экспедиция ознаменовала новую главу в отношениях между англичанами и паухатанами. До этого англичане обычно захватывали индейцев или уговаривали их, перевозя через Атлантику, чтобы показать их в качестве доказательства открытия и лучше понять их землю, язык и культуру. Теперь, с помощью Смита, Ньюпорт заключил сделку с Вахунсонакоком: Томас Сэвидж, тринадцатилетний английский мальчик, был передан паухатанам в обмен на верного слугу вождя, Намонтака. Подросток, ставший первым из многих, кого обменяют, должен был жить с индейским вождем, изучать алгонкинский язык и, в конце концов, стать переводчиком. Это был замечательный жест, который должен был вызвать доверие и добрую волю.

В апреле 1608 года Ньюпорт снова отбыл в Англию в сопровождении Намонтака и Эдварда Вингфилда, свергнутого президента. Пять месяцев спустя, когда Ньюпорт и Вингфилд уехали, Смит был официально введен в должность президента. Он занял жесткую позицию по отношению к джентльменам-колонистам, которые, как он писал, «предпочли бы голодать и гнить от безделья», чем выполнять свою долю работы. Он предупреждал их: «Кто не будет работать, тот не будет есть». Он не хотел, чтобы «труд 30 или 40 честных и трудолюбивых мужчин» был поглощен «150 праздными варлетами».

Вернувшись в Лондон, Кристофер Ньюпорт передал руководителям Виргинской компании отчет о колонии Джеймстаун, который подготовил Смит, плодовитый писатель. Земля была «не только очень приятной для проживания», писал он, «но и очень выгодной для торговли в целом». Этой обширной, богатой территорией управлял внушительный индийский «император», который был «богато увешан множеством цепей из крупных жемчужин на шее» и носил «большое покрытие из рахаукумов»: плащ из енотовых шкур. Земли, драгоценные товары, меха и услужливые индейские торговцы — эти свидетельства были настолько обнадеживающими, что Лондонская компания организовала спешную печать памфлета Смита под названием «Правдивое повествование о таких происшествиях и несчастных случаях, которые произошли в Виргинии с момента основания этой колонии» (A True Relation of such occurrence and accidents of noate, hath happened in Virginia since the first planting of that Colony).

К этому блестящему рассказу Смит приложил грубую карту-эскиз, которая не была опубликована. Она особенно заинтриговала Смайта и его помощников, так как на ней они впервые увидели реку Джеймс и ее притоки. Вместе с россыпью индейских деревень, окружавших треугольное поселение в Джеймстауне, она давала дразнящее доказательство существования прохода на Восток: Смит сообщил, что соленая вода, которая, по его предположению, поступает из «южного моря» — Тихого океана, — «бьет в реку» вверх по течению от Джеймстауна. Возможно, наконец-то Лондонской компании удалось открыть новый путь в Катай.

Что еще более сенсационно, Смит предположил, что члены колонии Роанок могут быть живы. С 1587 года, когда Джон Уайт покинул колонистов, ходили слухи, что они выжили, но не более того. Недалеко от побережья Смит отметил деревню под названием Пакераканик и написал: «Здесь остались 4 одетых человека, которые пришли из Роанока в Оканаован». Англичане не хотели расставаться с надеждой, что колония сэра Уолтера Рэли все еще где-то существует.

В АВГУСТЕ 1608 года Ньюпорт отправился в Джеймстаун со второй миссией снабжения, на этот раз взяв с собой семьдесят новых колонистов. Он плыл на запад, в то время как колонисты Попхэма плыли на восток, домой в Лондон, покинув свой маленький форт в Сагадахоке. Ньюпорт вез с собой новые инструкции для колонистов по поиску «Южного моря, где есть золото», или тех людей, которых «послал сэр Уолтер Рэли», то есть потерянных поселенцев Роанока. Ньюпорт также вез письмо (ныне утраченное) от сэра Томаса Смайта, в котором сквозило разочарование. Обращаясь к Смиту и его соотечественникам-колонистам, Смайт выражал свое возмущение тем, что его кормят ««если» и «и», надеждами и несколькими доказательствами». Он предупредил, что если колонисты не пришлют товары, чтобы покрыть расходы на новейший флот снабжения — а это огромная сумма в две тысячи фунтов — то они станут «изгнанниками».

Это вызвало гнев капитана Смита, который отправил ответ, который, по его собственному признанию, был «грубым ответом». Он высмеял новые инструкции Ньюпорта, хотя именно его отчет и эскиз карты побудили инвесторов загореться идеей путешествия в Катай. Он раскритиковал усилия компании по пополнению запасов колонии, заявив, что провизия «не стоит и двадцати фунтов». Он также предупредил Смайта, чтобы тот не ждал быстрой прибыли и не сравнивал коммерческую деятельность Джеймстауна с деятельностью «Московитской компании». «Хотя ваши факторы там могут купить за неделю столько, что хватит на корабль, — писал Смит, — вы не должны ожидать от нас ничего подобного». В Джеймстауне, по его словам, поселенцы «с трудом могли» добыть достаточно средств к существованию.

Когда Смайт получил письмо Смита и другие отчеты, в том числе более подробную карту Виргинии, он и другие члены Королевского совета убедились, что для процветания Джеймстауна и получения прибыли компании необходимо сделать что-то большее и другое. Он созвал серию «торжественных встреч» для обсуждения дальнейших действий, пригласив на одну из них Ричарда Хаклюйта и Томаса Хэрриота, которому сейчас было около сорока лет и который, возможно, был самым опытным колонистом Англии, и которая состоялась в лондонской резиденции Томаса Сесила, старшего брата Роберта Сесила и одного из ведущих инвесторов. Они решили предпринять три основных действия: перестроить структуру руководства, расширить территориальные владения колонии и увеличить число инвесторов.

Трудности со структурой руководства были ясно выражены в письме Смита. Должность президента Джеймстауна не была наделена достаточной властью. Во время пребывания Смита в должности другие члены совета разбились на фракции и искали любую возможность подорвать его. Один из колонистов позже отметил, что «среди них ежедневно сеялись такие зависть, раздоры и распри, что они заглушали семена и уничтожали плоды трудов всех людей». Признав свою «ошибку», они признали, что «не смогли добиться успеха». Признав свою «ошибку» в том, что президент был первым среди равных, члены Королевского совета решили назначить «одного способного и абсолютного губернатора».

Группа Смайта также решила, что губернатор должен управлять большей территорией. Карта и отчет, которые капитан Смит отправил Смайту и которые позже были опубликованы под названием «Карта Виргинии. С описанием графства, товаров, людей, правительства и религии», — очень четко указывали на возможность для Англии основать огромную колонию в Новом Свете. Соответственно, сэру Эдвину Сэндису, талантливому парламентскому оратору, было поручено составить пересмотренный, или второй, устав, который расширил бы территориальные притязания Лондонской компании. Он так и сделал, и в результате документ, подписанный Яковом I в мае 1609 года, значительно расширил территорию, на которую могли претендовать акционеры — с 10 000 миль до более чем миллиона квадратных миль.

Он простирался от «моря до моря» — это говорит о том, что Смайт и его помощники были полны решимости найти быстрый проход в Тихий океан и в Катай. Кроме того, он простирался от Джеймстауна и его окрестностей на севере до Роанока на юге — это говорит о том, что они намеревались найти выживших в колонии Рэли. Как позже писали Смайт и другие лидеры Лондонской компании, они верили, что «некоторые из наших наций, посаженных сэром Уолтером Рэли», «еще живы, в пределах пятидесяти миль от нашего форта». Если бы их удалось найти, они могли бы «открыть чрево и недра этой страны» — иными словами, раскрыть ее секреты.

Помимо нового руководства и более смелого колониального видения, Смайт и его соратники стремились провести еще одну реформу: создать новую компанию с более широким кругом инвесторов. Колония была дорогостоящим предприятием, и они понимали, что им необходимо поставить все предприятие на более прочную финансовую основу. Для этого они получили королевскую поддержку, закрепленную в хартии, для создания новой корпорации — «Казначей и компания авантюристов и плантаторов Лондонского Сити для первой колонии в Виргинии». Более известная как Виргинская компания, она появилась после шквала рекламных акций, направленных на привлечение новых инвесторов.

Одним из первых шагов Смайта было предложение купцам из Плимутской компании присоединиться к лондонскому контингенту по цене двадцать пять долларов за акцию, что давало им «все привилегии и свободы» членства. По сути, это было корпоративное слияние. Смайт считал, что вместе они будут сильнее. «Если мы свободно объединимся и, используя один общий и терпеливый кошелек, будем поддерживать и совершенствовать наши устои», — утверждал он, — то они получат выгоду от «самой плодотворной страны», которая «изобилует богатыми товарами». Он обсудил это предложение с сэром Фердинандо Горджесом, но в итоге переговоры ни к чему не привели. Горджес и его коллеги-инвесторы все еще переживали неудачу с поселением Сагадахок, и, похоже, у них не было аппетита к дальнейшим дорогостоящим колониальным предприятиям.

Чтобы закинуть сеть пошире, Смайт поручил Роберту Джонсону, одному из своих близких деловых партнеров и ведущему торговцу из Worshipful Company of Grocers, написать рекламный памфлет под названием Nova Britannia, повторяющий язык дрейковского Nova Albion, расположенного в аналогичных широтах на другой стороне американского континента. Это была первая часть амбициозной маркетинговой кампании, которая добавила новый элемент в рекламную кампанию.

Джонсон призывал читателей памфлета не повторить ошибку своих английских «праотцов», которые потеряли «главное и самое выгодное предложение величайшего богатства в мире», когда отвергли предложение Христофора Колумба открыть новый путь в Китай. «Пусть в будущем это не будет считаться призом в руках глупцов, у которых не было сердца, чтобы им воспользоваться», — предупреждал он. Своей пылкой риторикой Джонсон стремился всколыхнуть не только национальные чувства, но и религиозные убеждения. Еще со времен «Мистерии» купцы на словах говорили о важности прозелитизма нехристианских народов как мотивации для заграничных предприятий, но практически не предпринимали ощутимых действий для проповеди Евангелия и завоевания новообращенных. Теперь же Джонсон настаивал на том, что главной целью английских колониальных усилий было «продвижение и распространение Царства Божьего». Послание «Новой Британии» прозвучало громко и ясно. Дайте все, что вы можете дать, как бы мало это ни было. Вкладывая деньги в Виргинию, вы делаете вклад в свою страну и в Бога.

Религиозное послание было усилено с кафедр страны. В марте 1609 года Ричард Краканторп, оксфордский теолог, восхвалял всех, кто готов принять участие в строительстве Виргинии. Их инвестиции помогут создать «новую Британию в другом мире», а также обеспечат, чтобы «языческие варвары и грубые люди» узнали Слово Божье. В следующем месяце Уильям Саймондс, еще один оксфордский ученый, выступил с проповедью перед ведущими сторонниками виргинского предприятия. Цитируя Библию, Саймондс сравнил задачу колонистов с задачей Авраама, которому было велено оставить землю своего отца и построить «великий народ».

Педро де Суньига, испанский посол, едва мог сдержать свое презрение к этому новому подходу. Он писал Филиппу III, что англичане «фактически заставили священников в своих проповедях говорить о важности наполнения мира своей религией и требовать, чтобы все прилагали усилия, чтобы отдать все, что у них есть» для продвижения этого дела. Виргиния больше не была просто коммерческим предприятием. Она превращалась в крестовый поход за протестантизм, национальную экспансию и социальное благо. Но обращение к религиозным убеждениям было не просто циничной коммерческой уловкой: Смайт и другие лидеры были набожными людьми, движимыми своими протестантскими убеждениями. Сам Смайт воспитывался в благочестивой семье, а его первая жена была дочерью Ричарда Калвервелла, который был тесно связан с основанием Эммануэль-колледжа, Кембридж, пуританской академии, в которой учился Джон Гарвард, подаривший свою библиотеку колледжу, который впоследствии получил его имя.

Пока священнослужители читали проповеди с лондонских кафедр, члены Королевского совета оказывали давление на своих друзей и коллег, чтобы те поддержали и продвигали кампанию. Они отправили письма лорд-мэру, олдерменам и ливрейным компаниям Лондона с просьбой о подписке на их колонию — «действие, угодное Богу и счастливое для общего богатства». Лорд-мэр, в свою очередь, обратился к большим ливрейным компаниям Лондона с просьбой «очень серьезно и эффективно» поговорить со своими членами, «чтобы они приняли участие в столь добром и почетном деле».

Динамичная маркетинговая кампания Смайта была убедительной, но инвесторов, возможно, привлекла и другая особенность новинки: доступность. В начале 1550-х годов Мистери установил цену на акции в двадцать пять фунтов, что было огромной суммой. Полвека спустя одна акция Ост-Индской компании стоила двести фунтов стерлингов. Но при определении цены акций Виргинской компании Смайт предложил радикальное снижение: отдельную акцию можно было приобрести по выгодной цене в двенадцать фунтов и десять шиллингов. В качестве вознаграждения предлагалось разделить землю и доходы от колонии — через семь лет. В «Новой Британии» Джонсон уверенно предсказывал, что инвесторы получат «по меньшей мере» пятьсот акров за каждую акцию.

Сочетание национальной гордости, религиозных убеждений, привлекательного маркетинга и низкой цены сработало. В первом уставе Вирджинии было указано восемь подписчиков. Для сравнения, во втором уставе их было почти в сто раз больше: 659 частных лиц и пятьдесят шесть ливрейных компаний и других юридических лиц. К крупным ливрейным компаниям — мерсерам, суконщикам, золотых дел мастерам и габердашерам — присоединились и менее значительные компании, такие как птицеводы, фруктовики, штукатуры, корзинщики и вышивальщицы. Отражая это разнообразие, индивидуальные инвесторы представляли весь социальный спектр: не только дворян, но и врачей, капитанов, пивоваров и даже сапожника. Успех кампании встревожил Зуньигу, который сообщил испанскому королю, что «за 20 дней была собрана сумма денег на это путешествие, которая поражает воображение». Он сообщил, что четырнадцать «графов и баронов» пообещали «40 000 дукатов», что «купцы дают гораздо больше» и что «нет ни одного бедняка, ни одной женщины, которые бы не согласились дать что-нибудь на это предприятие».

Прошло три года с тех пор, как первые колонисты прибыли на мыс Генри, и результаты их деятельности были неутешительными, если не сказать катастрофическими. Как выразился один из современных наблюдателей, «плантация шла скорее назад, чем вперед». В предыдущие годы подобные неудачи обрекали колонистов на провал. В предыдущие годы подобные неудачи обрекали колониальные проекты на провал. Но сэр Томас Смайт и его соратники не отказались от предприятия, как многие другие отказались от своих начинаний в прошлые времена. Наконец-то они, похоже, смирились с тем, что процесс будет неровным, что потребуется постоянная адаптация и что для создания процветающего предприятия потребуется время. «Посадка стран подобна посадке леса», — заметил сэр Фрэнсис Бэкон, генеральный прокурор страны, участвовавший в разработке второй хартии. «Вы должны отчитаться за то, что вы почти двадцать лет не получали прибыли, и в конце концов ожидать возмещения».

До сих пор Джеймстаун считался неудачным — кладбищем людей и мечтаний. Теперь настало время для перезагрузки. Приняв новый подход, лидеры прислушались к советам людей с большими знаниями и опытом — Джона Смита, Ричарда Хаклюйта и Томаса Хэрриота — и переосмыслили миссию, отказались от того, что не сработало, и подумали, что может сработать лучше в будущем. Они приняли, так сказать, процесс проб и ошибок и постепенного совершенствования. Они были воодушевлены в своих усилиях, потому что у них было ухо короля, поддержка города, сердечное участие народа — и, как они горячо верили, благословение Бога.

Глава 18. Кол в землю

Руководствуясь этим исключительным поручением, Смайт и его коллеги организовали величественную экспедицию, оснащенную всем необходимым. Во главе флотилии из девяти судов стоял «Си Венчур», 250-тонный корабль, специально построенный для перевозки большого количества людей в Новый Свет. Шестьсот поселенцев, в том числе сто женщин, приняли вызов. Командование взяли на себя сэр Томас Гейтс и сэр Джордж Сомерс, двое из первоначальных патентообладателей.

Гейтс, дипломат и солдат, которого даже испанцы считали «очень особенным», видя, как он сражается против них в Нидерландах, должен был взять на себя роль новоиспеченного губернатора Джеймстауна и следить за расширением колонии за пределы Джеймстауна. Кроме того, он должен был разыскать «богатые медные рудники» и «четверых живых англичан» — поселенцев Роанока, которые якобы жили неподалеку, не обращая внимания на создание новой колонии.

Флот отплыл из Фалмута в начале июня 1609 года. Но через неделю после выхода из Англии «Вирджиния» — пиннас, построенный колонистами в Сагадахоке, — была вынуждена вернуться в порт вместе со своими пассажирами. Остальные восемь кораблей продолжили путь, но в конце июля на них обрушился ураган, который разметал флот. В середине августа семь судов зашли в Джеймстаун и выгрузили около четырехсот пассажиров. Но флагманского корабля Sea Venture не было и следа. Когда дни превратились в недели, колонисты предположили, что все и вся, должно быть, погибли в море: Гейтс, Ньюпорт и Сомерс, 150 поселенцев, устав и инструкции, а также значительные запасы для колонии. Это был сокрушительный удар.

Весть о катастрофе дошла до Смайта и его соратников в октябре 1609 года, когда корабль из Джеймстауна вернулся в Англию с письмом от Габриэля Арчера, одного из первых колонистов. Арчер сообщал об «отсутствии» сэра Томаса Гейтса и предупреждал, что из-за потери провизии на флагманском корабле колонисты не смогут заниматься коммерческой деятельностью. Вы «должны извинить нас», — писал он, — «если не найдете [возвращение товаров] столь обильным, как вы могли ожидать». По его словам, колонистам придется «сначала искать пропитание» и только потом «трудиться, чтобы удовлетворить вас».

Вскоре в Лондон из Джеймстауна прибыл еще один корабль, на борту которого оказался неожиданный пассажир: Джон Смит. Став президентом колонии, Смит столкнулся с упорной оппозицией. В частности, Джордж Перси, один из его аристократических соперников, обвинял его в том, что он ведет себя как абсолютный король и осуществляет «суверенное правление». В то время как напряжение нарастало, Смит стал жертвой взрыва, вызванного искрой, воспламенившей мешочек с порохом, который он носил на поясе. Как он позже писал, взрыв «вырвал плоть из его тела и бедер, девять или десять дюймов в квадрате, самым жалким образом». Ему повезло выжить. По сей день это событие окутано тайной. Был ли это несчастный случай или покушение? Никто не знает наверняка. Но какой бы ни была правда, Смит был вынужден вернуться в Англию, чтобы восстановиться. Это ознаменовало конец его пребывания на посту президента Джеймстауна. Его место вскоре занял его заклятый соперник, Джордж Перси.

Этот эпизод подтвердил мнение Виргинской компании о том, что Джеймстауну мешает соперничество между колониальными лидерами. Но больше всего Смайта и его помощников беспокоили новости о «Морском венчуре». Если бы оно затонуло или было уничтожено, это стало бы катастрофической потерей для колониального проекта. Поскольку будущее колонии висело на волоске, лидеры вновь обратились к пропаганде, опубликовав «Правдивую и искреннюю декларацию о целях и задачах Плантации». В смелом заявлении они призвали инвесторов не отказываться от поддержки, утверждая, что ураган, обрушившийся на «Морское предприятие», был промыслом Божьим. Они призвали их обдумать свою решимость: «Годится ли на какие-либо действия тот, чье мужество пошатнулось и распалось от одного урагана?»

Когда Гейтса не стало, компания объявила, что сэр Томас Уэст, третий барон де Ла Варр, будет отправлен в Джеймстаун, чтобы пожизненно исполнять обязанности «лорда-губернатора» и «генерал-капитана». В возрасте тридцати двух лет Уэст был тайным советником, членом королевского совета Виргинии, а также единственным крупным инвестором, внесшим залог в пятьсот фунтов стерлингов. Компания уполномочила Уэста управлять по «собственному усмотрению». В случае необходимости он должен был ввести военное положение и следить за тем, чтобы колонисты «упражнялись и обучались военному делу и воинской дисциплине». Если выяснится, что Томас Гейтс выжил и сумел добраться до Джеймстауна, Уэст должен был назначить его лейтенант-губернатором.

Помня об ожиданиях сотен инвесторов, Смайт поручил новому лорду-губернатору сосредоточить усилия поселенцев на коммерческой деятельности. Был составлен список наиболее важных товаров. В него вошли шкуры бобра и выдры, сассафрас, который стоил пятьдесят фунтов за тонну, сосна, стоившая восемнадцать фунтов за тонну, и дуб, который ценился за твердую древесину для изготовления обшивки. Кроме того, Уэст должен был «с удобной быстротой» занять колонистов самым надежным коммерческим занятием — рыбной ловлей. Предполагалось, что любой улов компенсирует значительные расходы на эту незапланированную экспедицию. Считалось, что реки «изобилуют осетровыми», икра которых может принести до сорока фунтов на каждые сто фунтов улова.

В погоне за прибылью религиозное обоснование опустилось в списке важных факторов для новых лидеров колонии. Почти как второстепенная мысль, Уэсту было предложено потратить время на «обращение туземцев», чтобы способствовать «познанию и поклонению истинному Богу».

В апреле 1610 года сэр Томас Уэст со 150 колонистами и флотилией из трех кораблей отправился из Лондона в Виргинию. После двухмесячного перехода они достигли Америки и бросили якорь в Пойнт-Комфорт на северном берегу реки Джеймс. Там новый лорд-губернатор Уэст получил известие о том, что колонисты готовятся покинуть поселение в Джеймстауне, расположенное выше по реке.

У поселенцев были все основания потерять надежду. Как позже узнал Уэст, колония пришла в плачевное состояние. В течение зимы паухатаны осаждали город, не позволяя никому покинуть форт и отправиться на поиски пищи. В результате запасы оказались на опасном уровне, и колонисты начали «ощущать острый укол голода». В конце концов они стали есть все, что могли поймать и съесть: кошек, собак, лошадей, крыс, мышей, змей и, наконец, своих собратьев-колонистов. «Для поддержания жизни не жалели ничего», — вспоминал Перси, и они делали «вещи, которые кажутся невероятными». Они выкапывали «трупы из могил» и приступали «к их поеданию». Один мужчина был настолько прожорлив, что зарезал свою беременную жену, «вырвал ребенка из ее чрева», бросил младенца в реку, а затем «разрубил мать на куски и засолил ее для своей еды». Перси рассказал об этом. Именно Перси дал этому периоду название, за которым он навсегда останется в памяти: «Голодное время». Более четырехсот поселенцев погибли, оставив в живых около шестидесяти человек.

Когда Уэст получил известие о том, что колонисты собираются уходить, он отправил небольшое судно, чтобы предупредить их о своем прибытии с новыми поселенцами и припасами и призвать их остаться. Когда маленькое судно двигалось вверх по реке, оно встретило четыре корабля, идущих вниз по течению со стороны Джеймстауна. У руля одного из них стоял Томас Гейтс.

После того как они наконец встретились, Гейтс рассказал Уэсту замечательную историю о том, что произошло с ним и «Морским венчуром» летом предыдущего года. 23 июля 1609 года, когда флоту Гейтса-Сомерса оставалось несколько дней до Джеймстауна, корабли столкнулись с «ужасной бурей», которая их разлучила. Уильям Стрэйчи, бывший дипломат с литературными амбициями, в окончательном описании этого эпизода сообщил, что, хотя он и раньше сталкивался со многими опасными штормами, этот сделал океан и небо «похожими на адскую тьму». Он был настолько сильным, что «все, что я когда-либо пережил, вместе взятое, не могло бы сравниться с этим». Шторм был настолько сильным, что конопатка между некоторыми досками корабля лопнула, и морская вода хлынула внутрь через открытые швы. В темноте, «со свечами в руках», команда искала место утечки. Но к тому времени, как они нашли ее, пробоина была слишком велика, чтобы ее можно было заткнуть. Пришлось прибегнуть к помощи черпаков и насосов, а когда это не помогло, выбросить за борт боеприпасы и сундуки с вещами, чтобы облегчить груз.

Три дня и четыре ночи бушевал шторм. Как раз в тот момент, когда пассажиры приготовились отдать себя «на милость моря», адмирал флота Джордж Сомерс, прикрепивший себя к кораблю, крикнул «Земля!». Чудесным образом они наткнулись на один из Бермудских островов, архипелаг из более чем ста островов. Издавна известные как «Чертовы острова» из-за своих опасных отмелей, они «вызывали страх и избегались всеми живыми морскими путешественниками больше, чем любое другое место в мире». Наконец шторм утих, и «Морской венчур» — все 150 его мужчин и женщин остались живы, хотя и травмированы — причалил к острову, который они назвали островом Смита, в честь сэра Томаса.

Место, которое тридцатью годами ранее сэр Хамфри Гилберт определил как возможное место для поселения, оказалось раем с богатой дикой природой: птицы, черепахи, изобилие рыбы, устрицы, омары, крабы и киты. На острове водились свиньи, оставленные предыдущими мореплавателями именно для того, чтобы обеспечить пропитанием тех, кто потерпел кораблекрушение на опасных рифах. Англичане охотились на них, хвастаясь тем, что за неделю они могли принести «тридцать, а иногда и пятьдесят кабанов, свиноматок и свиней».

Некоторым поселенцам Бермудские острова показались настолько манящими, что они утверждали, что лучше поселиться там, а не продолжать путь в Виргинию. Одним из них был Стивен Хопкинс, радикальный протестант, который ссылался на Библию, пытаясь поставить под сомнение авторитет сэра Томаса Гейтса в чужой стране. Его едва не повесили за мятеж, но в итоге помиловали. Тем временем Гейтс приказал Ричарду Фробишеру, опытному корабельному мастеру и, возможно, родственнику сэра Мартина, собрать все возможные материалы с судна «Си венчур», которое лежало на коралловом рифе недалеко от острова, и построить две пинасы.

В мае 1610 года, проведя десять месяцев на Бермудских островах, беглецы отплыли на кораблях Фробишера, «Избавление» и «Терпение», и проплыли семьсот миль до Джеймстауна, прибыв туда через две недели. Увидев ужасное состояние поселенцев и поселения, Гейтс, должно быть, пожалел о том дне, когда решил покинуть Бермуды. Ему не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу, что перспективы поселения безнадежны и Джеймстаун следует покинуть. Гейтс и колонисты Джеймстауна сели на четыре корабля и отправились в обратный путь в Англию. Именно тогда, пробираясь вниз по реке Джеймс, они встретили маленькую лодку Уэста, узнали, что там находится новая группа поселенцев и свежие припасы, и решили остаться.

Вест со своим отрядом отправился в Джеймстаун и прибыл туда в июне. Первый аристократ, управлявший английской американской колонией, он принял управление с большой помпой и в торжественной обстановке, под охраной пятидесяти солдат в красных мундирах, вооруженных алебардами. Затем он сразу же приступил к работе по возрождению поселения, отправив Сомерса на Бермудские острова за свиньями и другими припасами из этой чудесной страны. В то же время, чтобы Смит и другие инвесторы не скучали, он приказал собирать сассафрас и другие товары, которые можно было выгодно продать в Лондоне.

Поразительно, но Уэст не посвятил время и силы поискам затерянных колонистов Роанока. Он также не отправился на поиски золотых приисков или прохода на Восток. Эти цели, некогда занимавшие столь видное место в умах людей, руководивших английскими авантюрами в Америке, отошли на второй план. Впервые Америка стала рассматриваться как самостоятельное направление, а не как источник минеральных богатств испанского типа или остановка на пути в Азию. Но поиски быстрого пути в Катай не оставляли лондонских купцов. Отправив Уэста в Джеймстаун, Смайт занялся созданием другой организации — Компании Северо-Западного прохода.

Уэст отправил Гейтса обратно в Англию, чтобы собрать больше поселенцев и припасов — и, конечно, доказать, что он жив, и доказать, что Бог на стороне колонистов. Он прибыл в сентябре 1610 года, пробыв в отъезде больше года. До этого времени большинство жителей Лондона считали, что он погиб на коварных коралловых рифах Бермудских островов. Он привез с собой рассказ Стрэчи о «Морском путешествии», который был опубликован в письме к Саре, жене сэра Томаса Смайта. Не опубликованный до 1612 года, он, тем не менее, передавался по рукам и ногам как неопубликованная рукопись, приводил в восторг всех, кто его читал, и, возможно, даже послужил Шекспиру источником вдохновения для его последней пьесы, «Буря».

Выживание Гейтса и отчет Стрэчи — особенно неожиданная возможность Бермудских островов и большие нужды Джеймстауна — вновь воодушевили инвесторов. Руководители Виргинской компании попытались собрать еще 30 000 фунтов стерлингов, которых, по их расчетам, должно было хватить на три конвоя снабжения, цель которых была практически такой же, как и раньше: создать «очень способный и прочный фундамент для присоединения еще одного королевства к этой короне».

В марте 1611 года, когда первый из этих конвоев отправился из Англии с контингентом из трехсот поселенцев-добровольцев, во главе его был новый человек: Сэр Томас Дейл, стойкий солдат, служивший вместе с Уэстом в Нидерландах. Лично рекомендованный принцем Генри, он должен был стать маршалом Джеймстауна и поддерживать лорда-губернатора, вводя военное положение. Но, прибыв в мае 1611 года, Дейл обнаружил, что колония снова в беспорядке, а Уэста нигде не видно. Оказалось, что лорд-губернатор тайком покинул Джеймстаун после нескольких приступов нездоровья. Официально назначенный губернатором «пожизненно», он пробыл здесь всего десять месяцев, да и то большую часть этого времени он провел на борту своего корабля, явно не желая общаться с местными жителями.

Как и многие другие, Дэйл был убежден маркетинговой кампанией Виргинской компании. Он читал памфлеты, слушал проповеди и выступления капитанов. Теперь он воочию убедился, что их утверждения о процветании колонии были беспочвенны. В порыве отчаяния он обратился к Кристоферу Ньюпорту, схватил его за бороду и пригрозил повесить за то, что тот ввел в заблуждение его и других искателей приключений.

Не имея назначенного губернатора, Дейл захватил контроль над колонией и быстро начал выполнять инструкции Виргинской компании, которые были переданы Гейтсу, а затем, с изменениями, Уэсту. Введя военное положение, он разработал свод правил с помощью Стрэчи, который обучался в Грейс-Инн. Позднее опубликованный под названием Lawes Divine, Morall and Martiall, он стал первым юридическим кодексом в Америке, который безжалостно соблюдался. Крупные преступления, включая кражу, карались смертной казнью. Мелкие преступления, такие как клевета, карались тюремным заключением, поркой, каторжными работами на галерах колонии или «прохождением пик», когда виновный должен был пройти через ряд солдат с оружием в руках: им повезло, если они дошли до другого конца живыми.

Жесткий с колонистами, Дейл был еще жестче с паухатанами, требуя сурового возмездия за осаду Джеймстауна в «голодное время». Хотя он так и не получил двухтысячную армию, которую хотел собрать для борьбы с паухатанами, он поклялся «одолеть хитрого и озорного Великого Поухатана» и заставить его заключить мир или «оставить нам во владение его страну».

Кроме того, Дэйл решил основать новую «главную резиденцию и место» для колонии за водопадом, который находился в пятидесяти милях дальше вверх по реке Джеймс. Джеймстаун, который к этому времени считался болотистым и «нездоровым» местом, должен был оставаться лишь полезным портом, заселенным «удобным количеством людей». Когда строительство было завершено, в новом городе было «3 улицы с хорошо построенными домами, красивая церковь и фундамент более величественной церкви, выложенной из кирпича, длиной в сто футов и шириной в пятьдесят футов, а также магазины, сторожевые дома и тому подобное». Дейл окрестил новый город Хенрико — в честь четырнадцатилетнего принца Генри, которого начали называть «защитником Виргинии».

Вскоре после основания Хенрико Дейл отправил своих людей вниз по реке к плодородным землям, чтобы основать еще одно поселение, названное Бермудским, в честь знаменитых ныне Бермудских островов. В то время как он это делал, Смайт и Виргинская компания рассматривали способы финансирования колонии и остановились на интригующем и относительно новом средстве финансирования: лотерее. Это была третья государственная лотерея в истории Англии, первая была запущена Елизаветой в 1560-х годах для сбора денег на строительство королевских кораблей и развитие портов. Любой желающий мог купить лот и получить шанс на приз. Все собранные деньги шли на поддержку колоний Вирджинии.

Виргинская компания заказала «Лотерейный дом», где будут разыгрываться лоты, в западной части собора Святого Павла. Томас Смайт начал маркетинговую кампанию, обращаясь к компаниям за подпиской и вновь привлекая Роберта Джонсона для написания нового памфлета — под названием «Лучший приз лотереи», в котором рассказывалось о былом успехе и нынешнем состоянии плантации Виргиния. Опубликованный в мае 1612 года под названием «Новая жизнь Вирджинии», он признавал, что, как и все прекрасные дела, «бизнес и плантация Вирджинии» «сопровождались многочисленными трудностями, перепутьями и бедствиями». Однако теперь настало время для граждан всей Англии принять участие в предприятии, «столь важном» для нации. Даже если они не выиграют в лотерею, они могут быть уверены, что их «деньги пойдут на общественное дело».

Когда жребий был брошен, Томас Шарплисс, портной, стал обладателем первого приза — четырех тысяч крон «в красивых пластинах», которые «были отправлены в его дом в очень величественной манере». Виргинская компания тоже оказалась в большом выигрыше. По словам испанского посла, лотерея принесла 60 000 дукатов. Действительно, лондонская лотерея оказалась настолько успешной, что ее стали проводить по всей стране.

Но даже на этот новый источник финансирования нельзя было рассчитывать, чтобы поддерживать колонию Вирджиния бесконечно долго. Дейл направил Смайту предупреждение, в котором утверждал, что потеря Вирджинии будет такой же плохой ошибкой, какую государство совершило «с тех пор, как потеряло Королевство Франция», — такой же плохой, как потеря Кале в 1558 году. Это сравнение должно было воскресить в памяти Смайта болезненные воспоминания: его дед, сэр Эндрю Джадд, был мэром Кале, когда город был захвачен французами.

Вместе с предупреждением Дейл прислал потенциальное решение — образец ароматного листа, который мог успокоить нервы Смайта: табак. Во время посадочного сезона 1612 года Джон Рольф, один из выживших после кораблекрушения «Си венчур» на Бермудских островах, посеял семена растения Nicotiana tabacum, которое давало лист испанского сорта, гораздо более мягкий, чем горький местный лист Nicotiana rustica, который предпочитали паухатаны. Рольф сделал это, как писал один колонист, «отчасти из-за любви, которую он долгое время питал» к привычке курить табак, а отчасти для того, чтобы найти выгодный товар для инвесторов в Лондоне. В то время англичане тратили на табак около 200 000 фунтов стерлингов в год, хотя большая часть этих средств поступала из испанских колоний. Урожай Рольфа оказался популярным, и к 1615 году тридцать два из пятидесяти жителей Джеймстауна занимались выращиванием табака.

Перспективы Вирджинии еще больше возросли, когда Дейл заключил мирное соглашение со стареющим индейским вождем Вахунсонакоком — соглашение, скрепленное браком его любимой дочери Покахонтас с Джоном Рольфом. Во время англо-поухатанской войны англичане взяли Покахонтас в заложники. Ее привезли в Джеймстаун, а затем перевезли в Хенрико, где она получила наставления в христианской религии и выучила английский язык. Она завязала отношения с Рольфом, который потерял жену и дочь во время пребывания на Бермудских островах. Рольф, в свою очередь, сказал, что им двигало не «необузданное желание плотских утех, а благо этой плантации, честь нашей страны, слава Божья и мое собственное спасение».

В Англии это была потрясающая новость — первое христианское обращение среди индейцев, первый англо-индейский брак и, через год, первый англо-индейский ребенок — мальчик по имени Томас. Томас Смайт и остальные члены Виргинской компании, всегда готовые к маркетинговым ходам, пригласили Покахонтас, известную теперь как леди Ребекка Рольф, посетить Лондон. Прибыв в июне 1616 года под восторженный прием, она возглавила делегацию из дюжины индейцев племени паухатан. Одному из индейцев, Уттаматомаккину, старшему советнику Поухатана, было поручено подготовить отчет об основных аспектах страны Англия, в особенности о численности ее населения. Для этого он взял с собой длинную палку, на которой должен был вырезать зарубку для каждого человека, которого он видел, путешествуя по стране. Однако очень быстро, как сообщает летописец Сэмюэл Перчас, Уттаматомаккин потерял счет всем увиденным им людям, и «его арифметика вскоре дала сбой».

Визит Покахонтас был удивительным столкновением культур — совсем не похожим на все предыдущие визиты в Англию американцев или уроженцев Нового Света. Во время своего пребывания леди Ребекка снялась для портрета, заказанного Смайтом (который заказал и свой портрет). Она одета как модная английская леди: высокая шляпа из бобрового меха, кружевная оборка, жемчужные серьги и веер из страусиных перьев.

Но если ее визит начался многообещающе, то закончился он трагически. В марте 1617 года, когда она готовилась пересечь Атлантику и вернуться домой, она заболела и вскоре скончалась от респираторного заболевания, которое не было диагностировано и не лечилось. Ее похоронили в Грейвсенде, на южной стороне устья Темзы. Однако для Смайта и Виргинской компании ее визит принес долговременную пользу. Находясь в Лондоне, Рольф встречался с табачными торговцами, которые хотели продавать виргинский «дым» в Англии, материковой Европе и на рынках Ост-Индии. Смайт, губернатор Ост-Индской компании, воспользовался этой возможностью и в итоге отправил торговые табачные корабли на рынки Дальнего Востока. Люди, жившие на мысе Доброй Надежды, где английские моряки останавливались для торговли, вскоре стали узнавать «английские корабли сэра Томаса Смайта».

В 1616 году, в год визита Покахонтас, из Виргинии (и Бермудских островов) было импортировано около двадцати пяти сотен фунтов табака. В следующем году объем импорта подскочил до 18 839 фунтов. А в следующем году он снова вырос — до 49 518 фунтов. Но даже несмотря на успех табачного бизнеса, предприятие Виргинской компании не могло сравниться с успехом заморской торговли Ост-Индской компании. В первых двенадцати плаваниях ОИК, организованных в период с 1601 по 1612 год, прибыль составляла от 95 до 234 процентов. В отличие от этого, в 1616 году Виргинская компания не смогла выплатить денежные дивиденды, которые она обещала своим инвесторам. Но если колония и не реализовала свой потенциал, на который возлагались надежды, как на источник ценных товаров, Виргинская компания все равно могла претендовать на владение огромным количеством американских земель. И под руководством Дейла колония расширилась, заняв и освоив значительную часть территории вдоль реки Джеймс.

В ходе исследования, проведенного Рольфом, было насчитано шесть поселений вокруг Джеймстауна: на побережье — Дар Дейла, рыбацкое поселение с семнадцатью жителями; дальше вглубь острова — Кекоутан с двадцатью жителями, в основном фермерами; затем — сам Джеймстаун с пятьюдесятью жителями, за ним — Вест и Шерли Хонт, названные в честь де Ла Варра и его тестя, сэра Томаса Шерли, с двадцатью пятью жителями, занимающимися табаководством; затем, у водопада, — Хенрико с тридцатью восемью жителями; и Бермудская Нетер Хонт, самое большое поселение, с 119 жителями.

С этим расширением казалось, что колония повернула за угол. Руководители Виргинской компании пришли к выводу, что «главные трудности и сомнения колонии теперь позади». Однако предстояло еще много работы. Количество сельскохозяйственных животных превышало количество людей. Рольф насчитал 216 коз, 144 голов крупного рогатого скота, шесть лошадей, «великое множество» домашней птицы и столько «диких и прирученных» свиней, доставленных с Бермудских островов и из Лондона, что их «не перечесть». Однако колонистов было всего 351 человек, включая шестьдесят пять женщин и детей. Ролф сообщил, что это «малое число для столь великого дела». Виргиния была «страной просторной и широкой, способной вместить многие сотни тысяч жителей». Если бы только нашлись «добрые и достаточные люди», ее можно было бы превратить в «крепкую и совершенную Общую Долину».

Чтобы воспользоваться этой возможностью, Смайт приступил к реализации нового плана, который он продвигал с помощью памфлета под названием «Краткая декларация о нынешнем положении дел в Виргинии» (A Briefe Declaration of the present state of things in Virginia). В нем описывалось, как Виргинская компания будет распределять земли, «находящиеся в нашем фактическом владении», между частными лицами и группами. Идея заключалась в том, чтобы развить успех решения о приватизации части колониальных владений. В 1614 году несколько колонистов, прибывших в 1607 году в качестве наемных слуг на семилетний срок, наконец обрели свободу. Некоторые из них вернулись в Англию, но некоторые остались и получили в награду небольшие участки земли, став, по сути, фермерами-арендаторами. До этого момента поселенцы якобы работали вместе на общее благо. Но неизбежно находились бездельники, которые умудрялись не выполнять свою долю работы. «Рад был тот человек, который мог ускользнуть от своего труда», — заметил один недовольный наблюдатель. Теперь эти фермеры-арендаторы могли наслаждаться плодами собственного труда.

По условиям сделки, которую они заключили с Томасом Дейлом, они должны были работать на колонию только один месяц в году и вносить два с половиной бочонка кукурузы в общий склад. В остальное время они могли пользоваться всеми преимуществами своего личного участка земли. В результате, отмечал один из старших колонистов, колония «процветала», потому что в ней было «много еды, которую каждый человек своим трудом мог легко добывать и добывал».

К концу 1614 года в Джеймстауне насчитывалось около восьмидесяти фермеров-арендаторов. Два года спустя Смайт и его помощники увидели способ расширить эту экспериментальную инициативу и тем самым превратить Виргинию в землю личных возможностей. В новом предложении они объявили, что искатель приключений — будь то инвестор или поселенец — получит пятьдесят акров за каждую акцию, находящуюся в его собственности. Чтобы получить эти наделы, нужно было зарегистрировать свое имя в книге, хранящейся в доме сэра Томаса Смайта на Филпот-лейн в Лондоне, и заплатить двенадцать фунтов и десять шиллингов — стоимость еще одной доли.

Несколько инвесторов объединили свои земельные владения и создали новые обширные частные плантации, известные как «сотни» — так в Англии издавна называли земельные наделы, которые могли содержать сотню солдат. Смит и группа его единомышленников основали Общество Сотни Смита. Эта акционерная группа стала контролировать более 80 000 акров на северном берегу реки Джеймс.

По мере роста популярности частных плантаций Виргинская компания санкционировала масштабное расширение реформы приватизации. В ноябре 1618 года Джордж Годдли, новый губернатор Джеймстауна, получил особые инструкции. Инвесторы, поселившиеся в Виргинии или поддерживавшие колонию до 1616 года — известные как «древние авантюристы и плантаторы», — должны были получить по сто акров на акцию, а те, кто прибыл или начал поддерживать колонию после 1616 года, — по пятьдесят акров на акцию. И, что немаловажно, Виргинская компания ввела систему, ставшую известной как «headright», по которой те, кто платил за себя или за других, чтобы отправиться в Виргинию, получали по пятьдесят акров на каждого человека или «голову».

Успех этих частных плантаций требовал привлечения все большего числа подневольных слуг для обработки земли и производства товаров для продажи в Англии. Некоторых отправляли бедные семьи, стремящиеся дать своим детям будущее. Другие были осужденными, выпущенными из тюрем, спонсоры которых получали вознаграждение от Виргинской компании. В 1617 году осужденный Стивен Роджерс был спасен от виселицы после того, как Томас Смайт лично попросил его освободить, «потому что он из Тайны плотников».

Но инструкции для Годдли не просто открывали систему хедрайта — они устанавливали основные правила для того, что, по сути, было новым содружеством. «Мы сочли нужным направить наши нынешние заботы и консультации, — писали Смайт и его помощники, — на установление здесь похвальной формы правления с помощью величества и справедливых законов для счастливого руководства и управления народом». Через отдельную комиссию Годдли получил разрешение на создание Палаты бюргеров — представительного собрания для решения местных вопросов. В нее вошли члены нового государственного совета, выбранные руководителями в Лондоне, и бюргеры, избранные «свободными» жителями различных городов и сотен Джеймстауна.

Этот замечательный документ стал известен как Великая хартия — намеренная отсылка к средневековой Magna Carta, документу четырехсотлетней давности, заложившему основы английских индивидуальных прав. Как отметил один историк, палата бюргеров стала «первым свободно избранным парламентом самоуправляющегося народа в западном мире». Введенная Смайтом и его коллегами-купцами, она стала логическим продолжением процесса приватизации, превратившего колонию в лоскутное одеяло частной собственности. За двенадцать лет руководители Виргинской компании превратили колонию, которая изначально была королевской и управлялась советом короля, в процветающее частное предприятие.

Однако Смайту не удалось проследить за введением Великой хартии. В апреле 1619 года он был отстранен от власти сэром Эдвином Сэндисом, который организовал корпоративный переворот, захватил контроль над компанией и стал ее казначеем. Вместе со своими сообщниками Сэндис, который до этого работал помощником Смайта, обвинил Смайта в бесхозяйственности. Дело было в том, что Виргиния становилась ценной собственностью. Табак и земля стали ценным товаром.

Наконец-то английские купцы основали колонию, за которую, по их мнению, стоило бороться.

Глава 19. Весомое путешествие

Весть о том, что Виргинская компания ищет колонистов для частных плантаций, распространилась далеко и широко. В конце концов они достигли группы, почти не связанной с сетью купцов и придворных, мечтателей и мифологизаторов, которые работали над созданием Америки на протяжении почти семи десятилетий.

Осенью 1617 года двое англичан, Роберт Кушман и Джон Карвер, покинули прибрежный голландский город Лейден, университетский город и важный центр текстильного производства, и отправились через Ла-Манш в Лондон. Кушман, торговец шерстью в возрасте около сорока лет, и Карвер, торговец в возрасте около тридцати лет, действовали от имени группы реформистски настроенных английских протестантов — так называемых религиозных «сепаратистов», — которые уже почти десять лет жили, работали и исповедовались как община в Голландии. Со временем их стали называть пилигримами — так их назвал самый знаменитый из прихожан Уильям Брэдфорд в своей книге «Плимутская плантация».

Эти два человека, оба дьяконы Лейденской церкви, как иногда называли эту сепаратистскую группу, были отправлены с важнейшей миссией: обратиться к Виргинской компании в Лондоне за патентом, который позволил бы общине основать плантацию в Америке под юрисдикцией компании. Это был большой шаг для религиозной группы. Чтобы подкрепить свои аргументы, двое мужчин взяли с собой документ под названием «Семь статей», который Лейденская церковь направила в Совет Англии для рассмотрения их суждений по поводу их поездки в Виргинию в 1618 году. Этот документ утверждал «духовное общение» Лейденской церкви со всеми членами Церкви Англии и признавал короля Якова «верховным правителем». Документ подписали руководители общины — два человека из Кембриджа, которые должны были пользоваться уважением среди членов Королевского совета: Джон Робинсон, почитаемый пастор общины, начавший свою карьеру в официальной церкви в качестве заместителя священника церкви Святого Андрея в Норвиче, и Уильям Брюстер, пастор церкви Святого Андрея в Норвиче; и Уильям Брюстер, старейшина общины сепаратистов, который служил при дворе Елизаветы в 1580-х годах, работая в штате сэра Уильяма Дэвисона, одного из ее государственных секретарей.

Карвер и Кушман чувствовали себя вынужденными нести «Семь статей», поскольку лояльность лейденской группы короне была далеко не очевидна. В 1606 году, когда религиозная напряженность в Англии была высока, ведущие члены сепаратистской общины впервые собрались вместе в деревне Скруби, в графстве Ноттингемшир. Как и пуритане, другая группа радикальных протестантов, сепаратисты хотели очистить англиканскую церковь от католических элементов, особенно от влиятельных епископов, которые, по их мнению, потворствовали сексуальной развращенности и расхищали богатства церкви для собственного показного существования. Но если пуритане стремились к реформам внутри существующей церкви, то сепаратисты пришли к выводу, что у них нет иного выбора, кроме как полностью отделиться от коррумпированной церкви.

Прихожане Скруби отреклись от церковной иерархии и стали поклоняться частным образом, отдельно и тайно. Такие подпольные собрания, или конвенты, были незаконными. Архиепископ Кентерберийский развернул кампанию преследования сепаратистских групп, налагая суровые наказания на всех старше шестнадцати лет, кто сознательно и демонстративно отказывался посещать разрешенную церковь: в первую очередь — трехмесячное тюремное заключение; изгнание из королевства для тех, кто продолжал сопротивляться; казнь для тех, кто покидал страну и возвращался без королевского разрешения.

Уильяму Брэдфорду было всего шестнадцать лет, когда он присоединился к группе в Скруби. К тому времени он уже был глубоко набожным и решительно отвергал англиканскую церковь. Он родился в семье местных фермеров-арендаторов, осиротел в возрасте одного года, а позже перенес тяжелую болезнь, из-за которой оказался прикован к постели и не выходил из дома. По словам его знаменитого биографа Коттона Мэзера, пуританского священника, именно этот опыт, вероятно, объяснил его раннюю и глубокую преданность своей религии и готовность бросить жребий сепаратистам. Благодаря болезни он избежал «суеты юности», писал Мазер, что «сделало его более подготовленным к тому, что ему предстояло пережить впоследствии». Когда ему было около «дюжины лет», Брэдфорд начал читать Священное Писание, и это произвело на него «большое впечатление».

Согласно рассказу самого Брэдфорда, написанному много лет спустя, община Скруби подвергалась мучениям, «охоте и преследованиям со всех сторон». Некоторых членов общины «посадили в тюрьму, а у других дома были обнесены стенами, и за ними следили днем и ночью». Именно поэтому несколько человек из Скруби в конце концов «по общему согласию» решили покинуть Скруби, бежать из Англии и «отправиться в Низкие страны».

Прецедент для такого шага уже был. Конечно, в 1550-х годах многие известные протестанты стали изгнанниками во время правления королевы Марии — в частности, сэр Фрэнсис Уолсингем. Но они не были сепаратистами. Самым первым сторонником сепаратизма был Роберт Браун, представитель зажиточной семьи и еще один выпускник Кембриджа. В 1582 году он вывел группу последователей из Англии, пересек Ла-Манш и поселился в голландском городе Мидделбург, к югу от Лейдена. Его приверженцев часто называли браунистами, а со временем этот эпитет стал применяться в целом к другим радикальным протестантам.

В 1608 году, следуя примеру Брауна, сепаратисты из Скруби оставили все и, рискуя жизнью, покинули Англию глубокой ночью и отплыли в Амстердам, а затем поселились в Лейдене. Там они смогли обосноваться, создать общину, работать и проводить свои религиозные собрания в мире и без преследований. Теперь, в 1617 году, девять лет спустя, лейденские сепаратисты задумали еще один, еще более драматичный шаг — обратиться к Виргинской компании за разрешением основать поселение где-нибудь в Америке.

Дело не в том, что в Голландии они сталкивались с религиозными преследованиями. Напротив, голландская провинция славилась своей религиозной терпимостью. Один из посетителей Амстердама заявил, что на улице, где он остановился, он насчитал столько же религий, сколько домов, и «один сосед не знает и не заботится о том, какой религии придерживается другой». Для лейденской группы насущной проблемой была экономическая. Для лейденской группы насущной проблемой была экономическая. Они просто не могли заработать на достойную жизнь. Хотя большинство из них в Англии занимались фермерством, им пришлось заняться производством тканей, поскольку Лейден был суконным городом. Восемьдесят шесть членов английской сепаратистской общины занимались пятьюдесятью семью различными профессиями, большинство из которых так или иначе были связаны с ткачеством и изготовлением тканей. Брэдфорд подрабатывал у французского мастера по производству шелка, а затем открыл собственное производство фустиана.

С экономическими трудностями пришли и другие проблемы. Не имея земель, поместий, должностей или наследства, которые можно было бы передать следующему поколению, многие сепаратисты видели, как их старшие дети отказываются от религиозного образа жизни и впадают в распущенность. Тем временем некоторые из младших детей — те, кто родился в Голландии, — перенимали привычки голландцев, не зная ничего об Англии.

Было и еще одно опасение: перспектива войны. Еще в 1609 году Испания и Нидерланды подписали двенадцатилетнее перемирие, которое принесло мир в этот уголок Европы. Но поскольку перемирие должно было закончиться в 1621 году, члены лейденской группы стремились найти другой дом, другое место, где они могли бы спокойно поклоняться Богу.

Когда все эти проблемы начали объединяться, руководители Лейденской церкви стали рассматривать идею создания колонии в Новом Свете. Они, как никто другой, понимали, что это будет непросто. Как писал Брэдфорд, им было достаточно трудно приспособиться к Голландии, которая была «соседней страной» Англии и «гражданским и богатым содружеством». В Новом Свете им было бы почти непостижимо сложнее. Они знали о знаменитых неудачах, «прецедентах плохого успеха и прискорбных бедствий». Тем не менее лейденская группа обратила свой взор на «эти обширные и незаселенные страны Америки». Несмотря на все риски, казалось, что другого места для путешествия просто не существует.

Семь статей, которые Кушман и Картер представили Виргинской компании, возможно, оказали определенное положительное влияние. Однако в конечном итоге именно личные контакты открыли дверь в Виргинскую компанию. Несмотря на то что они были изгнанниками из Англии, у лейденской группы оставались важные связи в Англии. Уильям Брюстер был связан с сэром Эдвином Сэндисом, одним из руководителей Виргинской компании. Брат Эдвина, Сэмюэл Сэндис, владел арендой большого поместья Скруби, где отец Брюстера был бейлифом (сборщиком ренты) и где сепаратисты проводили свои первые конвентрикулы. Благодаря этой связи Кушман и Карвер смогли вступить в контакт с Виргинской компанией и представить свои аргументы в Тайном совете.

Во время переговоров руководители Виргинской компании заявили, что они «очень хотят», чтобы лейденская группа «отправилась в Америку». Более того, они «готовы выдать им патент» и оказать им «наилучшее содействие, какое только возможно». Это был большой вотум доверия для Лейденской группы.

Кушман и Карвер вернулись в голландский город с обнадеживающими новостями. Но не успели сепаратисты отпраздновать, как на пришло письмо с новостями из Тайного совета, переданное им сэром Джоном Вулстенхолмом, одним из руководителей Виргинской компании и главным инвестором одной из частных плантаций Джеймстауна — Мартинс-Хот и его центрального населенного пункта, Вулстенхолм-Тауна.

В письме подтверждалось, что Виргинская компания сделает все возможное для продвижения предприятия сепаратистов, но при этом запрашивались дополнительные сведения о группе и их планах. Робинсон и Брюстер быстро ответили на письмо и привели доводы в пользу своей приверженности и возможностей. «Мы хорошо отвыкли от нежного молока родной страны, — писали они, — и привыкли к трудностям чужой и суровой земли, которые, однако, в значительной степени преодолели благодаря терпению». Лейденская группа, по их словам, была «сплочена как единое целое» и не была похожа на других людей, «которых ничто не может обескуражить, а мелкие неурядицы заставляют желать, чтобы они снова оказались дома». Короче говоря, они вряд ли пойдут по стопам колонистов из Роанока, Сагадахока и Джеймстауна. Они не стали бы ссориться между собой, разделяться на фракции или бросать поселение, когда наступили трудные времена.

Но лейденской группе требовалось не только согласие Виргинской компании — им также нужно было заручиться одобрением короля и получить от него право исповедовать в Америке религию по своему усмотрению. Деликатное поручение — выяснить у Якова, как обстоят дела с этим вопросом, — выпало на долю сэра Роберта Наунтона, королевского чиновника, который в то время претендовал на пост государственного секретаря в возрасте пятидесяти лет. У Наунтона был богатый опыт работы за пределами Англии: он занимал различные посты в Шотландии, Франции и Дании. Он был известен своими антикатолическими и протестантскими взглядами и не питал особой любви ни к Испании, ни к Франции. В своей жизни он пережил ряд взлетов и падений, в том числе потерю семейного наследства, и, учитывая этот опыт и близость к королю, казалось, что он может проникнуться сочувствием к ситуации сепаратистов. В своем выступлении перед королем Наунтон, по-видимому, сосредоточился на коммерческом импульсе, лежащем в основе предприятия, поскольку Джеймс спросил о планах группы по получению прибыли. Наунтон ответил, что целью является получение дохода от рыбной ловли, и Иаков одобрительно заметил, что это «честное ремесло» и «призвание самого апостола». В итоге король дал свое благословение на патент, но отказался издать официальный указ о предоставлении Лейденской группе религиозной свободы в Америке. Тем не менее он заверил Наунтона, что не будет «приставать» к ним до тех пор, пока они «ведут себя мирно».

Как раз в тот момент, когда казалось, что путь расчищен, группа столкнулась с еще одной задержкой, вызванной, по словам Роберта Кушмана, «разногласиями и фракциями» внутри Виргинской компании. В это время Эдвин Сэндис захватил контроль над компанией, вынудив сэра Томаса Смайта отойти в сторону. Виргинской компании потребовалось несколько недель, чтобы разобраться с проблемами управления, «но наконец, — писал Брэдфорд, — после всех этих событий и их долгого присутствия» долгожданный патент был выдан Лейденской группе «и подтвержден печатью Компании».

Копия патента не сохранилась, поэтому мы не знаем всех деталей, но, вероятно, речь шла о земле где-то между реками Делавэр и Гудзон — хотя точное местоположение не было указано. Предполагалось, что поселенцы отправятся в Джеймстаун и, прибыв туда, обсудят возможные места для поселения.

Патент был скреплен печатью 9 июня 1619 года, почти через два года после того, как Лейденская группа впервые обратилась в Виргинскую компанию. Процесс занял так много времени и был настолько утомительным, что многие члены Лейденской группы сдались и вышли из игры, разочарованные всеми этими задержками.

Если, наконец, Лейденская группа получила свой патент, им все еще требовалось кое-что еще: капитал. Как они вскоре узнали, обещание Виргинской компании «содействовать» не будет иметь форму денег. Она могла выделить землю, но не готовые ресурсы. Для этого сепаратистам пришлось бы искать другое место. Как оказалось, недостатка в претендентах не было. В их числе была компания «Новые Нидерланды», которая планировала создать колонию в районе реки Гудзон. Ее представители обратились к лейденской общине с заманчивым предложением. Компания обеспечивала бесплатный проезд в Америку, выделение скота и земельных участков в Новом Амстердаме. Разумеется, поселенцы должны были получить полную свободу вероисповедания.

Слишком часто люди, записывавшиеся в поселенцы, оказывались неприспособленными к жизни, которую им предстояло вести: аристократы, искавшие острых ощущений и приключений; солдаты, не интересовавшиеся земледелием и строительством домов; бизнесмены, ожидавшие немедленной прибыли; и, конечно же, мужчины, которым было трудно жить без женщин. Нужны были крепкие, трудолюбивые люди с практическими навыками, лидеры, готовые учиться и разделять ответственность, люди с долгосрочными обязательствами по созданию поселения. Лейденские сепаратисты обладали всеми этими качествами. Они уже продемонстрировали свою способность жить и работать вместе как самостоятельная община.

Обсудив различные варианты, лейденская группа в конце концов вступила в переговоры с Томасом Вестоном, молодым английским купцом, который имел с ними деловые связи. Хотя он был членом Worshipful Company of Ironmongers — одной из ливрейных компаний Великой двенадцатки, — Уэстон не принадлежал к первому сословию купцов. Он не был достаточно богат, чтобы вступить в ряды Авантюристов, которые обладали исключительным правом на торговлю незаконченными тканями в Нидерланды. Единственный способ торговать сукном — платить роялти Авантюристам. Однако это был ненадежный источник дохода. Это означало, что он всегда зависел от прихотей купцов-авантюристов и превратностей рынка. Опустив руки, он обратил свое внимание на перспективы бизнеса в Америке. Как и многие другие деловые люди, он слышал новости из Виргинии о землях и табаке.

У Вестона был убедительный стиль. По словам Брэдфорда, он провел «большую конференцию» с лидерами Лейдена и заверил их, что может им помочь. Он пообещал связаться со своими друзьями-купцами, собрать капитал и все организовать. Разумеется, они должны были договориться об условиях ведения бизнеса.

Лейденские лидеры решили сотрудничать с Уэстоном, и пока они составляли соглашение, он вернулся в Англию, чтобы начать процесс сбора средств. Он привлек около семидесяти инвесторов, среди которых были джентльмены, купцы и «умелые ремесленники». Некоторые внесли крупные суммы, другие вложили скромные средства. Общая сумма, по словам Джона Смита, составила семь тысяч фунтов стерлингов, хотя нет никаких данных о фактической сумме, а другие считают, что она была меньше двух тысяч фунтов. Если цифра Смита верна, то она поразительно велика. Большинство инвесторов были лондонцами, немногие из них были сепаратистами, и, похоже, никто из них не вкладывал деньги в другие предприятия Нового Света. Очевидно, что английские деловые круги были настроены спекулятивно и готовы были рискнуть в предприятии с весьма неопределенными коммерческими перспективами.

Уэстон, похоже, не слишком заботился о том, как организовать предприятие. У него и его товарищей не было долгосрочных целей, выходящих за рамки этого единственного путешествия, и они не создали набор инструкций или постановлений, как это стало типичным. Они также не отложили капитал для каких-либо миссий по пополнению запасов. Более того, они, похоже, полагали, что колония будет полностью функционировать и готова отправлять товары в Англию уже к первому обратному кораблю — совершенно нереальные ожидания.

Примерно в это время из Уэстона пришло известие о том, что Виргинская компания выдала второй, пересмотренный патент Джону Пирсу, соратнику Уэстона. Новый патент, датированный 2 февраля 1620 года, был выдан в тот же день, когда Виргинская компания приняла постановление, определяющее понятие «партикулярной» или частной плантации и предоставляющее большую автономию владельцу патента.

Решение Виргинской компании либерализовать условия своих патентов отражало реальность высоких затрат на поселение. После семи десятилетий заморских предприятий стало ясно, что затраты на одного моряка в торговом плавании гораздо меньше, чем затраты на одного поселенца в колонизационном предприятии. Кроме того, инвестор, скорее всего, быстрее и надежнее получит прибыль от торгового плавания — даже если оно займет два или три года, — чем от торговли, которую ведет колония. Если компания Virginia Company собиралась получать значительную прибыль от лицензирования или франчайзинга прав на землю, ей необходимо было сделать процесс инвестирования в плантации как можно более привлекательным.

Для лейденской группы новый патент был гораздо предпочтительнее, поскольку они могли свободно «издавать приказы, постановления и конституции» для своих поселений и извлекать коммерческую выгоду из своей промышленности на земле и торговли с индейцами. Они приняли рекомендацию Уэстона действовать по новому патенту.

В марте 1620 года, пока лейденская группа вела последние приготовления к путешествию в Виргинию, в результате реорганизации Виргинской компании появилось новое лицо. Как писал Брэдфорд, несколько «достопочтенных лордов» отделились от компании и получили от короля большой земельный надел «для более северных частей» Америки. Одним из лордов был сэр Фердинандо Горджес, и новая группа, по сути, представляла собой реорганизацию Плимутской компании, которая долгое время бездействовала после провала колонии Попхэм. В ее юрисдикцию входил регион Америки, расположенный между 40-й и 48-й параллелями, к северу от территории Виргинской компании, и простиравшийся от Атлантики до Тихого океана. Это были земли, которые капитан Джон Смит впервые определил как перспективную территорию.

После своего отъезда из Джеймстауна в 1609 году Смит зарекомендовал себя как один из ведущих защитников зарождающихся колоний Англии в Виргинии. Но если Смит надеялся, что это поможет ему вернуть расположение руководителей Виргинской компании, то он ошибался. К 1614 году ему стало ясно, что они не отправят его обратно в Джеймстаун, и он обратил свой взор на север Виргинии, который был практически проигнорирован с тех пор, как Рэли Гилберт и его друзья-колонисты из Попхэма отплыли из Сагадахока, оставив форт Сент-Джордж разрушаться. Ему удалось собрать достаточно денег у лондонских инвесторов, чтобы профинансировать путешествие на двух кораблях в район современного штата Мэн. Прибыв в конце апреля 1614 года, Смит и его команда из восемнадцати человек занялись ловлей рыбы и торговлей пушниной. На они поймали около 60 000 рыб. Пока мореплаватели таскали улов, Смит вместе с восемью другими сошел на берег и, торгуя с индейцами, приобрел 11 000 шкур, преимущественно бобровых. Все это время Смит наблюдал, измерял, писал и наносил на карту территорию, как и в Виргинии. А когда рыбалка и торговля пушниной были закончены, он отплыл на одном из кораблей в Англию с грузом, который он оценил в пятнадцать сотен фунтов.

Вернувшись в Англию, Смит воспользовался возможностью встретиться с сэром Фердинандо Горджесом, который не утратил своего энтузиазма по отношению к американским авантюрам. Вместе Смит и Горджес, при поддержке нескольких друзей и сторонников Смита, разработали план колонии, которая должна была существовать за счет ловли и переработки рыбы. В марте 1615 года Смит вновь отправился в плавание с большими надеждами. Однако эти надежды вскоре рухнули, когда он был захвачен французскими пиратами и три месяца находился в заложниках на борту военного корабля, получив свободу только после дерзкого побега. Но если он и не основал колонию, то сумел оставить свой след на этой земле. В написанной им во время плена книге «Описание Новой Англии» он дал запоминающееся название региону, известному также как Северная Виргиния и Норумбега. Как ясно из названия, он окрестил эту местность «Новой Англией».

Вдохновением для Смита послужил Нова Альбион Дрейка, расположенный на дальнем конце континента. Как он объяснил: «Новая Англия — это часть Америки в Океанском море, противоположная Нова-Альбиону в Южном море; открыта незабвенным сэром Фрэнсисом Дрейком в его кругосветном путешествии. В связи с чем она и называется Новой Англией, находясь на той же широте».

В своих описаниях Смит опроверг старое мнение, укоренившееся после провала колонии Попхэм, о том, что Новая Англия не подходит для англичан. Напротив, он утверждал, что этот регион во многом похож на родной, и даже лучше. Прежде всего, он привел убедительные аргументы в пользу ее коммерческой перспективности.

Помимо резонансной прозы, Смит создал замечательную карту Новой Англии, которая, пожалуй, превзошла его работу с Виргинией. Созданная Саймоном ван де Пассе, который выполнил портреты Покахонтас и сэра Томаса Смайта, карта содержит портрет самого Смита и легенду о его самовозвеличивании: «Адмирал Новой Англии». Ухоженный и уверенный в себе, Смит смотрит на буколический пейзаж, усеянный приятными деревьями, холмами и аккуратными жилищами. Индейцев нет, а единственный дикий зверь больше похож на домашнюю кошку, чем на леопарда. Карту пересекают локсодромы — сети линий, которые, кажется, уменьшают просторы океана и соединяют Америку с Англией. Это страна, прирученная и готовая к колонизации.

Смит надеялся использовать эту чудесную книгу для продвижения своего собственного предприятия. Но когда это не удалось, он обратился к лейденской группе, предложив свои услуги в качестве советника и проводника. Это была его последняя надежда на возвращение в Новый Свет. Но, несмотря на его обширные знания и опыт, сепаратисты сказали: «Спасибо, но не надо».

Они объяснили, что купить его книгу будет дешевле, чем нанять его. Позднее Смит высмеял их «шутливое невежество», которое впоследствии принесло им «огромное количество страданий» и которого можно было бы избежать, если бы они просто посоветовались с ним, а не «говорили, что мои книги и карты гораздо дешевле, чтобы научить их, чем я сам».

Но если лейденская группа отказала Смиту, то на новое предложение Томаса Уэстона она ответила «да». До создания Совета Новой Англии, как называлась новая группа во главе с Горджесом, они были настроены на частную плантацию в Виргинии. Но Уэстон учуял хорошую деловую возможность в этом новом районе. Во-первых, регион, как подробно описал Смит, был привлекателен для него, в основном из-за «настоящей прибыли, которую можно получить от рыболовства, которое водится в этой стране». Кроме того, судя по всему, Уэстон полагал, что новый совет будет меньше следить за его деятельностью. Поэтому он убеждал лейденскую группу, что «им лучше отправиться» в Новую Англию, а не в Джеймстаун, как они планировали изначально.

Размышляя над этой новой возможностью, лейденская группа взвесила все за и против. К минусам можно отнести то, что у них не будет легкого доступа к устоявшейся общине англичан, знающих местные порядки. С другой стороны, они не столкнулись бы с религиозными ограничениями, которые могли бы наложить на них губернаторы Джеймстауна.

В конце концов, они пришли к консенсусу. «Всеобщее мнение склонилось» в сторону Новой Англии, писал Брэдфорд, хотя у них еще не было разрешения Совета Новой Англии. Уэстон заверил их, что он позаботится об этой технической стороне дела и сможет получить для них патент.

Пока шли летние дни 1620 года, Кушман и Карвер заключили окончательную сделку с Уэстоном. Договор предусматривал совместное владение колонией в течение семи лет. Вся прибыль поступала в общий фонд, из которого оплачивались расходы поселенцев. По истечении семилетнего срока прибыль делилась в зависимости от количества акций. Одна акция стоила десять фунтов, ее можно было купить за наличные или провизию. Каждый поселенец старше шестнадцати лет получал одну акцию на выплату.

Все было согласовано. Затем, в последнюю минуту, в наглой манере, Уэстон внес в договор два изменения, которые существенно меняли характер обязательств поселенцев. Во-первых, земля и дома должны были быть включены в расчет прибыли. Это лишило поселенцев ключевого стимула, поскольку они рассчитывали получить полную собственность на дома, которые они построят, и земли, которые они будут обрабатывать. Во-вторых, поселенцы должны были работать на компанию семь дней в неделю — а не пять, как было оговорено изначально, — до того дня, когда они окончательно выплатят свой долг.

Это вызвало бурную реакцию. Некоторые представители группы Лейдена пригрозили выйти из сделки, если условия будут приняты, а один из крупных инвесторов Вестона пригрозил выйти из сделки, если новые условия не будут одобрены. Кушман и Карвер согласились на изменения, утверждая, что это лучшая сделка, которую они могли получить, и в конце концов договор был подписан. Но несколько сепаратистов, согласившихся ехать, отказались от участия, и окончательный контингент «святых», как называл их Брэдфорд, теперь насчитывал всего сорок шесть человек. Чтобы создать разумную общину для колонии, им пришлось набрать много людей, которых они называли «чужаками», потому что они не были связаны с группой. Некоторые, как Стивен Хопкинс, переживший шторм на Бермудах и некоторое время живший в Джеймстауне, были набожными протестантами и путешествовали со своими семьями. Многие другие, однако, не всегда сочувствовали религиозным целям лейденской группы.

Наконец, 6 сентября 1620 года — через семь недель после запланированной даты отплытия — «Мэйфлауэр», «сладкий» торговый корабль, ранее использовавшийся для перевозки вина, наконец отплыл в Америку, которую Уильям Брэдфорд назвал своим «великим путешествием». Два месяца спустя, 11 ноября 1620 года, корабль встал на якорь в гавани, которая сегодня известна как Провинстаун.

Пилигримы поселились в Плимуте на сложных условиях, выдвинутых Уэстоном и его единомышленниками. Сам Уэстон продал свою долю в американском предприятии всего через год, а позже стал членом палаты бюргеров Джеймстауна и начал ряд других предприятий с разной степенью успеха. Через пять лет пилигримы пересмотрели условия своего долга с меньшей группой первоначальных инвесторов, но он все равно оказался настолько обременительным, что они полностью погасили его только в 1648 году. К тому времени колония Массачусетского залива и ее столица Бостон полностью затмили маленькую общину Плимута как центр активности в Новой Англии. В конце концов, в 1691 году эти две колонии — вместе с провинцией Мэн, островами Мартас-Винъярд и Нантакет, а также (ныне канадскими провинциями) Новой Шотландией и Нью-Брансуиком — объединились в провинцию Массачусетский залив.

Хотя пилигримы выжили, колония никогда не была особенно процветающей или прибыльной. Более того, Брэдфорд считал, что община не справилась со своей первоначальной задачей. Пилигримы планировали своего рода социалистическое начинание, где земля будет находиться в общей собственности, а каждый будет вносить свой вклад, чтобы потом разделить его между всеми. Они изо всех сил пытались осуществить этот «общий курс», как называл его Брэдфорд, надеясь доказать выдвинутое Платоном и «другими древними» предположение, что «отнятие собственности» и «объединение общины в содружество» «сделает их счастливыми и процветающими; как будто они мудрее Бога».

Но вместо этого план породил «смятение и недовольство»: молодые, неженатые мужчины не хотели безвозмездно работать на других мужчин и их семьи; более сильные и крепкие мужчины считали, что им положена большая доля пособий; «пожилые и тяжелые» мужчины чувствовали себя неуважаемыми, когда их «уравнивали» со всеми остальными; а женщины, которых заставляли выполнять работу для всего общества, воспринимали свою жизнь как «своего рода рабство».

К 1623 году эксперимент оказался неэффективным: урожай кукурузы был скудным, и они не хотели больше «томиться в страданиях». Брэдфорд и его соратники обсуждали, как можно повысить урожайность. Они остановились на программе частного владения, в рамках которой каждой семье выделялся собственный участок земли. Этот подход «имел хороший успех, так как сделал все руки очень трудолюбивыми».

Брэдфорд не сетовал на то, что он называл «испорченностью» своих соотечественников, под которой он подразумевал их стремление работать ради собственной выгоды, потому что «все люди испорчены». Он пришел к выводу, что «Бог в Своей мудрости увидел другой путь, более подходящий для них».

Этот курс вполне можно назвать американской мечтой.

Забытые основатели

Сегодня, если вы внимательно посмотрите на карту мира, вы найдете слабые картографические следы забытой истории о зарождении Америки до пилигримов.

На севере Канады, если увеличить масштаб, вы увидите бухту Фробишера, водоем под названием Графиня Уорик-Саунд и точечный остров под названием Земля Локса. Они напоминают нам об упрямом Мартине Фробишере, об Анне Дадли, жене аристократического покровителя Фробишера, и о Майкле Локе, финансовом спонсоре, которого Фробишер непреднамеренно обанкротил.

Через тысячу миль или около того к югу вы попадете на пляж Попхэм-Бич, названный в честь сэра Джона Попхэма, основателя того, что могло бы стать — если бы не вмешалась плохая погода и семейные обстоятельства — первым постоянным английским поселением в Америке.

Еще дальше на юг, более чем в шестистах милях от побережья Каролины, находится остров Смитс, входящий в цепь Бермудских островов, который был назван в честь сэра Томаса Смайта, самого известного (и иногда порицаемого) английского бизнесмена своего времени.

А в ста милях вглубь страны находится Роли, столица Северной Каролины, которая обязана своим названием знаменитому придворному, который был не только предпринимателем, но и приближенным английской королевы Елизаветы I.

За исключением сэра Уолтера, эти имена — хотя они все еще присутствуют на этикетках карт, напечатанных мелким шрифтом, — были в значительной степени вычеркнуты из популярной истории зарождения Америки. Гораздо более привычным является название, принятое группой, которая так знаменито основала английское поселение в Новой Англии — Пилигримы, и город, который они основали, Плимут, штат Массачусетс.

Но так было не всегда. На самом деле пилигримы не играли такой центральной роли в повествовании об основании Америки до тех пор, пока не прошло около двухсот лет после первого Дня благодарения, когда выжившие в первый год пилигримы решили «радоваться вместе», используя «большой запас диких индеек» и пять оленей, принесенных индейцами, которые были приглашены присоединиться к большому пиру. Только потом, в начале девятнадцатого века, их история была взята на вооружение, вычищена от пыли и пересказана как квинтэссенция мифа о сотворении Америки, басня о моральной чистоте и национальной доброте. Коммерческие аспекты преуменьшались или подавлялись, и в результате этот ключевой аспект национального характера страны был в значительной степени стерт с лица земли, подобно тому как Елизавета I пыталась вычеркнуть символ Испании с карты Англии.

Одним из первых, кто стал отстаивать идеалы пилигримов как американцев, был Дэниел Уэбстер, некогда почитаемый, но ныне в значительной степени забытый американский государственный деятель. 22 декабря 1820 года он выступил с речью в День праотцев в Плимуте, штат Массачусетс, который был учрежден в 1769 году в память о высадке там корабля «Мэйфлауэр». (Уэбстер, известный как оратор, провозгласил важность достижения пилигримов. Мы стоим «на месте, где разыгралась первая сцена нашей истории», — заявил он. Место, где пилигримы претерпели «страдания» и прошли через великие «труды». Движимые своими «принципами гражданской и религиозной свободы», — провозгласил Уэбстер, — они преодолели трудности и жили «в условиях сравнительного равенства».

Уэбстер ссылался на эту историю не из академического интереса, а во имя более важного дела и гораздо более насущной цели. Теперь, предупреждал Уэбстер, героические достижения пилигримов подрываются глубоко расколотым социальным институтом, который укоренил неравенство и грозил разорвать Соединенные Штаты на части: рабством. Он обрушился на «христианские штаты» — имея в виду южные штаты, в том числе Виргинию, где находилась колония Джеймстаун, — где практика рабства свидетельствовала о том, что они не испытывают «никаких чувств гуманности или справедливости». Уэбстер призвал жителей Новой Англии, как наследников ценностей пилигримов, «искоренить и уничтожить» работорговлю. «Не подобает, — заключил он, — чтобы земля пилигримов больше несла позор» рабства.

Выступление Уэбстера ознаменовало начало так называемого «века пилигримов», в течение которого повествование о пилигримах утвердилось в качестве истории основания Америки. Всего несколько лет спустя, в 1831 году, американцы приняли песню «Америка», известную школьникам как «My Country ’Tis of Thee», в качестве неофициального, фактического гимна нации:

Моя страна, она из Теи.

Сладкая страна свободы.

О тебе я пою;

Земля, где погибли мои отцы,

Страна гордости пилигримов,

Со всех горных склонов

Пусть звенит свобода.

Многие американцы (да и многие англичане), возможно, не догадываются, что эта песня о гордой независимой нации была написана на мотив «Боже, храни короля», национального гимна Англии, которая уже отменила работорговлю. Многие американцы также не понимают, что текст песни подразумевает предпочтение пилигримов перед пуританами, которые в 1628 году основали в конечном итоге гораздо более сильную и успешную колонию Массачусетс Бэй. Это предпочтение отражало точку зрения северян XIX века — среди них был и уроженец Нью-Гэмпшира Уэбстер, — которые стали доминировать после сокрушительной победы Севера над Югом в Гражданской войне, расколовшей страну на части в 1861–1865 годах. Они видели себя в традициях пилигримов и презирали то, что, по их мнению, было коррупцией и терпимостью пуританского руководства. Хотя пилигримы выступали за радикальный шаг — полное отделение от официальной церкви, что было слишком далеко для пуритан, — в социальном плане они считались более умеренными и основными: скромные граждане, которые ценили тяжелый труд, терпимо относились к разнообразию, создавали демократические институты и посвящали себя семье и обществу.

Такое представление о пилигримах получило значительную поддержку со стороны выдающегося иностранного наблюдателя Алексиса де Токвиля, французского аристократа, совершившего знаменитую поездку по Америке в 1831 году. Он страстно прославлял историю основания Америки, но во многих отношениях совершенно исказил ее. «Основание Новой Англии представляет собой необычное зрелище», — писал он в книге «Демократия в Америке», опубликованной в 1835 году. «Все в нем было необычно и оригинально». Он охарактеризовал колонию Джеймстаун как основанную на «пагубной идее», что «золотые и серебряные рудники составляют богатство наций», и назвал ее основателей «искателями золота», которыми двигала «отнюдь не благородная мысль».

Пилигримы, продолжал он, заслуживают похвалы за свои высокие идеалы. «Больше всего от других колонизаторов их отличала сама цель их предприятия», — писал он. «Ни в коем случае не необходимость заставила их покинуть родные края. Они оставили после себя завидное социальное положение и обеспеченные доходы. Они отправлялись в Новый Свет не в надежде улучшить свое положение или приумножить богатство. Они оторвались от домашних удовольствий, повинуясь чисто интеллектуальной потребности. Они отважились на неизбежные страдания изгнания, потому что хотели обеспечить победу идеи».

Но де Токвиля можно простить за то, что он неверно оценил мотивы пилигримов. Это объясняется тем, что у него не было доступа к основополагающему рассказу Уильяма Брэдфорда о плантации в Плимуте. В книге «Плимутская плантация» Брэдфорд очень просто объяснил цель своего народа. Главной заботой была работа — причина номер один в списке четырех мотивов, побудивших пилигримов отправиться в Америку. Брэдфорд не упоминает о стремлении к религиозной свободе, которой пилигримы уже пользовались в Голландии; а продвижение Евангелия путем обращения туземцев стоит на последнем месте, на четвертом. Более того, Брэдфорд даже не говорит о движущей силе идеала. Пилигримы покинули Старый Свет, писал он, «не из новомодных побуждений или других, подобных легкомысленному юмору», а по «веским и основательным причинам».

Рассказ Брэдфорда, завершенный, вероятно, около 1650 года, появился только через двадцать лет после того, как де Токвиль возвеличил историю Америки. Рукопись исчезла из частной коллекции в Бостоне в 1760-х годах, а затем, как и сами пилигримы, была в значительной степени забыта. Работа, написанная Брэдфордом от руки на пергаменте из козьей кожи, была спрятана в библиотеке Ламбетского дворца, официального дома епископа Лондона, чья епархия когда-то, как ни странно, включала в себя американские колонии. Чарльз Дин, редактор публикаций Массачусетского исторического общества, впервые узнал о том, что оригинал рукописи может находиться там, в феврале 1855 года. Взволнованный, он первым же пароходом отправил записку преподобному Джозефу Хантеру, вице-президенту Лондонского общества антикваров, с просьбой разобраться в этом вопросе. К середине марта Хантер сообщил Дину, что «нет ни малейших сомнений в том, что рукопись является автографом губернатора Брэдфорда». Он приказал сделать копию, и она попала в руки Дина в начале августа. К апрелю следующего года Дин завершил редакторскую работу, и набранная версия была опубликована Массачусетским историческим обществом в частном порядке, датированная 1856 годом. В том же году издательство Little, Brown выпустило первое коммерческое издание, получившее большое признание.

С тех пор «Плимутскую плантацию» называют величайшим произведением раннего американского периода. В 1952 году рецензент стандартного современного издания «Нью-Йорк Таймс» высоко оценил труд Брэдфорда, назвав его «по общему мнению, не только историческим документом первой важности, но и первой «классикой» в нашей литературе» и утверждая, что его «лучшие страницы принадлежат к лучшим английским или американским произведениям того периода».

Книга Брэдфорда вдохновила новые, более популярные версии этой сказки. В 1858 году Генри Уодсворт Лонгфелло, самый обожаемый американский поэт того времени, опубликовал «Ухаживание Майлза Стэндиша». Длинная романтическая поэма прославляла военачальника пилигримов и рисовала пилигримов широкими благочестивыми мазками. Он прославил легенду о Плимутской скале, которая стала для пилигримов «дверью в неведомый мир» и, более того, послужила «краеугольным камнем нации!». Лонгфелло прославил общение пилигримов друг с другом и похвалил их упорство в преследовании идиллических, идеалистических целей в суровых условиях дикой природы.

Но у Лонгфелло, как и у Уэбстера, на уме было нечто большее, чем ухаживания и создание легенд. Хотя он избегал в своей поэме откровенной политической прозелитики, антирабовладельческие настроения, напоминающие вебстеровские, пробивались сквозь подтекст поэмы: мораль и цивилизованность были атрибутами Севера, родины пилигримов. Он описал первопоселенцев как невероятно добродетельных: «терпеливых, мужественных и сильных», «скромных, простых и милых», «нежных и доверчивых», «великих сердцем», «благородных и щедрых», «строгих и серьезных». Только такие люди, северяне, могли и должны были представлять общее дело идеализма и свободы, в котором нуждалась разделенная нация, а не рабовладельцы Юга.

Поэма Лонгфелло разожгла в национальном воображении огонь восхищения пилигримами. Она стала сенсацией в одночасье, продав 25 000 экземпляров в Соединенных Штатах всего за две недели и 10 000 экземпляров в день публикации в Лондоне. Но даже когда повествование о пилигримах использовалось в крестовом походе против рабства, на него возлагалась еще одна задача: служить образцом для основы американской жизни — семьи и домашнего хозяйства. В частности, речь шла о белых англосаксонских семьях Новой Англии, которые в то время казались осажденными индустриализацией, урбанизацией и иммиграцией — сопутствующими волнами немецких и ирландских иммигрантов, хлынувших в растущие северные города Бостон, Нью-Йорк и Филадельфию. В связи с этим возникло несколько вопросов: Чем теперь была Америка? Что она собой представляла? И прежде всего, кто такой американец? Что случилось с ценностями основателей?

Все оратории, истории, баллады и гимны заронили идею о том, что пилигримы были настоящими американскими первоисточниками, а затем национальный праздник еще глубже укоренил ее в национальном сознании. Первый праздник благодарения состоялся в 1621 году, после того как пилигримы пережили первую суровую зиму. Повторно они отпраздновали его в 1623 году, и именно тогда это событие стали называть Днем благодарения. В течение последующих двух столетий праздник воссоздавался разными способами, в разное время и в разных местах, в основном в Новой Англии. Затем, в 1817 году, Нью-Йорк объявил день празднования Дня благодарения и сделал его официальным государственным праздником в 1830 году — первым штатом за пределами Новой Англии, который сделал это.

Другие штаты постепенно последовали этому примеру. К середине века по всей стране развернулась кампания в поддержку Дня благодарения, которую возглавила Сара Джозефа Хейл, наиболее известная как создательница детского стишка «У Мэри был маленький ягненок». В 1846 году, будучи редактором популярного в то время периодического издания Godey’s, она открыла ежегодную редакционную статью, пропагандирующую достоинства «великого американского праздника» Дня благодарения. По мнению Хейл, такой праздник мог бы сплотить нацию и, в идеале, предотвратить начало назревавшей тогда гражданской войны.

День благодарения, как его описывали Хейл и другие, давал возможность отпраздновать заветные американские традиции повседневной жизни. Он мог объединить разрозненные группы, включая представителей разных религий, а также городских и сельских жителей, под зонтиком общей государственности. День благодарения помогал напомнить всем об идеале пилигримов и утвердить веру в то, что Бог благословил Америку.

В 1854 году, в разгар кампании по случаю Дня благодарения и в преддверии мрачных дней Гражданской войны, еще один иностранный голос заговорил в пользу дела пилигримов. Джозеф Хантер, английский антиквар, который впоследствии подтвердит подлинность рукописи Брэдфорда, сделал грандиозное заявление: «Именно деятельность нескольких частных лиц, проникнутых духом оппозиции к установленному порядку церковных дел в протестантской Англии, — писал он, — привела к колонизации Новой Англии и, в конечном счете, к созданию Соединенных Штатов Америки как одного из великих сообществ цивилизованного мира».

К 1859 году тридцать штатов, в том числе двенадцать южных, взошли на борт повозки Дня благодарения — возможно, благодаря публикации работы Брэдфорда и тому вниманию, которое она привлекла. Но праздник не смог достичь того, чего хотел Хейл: объединить американцев. В апреле 1861 года страна погрузилась в гражданскую войну, когда войска Конфедерации, представлявшие южные штаты, объявившие об отделении, открыли огонь по войскам Союза, представлявшим северные штаты, в форте Самтер в Чарльстоне. Два года спустя, в октябре 1863 года, через три месяца после того, как армия Союза дала отпор войскам Конфедерации при Геттисберге в самом кровопролитном сражении конфликта, президент Авраам Линкольн выступил с прокламацией, в которой осмыслил прошедший год. По его словам, несмотря на ужасы войны, год был «наполнен благословениями плодородных полей и здорового неба». Даже то, что война подорвала «богатство и силу» нации, «не остановило ни плуг, ни челнок, ни корабль». Чтобы отметить хорошее среди стольких плохого, Линкольн предложил «всему американскому народу» отметить в последний четверг ноября «день благодарения».

С того года американцы стали неукоснительно соблюдать этот национальный праздник и связанное с ним наследие пилигримов. История Плимута стала частью программы начальной школы. В учебниках рассматривалась зарождающаяся демократия, проявившаяся в Мэйфлауэрском договоре — кратком документе, в котором излагались принципы управления, которым пилигримы согласились следовать, чтобы создать «гражданское политическое тело». Дети узнали, что все американцы — иммигранты или их потомки. День благодарения стал домашним праздником, нерелигиозным семейным собранием, в котором могли участвовать все, и во время которого, по словам одного наблюдателя, «передавались самые глубокие чувства патриотизма».

Однако не все поклонялись алтарю истории о пилигримах или празднованию Дня благодарения. В 1880-х годах католическая церковь выступала против Дня благодарения как «протестантского обряда». Многие южане считали его «днем янки». Один из любимых сыновей Новой Англии, великий интеллектуал Генри Дэвид Торо, искал в пилигримах исконные корни своего натурализма, трансцендентализма и аскетизма, но был разочарован и удручен тем, что их идеалы так часто «пренебрегали в моменты коммерческой жадности». Коренные американцы возражали против самой основы повествования о пилигримах, например, против характеристики земли как «дикой местности». Они дошли до того, что осудили День благодарения как «день траура», а не как праздник. Марк Твен в своем обращении к Обществу Новой Англии в 1881 году поддержал их точку зрения. Он утверждал, что его истинным американским предком был индеец, насмехался над пилигримами и призывал общество «устроить аукцион и продать Плимутскую скалу».

Споры о значении легенды о пилигримах не утихали на протяжении целого столетия. «О пилигримах написано, пожалуй, больше, чем о любой другой небольшой группе в нашей истории», — писал американский популярный историк Джордж Ф. Уиллисон в своей книге «Святые и незнакомцы», вышедшей в 1945 году. «И все же их по-прежнему превозносят за то, что они совершили то, чего никогда не пытались и не замышляли, и еще глупее поносят за то, что они обладают совершенно чуждыми им взглядами и качествами».

Всего несколько лет спустя гарвардский историк Сэмюэл Элиот Морисон в своем предисловии к изданию 1952 года книги Брэдфорда «Плимутская плантация» дал отпор Уиллисону и даже усилил гиперболизацию. Он писал о пилигримах как о «простом народе, вдохновленном пламенной верой на бесстрашное мужество в опасности, находчивость в решении новых проблем, неприступную стойкость в невзгодах, которая возвышает и радует человека в эпоху неопределенности, когда мужество ослабевает, а вера становится тусклой». Именно эта история, рассказанная великим человеком, сделала отцов-пилигримов в некотором смысле духовными предками всех американцев, всех первопроходцев.

Сегодня рассказ о пилигримах не так часто упоминается, не так почитается и не так широко обсуждается, как это было раньше. Отчасти это объясняется тем, что эта история, как и все сильные истории, кажется менее актуальной в эпоху глобализации и меняющейся национальной идентичности. Как сказал один из популярных историков современности Натаниэль Филбрик, «я вырос, воспринимая этот миф о национальном происхождении как крупицу соли. В своих широкополых шляпах и башмаках с пряжками пилигримы были предметом праздничных парадов и плохой викторианской поэзии. Мне казалось, что ничто не может быть более далеким от двусмысленности современной Америки, чем пилигримы и «Мэйфлауэр»». Но после дальнейших размышлений Филбрик пришел к выводу, что «история пилигримов не заканчивается Первым Днем благодарения», поэтому он продолжил исследовать пятьдесят лет после высадки и нашел много общего в напряженности между культурами и борьбе за устойчивое развитие.

Мы решили посмотреть в обратном направлении, на семьдесят лет, предшествовавших путешествию «Мэйфлауэра». Таким образом, мы написали, по сути, приквел к «Пилигримам». Соответственно, Плимут можно рассматривать как перевалочный пункт на пути открытий и развития Соединенных Штатов, а не как отправную точку. В конце концов, Плимут не был первым устойчивым английским поселением в Америке — им был Джеймстаун. Он также не был самым успешным в тот период по показателям роста, богатства или влияния — им стала более поздняя колония Массачусетского залива.

Плимутская история, выступающая в качестве основного мифа об основании Америки, черпает свою силу в том, что она отражает то, какой Америка хочет быть, как она хочет видеть себя и быть видимой. Но в своем популярном представлении эта история вводит в заблуждение, потому что есть одна важная черта американской жизни, которая часто остается в стороне, игнорируется, упускается из виду или преуменьшается. Коммерция. Бизнес. Предприятие.

Именно это привлекло наше внимание и вызвало любопытство. Оглядываясь назад, мы видим, что бизнес и деловые люди сыграли важнейшую роль в создании и становлении самых первых американских поселений, законов и гражданских институтов. Даже пилигримы, эти образцы добродетели, финансировались купцами, предпринимателями, лидерами бизнеса — как великими, так и скромными — и были организованы как коммерческое предприятие. Без финансирования и поддержки деловой организации, пусть и плохо управляемой, пилигримы, возможно, никогда бы не покинули Лейден.

Еще до века пилигримов было признано, что торговля сыграла важную роль в зарождении Америки. Не кто иной, как Томас Джефферсон, обратился к допилигримскому периоду при написании своих «Заметок о штате Виргиния». Он считал лицензию, выданную Генрихом VII Джону Каботу, одним из самых ранних американских государственных документов, а сэра Уолтера Рэли считал основателем первой колонии, Виргинии. В своем повествовании о создании Конституции Джефферсон также назвал Томаса Смайта (который он написал как «Смит»). По словам Джефферсона, именно к Смайту и его помощникам обратился Рэли, когда, истратив 40 000 фунтов стерлингов собственных средств на колонию Роанок, он, наконец, оказался «перед необходимостью привлечь других к авантюре на свои деньги». Один из отцов-основателей Соединенных Штатов и главный автор Декларации независимости видел связь между содружеством и торговлей.

На протяжении многих лет, пока преобладала моралистическая история, другие аналитики пытались заполнить пробелы. В 1939 году Норман Граф, первый профессор истории бизнеса в Гарвардской школе бизнеса, собрал серию эссе о великих американских компаниях и их лидерах. В своей книге «Casebook in American Business History» Граф перечислил известные имена, которые можно было ожидать: Джон Джейкоб Астор, Корнелиус Вандербильт, Дж. П. Морган и другие. Но кого он поставил первым в своем списке? Томаса Смайта из Виргинской компании. По словам Граса, Смайт был «первым деловым человеком, оказавшим глубокое влияние на Америку».

Но именно другой, более известный Смит — капитан Джон, прославленный Покахонтас и человек, давший имя Новой Англии, — первым и лучше всех сформулировал движущий коммерческий импульс, дух предпринимательства, который создал Америку.

«Я не настолько прост, чтобы думать, — писал Смит в 1616 году, — что любой другой мотив, кроме богатства, когда-либо воздвигнет там Commonweale».

Хронология

Это выборочный список важных событий, публикаций, путешествий и колоний, большинство (но не все) из которых представлены в книге.

1492          Первое плавание Христофора Колумба в Новый Свет. Под флагом испанских монархов Фердинанда и Изабеллы он достигает Багамских островов и называет остров, на котором высаживается, Сан-Сальвадор.

1494          Тордесильясский договор, подписанный папой Александром VI, разделяет невостребованные регионы мира между Испанией и Португалией.

1497          Америго Веспуччи совершает первое из четырех путешествий в регион, который он позже назовет Mundus Novus, или «Новый мир»; Джон Кабот, плывя в Англию, достигает Нового Света, вероятно, Ньюфаундленда, и заявляет о его принадлежности Англии.

1498          Васко да Гама, обогнув мыс Доброй Надежды в Африке, достигает Каликута на западном побережье Индии. Тем самым он открывает морской торговый путь в Индию, Китай и Ост-Индию; Джон Кабот совершает второе плавание в Новый Свет и не возвращается.

1503          Создается испанский правительственный орган La Casa de la Contratación, призванный управлять разведкой, торговлей и морской деятельностью Испании за границей.

1507          На карте мира Мартина Вальдзеемюллера впервые обозначена Америка, названная в честь Америго Веспуччи.

1508          Себастьян Кабот, сын Джона, отправляется в возможное, но спорное плавание в поисках Северо-Западного прохода.

1516          Первое издание «Утопии» Томаса Мора выходит на латыни.

1517          Джон Растелл, шурин Мора, возглавляет плавание в Америку, которое заканчивается мятежом у ирландского побережья.

1519          В печати появляется «Интерлюдия о природе четырех элементов» Джона Растелла — первый английский рассказ об Америке.

1519–21        Испанские солдаты, главным из которых был Эрнан Кортес, захватывают и покоряют империю ацтеков на территории современной Мексики, которая тогда называлась Новой Испанией.

1519–22        Экипаж Фердинанда Магеллана, португальского аристократа, плывущего в Испанию, совершает кругосветное путешествие.

1524          Флорентиец Джованни Верраццано отправляется в плавание вдоль атлантического побережья Америки.

1526          Себастьян Кабот, плывя в Испанию, исследует восточное побережье Южной Америки, входит в реку Плат и узнает о серебряных рудниках в Амазонке.

1534          Генрих VIII в Акте о верховенстве провозглашает короля Англии главой Англиканской церкви.

1534–35        Француз Жак Картье исследует Ньюфаундленд и другие части современной Канады, которая тогда называлась Новой Францией.

1535          Принимается первый Акт о подавлении, открывающий путь к роспуску монастырей и перераспределению имущества церкви в частные руки.

1545          Испанцы начинают добычу серебра в Потоси на территории нынешней Боливии.

1548          Себастьян Кабот возвращается в Англию, чтобы осуществить свою мечту о путешествии в Катай — после более чем тридцатилетнего пребывания в Испании.

1549          Томас Смит пишет (но не публикует) «Рассуждения об общем благе королевства Английского»; восстание граждан Кетта, произошедшее в окрестностях Норфолка в знак протеста против огораживания земель, неравенства богатств и других недовольств.

1551          год кризиса: чеканка монеты обесценивается, экспорт тканей падает, сотни людей погибают от так называемой «потливой болезни»; впервые на английском языке публикуется «Утопия» Томаса Мора.

1552          Группа купцов и придворных собираются вместе, чтобы основать Мистерию, Компанию и Братство торговцев-авантюристов для открытия регионов, доминионов, островов и неизвестных мест.

1553          «Мистерия» отправляет первую экспедицию в поисках северо-восточного прохода в Катай под руководством сэра Хью Уиллоуби и Ричарда Ченслора; Ричард Иден выпускает «Трактат о Новой Индии», перевод «Космографии» Себастьяна Мюнстера, посвященный Джону Дадли, герцогу Нортумберлендскому.

1554          Ричард Ченслор достигает Москвы, встречается с царем, позже известным как Иван «Грозный», и открывает торговые отношения между Англией и Московией.

1555          «Мистерия», переименованная в «Английских купцов-авантюристов для открытия неизвестных земель» и позже ставшая известной как «Московитская компания», получает устав; Ричард Иден публикует книгу «Декады Нового Света», в которой, опираясь на труды итальянского ученого Питера Мартира д’Ангиера, рассказывает о втором путешествии Ченслора и вводит в английский язык слова «Китай» и «колония».

1557–60        Энтони Дженкинсон отправляется в Москву, а затем по суше идет в Китай и достигает Бохары (ныне в Узбекистане).

1558          Французы захватывают Кале — основной источник шерсти в Англии и последний остаток империи, возникшей еще во времена Нормандского завоевания.

1562          Французы под руководством гугенотского мореплавателя Жана Рибо основывают город Шарльфор на побережье современной Южной Каролины. Через год он был заброшен.

1564          Французы, на этот раз под предводительством Рене де Лодонньера, основали форт Каролина на территории современной Флориды.

1565          Испанцы основывают Сан-Августин, самое долгоживущее европейское поселение в Северной Америке; они разграбляют французское поселение в форте Каролина, положив конец надеждам гугенотов на безопасное убежище в Новом Свете.

1566          Хамфри Гилберт завершает (но не публикует) работу над «Рассуждениями об открытии нового прохода в Катайю»; его предложения возглавить плавание в поисках Северо-Западного прохода отвергаются Московитской компанией.

1567–69        Хамфри Гилберт и его соратники предпринимают безуспешные попытки основать колонии в Ольстере и Мюнстере, двух провинциях Ирландии.

1570          Елизавета I отлучена от церкви папой Пием V.

1572–74        Томас Смит и его сын предпринимают безуспешную попытку основать колонию в Ольстере, Ирландия.

1576          Опубликован труд Хамфри Гилберта «Рассуждение об открытии нового прохода в Катайю», спустя десять лет после его написания: в нем представлена карта мира, самая ранняя, составленная англичанином; Мартин Фробишер совершает первое плавание в Новый Свет, привозит инуита, черный камень, предположительно содержащий золото, и сообщает, что нашел (как он утверждает) вход в Северо-Западный проход (который он называет проливом Фробишера).

1577          Мартин Фробишер при поддержке новой Катайской компании совершает второе путешествие в Новый Свет; Елизавета I называет землю, исследованную Фробишером, Мета Инкогнита, «Неизвестный предел»; Джон Ди публикует книгу «Общие и редкие памятники, относящиеся к совершенному искусству мореплавания» и ратует за создание «Британской империи»; Фрэнсис Дрейк отправляется в кругосветное путешествие.

1578          Фробишер совершает третье и последнее путешествие к Мета Инкогнита и называет иллюзорный остров (вероятно, южную оконечность Гренландии) «Западная Англия» — первый иностранный край, названный в честь страны; Хамфри Гилберт совершает неудачное путешествие, чтобы «досадить» Испании и найти место для колонии в Новом Свете; Джордж Бест публикует свой отчет о трех плаваниях Фробишера.

1579          Фрэнсис Дрейк претендует на северо-западное побережье Америки для Англии и называет его Нова-Альбион; Ричард Хаклюйт выпускает свою первую публикацию «Рассуждение о выгодности взятия Магелланова пролива».

1580          Дрейк отплывает домой на корабле «Золотой Гинд» после трехлетнего кругосветного плавания, став первым английским капитаном, совершившим кругосветное путешествие.

1581          Филипп II провозглашен королем Португалии, что усиливает его власть и расширяет объявленные Испанией права на невостребованные территории по всему миру.

1582          Ричард Хаклюйт публикует книгу «Разнообразные путешествия», посвященную открытию Америки.

1583          Хамфри Гилберт отправляется во второе плавание в Новый Свет, претендует на Ньюфаундленд для Елизаветы, но на пути домой погибает в море.

1584          Уолтер Рэли, сводный брат Гилберта, получает королевское разрешение на основание поселения на земле, которую он называет Виргинией, в честь Елизаветы I, «королевы-девственницы»; Ричард Хаклюйт выпускает книгу «Рассуждения о западных плантациях», чтобы поддержать начинание Рэли.

1585          На острове Роанок основана первая колония Рэли; начинается долгая морская война Англии с Испанией.

1586          Дрейк прибывает в Роанок и эвакуирует поселенцев Рэли, положив тем самым конец первой английской колонии в Америке; Гренвилл, отправившись на помощь в Роанок, находит колонию покинутой и оставляет пятнадцать человек для переселения — их больше никогда не видели живыми.

1587          Джон Уайт основывает вторую колонию Рэли на острове Роанок, состоящую из мужчин, женщин и детей; его дочь рожает Вирджинию, первого английского ребенка, родившегося в Америке; он возвращается в Англию, чтобы собрать припасы.

1588          Английский флот побеждает испанскую Армаду; Томас Хэрриот, один из колонистов Рэли, публикует «Краткий и правдивый отчет о новонайденной земле Виргинии» — свой отчет о первой колонии Роанок.

1589          Томас Смайт, молодой лондонский купец, берет на себя руководство планами по созданию города Рэли; завершается работа над знаменитым портретом Армады Елизаветы I; Ричард Хаклюйт публикует первое издание «Главных навигаций».

1590          Джон Уайт возвращается в Роанок, но не может установить контакт с колонистами, которых он оставил в 1587 году. Впоследствии их стали называть «потерянными колонистами».

1592          Большой караван «Мадре де Диос» с кладом сокровищ стоимостью 500 000 фунтов стерлингов захвачен английскими каперами; основана Левантийская компания.

1595          Уолтер Рэли отправляется в Южную Америку на безуспешные поиски Эльдорадо, города золота.

1598          Ричард Хаклюйт публикует первый том пересмотренного трехтомного издания «Главных навигаций».

1600          Основана Английская Ост-Индская компания.

1602          Бартоломью Госнольд исследует штат Мэн и современный Массачусетс, дав названия Кейп-Код и Виноградник Марты; Джордж Уэймут отправляется в плавание в тщетных поисках Северо-Западного прохода.

1603          Елизавета I умирает, процарствовав почти сорок пять лет, и трон переходит к Якову VI Шотландскому, сыну Марии, королевы Шотландии, который становится Яковом I Английским; Рэли отправляют в лондонский Тауэр, фактически положив конец его пребыванию в качестве «лорда и губернатора Виргинии».

1604          Заключен Лондонский договор, положивший конец девятнадцатилетней необъявленной войне между Англией и Испанией; Джордж Уэймут осваивает Мэн и похищает пятерых индейцев, которых отправляют жить в дома Фердинандо Горджеса и Джона Попхэма.

1605          Гай Фоукс и группа католических диссидентов пойманы при попытке убийства Якова I в ходе события, получившего название «Пороховой заговор».

1606          Яков I подписывает первую Виргинскую хартию, разрешающую основание двух колоний в Северной Америке; Ричард Чаллонс, возглавляющий экспедицию Плимутской компании, отплывает в Новый Свет, но попадает в плен к испанцам, что приводит к международному инциденту.

1607          Первая постоянная английская колония Джеймстаун основана переселенцами из Лондонской компании; Бартоломью Госнольд — один из многих поселенцев Джеймстауна, умерших от болезней вскоре после прибытия; капитан Джон Смит сообщает, что от жестокой казни его спасла юная индейская принцесса Покахонтас; Джордж Попхэм и Рэли Гилберт, сын Хамфри, основывают колонию Попхэм, или Сагадахок, в штате Мэн.

1608          Поселенцы колонии Попхэм покидают Новый Свет, положив конец надеждам Горджеса и Плимутской компании.

1609          Яков I подписывает вторую хартию Виргинии, которая значительно увеличивает число инвесторов; у Бермудских островов терпит кораблекрушение судно «Си Венчур», флагман флота, возглавляемого новым губернатором сэром Томасом Гейтсом, что, возможно, побуждает Уильяма Шекспира написать «Бурю».

1610          Генри Хадсон, финансируемый Виргинской компанией и Английской Ост-Индской компанией, исследует то, что позже стало известно как Гудзонов пролив. Это произошло после его предыдущего (1609 г.) плавания по реке Гудзон под флагом голландской Ост-Индской компании; некоторые лондонские и бристольские купцы получают хартию на колонизацию Ньюфаундленда, спустя почти 30 лет после того, как Хамфри Гилберт заявил о его принадлежности Англии.

1612          Яков I подписывает третью Виргинскую хартию, расширяющую географию компании за счет Бермудских островов и дающую право собирать средства с помощью государственных лотерей; группа купцов, возглавляемая некоторыми из руководителей Виргинской компании, основывает Компанию Северо-Западного прохода, чтобы возобновить поиски быстрого пути в Катай. Джон Смит публикует «Карту Виргинии» с описанием графства, товаров, людей, правительства и религии.

1613          Первая партия виргинского табака, выращенного Джоном Рольфом, отправлена в Англию.

1614          Первые наемные слуги, прибывшие в Джеймстаун в 1607 году, завершают свою службу и получают новый статус фермеров-арендаторов; Джон Рольф женится на Покахонтас, что знаменует собой окончание первой англо-поухатанской войны.

1615          Некоторые руководители Виргинской компании основали Бермудскую компанию, или Компанию Сомерских островов.

1616          Покахонтас, теперь известная как Ребекка Рольф, посещает Англию и встречается с Яковом I; Джон Смит пишет трактат об Америке и дает название Новой Англии.

1617          Недалеко от Джеймстауна была основана крупнейшая частная плантация, известная как «Сотня Смита» в честь сэра Томаса Смайта.

1618          Виргинская компания издает Великую хартию, которая устанавливала основные правила для нового содружества.

1619          Поселенцы Джеймстауна проводят первое заседание Палаты бюргеров, которую один историк назвал «первым свободно избранным парламентом самоуправляющегося народа в западном мире».

1620          Английские сепаратисты, впоследствии известные как пилигримы, покидают Плимут в Англии и на корабле «Мэйфлауэр» отправляются в Новую Англию, где основывают Новый Плимут.

1621          Пилигримы отмечают свой первый год в Новом Свете первым празднованием Дня благодарения.

Content

Джон Батман, Саймон Таргетт
Новый Свет, Инк. Создание Америки английскими торговцами-авантюристами

Персонажи. Семьдесят пять мужчин и женщин, которые помогли сделать Америку

Приквел к «Пилигримам»

Часть I До Америки 1551–1574

Глава 1. Остывает и приходит в упадок

Глава 2. Приманка Катая

Глава 3. Загадка

Глава 4. Новая и странная навигация

Глава 5. Неуловимое царство

Часть II Предприятие 1574–1604

Глава 6. Последний великий вызов эпохи

Глава 7. Предполагаемый пролив

Глава 8. Трезор Труве

Глава 9. Иландская империя

Глава 10. Новый Альбион

Глава 11. В рай по морю

Глава 12. Западная посадка

Глава 13. Основные навигации

Глава 14. Старый Восток и новый Запад

Часть II Содружество 1604–1621

Глава 15. Две Виргинии

Глава 16. Общественная плантация

Глава 17. Первая колония

Глава 18. Кол в землю

Глава 19. Весомое путешествие

Забытые основатели

Хронология